Kitobni o'qish: «Великая депрессия в Америке»

Name: Великая депрессия в Америке
Author: Мюррей Ротбард
ISBN: 978-5-91603-703-6

Мюррей Ротбард

Shrift:

Murray ROTH BARD

AMERICAS

GREAT DEPRESSION

LUDWIG VON MISES INSTITUTE

Перевод с английского под ред. Гр. Сапова

Электронное издание на основе печатного издания: Великая депрессия в Америке / М. Ротбард; пер. с англ. – 3-е изд. – Москва; Челябинск: Социум, 2019. – 522 с. – (История). – ISBN 978-5-91603-106-5. – Текст: непосредственный.

Мюррей Ротбард (1926–1995) – американский экономист, историк и философ. Преподавал в университетах Нью-Йорка, Лас-Вегаса, Оберна; 13 лет руководил академическими программами Института Мизеса (г. Оберн, шт. Алабама). В числе его главных сочинений «Man, Economy and State», «America's Great Depression», «An Austrian Perspective on the History of Economic Thought» (Vols 1–2). На русский язык переведены «Государство и деньги: как государство захватило денежную сферу общества», «Показания против Федерального резерва», «История денежного обращения и банковского дела в США», «Власть и рынок: государство и экономика», «К новой свободе», «Этика свободы», «Тайна банковского дела».

Книга «Великая депрессия в Америке» посвящена анализу причин самой страшной экономической катастрофы в истории США. Вначале автор кратко излагает теорию экономического цикла, с помощью которой будет анализировать исторические события. Вторая часть посвящена инфляционному буму 1921–1929 гг., в ходе которого была подготовлена почва для фондового краха 1929 г. И наконец, в третьей части автор описывает экономическую политику, проводившуюся президентом США Гербертом Гувером после кризиса. Именно меры «борьбы» с кризисом, превратили неизбежный после любого искусственного бума краткосрочный экономический спад в глубочайшую депрессию с застойной массовой безработицей.

Логическим продолжением этой книги может служить изданное в этой серии сочинение Бертона Фолсома «Новый курс или кривая дорожка? Как экономическая политика Ф. Рузвельта продлила Великую депрессию».

От издателя

Продолжает серию «История» книга одного из наиболее выдающихся и оригинальных американских экономистов XX в. Мюррея Ротбарда «Великая депрессия в Америке». Этот автор уже довольно хорошо знаком русскоязычному читателю, причем его работы, посвященные денежно-кредитным вопросам и другим, как их принято называть, «макроэконоическим» темам опубликованы в России уже довольно давно. Однако «Великая депрессия в Америке» занимает совершенно особое место как в творчестве самого Ротбарда, так и в экономической литературе в целом.

Наверное, не будет сильным преувеличением сказать, что выход этой книги сильно запоздал. Если бы русскоязычные читатели могли познакомится с ней до начала нынешнего затяжного экономического и финансового кризиса в мировой экономике, многим из них, возможно, удалось бы избежать тех интеллектуальных тупиков, которые приобрели в последние годы большую популярность. В предисловии к первому изданию 1963 г. Ротбард писал: «Если современным бойцам от экономической политики, вооруженным инструментами денежной и налоговой политики, и толпам адептов стабилизации не удастся спасти капитализм от очередного сильного спада, эта многочисленная группа обратится за окончательным ответом к социализму. Для них следующая депрессия станет последним доказательством того, что даже реформированный и просвещенный капитализм не может обеспечить экономическое процветание». Хотя сегодня пока еще не модно открыто выдвигать социалистические лозунги, разговоры про то, что капитализм исчерпал себя, что нужно найти некий некапиталистический путь развития, что необходимо обуздать алчность воротил Уолл-стрит и т. п. получили широкое распространение после финансового кризиса 2007–2008 гг., – как и предполагал Ротбард. Современная антикапиталистическая риторика в значительной степени базируется на мифологической картине Великой депрессии 30-х годов XX в., с которой принято сравнивать нынешний кризис. И эта же мифологическая картина лежит в основе всей современной академической «макроэкономики».

Мифология Великой депрессии не только лежит в основе современного псевдонаучного экономического мэйнстрима, но и оказывает сильнейшее воздействие на политические процессы и политическое мышление. Не случайно Новый курс Ф. Д. Рузвельта приводится в качестве образца экономической политики и российскими «охранителями», и российскими «либералами». Публично усомниться в разумности и благотворности рузвельтовской политики или в оригинальности такой политики, еще недавно означало записать себя в маргиналы и экстремисты, причем не только в Америке, но и в России.

Впрочем, времена меняются, и сомнения в благотворности действий властей предержащих и в истинности официальной пропаганды (пусть даже распространяемой умными людьми с профессорскими степенями) постепенно перестают служить поводом для игнорирования и маргинализации. Далеко не все люди готовы верить, что лучшим лечением от нынешнего кризиса является прием все большей дозы тех патентованных снадобий, которые к нему привели, – расширение государственного долга и бюджетного дефицита, эмиссия денег центральными банками, раздача бюджетных субсидий, новые изощренные методы государственного регулирования производства и т. п. Денежная и финансовая политика государств становится предметом все более пристального внимания общественности.

В этом контексте книга М. Ротбарда о Великой депрессии становится важнейшим интеллектуальным инструментом. Автор показывает на основе многочисленных исторических источников, что депрессия 30-х годов была следствием не слепой игры рыночных сил, а результатом, пусть и непреднамеренным, государственного регулирования, в первую очередь, в денежно-кредитной сфере. Более того, попытки разрешить возникшие проблемы с помощью мер государственного вмешательства и государственного регулирования привели вовсе не к выходу из кризиса, а, наоборот, к превращению спада в затяжную депрессию, беспрецедентную по своей глубине и продолжительности. Автор развенчивает миф об оригинальности реформ Франклина Рузвельта, показывая, что, вопреки расхожим предрассудкам, они были логическим продолжением государственнических мер Эдгара Гувера, уже приведших к тяжелейшим экономическим и социальным последствиям.

Печальная реальность состоит в том, что современные правительства перед лицом продолжающегося экономического кризиса избирают путь, в основном повторяющий рузвельтовский Новый курс. Затяжной характер кризиса является естественным следствием такой политики. Однако человек наделен разумом и свободой воли, которые дают ему возможность анализировать прошлые ошибки, пересматривать устоявшиеся представления и находить адекватные ответы на возникающие проблемы. Серьезный и непредвзятый анализ прошлого является здесь необходимым шагом. Надеемся, что книга М. Ротбарда поможет нам в этом.

Валентин ЗАВАДНИКОВ

Февраль 2012 г.

Предисловие к первому изданию

События 1929 г. стали для Америки огромным ударом. Шок, вызванный этими событиями, оказал гигантское воздействие на американскую общественно-политическую мысль. Причины этого воздействия кажутся понятными. Депрессии прошлого, когда цены резко падали, происходило сжатие кредита, убыточные проекты ликвидировались и возрастала безработица, длились в течение года или двух, после чего быстро наступало оздоровление экономики. Депрессия 1920–1921 гг. проходила по известному образцу, повторяя в общих чертах не только едва заслуживающие внимания депрессии 1899–1900 и 1910–1912 гг., но и такие болезненные, хотя и быстро преодоленные кризисы, как спад 1907–1908 гг. и 1819–1821 гг.¹ Однако Великая депрессия, начавшаяся в 1929 г., растянулась фактически на одиннадцать лет.

Помимо необычайной продолжительности депрессия 1929 г. оставила глубокий отпечаток на сознании американцев вследствие характерной для нее масштабной и продолжительной безработицы. Интенсивность падения цен и денежного сжатия того периода совсем нельзя назвать беспрецедентными, тогда как норма безработицы и ее продолжительность были чем-то небывалым и поразительным. Норма безработицы в Америке [доля безработных в общей численности рабочей силы], которая в периоды глубочайших экономических спадов прошлого редко достигала 10 %, на сей раз превысила 20 % (в 1931 г.) и до самого кануна Второй мировой войны оставалась на уровне, превышающем 15 %.

Если бы мы воспользовались общепринятыми методами датировки и регистрации экономических циклов, разработанными Национальным бюро экономических исследований (NBER), то, изучая и интерпретируя депрессию с их помощью, мы пошли бы по ложному пути. К сожалению, NBER почти сразу переключилось с изучения качественно отличных друг от друга периодов «процветания» и «депрессии», на анализ временных отрезков, которые являются всего лишь периодами роста и снижения статистических показателей. При определении дат начала и окончания периодов NBER выдергивает тот месяц, на который приходится пик (максимум) или спад (минимум) показателя, разбивая тем самым все отчетные данные на периоды роста и периоды снижения, в зависимости от достигнутых средних значений статистических показателей, не принимая во внимание ни их важность, ни интенсивность их изменения. Поэтому продолжительный бум 1920-х годов вряд ли может быть распознан на базе методики NBER, – вместо этого Бюро делает упор на не заслуживающие внимания «рецессии» 1923 и 1926 г. Далее, хотя мы можем согласиться с NBER и другими наблюдателями в том, что Великая депрессия достигла дна в 1932–1933 гг., мы не должны позволять искусственной статистической методологии скрывать от нас тот факт, что так называемый бум 1933–1937 гг. на самом деле имел место на фоне продолжающейся депрессии. Если норма безработицы по-прежнему превышает 15 %, то называть период 1933–1937 гг. периодом процветания является безрассудной глупостью. Перед нами все еще депрессия, хотя и менее интенсивная, чем в 1932 г.²

Наиболее важное воздействие, которое Великая депрессия оказала на общественно-политическую мысль в Америке, состояло во всеобщем принятии точки зрения, согласно которой вся вина должна быть возложена на капитализм свободной конкуренции, на капитализм без государственного вмешательства, иными словами, на капитализм laissez faire. Общее мнение, разделяемое и экономистами, и обычной публикой, сводится к тому, что в 1920-е годы в Америке имел место ничем не сдерживаемый капитализм и что трагедия депрессии убедительно показала, что старомодный порядок laissez faire больше не в состоянии функционировать. Он и в XIX в. неизменно порождал нестабильность и депрессии, но теперь дела пошли совсем плохо и положение стало совершенно нетерпимым. Для того чтобы стабилизировать экономику и сгладить волны экономического цикла, должно вмешаться государство. И до сего дня огромное количество народа почти непрерывно призывают капитализм к суду истории – разумеется, в качестве подсудимого. Если современным бойцам от экономической политики, вооруженным инструментами денежной и налоговой политики, и толпам адептов стабилизации не удастся спасти капитализм от очередного сильного спада, эта многочисленная группа обратится за окончательным ответом к социализму. Для них следующая депрессия станет последним доказательством того, что даже реформированный и просвещенный капитализм не может обеспечить экономическое процветание.

Однако более пристальный взгляд показывает, что эта реакция общества ни в коей мере не является самоочевидной. В действительности эта реакция базируется на неявном предположении, согласно которому экономические циклы вообще и экономические депрессии в частности сами по себе появляются из недр экономики свободного рынка или, что то же самое, капиталистической экономики. Если предположить, что экономические циклы эндогенно возникают на свободном рынке, то указанная выше общественная реакция покажется заслуживающей доверия. Но это неявное предположение представляет собой чистый миф, базирующийся не на истине, а на слепой вере. Одним из первых, кто провозгласил, что экономические циклы порождаются рыночным процессом, был Карл Маркс. В XX столетии, при всех возможных содержательных различиях между их теориями, почти все экономисты-теоретики, будь то последователи Митчелла, Кейнса, Маркса или кого-то еще, были убеждены в справедливости этой точки зрения. Их теории, объясняющие причины этого явления, могли противоречить друг другу, или, подобно последователям Митчелла, они могли вообще не иметь теорий, содержащих объяснение причин, но все они были убеждены в том, что экономический цикл возникает в недрах капиталистической системы.

Наряду с этой существует и иная экономико-теоретическая традиция, противостоящая вышеописанной. Сегодня она признается лишь немногими экономистами-теоретиками и почти никем из тех, кто принадлежит к широкой публике. Согласно этой точке зрения экономический цикл и депрессии возникают вследствие нарушений [хода рыночного процесса], которые генерируются на рынке внешним вмешательством в денежную сферу. Денежная теория цикла утверждает, что причиной бума и краха является кредитно-денежная экспансия, осуществляемая банковской системой. Впервые эта теория – в своей рудиментарной форме – встречается в работах тех классических английских экономистов начала XIX в., которые принадлежали к денежной школе. Впоследствии, в XX в., она была развита Людвигом фон Мизесом и его последователями. Несмотря на широкую популярность, которую денежная школа имела в начале XIX в. в Америке и Британии, ее положения были исключены из теории цикла и в ослабленном виде были встроены в другой раздел экономической теории, в теорию международной торговли. Сегодня денежная теория цикла, если она вообще признается, изображается как «упрощенная». Однако ни тот факт, что некая теория проста, ни то обстоятельство, что она выдвигает единственную причину, объясняющую то или иное явление, сами по себе не являются ее дефектами. Наука всегда ищет единую единственную причину сложных явлений, и ученые только рады, когда такую причину удается установить. Если теория неверна, атаковать нужно именно это ее свойство, а не обвинять ее в «монокаузальности» или в том, что она оперирует причинами, лежащими вне свободного рынка. Помимо всего прочего может статься, что причина действительно является экзогенной по отношению к рынку! Единственным признаком, по которому нужно судить теорию, является корректность соответствующих теоретических суждений.

Настоящая работа явным образом опирается на теорию экономического цикла, разработанную Мизесом³. В первой части книги излагается теория и оспариваются некоторые общепринятые утверждения, которые ей противоречат. При этом собственно теоретические вопросы изложены достаточно бегло, – с полным изложением этой теории можно ознакомиться по другим работам⁴. Здесь также детально проанализированы следствия из этой теории, имеющие значение для экономической политики правительства, причем оказывается, что эти следствия решительно противоречат преобладающей точке зрения. Во второй и третьей части книги эта теория применяется для объяснения причин американской депрессии 1929 г. Замечу, что я не претендую на то, чтобы использовать исторические факты для «тестирования» истинности теории. Наоборот, я утверждаю, что экономические теории не могут «тестироваться» на исторических или статистических фактах. Исторические факты представляют собой сложные явления и в отличие от контролируемых и могущих рассматриваться изолированно «лабораторных фактов» естественных наук не могут использоваться для проверки истинности теории. Формирование исторических фактов всегда предполагает наличие многих причин, взаимодействующих между собой. Для изолирования и установления причинно-следственных цепочек пригодны только такие каузальные⁵ теории, которые предшествуют данным фактам⁶. Предположим, например, что в течение определенного периода растут цены на цинк. Нас может интересовать вопрос: почему они растут? Ответить на него можно только с использованием той или иной априорной каузальной теории, уже построенной до начала нашего исследования. Так, мы знаем, что цена могла вырасти вследствие действия одной из следующих причин или их комбинации: из-за увеличения спроса на цинк, из-за уменьшения его предложения, из-за общего увеличения предложения денег и проистекающего из этого увеличения денежного спроса на все товары вследствие снижения общего спроса на деньги. Каким образом мы понимаем, какая из этих частных теорий применима в данном конкретном случае? Только посредством наблюдения фактов и проверки, какая именно теория приложима. Но вопрос, применима теория к данному случаю или нет, вообще никак не связан с тем, истинна она или ложна. Установление того факта, что в интересующий нас период действительно произошло (или не произошло) уменьшение предложения цинка, не может ни подтвердить, ни опровергнуть утверждения о том, что уменьшение предложения цинка при прочих равных повысит цену. Таким образом, задача экономического историка состоит в том, чтобы адекватно использовать теорию из арсенала, который предоставляет ему экономист-теоретик. Единственным тестом для теории является проверка корректности ее предпосылок и правильности цепочек логического вывода⁷.

Позитивисты, которые сегодня занимают доминирующие позиции в экономической теории, в своем стремлении имитировать физику склонны использовать ложные предпосылки, лишь бы они давали им возможность получать результаты, оказывающиеся верными по итогам тестов. С другой стороны, институционалисты, вечно ищущие все новые и новые факты, по сути, почти полностью отказались от теории. Оба эти направления являются ошибочными. Теория не может возникнуть, подобно фениксу, из горы статистических данных. Равным образом, статистические данные не могут служить в качестве теста для проверки истинности экономической теории. Эти же соображения применимы и для оценки результатов экономической политики. Правительство реализует ту или иную экономическую политику, следуя положениям некой экономической теории. Но депрессия не прекращается. Тогда сторонники и противники этой теории призывают на помощь искусство интерпретации. Противники этой теории утверждают, что провал экономической политики доказал ее ошибочность. Сторонники указывают на то, что ошибка правительства состояла в недостаточно решительном следовании данной теории, и призывают к более радикальным мерам, лежащим в том же направлении. Центральная проблема заключается в том, что на базе изучения эмпирических фактов осуществить выбор между этими позициями невозможно⁸. Каким образом правительство может принять рациональное решение по поводу своего следующего шага? Очевидно, единственный возможный способ здесь лежит в сфере чистой теории, – нужно исследовать конфликтующие предпосылки и проверить логические цепочки доводов.

Рассмотрение указанных методологических проблем проходит через всю книгу. При этом моей целью было дать описание американской депрессии 1929 г. и выявить ее причины. В мои намерения не входило написание полной экономической истории того времени, и поэтому у меня не было необходимости собирать и упорядочивать всю мыслимую экономическую статистику. Я концентрировался лишь на причинах, которые вначале вызвали депрессию, а затем усугубили ее течение. Я надеюсь, что это исследование в будущем окажется полезным экономическим историкам, когда они будут создавать обобщающие описания 1920—1930-х годов.

Тот факт, что исследование экономического цикла не может сводиться к простому изучению всей имеющейся экономической статистики соответствующей эпохи, обычно упускается из виду. Например, NBER смотрит на экономический цикл сквозь призму набора показателей обо всех видах экономической деятельности в определенный период. Опираясь на это априорное предположение (которое несколько противоречит презрительному отношению NBER к априорному теоретизированию), они изучают статистические показатели, характеризующие увеличение и уменьшение значений всех мыслимых временных рядов, которые они сумели сформировать.

Таким образом, исследования экономического цикла, осуществляемые NBER, по сути, являются статистической историей соответствующего периода. Подход Мизеса, или, как его иначе называют, австрийский подход, в отличие от типично институционалистской методологии NBER, предполагает совершенно иную исследовательскую процедуру. Она состоит в точном определении факторов, понимаемых как причины, в отслеживании причинно-следственных цепочек и в вычленении специфических феноменов цикла из многообразия сложного мира всех вообще экономических явлений.

В качестве иллюстрации рассмотрим данные об американской экономике 1920-х годов. В действительности экономика той эпохи представляла собой комбинацию двух, во многом противоборствовавших сил. С одной стороны, Америка переживала период подлинного экономического процветания, в основе которого лежали высокие объемы сбережений и инвестирование в высокопроизводительный капитал. Уровень жизни в Америке повышался именно благодаря этому великому преимуществу. С другой стороны, мы переживали также период кредитной экспансии, которая привела к накоплению капитала в ошибочных инвестициях, что и повлекло за собой в конце концов неизбежный экономический кризис. Перед нами – две разновидности мощных экономических сил, одну из них большинство могли бы назвать «хорошей», а другую – «плохой». Каждая из них действует самостоятельно, но во взаимодействии с другой, что и порождает конечный исторический итог. Показатели цен, объемов производства и торговли отражают суммарные последствия взаимодействия этих сил. Стоит напомнить о той самодовольной беспечности, которую в период великого бума демонстрировали наши экономисты, а также финансовые и политические лидеры. Изучение ошибочных оценок, звучавших в ту пору, могло бы оказать отрезвляющее действие на новую поросль наших прорицателей от экономики, считающих, что будущее можно предсказать с большой точностью, т. е. с малой процентной ошибкой прогнозирования. В то же время не следует высмеивать тех апологетов капитализма, которые до 1929 г. воспевали достижения нашей экономической системы, поскольку, в той мере, в какой они опирались на непосредственные наблюдения того, как действует первая сила, они были правы, – первоначальное экономическое процветание порождается высокими объемами сбережений и инвестированием. Они ошибались в том, что упускали из виду последствия действия второй движущей силы той эпохи – пагубной силы кредитной экспансии. Настоящая книга фокусируется на тех аспектах экономики того периода, которые связаны с экономическим циклом, или, если угодно, – с проявлениями деструктивной силы.

Как и для большинства исторических исследований, пространственные ограничения (т. е. ограничения на объем книги) порождают ограничения временные (т. е. мы вынуждены ограничиться рассмотрением определенного периода). Материал, приводимый в книге, относится к 1921–1933 гг. Годы с 1921-го по 1929-й были периодом бума, который предшествовал Великой депрессии. Здесь мы находим причины, которые в конечном счете породили депрессию, но начали оказывать свое воздействие до 1929 г. Период 1929–1933 гг. образует фазу спада Великой депрессии, который и сам по себе отличается необычайной продолжительностью и глубиной. Здесь мы будем искать причины, усугубившие тяготы депрессии, что выразилось в более длительном и болезненном протекании кризиса.

Разумеется, всякое исчерпывающее исследование должно включать период 1933–1940 гг. Однако он более знаком нам и изучен в большей степени.

Время до 1921 г. также заслуживает внимания. Многие авторы усматривают корни Великой депрессии в инфляции времен Первой мировой войны и первых послевоенных лет, а также в том, что в период рецессии 1920–1921 гг., объемы ликвидации несостоятельных предприятий, по их мнению, были недостаточными. Но необходимый уровень ликвидации необязательно требует, чтобы сокращение количества денег и снижение уровня цен дошли до уровня, предшествующего буму. Таким образом, мы начнем рассматривать фазу цикла, приходящуюся на 1920–1921 гг., с осени 1921 г., вкратце разобрав то, как кредитная экспансия начала искажать производство (и возможно, не позволила довести до конца ликвидацию убыточных позиций, сформированных предыдущим бумом) применительно к такому раннему [по отношению к 1929 г.] моменту. Мы также сопоставим экономическую политику и относительную продолжительность депрессии периода 1920–1921 гг. с периодом 1929–1933 гг. При этом мы не можем отступать глубже 1920–1921 гг. и не считаем необходимым выходить за пределы 1929–1933 гг.

Одним из главных мотивов, побудивших меня взяться за написание данной книги, стало примечательное исчезновение экономико-теоретических исследований депрессии 1929 г. Весьма мало книг этого направления посвящены изучению – с какой бы то ни было точки зрения – того, что произошло в 1929 г. Настоящая книга представляет собой попытку восполнить данный пробел путем осуществления детального исследования причин депрессии 1929 г. на базе корректной праксеологической экономической теории⁹.

Мюррей Ротбард

Предисловие ко второму изданию

За годы, прошедшие со времени выхода первого издания настоящей книги, факт существования такого явления, как экономический цикл, вновь проник в сознание экономистов. В течение всех 1960-х годов нам опять, как и в эпоху «Новой Эры» 1920-х, обещали упразднить экономический цикл с помощью кейнсианской и иной изощренной государственной экономической политики. Значительная и оставившая глубокий след рецессия, начавшаяся около ноября 1969 г., от последствий которой мы не избавились в момент, когда пишутся эти строки, стала целебным, хотя и болезненным напоминанием о том, что экономический цикл существует на самом деле и неплохо себя чувствует.

Одна черта нынешней рецессии, которая воспринимается как особенно неприятная и неожиданная, состоит в том, что цены потребительских благ продолжают быстро расти и во время спада. В условиях классического цикла во время рецессии, или депрессии, цены падают, и это падение цен представляет собой единственное преимущество, которое доступно потребителю в этот период всеобщего уныния. Однако сегодняшняя рецессия не содержит даже этого преимущества, так что потребитель испытывает на себе комбинированное воздействие худших свойств рецессии и инфляции.

Ни традиционная кейнсианская, ни современная монетаристская школы не предвидели этого феномена «инфляционного спада» и не смогли дать ему удовлетворительного объяснения. Лишь австрийская теория, на базе которой написана эта книга, не только объясняет что произошло, но и показывает, что такое явление есть общая, универсальная тенденция, присущая любой рецессии. Суть рецессии, согласно австрийской теории, состоит в корректировке экономики, которая необходима для ликвидации искажений, порожденных бумом, в особенности чрезмерным расширением отраслей и производств «более высоких» порядков, т. е. отраслей, производящих капитальные блага, с одной стороны, и недостаточным инвестированием в отраслях, производящих потребительские блага, – с другой. Одним из способов, которым рынок перенаправляет ресурсы от производства капитальных благ к производству потребительских благ, являются относительное понижение цен на первые блага и относительное повышение цен на вторые. Банкротства и снижение относительных цен и заработной платы в раздутых отраслях, производящих капитальные блага, за время бума обильно уснащенных ошибочными инвестиционными проектами, перенаправляют земельные, трудовые и капитальные ресурсы на производство потребительских благ, тем самым восстанавливая способность экономики эффективно откликаться на потребительский спрос, что является нормальным условием функционирования рыночной экономики, не испытывающей внешнего вмешательства.

Иначе говоря, в период рецессий цены потребительских благ всегда имеют тенденцию расти быстрее (или снижаться медленнее) цен на капитальные блага. Причиной, по которой это явление оставалось незамеченным, состоит в том, что во время предыдущих рецессии имело место общее снижение цен. Если цены потребительских благ падают, к примеру, на 10 %, а цены на цемент падают на 20 %, то никто не будет волноваться по поводу «инфляции во время спада». На самом деле, однако, и в этом случае цены потребительских благ выросли относительно цен на производственные блага. Общий уровень цен в период рецессий падал потому, что денежная и банковская дефляция была неотъемлемым спутником процесса экономического сжатия. Однако в последние несколько десятилетий денежная дефляция жестко блокировалась государственной политикой расширения кредита и увеличения банковских резервов, и память о таком явлении, как фактическое сокращение денежного предложения, в лучшем случае сильно потускнела. Однако результатом политики упразднения дефляции стало то, что общий уровень цен теперь вообще никогда не падает, даже во время рецессий. Следовательно, процесс коррекции соотношения между капитальными и потребительскими благами, который должен иметь место в период рецессий, теперь должен протекать в отсутствие благотворной дефляции. Следовательно, цены потребительских благ, как и прежде, растут относительно, но теперь, лишенные покрова общей дефляции, они должны расти и абсолютно, т. е. стать видимыми. Таким образом, экономическая политика, состоящая в государственном вмешательстве с целью не допустить денежной дефляции, лишает публику одного из преимуществ спада – снижения стоимости жизни. Таким образом, нежелательное явление в виде рецессии с одновременной инфляцией на самом деле порождено государственным вмешательством, целью которого было недопущение дефляции.

Наряду с возобновлением внимания экономистов к феномену экономического цикла недавно закончившиеся 1960-е годы ознаменовались появлением новой – «монетаристской» – чикагской школы во главе с Милтоном Фридменом. Она стала сильным конкурентом кейнсианству с его упором на противоциклическую фискальную политику. Хотя для подхода современных чикагцев характерен заслуживающий всяческого одобрения возврат к докейнсианскому подчеркиванию той решающей роли, которую играют деньги в формировании экономического цикла, по сути, этот подход является не более чем реинкарнацией «чистой денежной теории» Ирвинга Фишера и сэра Ральфа Хоутри, которую эти экономисты разрабатывали в 1910—1920-е годы. Следуя английским классическим экономистам XIX в., монетаристы жестко отделяют «уровень цен» от динамики индивидуальных цен на отдельные товары и утверждают, что денежные факторы определяют первый, а спрос и предложение на конкретные товары – вторые. Следовательно, полагают монетаристы, денежные факторы не оказывают никакого значимого влияния на поведение относительных цен и не искажают структуры производства. Итак, хотя монетаристы понимают, что увеличение предложения денег и кредита будет повысить общий уровень цен, они игнорируют тот факт, что наступающая затем рецессия требует устранения накопленных искажений и ликвидации несостоятельных инвестиций, сделанных в период бума, предшествовавшего рецессии. Таким образом, у монетаристов нет причинно-следственной теории экономического цикла, и каждая его фаза превращается в изолированное событие, никак не связанное с последующей фазой.

Более того, как и в случае Фишера и Хоутри, современные монетаристы считают этическим и экономическим идеалом поддержание постоянного общего уровня цен. Они полагают, что суть экономического цикла состоит в росте и падении (в «динамике») уровня цен. А так как уровень цен определяется денежными факторами, монетаристы настаивают на том, что если уровень цен посредством мер экономической политики государства будет поддерживается постоянным, то экономический цикл исчезнет. Так, Фридмен в своей «Монетарной истории Соединенных Штатов, 1867–1960 гг.», вышедшей в 1963 г., вторит своим учителям, превознося Бенджамина Стронга за то что в течение 1920-х годов тот поддерживал оптовые цены на постоянном уровне. Для монетаристов организованная Строгом инфляция денег и кредита не порождает никаких отрицательных последствий в виде чередования бумов и спадов, а Великая депрессия, наоборот, была вызвана жесткой монетарной политикой, которую стали реализовывать после того, как Стронг умер. Таким образом, если обе школы – и монетаристы фишеровско-чикагского направления, и приверженцы австрийской теории – делают одинаковый упор на критической важности денег для понимания Великой депрессии, равно как и для понимания рецессий, имевших место в других циклах, то объяснение причин депрессии и выводы, на базе которых строятся рекомендации для экономической политики, у них диаметрально противоположны. Для экономистов австрийской школы денежная инфляция 1920-х годов подготовила почву для неизбежной депрессии, тяготы которой усугубило стремление поддержать не оправдавшие себя инвестиции – с помощью попыток Федерального резерва продолжать политику инфляции и в течение 1930-х годов. Монетаристы-чикагцы, с другой стороны, не понимая причин, которые генерируют рецессии и которые коренятся в предшествующем депрессии периоде бума, превозносят экономическую политику 1920-х годов. за поддержание стабильного уровня цен и полагают, что с депрессией можно было бы быстро покончить, если бы только Федеральный резерв в те годы инфлировал бы [денежное предложение] намного более интенсивно.

Долгосрочная тенденция свободной рыночной экономики, не испытывающей на себе искажающего воздействия денежнокредитной экспансии, состоит в медленном понижении уровня цен, происходящего по мере постоянного увеличения производительности экономики и производства товаров и услуг. Следование рекомендациям австрийской школы воздерживаться от денежной инфляции позволило бы данной тенденции, присущей свободному рынку, проявить себя в полной мере, устранив тем самым искажения, привносимые экономическим циклом. Цель чикагских монетаристов – поддержание постоянного общего уровня цен – может быть достигнута только посредством постоянной денежно-кредитной экспансии. Как и в 1920-е годы, это будет генерировать чередование периодов бума и кризисов, которое в последние двести лет сопровождалось таким разрушительными последствиями.

Мюррей Ротбард,

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк,

июль 1971 г.

Предисловие к третьему изданию

В настоящее время Америка находится в разгаре полномасштабной инфляционной депрессии. Рецессия, наступившая в 1969–1971 гг. и проходившая на фоне инфляции, вскоре (приблизительно в ноябре 1973 г.) сменилась депрессией в сочетании со значительно более высокой инфляцией, которая сорвалась в еще более глубокий спад осенью 1974 г. С этого момента физический объем продукции постепенно значительно снизился, а норма безработицы достигла 10 % и была еще более высокой в главных промышленных регионах. Отчаянные попытки экономико-политического истеблишмента навести оптимистический глянец на самую суровую депрессию с 1930-х годов сводятся к двум аргументам. Во-первых, нам указывают не неадекватность статистики безработицы. Во-вторых, говорят, что после 1929 г. депрессия была намного более сильной, чем сейчас. Первый аргумент является верным, но не имеет отношения к делу, – при любых несовершенствах статистических показателей быстрый и стремительный рост нормы безработицы с менее чем 6 до 10 % всего за один год (с 1974 по 1975 г.) сам по себе выразителен и ужасен. Да, в 1930-е годы экономика находилась в более плачевном состоянии, но тот период был периодом самой глубокой депрессии в американской истории, и сегодняшняя депрессия не является мягкой по сравнению с любой депрессией, предшествовавшей 1929 г.

Нынешняя депрессия в сочетании с инфляцией убедительно показала экономистам страны, что их излюбленные теории, принятые и применявшиеся с 1930-х годов, являются драматически и фундаментально ошибочными. В течение сорока лет нам говорилось – в учебниках, в экономических журналах и в заявлениях правительственных советников, – что правительство имеет в своем распоряжении инструменты, которые позволяют легко справляться с инфляцией и рецессией. Нам говорили, что с помощью фокусов налоговой и денежной политики правительство может осуществлять тонкую настройку экономики, избегая экономического цикла и обеспечивая непрерывный экономический рост, не сопровождающийся инфляцией. Если убрать профессиональный жаргон, уравнения и графики, то суть того, что сообщал нам экономический истеблишмент в течение всего этого времени, сводилась к тому, что если нам покажется, что экономика вот-вот соскользнет в рецессию, то для того чтобы предотвратить спад, правительству нужно будет лишь слегка надавить на педаль фискального или денежного газа – чтобы закачать в экономику деньги и поднажать на расходы. И наоборот, если экономика выкажет признаки инфляции, все что нужно будет сделать правительству, это нажать на фискальный и денежный тормоз, извлекая деньги из экономики и притормаживая расходы. Таким образом, говорили нам, правительственные экономисты-плановики способны направлять экономику по точно вычисленному верному курсу, проводя ее между ужасами безработицы и рецессии, с одной стороны, и инфляции – с другой. Но что говорит нам общепринятая экономическая теория о том, что делать правительству, если экономика переживает сильную инфляцию и депрессию в одной и то же время? Может ли теперь наш самопровозглашенный водитель, большое правительство, нажимать на газ и на тормоз одновременно?

Столкнувшись с крахом всех своих надежд и планов, блокированное бетонными блоками своих ошибочных теорий, американские экономисты впали в нерешительность и отчаяние. Называя вещи своими именами, они не знают, ни что делать дальше, ни даже как объяснить текущий экономический хаос. На практике все, что они способны делать, это попеременно и с возрастающей частотой жать то на газ, то на тормоз, надеясь на то, что что-нибудь да сработает. Так, осенью 1974 г. президент Форд призвал повысить подоходный налог – лишь для того, чтобы через несколько месяцев призвать к его скорейшему понижению. Общепринятая экономическая теория является банкротом. Более того, так как поколение назад в университетских программах по всей стране курс по экономическому циклу был заменен на «макроэкономику», экономисты только сейчас вдруг обнаружили, что такое явление, как экономический цикл, оказывается, существует, но что у них нет никаких теоретических инструментов, чтобы понять это явление. Некоторые экономисты, профсоюзные лидеры и бизнесмены, потеряв всякую надежды на экономику свободного рынка, начали призывать к радикальному переходу американской экономики к более коллективисткой системе.

Чего стоит, например, Комитет за планирование национальной экономики, в который вошли такие авторитетные экономисты, как Василий Леонтьев, такие профсоюзные лидеры, как Леонард Вудкок, и такие лидеры бизнеса, как Генри Форд-второй!

В этой безысходной атмосфере всеобщего отчаяния мы находим лишь одну школу экономической мысли, которая предвидела сегодняшние невзгоды, которая имеет неопровержимую теорию, объясняющую происходящее и которая предлагает выход из трудной ситуации. Этот выход состоит вовсе не в принесении в жертву свободного предпринимательства на алтаре коллективистского планирования. Наоборот, эта интеллектуальная традиция призывает к восстановлению системы полностью свободного предпринимательства, ныне искалеченной десятилетиями государственного вмешательства. Именно эта – австрийская – школа экономической мысли представлена в данной книге. Согласно точке зрения австрийской школы незатухающая инфляция порождается непрестанным и хроническим увеличением предложения денег, организованным федеральным правительством. Начиная с создания Федеральной резервной системы в 1913 г. предложение денег и банковского кредита полностью контролируется федеральным правительством. Со временем степень этого контроля только росла. Она выросла в 1933 г., когда Америка отказалась от внутреннего золотого стандарта, она еще больше увеличилась в 1968 г., когда США отказались от золота как основы доллара при международных расчетах, и достигла максимума после 1971 г. Когда золотой стандарт отброшен, Федеральному резерву и контролируемым им банкам больше не требуется погашать доллары золотом, так что теперь Федеральный резерв может расширять предложение бумажных долларов и долларов, существующих в виде банковских записей, до такой степени, до какой пожелает. Чем дальше он делает это, тем в большей степени цены проявляют тенденцию к ускоренному росту, отрицательно сказываясь на экономическом росте и порождая бедность для тех лиц, увеличение доходов которых отстает в этой инфляционной гонке.

Кроме того, австрийская теория показывает, что инфляция – не единственное отрицательное последствие расширения предложения денег и кредита, осуществляемого государством. Это расширение искажает структуру инвестиций и производства, провоцируя избыточное инвестирование в отраслях, производящих капитальные блага, и перенаправляет ресурсы от производства потребительских благ к производству капитальных благ. Это искажение выражается в хорошо известном факте, который имеет место во время каждого очередного бума, когда цены капитальных благ растут быстрее, чем растут цены на потребительские блага. За этим неизбежно следует фаза экономического цикла, называемая рецессией или спадом, когда осуществляется необходимый процесс корректировки, в ходе которой рынок ликвидирует необоснованно сделанные в период бума инвестиции и перенаправляет ресурсы от производства капитальных благ в отрасли, производящие потребительские блага. Чем дольше инфляция вносила свои искажения, тем более болезненной будет процесс коррекции, происходящий во время рецессии. В период рецессии изменение структуры распределения ресурсов совершается путем относительного (т. е. по отношению к динамике цен на потребительские блага) падения цен капитальных благ. Мы видели, что в период рецессии 1974–1975 гг. происходило именно это – цены на промышленное сырье быстро и значительно упали, оптовые цены остались на прежнем уровне или несколько понизились, а цены потребительских товаров быстро выросли, и этот рост еще продолжается. Таково краткое выражение сути депрессии, проходящей одновременно с инфляцией.

Если экономисты-теоретики австрийского направления правы, то что должно делать правительство? Во-первых, существует лишь один способ, которым государство может избавить экономику от хронической и потенциально неудержимой инфляции, – оно должно отказаться от инфляции. Это может быть сделано посредством прекращения осуществляемого в ходе манипуляций Федерального резерва расширения денежного предложения, осуществляемого либо посредством понижения резервных требований, либо путем покупки [Федеральным резервом] активов на открытом рынке. В инфляции виноваты отнюдь не «монополии», и не агитация профсоюзов, и не происки спекулянтов, и не «жадность» потребителей. Инфляцию порождает узаконенное фальшивомонетчество самого государства. Государство – единственный общественный институт, имеющий власть, позволяющую ему заниматься фальшивомонетчеством – создавать дополнительные деньги. До тех пор пока оно будет продолжать использовать эту власть, мы будем испытывать болезненные последствия инфляции. Мы можем даже стать жертвой ничем не сдерживаемой инфляции, которая полностью разрушит денежное обращение. Самое малое, что мы должны сделать, это призвать государство прекратить использовать свою власть для того чтобы инфлировать деньги. Но поскольку имеющаяся власть всегда используется и ею всегда злоупотребляют, намного более мудрым способом покончить с инфляцией было бы полностью лишить государство власти заниматься фальшивомонетчеством, либо приняв закон, который запретит Федеральному резерву покупать активы и понижать резервные требования, либо, что более основательно, полностью упразднить ФРС. До 1913 г. мы жили без центрального банка, и эпизоды инфляции и депрессий были гораздо менее разрушительными. Другой жизненно важной реформой является возврат к золотому стандарту, т. е. к деньгам, основанным на товаре, производимом не государственным печатным станком, а самим рынком. В 1933 г. государство наложило арест на золото, принадлежавшее гражданам, и конфисковало его, выдав это за временную меру, связанную с чрезвычайной ситуацией. Чрезвычайной ситуации не существует уже сорок лет, но наше золото все еще спрятано от нас в Форт-Ноксе.

Если вернуться к проблеме избавления от депрессий, то и здесь лекарство оказывается простым. Оно состоит в том, чтобы избежать инфляции, лишив Федеральный резерв власти ее осуществлять. Если мы уже находимся в состоянии депрессии, как это имеет место сейчас, то единственным пригодным способом действий является недопущение государственного вмешательство в ход депрессии, что позволит ей (т. е. необходимому процессу коррекции) завершиться настолько быстро, насколько это возможно, восстановив, таким образом, здоровую и процветающую экономическую систему. До масштабного вмешательства государства в 1930-е годы. все рецессии были краткосрочными. Сильный спад 1921 г. был пройден так быстро, что министр торговли Гувер, при всей своей склонности к интервенционизму, не смог достаточно быстро убедить президента Гардинга начать вмешательство в экономику. К тому моменту, когда Гуверу все же удалось уговорить Гардинга на интервенционистские меры, депрессия уже кончилась и рост экономики возобновился. Когда в октябре 1929 г. произошел крах фондового рынка, Герберт Гувер, ставший к тому времени президентом США, начал осуществлять государственное вмешательство в рынок так быстро и в таких масштабах, что процесс коррекции был парализован. Экономическая политика Новых курсов Гувера – Рузвельта смогла породить перманентную и грандиозную по своим масштабам депрессию, которая закончилась только накануне Второй мировой войны. Единственным способом действий государства, который может обеспечить быстрое восстановление после любого кризиса и депрессии, является жесткое следование политике государственного невмешательства, т. е. политике laissez faire.

Итак, сегодня, в пору нерешительности и отчаяния, австрийская школа предлагает нам и объяснение происходящего, и лекарство от поразившего нас недуга. Это лекарство является таким же радикальным, и возможно, таким же или – в политическом отношении – еще более горьким, чем идея полного слома свободной экономики и перехода к тоталитарной неработоспособной система коллективистского планирования экономики. Австрийский рецепт состоит в прямо противоположном, – мы можем преодолеть этот и все будущие кризисы, только если покончим с государственным вмешательством в экономику. В частности, говоря более конкретно, если мы покончим с генерируемой государством инфляцией, с его контролем над денежным предложением, а также с его вмешательством в процесс коррекции, которая составляет суть любой рецессии. В переломные моменты недостаточно только продумывать реформы, – мы должны сделать решительный шаг к тому, чтобы изгнать государство из экономики, к тому, чтобы полностью отделить от государства экономику и денежное предложение, к тому, чтобы продвинуться к истинно свободному рынку и предпринимательской экономике.

Мюррей Ротбард,

Пало-Альто, Калифорния,

май 1975 г.

Предисловие к четвертому изданию

Мне кажется, что новое издание этой книги знаменует собой некий цикл. Второе издание вышло в период рецессии 1969–1971 гг., которая стала итогом инфляции, а третье появилось во время депрессии 1973–1975 гг., происходившей одновременно с инфляцией. Сегодня экономика находится в разгаре другой инфляционной депрессии, которая является, по меньшей мере, такой же, если не более глубокой, чем депрессия 1973–1975 гг., самой масштабной после кризиса 1930-х годов.

Растерянность и интеллектуальная безысходность, которые мы отметили в предисловии к третьему изданию, сегодня, пожалуй, проявляются с еще большей интенсивностью. Тот факт, что кейнсианство потерпело интеллектуальное банкротство, является общепризнанным. Мы видим, как кейнсианские ветераны во время глубокого спада призывают к повышению налогов, причем очень немногие обращают внимание на этот поворот на сто восемьдесят градусов, и еще меньшее число людей пытаются его объяснить.

Отчасти царящее замешательство объясняется тем, что сегодняшняя глубокая депрессия 1981–1983 гг. последовала так быстро после тяжелой рецессии 1979–1980 гг., что кажется, будто судорожное и мимолетное восстановление экономики 1980–1981 гг. было лишь паузой посреди хронического спада, который продолжается с 1979 г. Объем производства не растет уже многие годы, автомобильная промышленность находится в плачевном состоянии, а безработица достигла максимальных значений за весь период после 1930-х годов.

Примечательной особенностью депрессии 1981–1983 гг., которая отличает ее от периода 1973–1975 гг., является сдвиг экономической мысли и экономической политики не к коллективистскому планированию, но к некоторой гипотетической политике свободного рынка. Администрация Рейгана шумно рекламирует сокращения бюджетных расходов и налогового бремени, которые она называет масштабными. Однако это не способно скрыть по-настоящему масштабное увеличение налогов и государственных расходов, имеющее место в реальности. Президент Рейган имеет самый большой дефицит бюджета и самый большой бюджет в американской истории. Если кейнсианцы, а вслед за ними и администрация президента призывают к увеличению налогов для сокращения бюджетного дефицита сегодня, то из уст классических либеральных экономистов мы слышали столь же скандальную апологию государства в первые дни этой администрации, когда эти экономисты утверждали, будто дефицит бюджета представляет собой нечто неважное. Наряду с теоретически верным утверждением, согласно которому финансирование дефицита посредством продажи облигаций публике не является инфляционной мерой, верно и то, что значительный дефицит (а) порождает ненормально сильное политическое давление на Федеральный резерв, с тем чтобы он монетизировал долг и (б) парализует частные инвестиции, вытесняя частные сбережения и направляя их на непроизводительные, расточительные и совершенно лишние благодеяния правительства, обременяющие повышенными налогами будущие поколения.

Пока что «рейганомика» имеет две отличительные черты – гигантский дефицит бюджета и исключительно высокие процентные ставки. Если дефицит часто порождает инфляцию и всегда чреват опасными последствиями, то его сокращение посредством повышения налогов сродни лечению болезни посредством умерщвления пациента. Прежде всего, увеличение налогов просто-напросто предоставляет правительству больше денег для того, чтобы оно их потратило, так что государственные расходы, а с ними и дефицит бюджета, скорее всего, будут расти. С другой стороны, снижение налогов позволяет оказывать повышенное давление на конгресс и администрацию, побуждая их «по одежке протягивать ножки» и сократить государственные расходы.

Однако политика увеличения налогов наталкивается и на более прямое возражение. Утверждение о том, что для потребителя-налогоплательщика повышение налогов всегда лучше, чем рост цен, абсурдно. Если цены производимых товаров растут вследствие инфляции, то потребитель терпит ущерб, но он по крайней мере удерживает полезные эффекты покупаемых товаров. Но если правительство повышает налоги с тем, чтобы сдерживать рост цен, потребитель не получает взамен ничего. Он просто теряет свои деньги, не получая за них никаких полезных эффектов, пожалуй, за исключением того, что теперь его деньгами распоряжается правительство, которое его заставили субсидировать. При прочих равных рост цен всегда более предпочтителен, чем увеличение налогов.

Ну и в завершение заметим, что инфляция, как показано в этой книге, порождается не бюджетным дефицитом, а Федеральным резервом, увеличивающим предложение денег, так что вполне вероятно, что повышенные налоги не окажут на инфляцию вообще никакого влияния.

Дефицит должен быть ликвидирован, но он должен быть ликвидирован посредством урезания государственных расходов. Если уменьшить и государственные расходы, и налоги, то благотворным итогом этого станет сокращение паразитического давления налогов и государственных расходов на продуктивную деятельность частного сектора.

Здесь мы переходим к оценке новой доктрины, появившейся после третьего издания книги – «теории предложения» (supplyside economics), и ее радикальной версии, известной как кривая Лаффера. В той мере, в какой экономисты, придерживающиеся этой теории, говорят о том, что снижение налогов стимулирует занятость, бережливость и производительность, они просто повторяют истины, давно известные и классической, и австрийской школах. Проблема состоит в том, что теоретики доктрины предложения согласны с сохранением нынешнего уровня государственных расходов, так что в рамках их построений бремя отвлечения ресурсов от производительных частных к бесплодным государственным расходам остается тем же самым.

Развивая эту теорию, Лаффер выдвинул тезис о том, что понижение налоговых ставок настолько увеличит государственные доходы вследствие увеличения производства и доходов, что это позволит сбалансировать бюджет. Однако его последователи не задаются вопросом о том, как долго будет наблюдаться этот эффект, и кроме того, пока что нет никаких убедительных свидетельств в пользу того, что государственные доходы увеличатся в степени, достаточной для балансирования бюджета, и даже в пользу того, что они вообще увеличатся. Если правительство повысит ставку подоходного налога на 30 %, то вряд ли можно всерьез считать, что общий объем государственных доходов понизится.

Кроме того, возникает вопрос: почему в качестве цели налоговой политики выбран такой странный результат, как максимизация государственных доходов? Значительно более здравой целью было бы попытаться минимизировать эти доходы и соответственно количество ресурсов, утекающих в государственный сектор.

С другой стороны, администрация Рейгана вряд ли могла как следует проверить действенность концепции кривой Лаффера, поскольку предписываемое ей пресловутое снижение налоговых ставок, и так урезанное и сокращенное по сравнению с первоначальным планом Рейгана, было с лихвой компенсировано увеличением отчислений на социальное страхование и эффектом смещения доходных групп (bracket creep). Этот эффект наблюдается, когда инфляция перемещает людей в группы с более высоким номинальным (но не реальным) доходом, автоматически увеличивая ставки их подоходного налога.

Согласно общепризнанной точке зрения преодоление депрессии и возобновление экономического роста в реальных сегодняшних условиях не достигаются из-за того, что процентные ставки остаются слишком высокими, несмотря на падение темпов инфляции, которое имеет место из-за депрессии. Сторонники Милтона Фридмена постановили, что реальные процентные ставки (т. е. номинальные процентные ставки за вычетом темпа инфляции) всегда находятся в окрестности значения в 3 % годовых. Если темпы инфляции резко снижаются, скажем, с 12 до 5 % или еще ниже), то монетаристы уверенно предсказывают, что и процентные ставки должны резко понизиться, стимулируя циклическое оживление экономики. Однако реальные процентные ставки остались на уровне, намного превышающем 3 %. Как такое возможно?

Ответ сводится к тому, что ожидания людей являются чисто субъективным феноменом, который не может быть описан посредством механического использования графиков и регрессий. После нескольких десятилетий непрерывной и периодически ускоряющейся инфляции американская публика по привычке ожидает продолжения хронической инфляции. Периодические перерывы в этом процессе, возникающие при очень глубоком спаде, пропаганда и крики, издаваемые политиками, более не могут изменить этих ожиданий на противоположные. Пока сохраняются инфляционные ожидания, значения темпов инфляции, включаемые в оценки процентных ставок, останутся высокими, и эти ставки не будут падать в течение довольно продолжительного времени.

Разумеется, администрация Рейгана знала, что необходимо победить инфляционные ожидания публики, и мнение, согласно которому они недооценивали важность инфляции, не имеет под собой оснований, целиком являясь результатом успешной пропагандистской кампании. В действительности вся экономическая программа Рейгана может считаться этаким шумным ярмарочным шоу на тему налогов и государственных расходов, за фасадом которого монетаристы, возглавляющие Федеральный резерв и министерство финансов, должны, как предполагается, постепенно снизить темпы роста предложения денег. Данное шоу задумывалось как способ борьбы с инфляционными ожиданиями. Политика постепенного снижения темпов роста количества денег в экономике должна была уменьшить инфляцию без болезненных последствий для экономики в виде рецессии и депрессии. Сторонники Фридмена никогда не понимали тезиса австрийской школы о необходимости рецессии для ликвидации ошибочных инвестиций, сделанных в период инфляционного бума. В итоге попытка сторонников Фридмена постепенно, в ходе тонкой настройки, добиться снижения инфляции без рецессии, происходила точно так же, как у кейнсианцев с их вариантом тонкой настройки, которых монетаристы критиковали в течение десятилетий. Снижение инфляции посредством тонкой настройки в исполнении сторонников Фридмена сопровождалось очередным глубоким экономическим спадом.

Таким образом, сторонники Фридмена оказались между двух стульев. Сокращение темпов роста количества денег, осуществленное Федеральным резервом, было достаточно резким, чтобы вызвать неминуемую рецессию, но слишком слабым и постепенным, чтобы покончить с инфляцией раз и навсегда. Вместо резкого, но короткого спада, который ликвидировал бы ошибочные инвестиции периода предшествовавшего бума, мы имеем бессмысленную хроническую рецессию, которая сопровождается разрушительной стагнацией производительности и экономического роста. Из-за трусливого градуализма мы столкнулись с наихудшими последствиями обоих вариантов: имеет место продолжение инфляции в сочетании с глубоким спадом, высокой безработицей и хронической стагнацией.

Одна из причин хронической рецессии и стагнации состоит в том, что рынок обучается. Инфляционные ожидания представляют собой урок, усвоенный за десятилетия инфляции. Премия к чистой процентной ставке есть реакция на политику инфляции. В результате увеличение предложения денег и кредита (проверенная временем политика Федерального резерва, с помощью которой он добивался понижения процентных ставок) больше не может давать сколько-нибудь долгосрочный эффект – просто потому, что она повышает инфляционные ожидания, а следовательно, приводит к повышению процентных ставок вместо их понижения. Мы достигли такой точки, за которой любое действие правительства является контрпродуктивным, из чего можно сделать единственный вывод – правительству не следует делать вообще ничего. Иными словами, оно должно как можно скорее уйти с монетарной и экономической сцены, с тем чтобы позволить действовать силам свободного рынка.

Кроме того, сейчас проводить градуалистскую политику уже слишком поздно. Единственным решением осталось то, которое старейшина австрийской школы Ф. А. Хайек предлагал, когда критиковал политику Тэтчер, проводимую ее правительством в Британии, за аналогичный разрушительный градуализм. Единственный способ покончить с царящим сегодня маразмом состоит в том, чтобы резко ударить по тормозам, прекратив инфляцию. Тогда неизбежная рецессия будет резкой, но короткой, а свободный рынок, предоставленный сам себе, очень быстро вернется к восстановлению экономики на здоровой основе. Инфляционные ожидания американской публики можно изменить только посредством резкого торможения. Но умудренная опытом публика более не доверяет ни Федеральному резерву, ни федеральному правительству. Для того чтобы удару по тормозам можно было полностью доверять, необходимо радикальное хирургическое вмешательство в деятельность монетарных институтов, по своему масштабу подобное созданию рентенмарки в Германии, которое прекратило неуправляемую инфляцию в Германии в 1923 г.¹⁰ Важным шагом могла бы стать денационализация декретного доллара, осуществленная путем возвращения ему статуса золотой единицы определенного веса. Последующие меры могли бы состоять в лишении Федерального резерва права отныне и навсегда понижать резервные требования или приобретать какие-либо активы. Однако самое лучшее, что можно было бы сделать, это вовсе запретить деятельность Федеральной резервной системы, с тем чтобы государство и предложение денег были бы наконец полностью разделены.

Так или иначе, на горизонте пока нет никаких признаков ничего подобного. После короткого периода заигрывания с темой золота учрежденная президентом Комиссия по золоту (U.S. Gold Commission), состоящая из сторонников декретных денег, которая была сформирована из последователей Фридмена, поддерживаемых кейнсианцами, подавляющим большинством голосов предсказуемо отвергла переход на золото. Рейганомика – смесь монетаризма и кейнсианства в части фискальных доктрин, подаваемая публике в риторической обертке классического либерализма и теории предложения, – никоим образом не может решить ни актуальные проблемы текущей депрессии, сопровождаемой инфляцией, ни более фундаментальную проблему экономического цикла в целом.

Но если рейганомика обречена на неудачу, что может последовать вслед за этим? Грозит ли нам повторение Великой депрессии 1930-х годов, о чем все более громко предупреждают нас все больше голосов? Разумеется, мы можем провести множество параллелей и обнаружить множество признаков сходства. Тот факт, что рейганомика так долго не может понизить процентные ставки, продолжает блокировать фондовый рынок, испытывающий трудности еще с середины 1960-х годов и все в большей степени находящийся в состоянии перманентной сильнейшей волатильности. Уже прекратился рост и на рынке новых жилых домов, подавленный высокими процентами по ипотечным кредитам, то же самое произошло и на рынке многих предметов коллекционирования¹¹. С каждым десятилетием хронически растет безработица, – сегодня она находится на максимальном уровне со времен Великой депрессии, не выказывая ни малейших признаков снижения. Инфляционный бум, который после Второй мировой войны все время ускорялся, наводнил экономику проблематичными инвестициями и породил тяжелое бремя задолженности – в виде задолженности потребителей, домашних хозяйств, бизнеса и внешнего долга. В последние десятилетия бизнес фактически стал рассчитывать на инфляцию, видя в ней средство избавления от долгов, но что произойдет с задолженностью, если «дезинфляция», т. е. снижение темпов инфляции, имевшее место в 1981 и в первом полугодии 1982 г., продолжится? Ответ все в большей мере сводится к тому, что дело кончится волной банкротств и более глубоким спадом. Уровень банкротств в настоящее время является максимальным со времен Великой депрессии 1930-х годов. Сберегательные институты, зажатые между высокими ставками, которые они должны платить своим вкладчикам, и низкими ставками, которые приносят им долгосрочные ипотечные кредиты, все в большей мере будут превращаться в банкротов или будут вынуждены прибегать к маскирующим банкротство слияниям с другими сберегательными институтами, которые, в свою очередь, будут отягощены новыми долгами. Даже коммерческие банки, в течение полувека защищенные страховочной сетью Федеральной корпорации страхования депозитов, начинают сегодня чувствовать себя все хуже и хуже вследствие множества безнадежных кредитов, которые они навыдавали в предыдущее десятилетие.

На международной арене дела обстоят еще хуже. В течение величайшего кредитного бума американские банки опрометчиво выдавали крайне рискованные ссуды несостоятельным государствам и сомнительным институтам за рубежом, в особенности правительствам коммунистических стран и стран третьего мира, снабжая их инфлируемыми долларами. Закон о регулировании депозитных учреждений 1980 г., шансы на отмену которого рейгановской администрацией даже не просматриваются, позволяет Федеральному резерву приобретать неограниченное количество иностранной валюты (и любых других активов) и понижать резервные требования до нуля. Иными словами, этот закон предоставляет Федеральному резерву все возможности для неограниченной денежной и кредитной инфляции. Помощь обанкротившемуся правительству Польши и отказ США считать его банкротом, так что может статься, что американским налогоплательщикам предстоит нести бремя соответствующих расходов до бесконечности, являются грозным предзнаменованием, поскольку лишь масштабная инфляция будет способна спасать иностранных должников и американские банки, являющиеся их кредиторами.

Поскольку градуализм последователей Фридмена не позволит рецессии, которая не будет достаточно резкой, сбросить задолженность, это означает, что перед американской экономикой все отчетливее будут вырисовываться два варианта, – либо долги будут выплачиваться в условиях депрессии того же типа, как была в 1929 г., сопровождающейся сильной дефляцией, либо Федеральный резерв прибегнет к масштабной инфляции, видя в ней средство решения проблемы задолженности. Используется риторика, заимствованная у сторонников твердых денег, или нет, нерешительность и компромиссы, присущие рейганомике, со всей очевидностью говорят о том, что из этих вариантов будет выбран вариант масштабной инфляции денег и кредита и, следовательно, возврат к двузначным если не больше темпам инфляции, что еще больше повысит процентные ставки и воспрепятствует восстановлению. Можно ожидать, что в случае прихода к власти демократической партии они прибегнут к инфляции с еще большим энтузиазмом. Поэтому мы должны готовиться не к такой депрессии, которая будет похожа на депрессию 1929 г., но к депрессии, которая будет сопровождаться масштабной инфляцией. Пока такая депрессия не началась, программа, предлагаемая экономистами австрийской школы и предполагающая переход к золотому стандарту, запрету Федерального резерва и политику laissez faire, будет отвергаться экономистами, политиками и широкой публикой как слишком жесткая и драконовская. Но эта программа поражает своим удобством и умеренностью, если сравнить ее с экономической преисподней перманентной инфляции, стагнации, огромной безработицы и инфляционной депрессии, на которую готовы пойти кейнсианцы и неокейнсианцы, являющиеся поклонниками Фридмена. Возможно, нынешний и будущий экономический холокост заставит американскую публику отвернуться от провалившихся рецептов и обратиться к выводам австрийской школы и рекомендациям в сфере экономической политики, сделанным на их основе.

Мюррей Ротбард,

Стэнфорд, Калифорния,

сентябрь 1982 г.

Часть первая
Теория экономического цикла

Глава 1
Позитивная теория экономического цикла

Исследование природы экономического цикла должно базироваться на адекватной общей экономической теории. Простое созерцание гор статистических данных, часто называемое «беспристрастным изучением», совершенно бессмысленно. Цикл развертывается в мире экономики, поэтому экономическая теория цикла, объясняющая это явление, обязана быть интегрированной с общей экономической теорией (любопытный факт состоит в том, что случаи или даже попытки такой интеграции являются скорее исключением из правил). В последние два десятилетия экономисты раскололись на множество изолированных сообществ – ни одна подотрасль экономической науки не имеет почти никакого отношения ни к какой другой. Теории экономического цикла Шумпетера и Мизеса остаются единственными примерами теорий цикла, интегрированных в общую экономическую теорию¹².

Огромное множество специалистов по циклу, с презрением отвергающих любую системную интеграцию как чисто дедуктивную и слишком упрощенную конструкцию, тем самым вольно или невольно отвергают экономическую теорию как таковую, поскольку если можно изобрести теорию цикла, не имеющую отношения к общей экономической теории, то такая общая экономическая теория сама должна быть неверной, – ведь тогда перед нами будет общая экономическая теория, которая не в состоянии объяснить такое жизненно важное экономическое явление, как цикл. Для институционалистов, представляющих собой чистых собирателей данных, да и для почти всех представителей других школ, этот вывод является весьма желательным. Однако даже институционалисты, осуществляя исследования и давая рекомендации, должны хотя бы иногда использовать экономическую теорию (на самом деле они довольствуются некой мозаикой, составленной из произвольно введенных ad hoc допущений, внезапно пришедших в голову интуитивных догадок и подобранных там и сям результатов размышлений коллег, принадлежащих к самым разным школам и доктринам). Существует чрезвычайно мало экономистов (а может быть, таких нет вовсе), которые понимали бы, что теория экономического цикла, разработанная Мизесом, представляет собой не просто «одну из» теорий, что в отличие от большинства теорий цикла она связана огромным числом связей с общей экономической теорией¹³. В действительности теория Мизеса и есть тот самый экономико-теоретический анализ неизбежных экономических последствий банковской кредитной экспансии, искажающей функционирование свободного рынка. Формулируя свои утверждения, последователи теории Мизеса подчас страдают излишней скромностью, когда они не оспаривают утверждений, согласно которым эта теория представляет собой «всего лишь одно из многих возможных объяснений экономического цикла» и каждому циклу должна соответствовать своя теория, объясняющая его специфическими причинами. В этой области, как и во множестве других, эклектизм совершенно неуместен. Поскольку теория Мизеса является единственной теорией цикла, которая выводится из общей экономической теории, она оказывается и единственной теорией цикла, способной корректно объяснить этот феномен. Если мы не собираемся отказываться от общей экономической теории, мы обязаны отвергнуть все предлагаемые объяснения цикла, которые не интегрированы с общей теорией.

1.1. Экономические циклы и колебательные процессы в экономике

Прежде всего важно провести различие между экономическим циклом, с одной стороны, и обычными изменениями деловой активности – с другой. По необходимости все мы живем в мире, где происходят постоянные и никогда не прекращающиеся перемены, которые невозможно описать в точности до того, как они произошли. Люди изо всех сил пытаются прогнозировать и предвосхищать изменения, но такого рода предсказания никогда не могут быть сведены к предсказаниям, формулируемым в рамках точных наук. Прогнозирование рынка – это бизнес предпринимателей, пытающихся предугадать состояние спроса и предложения. Наиболее успешные из них получают прибыль на точности своих предсказаний, тогда как неудачливые прогнозисты оттесняются на обочину. В итоге наиболее успешными в предвосхищении будущих рыночных условий являются удачливые предприниматели свободного рынка. Разумеется, полное совершенство в прогнозировании недостижимо, и предприниматели всегда будут различаться в зависимости от успешности своих предсказаний. Будь это не так, в бизнесе невозможно было бы получать ни прибылей, ни убытков.

Изменения происходят постоянно и во всех сферах и областях экономики. Изменяются вкусы потребителей. Временные предпочтения, а следовательно, соотношение между инвестициями и потреблением, претерпевают качественные, количественные и пространственные изменения. Открываются новые запасы одних видов природных ресурсов, а запасы других оказываются исчерпанными. Технологические сдвиги меняют уровень и структуру производственных возможностей. Капризы погоды воздействуют на урожаи сельскохозяйственных культур. Все эти и многие другие изменения характерны для любой экономической системы. На самом деле, мы не в состоянии представить себе общество, в котором изменения отсутствуют. Если бы такое общество существовало, то все индивиды день за днем выполняли бы одни и те же действия, и никакие экономические параметры и показатели никогда бы не менялись. При этом, даже если такое общество и можно было бы построить в чьем-либо воображении, вряд ли люди в своей массе захотели бы, чтобы это воображаемое состояние было реализовано в действительности.

Таким образом, мечты о том, что каждый вид экономической деятельности должен быть «стабилизирован», – так, как если бы никакие из вышеперечисленных изменений не происходили, – абсурдны. Попытки «стабилизировать» или «не допустить» эти изменения уничтожили бы всякую производительную деятельность. Рассмотрим упрощенный гипотетический пример. Предположим, что некое сообщество каждые семь лет подвергается набегам стай саранчи. В таком обществе множество людей начинали бы готовиться к этому явлению заранее: изготовлять приспособления для поимки и/или уничтожения саранчи, нанимать специалистов по борьбе с саранчой и т. п. Очевидно, что каждые семь лет отрасль борьбы с саранчой переживала бы «бум», который, по счастью, оканчивался бы депрессией в этой отрасли, продолжающейся в течение следующих шести лет. Улучшится или ухудшится ситуация, если все решат, что данную отрасль необходимо «стабилизировать», и настоят на том, чтобы производимые в ее рамках механизмы и приспособления производились бы ежегодно в равных количествах, пусть даже они шесть лет покрываются ржавчиной и устаревают? Нужно ли заставлять людей производить приспособления до того, как они будут в них нуждаться, нужно ли заставлять их заранее нанимать и содержать работников? Или наоборот, нужно ли заставлять людей откладывать производство нужных им машин и приспособлений, не позволяя это делать в тот момент, когда они им нужны? А ведь во имя «стабилизации» будут осуществляться именно эти и подобные им действия. Если люди хотят увеличить количество имеющихся у них автомобилей и уменьшить число принадлежащих им домов, нужно ли во имя стабилизации запрещать им покупать автомобили и заставлять их покупать дома? Как сказал Ф. А. Харпер: «Экономические колебания этого типа буквально пронизывает наше ежедневное существование. Например, по мере смены времен года имеются сильные колебания в урожайности земляники. Должны ли мы выращивать достаточное количество земляники в теплицах, для того чтобы стабилизировать ее производство на протяжении года?»¹⁴,¹⁵

Таким образом, можно считать, что конкретные колебания деловой активности представляют собой не редкие события, а происходят постоянно. Чтобы понять их природу, не требуется никакой специальной «теории цикла». В ответ на постоянные изменения условий и характеристик экономической деятельности происходят и соответствующие рыночные изменения, которые полностью объясняются экономической теорией. Однако многие экономисты до сих пор считают общую депрессию в экономике результатом «слабости рынка», вызванной «спадом в строительстве» или «спадом в сельском хозяйстве». Но спады в конкретных отраслях никогда не запускали общей депрессии в экономике. Изменения экономических условий приводят к увеличению производства в одних отраслях и к уменьшению в других. Предположим, например, что в результате технологических сдвигов и изменений во вкусах потребителей спрос на сельскохозяйственную продукцию переключился на другие блага. Утверждение, которое можно часто услышать в такой ситуации и согласно которому спад в сельском хозяйстве вызовет общий экономический спад (потому что фермеры начнут покупать меньше товаров, а потом меньше товаров начнут покупать те, кто работает в отраслях, поставляющих фермерам свои изделия, и т. д.), совершенно беспочвенно. Это утверждение игнорирует тот факт, что процветать начнут те, кто производит Другие товары, на которые потребители увеличили свой спрос.

Проблема экономического цикла состоит в общем характере бума и депрессии, это не проблема, которая может быть решена изучением состояния конкретных отраслей и поиском факторов, являющихся причиной их относительного процветания или депрессии. Некоторые экономисты (например, Уоррен, Пирсон или Дьюи и Дэйкин) полагали, что такого явления, как колебания общей экономической активности, вообще не существует, а соответствующая динамика есть просто-напросто результат наложения разных циклов, протекающих в разные периоды времени в разных отраслях экономики. Однако, если речь не идет о простой констатации таких конкретных циклов, как двадцатилетний строительный цикл или семилетний цикл набегов саранчи, подобное построение является полностью непригодным – оно бесполезно и для понимания экономического цикла как такового, и для изучения конкретных экономических спадов и депрессий. То, что необходимо объяснить, представляет собой чередование общеэкономических бумов и кризисов.

Как только мы приступим к осмыслению этих общеэкономических колебаний, немедленно станет очевидно, что они запускаются общим средством обмена – деньгами. Именно деньги являются тем связующим звеном, которое соединяет все виды экономической деятельности. Если одни цены идут вверх, а другие – вниз, мы можем сделать вывод, что спрос переключился с одних товаров на другие. Но если одновременно повышаются или понижаются цены всех благ, то это означает, что некие изменения имели место в денежной сфере. Только изменения спроса на деньги и/или предложения денег могут вызывать общее изменение цен. Увеличение предложения денег при сохранении спроса на них на прежнем уровне приведет к падению покупательной способности каждого доллара, т. е., иными словами, к общему росту цен. Уменьшение предложения денег, наоборот, вызовет общее снижение цен. С другой стороны, общее увеличение спроса на деньги (при том что их предложение останется на неизменном уровне) породит увеличение покупательной способности доллара (иными словами, общее понижение цен), тогда как падение спроса на деньги приведет к общему росту цен. Итак, общие изменения цен определяются изменениями денежного предложения и спроса на деньги. Предложение денег представляет собой имеющийся в некий момент времени запас денег в обществе. Спрос на деньги, в конечном счете, представляет собой совокупное желание людей держать остатки наличности (cash balances), что выражается в их стремлении получать деньги в порядке обмена и сохранять их в составе своих остатков наличности. Таким образом, одним из компонентов общественного спроса на деньги является предложение товаров, существующее в экономике в целом, – увеличение предложения товаров при прочих равных увеличивает спрос на деньги, вызывая тем самым тенденцию к понижению цен. Спрос на деньги уменьшается, когда покупательная способность денежной единицы повышается, поскольку теперь каждый доллар остатков наличности является более эффективным. Понижение покупательной способности (т. е. общее повышение цен), наоборот, означает, что каждый доллар стал менее эффективным и, для того чтобы произвести ту же работу, теперь требуется большее количество долларов.

Далее, покупательная способность доллара остается неизменной, когда запас денег и спрос на деньги находятся в состоянии равновесия между собой, т. е. когда люди хотят держать в составе своих остатков наличности ровно то количество денег, которое существует. Если спрос на деньги превышает их запас, покупательная способность денег станет увеличиваться, до тех пор пока спрос не перестанет быть избыточным [относительно запаса] и рынок не сбалансируется. И наоборот, уменьшение спроса на деньги до уровней ниже предложения денег, понизит покупательную способность доллара, т. е. вызовет рост цен.

Итак, сами по себе колебания общих экономических параметров «денежного отношения»¹⁶ не являются ключом к объяснению таинственного экономического цикла. Да, всякий цикл общей экономической активности запускается посредством данного отношения – отношения между запасом денег и спросом на них. Но сами по себе изменения денежного отношения позволяют объяснить немногое. Например, если увеличивается предложение денег или если падает спрос на деньги, цены вырастут – но почему это должно генерировать экономический цикл? В частности, почему это должно порождать депрессию? Ранние экономисты-теоретики, выдвигавшие теории цикла, были правы, концентрируясь на кризисе и депрессии, поскольку именно эти явления шокировали и ставили в тупик как экономистов, так и обывателей, и именно эти фазы цикла в наибольшей степени нуждаются в объяснении.

1.2. Проблема: концентрация ошибок

Итак, объяснение депрессии не может сводиться к указанию на существование специфических или даже общих колебаний в экономике per se¹⁷. Главный вопрос, ответ на который должна давать теория депрессии, формулируется следующим образом: почему имеет место внезапная всеобщая концентрация предпринимательских ошибок? Это первая проблема, являющаяся вызовом для каждой теории цикла. Предприниматели вполне успешно ведут свой бизнес, а их операции, по большей части, приносят им неплохую прибыль. Внезапно и без всякого предупреждения условия меняются и огромное количество фирм становятся убыточными. В одночасье выясняется, что, прогнозируя будущее течение дел, все они совершили фатальные ошибки.

В этом месте необходимо сказать пару слов о предпринимательстве. Дело в том, что прогнозирование и есть то, чем занимаются предприниматели. Они должны инвестировать и нести издержки в настоящем, рассчитывая возместить затраты и получить прибыль в будущем, продавая то, что они произведут, – либо конечным потребителям, либо другим предпринимателям, располагающимся в более отдаленных от потребления звеньях производственной структуры. Те предприниматели, которые лучше других прогнозируют спрос конечных потребителей или других предпринимателей, получают прибыль, а неэффективные прогнозисты несут убытки. Поэтому рынок представляет собой учебный полигон, на котором вознаграждаются и могут расширять свое дело хорошие ученики, т. е. успешные и прозорливые предприниматели, тогда как плохие ученики (неэффективные предприниматели) – выбывают. Как правило, в каждый момент времени лишь некоторые бизнесмены несут убытки, большинство предпринимателей либо ведут дело безубыточно, либо имеют прибыль. Но как тогда можно объяснить это поразительное явление, имеющее место во время кризиса, – внезапное возникновение убытков практически у всех предпринимателей? Иными словами, как проницательные бизнесмены данной страны умудряются совершить все эти ошибки одновременно и почему все это обнаруживается в данный конкретный момент? В этом и состоит самая важная проблема теории цикла.

Ответ, согласно которому всему виной внезапное изменение рыночных условий, не может быть принят в качестве сколько-нибудь состоятельного. Предсказывать будущие изменения – в этом и состоит бизнес предпринимателей. Почему все они одновременно оказываются настолько несостоятельными прогнозистами?

Объяснению подлежит также другое фундаментальное свойство экономического кризиса. Широко известно, что колебания конъюнктуры в отраслях, производящих капитальные блага, сильнее, чем в отраслях, производящих блага потребительские. Отрасли, производящие капитальные блага, в особенности такие как строительство, производство оборудования и добыча сырья, т. е. отрасли, поставляющие продукцию другим отраслям, во время бума расширяются значительно быстрее и более резко и болезненно реагируют на депрессию.

Третьей характерной чертой всякого бума, которую нужно объяснить, является увеличение количества денег, имеющееся в экономике. Во время депрессии, наоборот, типичным (хотя и не универсальным) является уменьшение предложения денег.

1.3. Объяснение: бум и депрессия

На рынке, являющемся полностью свободным от всяко – го вмешательства, упомянутой выше концентрации ошибок существовать не может, поскольку опытные бизнесмены не будут совершать их все вместе и одновременно¹⁸. Цикл, т. е. чередование бумов и кризисов, генерируется вмешательством денежной политики в действие рыночных сил, а именно воздействием, оказываемым на участников рынка кредитной экспансией. Представим себе экономику с заданным количеством денег. Некоторая их часть расходуется на потребительские товары, остальное сберегается и инвестируется в развитую капитальную структуру, причем инвестиции распределяются по различным производственным стадиям, различающимся большим или меньшим «расстоянием» от производства конечных потребительских благ (на разные «порядки производства»). Пропорция, в которой люди разделяют свои деньги на потребительские, сберегательные и инвестиционные, определяется временными предпочтениями людей, т. е. степенью, в которой они предпочитают немедленное удовлетворение потребностей их удовлетворению в будущем. Чем меньше они предпочитают настоящее, тем ниже будет норма их временно́го предпочтения и, следовательно, тем ниже будет естественная процентная ставка (pure interest rate)¹⁹, складывающаяся в обществе из преобладающих временных предпочтений индивидов. Более низкая естественная процентная ставка будет выражаться в большей доле инвестиций по сравнению с потреблением, в удлинении производственной структуры (т. е. в инвестировании преимущественно в такие стадии производства капитальных благ, которые все дальше и дальше отстоят от производства конечных потребительских благ) и в накоплении капитала. И наоборот, более высокая норма временных предпочтений означает более высокую естественную процентную ставку, что выразится в итоге в более «короткой» производственной структуре (т. е. инвестиции осуществляются преимущественно в производство потребительских благ или благ, наиболее близко расположенных к ним в производственных цепочках). Складывающиеся в итоге рыночные процентные ставки включают естественную процентную ставку плюс или минус еще две компоненты, одна из которых отражает предпринимательский риск, а другая – поправку на ожидаемое изменение покупательной способности денег. Различные значения премии за предпринимательский риск порождают структуру процентных ставок, а не одно-единственное значение, а компонента покупательной способности отражает не только изменения покупательной способности доллара, но и конкретную позицию, занимаемую предпринимателем в отношении изменений цен. Решающим фактором, однако, является естественная процентная ставка. Она выражает себя как текущая «норма прибыли». Эта текущая норма прибыли проявляет себя в процентной ставке ссудного рынка, ставке, которая определяется текущей нормой прибыли²⁰.

Что произойдет, если банк напечатает дополнительные деньги (все равно, какой разновидности, в форме банкнот или депозитов) и выдаст ими кредиты бизнесу?²¹ Эти новые деньги придут на ссудный рынок и понизят процентную ставку, по которой выдаются ссуды. Все это выглядит так, как будто увеличилось предложение сбережений, обеспечивающее инвестирование свободными средствами, поскольку последствия и того и другого одинаковы: предложение средств для инвестирования очевидным образом увеличилось, а процентные ставки понизились. Короче говоря, бизнесмены введены в заблуждение, – из-за инфляции, которую генерируют банки, они полагают, будто предложение сбережений больше, чем оно есть на самом деле. Когда увеличиваются объемы реально сбереженных средств, бизнесмены инвестируют в «более длительные процессы производства» и структура капитала «удлиняется», а именно капиталообразование идет более интенсивно в «более далеких порядках», т. е. в производстве таких товаров, которые все дальше отстоят от производства потребительских благ. Бизнесмены направляют туда средства, полученные в кредит, т. е. на ссудном рынке, увеличивая тем самым цены на капитальные блага и другие товары производственного назначения, что стимулирует переключение инвестиций с ближних, т. е. близких к потреблению стадий производства к дальним порядкам (дальше отстоящим от потребления), или, иными словами, происходит перераспределение инвестиций от производства потребительских товаров в производство капитальных товаров²².

Если бы этот процесс всегда был следствием фактического уменьшения нормы временного предпочтения и реального увеличения сбережений, дело обстояло бы как нельзя лучше, и новая, удлинившаяся производственная структура могла бы поддерживаться до бесконечности. Однако в действительности указанный сдвиг является результатом банковской кредитной экспансии. Вскоре новые деньги «просочатся вниз» – от заемщиков, представляющих собой фирмы, к доходам держателей факторов производства – к заработной плате, ренте и проценту. Далее, если временные предпочтения не изменились (а у нас нет никаких причин полагать, что они изменились), люди будут стремиться потратить свои дополнительные доходы в той же пропорции между потреблением и инвестированием, что и раньше. Другими словами, люди ринутся восстанавливать старую пропорцию, и спрос переключится обратно – от производств и стадий более дальних порядков к потребительским товарам и стадиям, максимально приближенным к производству потребительских товаров. Те, кто инвестировал в отрасли, производящие капитальные блага, обнаружат, что их инвестиции были ошибочными, – они полагали, что эти инвестиции принесут прибыль, но столкнулись с недостаточным спросом со стороны своих потребителей из числа предпринимателей. Более дальние порядки производства окажутся бесполезными, и ошибочные инвестиции необходимо будет ликвидировать.

Согласно самому популярному объяснению, причиной кризиса является «недопотребление», проистекающее, в свою очередь, от недостаточного спроса на товары при тех ценах, которые делают прибыльным их производство. Однако это совершенно противоречит широко известному факту – депрессия поражает прежде всего производство капитальных, а не потребительских благ. Причиной депрессии является недостаток спроса на блага дальних порядков, который предъявляют предприниматели, а не недостаток спроса на предметы потребления, предъявляемого потребителями. При этом падение спроса на капитальные блага вызывается переключением спроса на блага тех уровней, которые соответствуют прежней (т. е. существовавшей до вмешательства банков и инициированной ими кредитной экспансии) пропорции «потребление/ инвестиции».

Итак, бизнесмены были введены в заблуждение кредитной инфляцией, сгенерированной банками, вследствие чего они слишком много инвестировали в «более далекие» стадии, в производство капитальных благ. Теоретически такое инвестирование могло бы приносить устойчивую прибыль на протяжении длительного периода времени, если бы норма временных предпочтений была ниже и соответственно если бы сбережения и инвестиции были больше. Но как только инфляция распространится на широкие народные массы, восстановится старая пропорция «потребление/инвестиции» и обнаружится, что инвестиции в более далекие порядки производства являются бессмысленными²³. Бизнесмены совершили эти ошибки из-за кредитной экспансии и вызываемых ею отклонений процентной ставки от такой, которая установилась бы на свободном рынке.

Таким образом, «бум» фактически представляет собой период, когда осуществляются бессмысленные ошибочные инвестиции. Это время совершения ошибок, являющихся следствием банковского кредита, дезориентирующего рынок. Когда потребители восстанавливают желательную для них пропорцию [между потреблением и инвестированием], происходит «кризис». В этом смысле «депрессия» есть процесс коррекции ошибок, т. е. приспособления объемов и пропорций, сформировавшихся в период ошибок и расточительных инвестиционных растрат, к экономической реальности, причем сутью такой коррекции является восстановление потока услуг, нужных потребителям, а содержанием процесса приспособления – ликвидация бессмысленных инвестиций. Некоторые проекты будут полностью прекращены, а соответствующие объекты заброшены (как это произошло [в Америке] с «городами-призраками», возведенными в ходе бума 1816–1818 гг. и покинутыми жителями во время паники 1819 г.), тогда как другие будут перепрофилированы для иных целей. Всегда торжествует один и тот же принцип: вместо того чтобы оплакивать ошибки прошлого, люди ищут наиболее эффективное применение имеющемуся запасу капитала. Свободный рынок стремится удовлетворять потребности потребителей максимально эффективно, включая и стремление публики относительно соотношения между немедленным и отложенным потреблением. Инфляционный бум сдерживает эту эффективность и искажает производственную структуру, которая более не способна должным образом удовлетворять потребителей. Кризис сигнализирует об окончании периода инфляционных искажений, а депрессия есть процесс, посредством которого экономика возвращается к эффективному обслуживанию потребителей. Самое важное, что нужно подчеркнуть в этой связи, это то, что депрессия представляет собой процесс восстановления, а окончание депрессии знаменует возвращение к нормальному функционированию экономики, работающей с оптимальной эффективностью. Таким образом, депрессия не является зловредным случайным происшествием, это необходимое и целительное возвращение экономики к норме, ликвидация искажений, созданных бумом. Таким образом, бум с неизбежностью требует «краха».

Возникает вопрос, почему, коль скоро для того чтобы новые деньги просочились через предприятия к факторам производства, требуется, очевидно, совсем немного времени, все бумы не заканчиваются так же быстро? Причина этого состоит в том, что «на помощь делу продления бума» приходят банки. Фирмы-заемщики [производящие капитальные товары], конкурируя за факторы производства с фирмами, производящими потребительские товары, столкнувшись с ростом издержек и нехваткой денежных средств, опять обращаются к банкам за кредитами. Банки могут поддержать своих заемщиков на плаву, если опять увеличат кредит, продолжив кредитную экспансию. В фирмы-должники будут закачаны новые порции дополнительных денег, и эти фирмы опять окажутся в состоянии переманивать факторы производства из отраслей, производящих потребительские товары. В гонке зарплат постоянно поддерживаемая банками кредитная экспансия всегда будет предоставлять фирмам-заемщикам возможность на шаг опережать отрасли, производящие потребительские товары. Но, как было показано выше, суть кризиса и депрессии и состоит в том, что это время, когда потребители восстанавливают эффективность экономики, а генерирование искажений, привнесенных бумом, прекращается. Очевидно, что чем больше масштаб кредитной экспансии и чем дольше она продолжается, тем дольше продолжается бум. Бум закончится, как только прекратится банковская кредитная экспансия. Понятно, что чем дольше длится бум, тем более нелепы инвестиционные ошибки, совершаемые предпринимателями, тем дольше и глубже в период депрессии будет проходить неотвратимая коррекция.

Итак, банковская кредитная экспансия запускает экономический цикл, со всеми его фазами: вначале имеет место инфляционный бум с характерным для него расширением предложения денег и ошибочными инвестициями, затем идет кризис, наступающий тогда, когда кредитная экспансия прекращается и ошибочность инвестиций становится очевидной, после чего начинается восстановление экономического роста в ходе депрессии, представляющей собой необходимый процесс коррекции, посредством которого экономика возвращается к наиболее эффективным способам удовлетворения желаний потребителя²⁴.

Каковы специфические черты этой последней фазы – восстановления в период депрессии? Как уже было сказано, инвестиционные проекты, ошибочность которых скрывал бум, должны быть либо брошены, либо перепрофилированы – с тем чтобы созданные капитальные блага использовались наиболее эффективным в новых условиях способом. Надувшиеся в период бума неэффективные фирмы должны быть ликвидированы, а их долги должны быть уценены или списаны кредиторами. Цены на производственные блага должны упасть, в особенности в тех отраслях, которые дальше отстоят от производства потребительских благ, т. е. упадут цены на капитальные блага и землю, а также ставки заработной платы. Если для бума было характерно падение процентных ставок, т. е. сокращение ценового дифференциала между стадиями производства («естественная ставка», или текущая норма прибыли), а также падение ставок по ссудам, то во время депрессии-восстановления эти процентные ценовые дифференциалы вырастут. На практике это означает падение цен в отраслях, производящих блага дальних [более «высоких» по терминологии К. Менгера] порядков, по сравнению с ценами на продукцию отраслей, производящих потребительские блага. Должны будут упасть не только цены на производственное строительство и оборудование, но и цены на целые классы капитальных благ, такие, например, как цены инструментов фондового рынка и цены на недвижимость. Причем рыночная ценность этих активов должна будет упасть в большей степени, чем получаемые с них доходы, отражая общее повышение ставок процентного дохода.

Поскольку факторы производства должны будут переключиться из отраслей дальних порядков в отрасли, более близкие к производству потребительских благ (включая само их производство), во время депрессии неизбежно возникает фрикционная безработица, однако ее размеры не обязательно будут превышать размеры безработицы, которая сопровождает любой другой масштабный сдвиг в структуре производства. На практике безработица усугубляется повсеместными банкротствами и значительным числом и масштабами ошибок инвестирования, однако по необходимости она будет существовать лишь временно. Чем быстрее будет происходить коррекция и приспособление к новым пропорциям, тем более преходящим явлением будет безработица. Безработица увеличится сверх фрикционной и станет длительной («застойной») только в том случае, если ставкам заработной платы будут не давать упасть, поддерживая их искусственно. Если ставки заработной платы постоянно поддерживаются выше уровня свободного рынка, на котором предложение труда и спрос на труд уравновешиваются, то работники останутся безработными навсегда. Безработица будет тем выше, чем больше будет указанное несоответствие.

1.4. Вторичные свойства депрессии: дефляционное сжатие кредита

Перечисленные выше черты депрессии являются ее главными свойствами. Можно рассмотреть также и иные ее свойства, а именно вторичные. Например, депрессия не обязательно сопровождается дефляцией (уменьшением денежного предложения). Фаза депрессии начинается с прекращения инфляции и может протекать при отсутствии последующих изменений, причины которых лежат на стороне денег. Однако на практике депрессии почти всегда сопутствует дефляция. Напомним, что инфляция была запущена банковским кредитом. Теперь финансовые трудности и банкротства заемщиков заставляют банки пойти на попятный и сократить кредитование²⁵. При золотом стандарте у банков есть и другая причина для сокращения кредита – они прекращают инфляцию, видя в этом средство остановить отток золота за границу. Сокращение объема выданных банками ссуд происходит из-за их опасения подобной утечки. Более того, эпидемия банкротств среди фирм нефинансового сектора начинает представлять проблему и для самих банков – будучи и так неявными банкротами, банки плохо справляются с подобными затруднениями²⁶. Следовательно, предложение денег сократится из-за того, что потенциальные набеги на банки начнут происходить фактически, а также из-за того, что банки будут ужесточать кредитование, опасаясь этих набегов.

Другое часто встречающееся вторичное свойство депрессии – увеличение спроса на деньги. Эта «борьба за ликвидность» представляет собой результат действия нескольких факторов. Во-первых, ожидая, что из-за депрессии и дефляции цены будут падать, люди будут держать больше наличности и тратить меньше денег на покупку товаров, стремясь дождаться времени, когда цены снизятся. Во-вторых, заемщики будут пытаться погасить свою задолженность по требованию банков и своих коммерческих (небанковских) кредиторов, пытаясь поскорее ликвидировать свои неденежные активы (т. е. пытаясь поскорее продать их за деньги). В-третьих, эпидемия убытков и банкротств сделает бизнесменов более осторожными при инвестировании на период, пока процесс ликвидации ошибочных инвестиций не завершится.

Еще одну характерную черту большинства депрессий образует общее падение цен вследствие уменьшения предложения денег и увеличения спроса на них. Однако общее падение цен вызывается не сущностными свойствами депрессии, а вторичными. Практически все экономисты-теоретики, даже те, кто понимает, что происходящая во время депрессии коррекция должна протекать максимально свободно, имеют весьма смутные представления о вторичной природе дефляции и общего падения цен, полагая, в частности, что эти явления без нужды увеличивают остроту и глубину депрессии. Такая точка зрения ошибочна. Эти процессы не только не увеличивают тягот депрессии, они имеют позитивный и целительный эффект.

Так, не существует никаких оснований для чрезвычайно широко распространенного враждебного отношения к такому явлению, как «тезаврирование» (hoarding). Прежде всего, не существует никакого объективного критерия для определения тезаврирования. В сухом остатке всех обвинений неизменно остается одно и то же: субъект A полагает, что субъект B держит остатки наличности в размерах больших, чем, по мнению субъекта A, подобает субъекту B. Разумеется, никакого объективного критерия, на основе которого можно было бы решить, какое увеличение остатков наличности является «тезаврированием», а какое нет, не существует. Во-вторых, как было показано выше, спрос на деньги увеличивается в результате определенных потребностей, имеющихся у людей, и определенных ценностей, разделяемых ими, – в частности, в период депрессии свое воздействие оказывают опасения ликвидации бизнеса и ожидания снижения цен. На каких основаниях эти ожидания могут быть отнесены к «неоправданным»? Падение общего уровня цен представляет собой тот способ, посредством которого может быть удовлетворен возросший спрос на деньги, поскольку более низкие цены означают, что те же остатки наличности теперь обладают более высокой эффективностью, наделяя своих владельцев большей «реальной» способностью приобретать товары и услуги. Иначе говоря, теперь, в условиях понизивших цен, стремление к увеличению реальных денежных остатков будет удовлетворено при прежнем уровне номинальных остатков.

Далее, как только завершится процесс ликвидации и коррекции, спрос на деньги опять упадет, поскольку окончание периода ликвидации устраняет опасения банкротства и прекращает битву заемщиков за наличность. Быстрое и ничем не стесняемое падение цен, как общее (являющееся реакцией на изменение денежного отношения, т. е. пропорции между деньгами и неденежными благами), так и специфическое, в частности касающееся благ более высоких порядков (являющееся коррекцией ошибочных инвестиций, сделанных в период бума), позволит быстрее завершить процессы перенастройки, что приведет к исчезновению ожиданий дальнейшего падения цен. Таким образом, чем быстрее произойдет первичная и вторичная адаптация, тем скорее начнет снижаться спрос на деньги. Это, разумеется, лишь одна сторона процесса возвращения экономики к «нормальному состоянию».

Ни увеличение масштабов «тезаврирования», ни падение цен не препятствуют первичной коррекции, которая имеет место в период депрессии. Важная особенность первичной коррекции состоит в том, что цены на производственные блага падают быстрее, чем цены потребительских благ (или, выражаясь более строго, цены на блага, производство которых дальше отстоит от производства потребительских благ, падают быстрее цен на блага, производство которых находится ближе к производству потребительских благ). Этот процесс не зависит от общего падения всех цен. Существует, однако, популярный миф, распространенный как среди обывателей, так и среди экономистов, согласно которому падающие цены оказывают негативное влияние на бизнес. Это совершенно не обязательно. Для бизнеса важна не общая динамика цен, а ценовые дифференциалы, т. е. разности между ценами продаж и издержками («естественная ставка процента»). Например, если ставки заработной платы снижаются быстрее цен на производимую продукцию, это оказывает стимулирующий эффект на предпринимательскую активность и занятость.

В глазах экономистов дефляция денежного предложения (причиной которой является сжатие кредита) имеет такую же плохую репутацию, как и тезаврация. Случается, что даже те экономисты, которые работают в русле мизесовской традиции, порицают дефляцию, не видя в ней ничего полезного²⁷. На самом деле сжатие кредита в значительной мере помогает ускорить процесс коррекции и, следовательно, способствует более быстрому восстановлению экономической активности, хотя природа этого явления все еще остается непонятой. Как мы показали выше, процесс коррекции состоит в возвращении к той пропорции между потреблением и инвестированием, которая является наиболее желательной для индивидов. Однако если изменяется само временное предпочтение, т. е. если сбережения относительно увеличиваются, а потребление относительно сокращается, то более низкими оказываются и масштабы необходимой коррекции. Поэтому скорейшему окончанию фазы депрессии способствует не большее потребление, а, наоборот, меньшее потребление и большие сбережения (и, наряду с этим, большие инвестиции). Падающие цены стимулируют увеличение сбережений и уменьшение потребления, так как они порождают иллюзию бухгалтерского учета (accounting illusion). Бухгалтеры, ведущие учет операций бизнесменов, фиксируют ценность активов по их первоначальной стоимости. Хорошо известен тот факт, что общее повышение цен увеличивает искажения данных бухучета: того, что кажется значительной «прибылью», в реальности может хватать только на простое воспроизводство подорожавших активов. Поэтому в период инфляции прибыли бизнеса существенно преувеличиваются, а потребление капитала превышает тот уровень, который был бы достигнут в условиях отсутствия бухгалтерской иллюзии, а капитал, скорее всего, является проеденным, причем в этом никто не отдает себе отчета. В период дефляции бухгалтерская иллюзия разворачивается в противоположном направлении – то, что представляется убытками и потреблением капитала, в действительности может означать наличие у фирмы прибыли, так как активы, необходимые для замены изношенного капитала, стали намного дешевле. Однако данная переоценка убытков в сторону завышения ограничивающим образом действует на потребление и стимулирующим – на сбережения. Предприниматель может полагать, что он осуществляет всего лишь простую замену капитала, тогда как на самом деле он делает дополнительные инвестиции в свой бизнес, увеличивая свой капитал.

Сокращение кредита будет оказывать на процесс восстановления экономической активности еще одно благотворное действие, так как банковская кредитная экспансия, как было показано выше, искажает параметры свободного рынка, понижая рыночные ценовые дифференциалы («естественную ставку процента», или текущую норму прибыли). Сжатие кредита искажает сигналы свободного рынка в обратном направлении. Первым следствием дефляционного сжатия кредита является снижение денежного предложения, т. е. уменьшение количества новых денег, направляемых в экономику, в особенности в более далекие стадии производства. Это уменьшает спрос на факторы производства, предъявляемый на дальних стадиях, понижает цены факторов и доходы их владельцев и увеличивает ценовые дифференциалы и процентную ставку. Это, в свою очередь, инициирует переключение факторов производства с более далеких на более близкие стадии. Но именно это и означает, что сокращение кредита, сменившее кредитную экспансию, ускоряет процесс адаптации рынка.

Однако нам могут возразить на это, заметив, что сжатие кредита может привести к избыточной компенсации ошибок, сделанных в период бума, и, в свою очередь, породить искажения, нуждающиеся в коррекции. Это верно в том смысле, что сжатие кредита действительно может компенсировать ошибки неким избыточным образом и может привести к установлению такого значения процентной ставки, которое будет выше, чем оно было бы на свободном рынке. Но поскольку сжатие кредита не способно вызвать к жизни дополнительных ошибочных инвестиций, оно не порождает ни потребности, ни возможности для последующего болезненного процесса их депрессионной коррекции. Если ошибка бизнесменов состоит в том, что они полагают, будто для инвестиций имеется меньше капитала, чем оно обстоит на самом деле, то такая ошибка не приведет²⁸ к длительному периоду, во время которого они терпят ущерб в виде бессмысленных инвестиций. Более того, по своей природе период сжатия кредита может продолжаться весьма ограниченное время – он не может простираться до такой продолжительности, какая характерна для предшествующего ему периода инфляции²⁹. В отличие от сжатия кредита его экспансия не имеет таких ограничений.

1.5. Государственная политика в период депрессии: laissez faire

Какую экономическую политику необходимо проводить государству, если оно хочет, чтобы депрессия закончилась максимально быстро, с тем чтобы экономика вернулась к состоянию обычного роста? Самое первое и самое очевидное из того, что требуется для этого, – это не вмешиваться в процесс коррекции рынка. Чем больше государство вмешивается, пытаясь отложить рыночную коррекцию, тем дольше и болезненнее протекает депрессия, тем труднее путь к полному восстановлению экономики. Вмешательство государства усугубляет депрессию и блокирует возможности ее окончания. Экономическая политика, фактически проводившаяся в периоды депрессии, всегда усугубляла именно те негативные проявления депрессии, смягчение и устранение которых провозглашались в качестве целей этой политики (для экономической политики наших дней это верно в еще большей мере). Достаточно перечислить различные способы, которые государство использует для вмешательства в процесс рыночной коррекции, и мы получим перечень именно тех действий государственных органов, которые государство числит в арсенале своих излюбленных мер, направленных на «противодействие депрессии». Итак, приведем ниже краткий перечень тех рекомендаций, реализация которых будет тормозить процесс адаптации рынка в посткризисный период:

1. Не допускайте и/или откладывайте ликвидацию обанкротившихся фирм. Предоставление им ссуд, призывы к банкам во что бы то ни стало продолжать кредитование и т. п.

2. Продолжайте политику инфляции. Продолжение инфляции блокирует падение цен, необходимое для восстановления экономической активности, тем самым откладывая коррекцию и продлевая период депрессии. Инфляция лишь генерирует дополнительные ошибочные инвестиции, увеличивая множество ошибочных инвестиционных проектов, которые, в свою очередь, должны будут ликвидироваться позже, во время депрессии, наступление которой откладывается.

3. Поддерживайте ставки заработной платы на высоком уровне, который сложился в период бума. Искусственное удержание ставок зарплаты в период депрессии приведет к появлению устойчивой массовой безработицы. Более того, если в период депрессии цены все же упадут, поддержание ставок зарплаты на прежнем уровне будет означать, что на самом деле реальная зарплата растет. В условиях сокращения спроса на рабочую силу со стороны бизнеса это будет усугублять остроту проблемы безработицы.

4. Стимулируйте повышение цен. Удержание цен на уровнях, превышающих те, которые установились бы на свободном рынке, создает запасы нераспроданной продукции, блокируя нормализацию экономики.

5. Стимулируйте потребление и препятствуйте сбережениям. Выше было показано, что увеличение сбережений и сокращение потребления ускоряет восстановление экономики. Рост потребления и уменьшение сбережений еще больше обострят нехватку сбереженного капитала. Поощрять потребление государство может путем раздачи талонов на питание и субвенций, компенсирующих расходы на потребление. Препятствовать сбережениям и инвестированию государство может, повышая налоги, в особенности налоги на доходы состоятельных граждан, на доходы корпораций и налоги на недвижимость. Факт состоит в том, что любое увеличение государственных расходов, финансируемое из налогов, будет препятствовать сбережениям и инвестированию и стимулировать потребление, поскольку все государственные расходы по своему экономическому содержанию являются потреблением. Некоторые денежные средства частных лиц могут быть сбережены и инвестированы. Все деньги, находящиеся в распоряжении государства, будут истрачены на потребление³⁰. Поэтому любое увеличение относительного масштаба присутствия государства в экономике сдвигает сложившееся в данном обществе соотношение между потреблением и инвестициями в пользу потребления, что лишь продлевает депрессию.

6. Субсидируйте безработицу. Любое субсидирование безработицы (через «страхование по безработице», пособия и т. п.) будет бесконечно продлевать ее, откладывая перемещение работников в те сферы экономики, где имеются рабочие места.

Таковы меры, которые тормозят процессы восстановления и усугубляют тяготы депрессии. К сожалению, они же являются излюбленными мерами экономической политики в периоды депрессии и, как мы увидим позже, именно они были реализованы во время депрессии 1929–1933 гг., реализованы правительством, которое многие историки называют «администрацией, проводившей курс laissez faire».

Поскольку дефляция ускоряет восстановление, государству следует поощрять сжатие кредита, а не препятствовать ему. В экономике, основанной на золотом стандарте, каковой была американская экономика в 1929 г., блокирование дефляции имело и другие отрицательные последствия. Дефляция увеличивает норму резервирования в банковской системе и увеличивает доверие граждан и иностранцев, вселяя в тех и других большую уверенность в том, что золотой стандарт сохранится и в будущем. Страхи, возникающие из опасений отмены золотого стандарта, материализуются в виде набегов вкладчиков на банки, т. е. именно в том явлении, которое государство изо всех сил старается предотвратить. Кроме того, дефляция (даже во время набегов на банки) имеет и другие достоинства, которые не следует упускать из виду. Для банков можно более не делать исключения из общего для всех других бизнесов правила, согласно которому по своим обязательствам нужно платить. Всякое вмешательство с целью не допустить заслуженного наказания в виде набегов на банки, создаст из банков группу с особыми привилегиями, члены которой не обязаны платить по своим долгам, что в будущем приведет к новым периодам инфляции, кредитным экспансиям и депрессиям. И если, как мы считаем, банки [функционирующие на базе частичного резервирования] являются скрытыми банкротами, а «набеги» просто выявляют факт их банкротства, то реформирование банковской системы, состоящее в том, что из нее раз и навсегда будет исключено частичное резервирование, окажет самое благотворное влияние на экономику³¹. Такая радикальная мера сможет убедить публику в опасностях частичного резервирования лучше, чем любое академическое исследование, что предотвратит возвращение банков к этой порочной практике в будущем³².

Итак, наиболее важный принцип разумной экономической политики в период депрессии состоит в том, чтобы государство воздерживалось от вмешательства в процесс рыночной коррекции. Возможны ли действия более положительного плана, способствующие этой коррекции? Некоторые экономисты выдвигают идею бескомпромиссного и всеохватывающего снижения ставок заработной платы, например на 10 % во всех отраслях, посредством государственного декрета, с тем чтобы стимулировать занятость. Однако стихийная коррекция на свободном рынке представляет собой нечто совершенно противоположное любой «бескомпромиссной и всеобъемлющей» экономической политике государства. Сокращение ставок требуется отнюдь не для всех зарплат без исключения. Степень сокращения ставок зарплат и цен неодинакова в разных случаях, и может быть определена только в процессе функционирования рынка, свободного от вмешательства³³.

Все же одна позитивная вещь, которую может сделать государство, желающее поскорее покончить с депрессией, существует. Государство может радикально уменьшить ту роль, которую оно играет в экономике, урезав свои собственные расходы и налоги, в особенности те из них, которые препятствуют сбережениям и инвестированию. Уменьшение государственных расходов, финансируемых из налогов, автоматически сдвинет соотношение между потреблением, с одной стороны, и сбережениями и инвестициями – с другой в пользу сбережений и инвестиций, что значительно сократит время возвращения экономики к состоянию роста³⁴. Уменьшение тех налогов, которые в наибольшей степени ложатся на сбережения и дестимулируют инвестирование, понизит норму временного предпочтения³⁵. Кроме того, время депрессии – это время экономического напряжения. Любое снижение налогов и ликвидация любых норм регулирования, мешающих функционированию свободных рыночных сил, будет стимулировать здоровую экономическую активность, тогда как любое увеличение налогов и другое вмешательство будут погружать экономку в еще более глубокую и длительную депрессию.

Таким образом, адекватная экономическая политика государства в период депрессии состоит в проведении мер по последовательному обеспечению экономической свободы, включая обязательное сокращение расходов государственного бюджета, возможно, дополненное неким положительным воздействием, направленным на поддержание сжатия кредита. В течение десятилетий практически все экономисты, придерживающиеся общепринятых взглядов, клеймили такую программу, называя ее невежественной, реакционной или первобытной. Однако именно эту программу экономическая теория предлагает тем, кто стремится покончить с депрессией как можно быстрее и полнее³⁶.

Иногда можно слышать соображения, в основе которых лежит следующая логика: если причиной депрессии является прекращение кредитной экспансии, то почему бы государству не проводить политику кредитной экспансии до бесконечности? Отвечая на этот вопрос, нужно заметить, что, во-первых, чем дольше длится инфляционный бум, тем болезненнее и глубже будет депрессия, в ходе которой осуществляется необходимая коррекция. Во-вторых, бум не может продолжаться до бесконечности, так как в конце концов до людей дойдет, что государство проводит политику перманентной инфляции, и они побегут от денег в товары, скупая их, пока доллар стоит больше, чем будет стоить в будущем. В результате, как это неоднократно бывало в истории, причем в совсем недавней истории, разразится гиперинфляция³⁷. По любым меркам гиперинфляция представляет собой куда большее зло, чем любая депрессия – она разрушает денежное обращение, жизненную основу современной экономики, разоряет всех получателей фиксированных доходов и приводит к исчезновению среднего класса, порождая полный общественный хаос. Кроме того, в конце концов она ведет к безработице и падению жизненного уровня, поскольку в условиях, когда заработки начинают обесцениваться ежечасно, работа теряет смысл, – все время уходит на добывание товаров. Для того чтобы избежать этой катастрофы, кредитная экспансия в какой-то момент должна быть прекращена, что и вызовет к жизни экономический кризис и депрессию.

1.6. Предотвращение депрессии

Очевидно, что предотвращение депрессии представляет собой намного лучший вариант, чем довести дело до нее и испытывать связанные с ней страдания. Мы видели, что в период депрессии наилучшей экономической политикой является политика laissez fair. А что нужно делать для того, чтобы депрессии вообще не случилось? Понятно, что, поскольку кредитная экспансия обязательно сеет семена будущей депрессии, правильной государственной политикой будет предотвращение кредитной экспансии. Это не так уж трудно, поскольку в данном случае наиболее важная задача государства состоит в том, чтобы оно само удержалось от генерирования инфляции – ведь государство по своей природе является инфляционистским институтом и, следовательно, почти всегда допускает, стимулирует или прямо инициирует инфляционный бум. Государство является инфляционистским по своей природе, потому что постепенно, в течение столетий, оно установило контроль над денежной системой. Захватив власть над печатным станком (в том числе в форме возможности «печатания» банковских депозитов), оно получило готовый источник дохода. Инфляция представляет собой своеобразную форму налогообложения: государство, имея возможность создавать дополнительные деньги «из воздуха», использует их для приобретения материальных ресурсов у частных лиц, несущих на себе бремя подобного «фальшивомонетчества». Таким образом, для государственных служащих и приближенных к ним групп инфляция образует весьма удобную альтернативу налогообложению, суть которой очень легко скрыть от общества (государство имеет также все необходимые рычаги, чтобы помочь обществу постоянно пребывать в этой слепоте). Более того, государство имеет возможность возложить вину за рост цен и на общество в целом, и на некоторые особенно неприятные государству слои – «спекулянтов», бизнесменов, иностранцев и т. п.

Лишь в том случае, если общество ознакомится с адекватной экономической теорией, оно сможет понять, что субъектом, на котором лежит реальная ответственность за политику инфляции, является само государство.

Частные банки действительно в состоянии и сами производить обесценение денежного предложения, эмитируя больше требований на стандартные деньги (будь то золото или неразменные государственные бумажные деньги), чем они могут погасить. Банковский депозит [до востребования] представляет собой разновидность складской расписки, выданной против сданной в банк наличности, квитанцию, которую банк обязался «отоварить» в любой момент, когда клиент пожелает забрать свои деньги из банковского хранилища. Неотъемлемым свойством банковской системы с частичным резервированием является эмиссия квитанций, которые не могут быть погашены. Однако, как показал Мизес, одни только частные банки не могут порождать сколько-нибудь значительную инфляцию³⁸. Во-первых, каждый банк столкнется с последствиями эмиссии дополнительных количеств своих расписок, не обеспеченных наличностью, или «квазирасписок», которые быстро попадут к клиентам других банков и будут предъявлены этими последними для погашения банку-эмитенту. Таким образом, чем уже круг клиентов банка, тем меньше потенциальный охват публики эмитируемыми этим банком квазирасписками. В принципе все банки могут объединить усилия, сговорившись увеличивать эмиссию одинаковым темпом, однако на практике выработать такое соглашение будет довольно трудно. Во-вторых, банки будут ограничены степенью использования публикой банкнот и депозитов по сравнению со стандартными деньгами. Третье ограничение связано с наличием доверия клиентов к своему банку – в любой момент клиенты могут ринуться сюда, с тем чтобы успеть забрать деньги.

Вместо того чтобы предотвратить инфляцию, запретив банковскую деятельность на базе частичного резервирования как мошенничество, все государства в едином порыве двинулись в прямо противоположном направлении. Они постепенно устранили упомянутые выше ограничения, которые свободный рынок ставит на пути кредитной экспансии, одновременно с этим заняв позиции, позволяющие им самим осуществлять руководство инфляцией. Разными способами они искусственно укрепляли доверие публики к банкам, стимулировали широкое использование банкнот и депозитов вместо золота (в конце концов запретив его использование [в монетарных целях]) и согнали все банки в один загон, что дало им возможность совместно расширять эмиссию. Главным инструментом достижения этих целей стали центральные банки, институт, который Америка обрела в 1913 г. в лице Федеральной резервной системы. Центральный банк позволяет осуществить централизацию золотых запасов в сейфах государственных хранилищ, что значительно увеличивает базу для кредитной экспансии в данной стране³⁹. Центральный банк обеспечил единообразие действий частных банков – поскольку они получили возможность держать свои резервы не в золоте, а в виде депозитов на счетах центрального банка. С появлением центрального банка все частные банки перестали соотносить параметры проводимой ими [кредитной] политики со своими золотыми резервами – теперь все банки принудительно связаны и регулируются решениями и действиями центрального банка. Более того, центральный банк, провозгласив себя «кредитором последней инстанции», который приходит на выручку банкам, попавшим в затруднительное положение, невероятно увеличил степень доверия публики к банковской системе – ведь теперь все неявно предполагают, что государство никогда не позволит разориться своему собственному органу – центральному банку.

Даже в период, когда действовал золотой стандарт, центральный банк мог не волноваться по поводу спроса на золото со стороны граждан собственной страны. Повод для волнения мог возникнуть только в связи с перспективой оттока золота в другие страны (т. е. к тем, кто не являлся клиентом центрального банка данной страны).

Государство установило контроль над банками с помощью Федерального резерва, во-первых, предоставив федеральным резервным банкам монополию на эмиссию банкнот, во-вторых, вынудив все существовавшие тогда национальные банки⁴⁰ присоединиться к Федеральной резервной системе и поместить свои обязательные резервы в качестве депозитов в Федеральном резерве⁴¹, и, в-третьих, установив обязательный минимальный уровень пропорции между депозитами [банка] в Федеральном резерве и депозитами вкладчиков данного банка (деньги публики, которые банк должен ей). Кроме того, создание ФРС имело инфляционные последствия, поскольку позволило осуществлять непосредственное понижение требований к норме резервирования⁴². Федеральный резерв оказался в состоянии контролировать количество денег, оперируя двумя параметрами – непосредственно определяя объем банковских резервов и контролируя соблюдение требований законодательства в части нормы резервирования. Хотя Федеральный резерв управлял объемом банковских резервов (методы этого управления рассмотрены ниже), а правительство устанавливало норму резервирования, следует признать, что контроль над денежным предложением не был полным, поскольку банки имели возможность держать «избыточные резервы». Однако на практике, успокоенные наличием «кредитора последней инстанции» и получением прибыли путем максимизации объема своих активов и депозитов, руководители любого частного банка будут стремиться «выдавать кредиты по максимуму», чтобы по максимуму использовать возможности, предоставляемые ему той нормой резервирования, которая установлена законодательством.

Поскольку банковская система, состоящая из нерегулируемых частных банков, в своей кредитной политике удерживалась бы в узких пределах и могла бы генерировать инфляцию в значительно меньшей степени, чем это можно делать посредством манипуляций центрального банка⁴³, то наиболее очевидным средством для предотвращения инфляции было бы запрещение банковской деятельности на базе частичного резервирования и требование 100 %-ного обеспечения золотыми резервами всех банкнот и депозитов. Банковские картели, например, вряд ли можно назвать нерегулируемыми или осуществляющими свободную банковскую деятельность, но они тем не менее могли бы возникать. Проф. Мизес, признавая, что для экономики достоинства 100 %-ных золотых денег превосходят достоинства свободной банковской деятельности, отдавал все же предпочтения последней, поскольку требование 100 %-ного резервирования предполагает наличие государственного контроля над банковской деятельностью, и государство, действуя согласно своей склонности к инфляции, с легкостью может изменить резервные требования⁴⁴. Однако требование 100 %-ных золотых резервов – это не просто еще одна мера административного контроля, устанавливаемая государством, – оно должно стать обязательным компонентом общего либертарианского запрета мошенничества. Все, кроме радикальных пацифистов, признают, что насилие по отношению к личности и собственности должно быть вне закона и что агентства, действующие в соответствии с этой общей правовой нормой, должны защищать личность и собственность от агрессии. Либертарианцы, придерживающиеся доктрины laissez faire, полагают, что «государства» должны ограничить свою деятельность только исполнением функций защитных агентств. Мошенничество представляет собой разновидность кражи, поскольку оно имеет место, когда одна из сторон договора об обмене сознательно не исполняет его после того, как получит собственность другой стороны. Банки, осуществляющие эмиссию расписок на несуществующее золото, как раз и совершают такое мошенничество, поскольку эти их действия приводят к тому, что исполнение требований всеми владельцами собственности (владельцами требований на золото) становится невозможным. Таким образом, запрет подобной практики не является вмешательством в свободный рынок – он стал бы частью требуемой свободным рынком системы правовой защиты от агрессии⁴⁵,⁴⁶.

Итак, какой должна была быть адекватная экономическая политика в 1920-х годах? Что должно было делать правительство, дабы предотвратить крах? Наилучшей мерой была бы ликвидация Федеральной резервной системы и установление требования 100 %-ных резервов в золотых деньгах. Если бы это не удалось, следовало бы ликвидировать ФРС и оставить нерегулируемым частный банковский бизнес, подчинив его, однако, жесткому требованию, в соответствии с которым банк, не погасивший своих банкнот и/или депозитов, становился бы банкротом. Как бы могла выглядеть политика, если эти радикальные меры не удалось бы осуществить, или в несколько иной формулировке: что можно было сделать в условиях существования Федеральной резервной системы? Правительство должно было бы предпринять все возможное, чтобы вообще не допустить возникновения инфляционной кредитной экспансии, а если бы она все же началась, оно во всяком случае не должно было поддерживать ее. Мы видели, что Федеральный резерв (т. е. Федеральная резервная система) не полностью контролировал денежное обращение, так как не мог заставить банки пустить их резервы на выдачу ссуд. Однако инфляционный потенциал банковской системы Федеральный резерв контролировал полностью. В основе этого контроля лежали полномочия ФРС, реализуя которые Федеральный резерв мог по своему произволу снижать резервы банков, принуждая их тем самым к прекращению инфляционного наращивания предложения денег или даже к его сокращению в случае необходимости. Понижая объем банковских резервов и/или увеличивая норму резервирования, федеральное правительство в 1920-е годы (как и в наши дни), в полной мере могло предотвратить всякое увеличение совокупного количества денег и всякое увеличение кредита. Верно, что ФРС не контролирует напрямую такие учреждения, создающие деньги, как сберегательные банки, ссудосберегательные ассоциации и компании по страхованию жизни, однако любая кредитная экспансия этих учреждений будет перекрываться дефляционным давлением коммерческих банков. Это действительно так, особенно если принять во внимание, что депозиты коммерческих банков, во-первых, образуют денежную базу расширения кредита другими финансовыми институтами и, во-вторых, представляют собой «наиболее фидуциарную» часть денежного предложения. В условиях существования Федеральной резервной системы с ее абсолютной властью над денежной системой страны именно федеральное правительство начиная с 1913 г. несет полную ответственность за все эпизоды инфляции. Банки не имеют возможности обесценивать деньги самостоятельно – кредитная экспансия может возникать только при поддержке и с согласия федерального правительства и подконтрольных ему руководителей Федерального резерва. Фактически банки находятся в положении заложников государства, пребывая в этом состоянии с 1913 г. Вся вина за кредитную экспансию и последовавшую депрессию должна быть возложена на федеральное правительство и только на него⁴⁷.

1.7. Проблемы мизесовской теории экономического цикла

1.7.1. Предположение о полной занятости

Прежде чем продолжить обсуждение альтернативных теорий экономического цикла, необходимо разобраться с рядом проблем и несколькими укорененными ошибочными концепциями. Две из множества таких ошибочных концепций уже были опровергнуты профессором Мизесом. Первой из них является точка зрения, согласно которой австрийская теория предполагает в качестве условия своей истинности наличие «полной занятости» и поэтому неприменима к ситуации, когда кредитная экспансия начинается в условиях неполного использования факторов производства. Вторая ошибочная концепция утверждает, что бум представляет собой период избыточного инвестирования. Рассмотрим первую из названных концепций. Прежде всего отметим, что незадействованными факторами могут быть только труд и капитальные блага – поскольку незанятая (субмаржинальная) земля существует всегда. Инфляция может побуждать к работе незадействованный трудовой фактор только потому, что его владельцы, которые в отсутствие инфляции не соглашаются работать за зарплату, генерируемую свободным рынком, считая ее недостаточной, в условиях инфляции наивно соглашаются на более высокую номинальную зарплату, не понимая того факта, что на самом деле они согласились на более низкую реальную зарплату, которая упала вследствие роста стоимости жизни. Что касается незадействованных капитальных благ, то все они могли появиться в результате ошибочного инвестирования во время последнего (или какого-то другого) бума и с какого-то момента перестали приносить прибыль – на длительный период или навсегда. Могут сказать, что новая кредитная экспансия может вновь сделать субмаржинальный капитал прибыльным, но это опять будут ошибочные инвестиции, и эти ошибки, на сей раз куда большие по своему масштабу, выявятся, когда прекратится и этот бум. Таким образом, кредитная экспансия генерирует экономический цикл вне зависимости от существования незадействованных факторов производства. Кредитная экспансия, начавшаяся в период высокой безработицы, просто создаст большие искажения и вызовет к жизни больше ошибочных инвестиций, откладывая восстановление искажений предшествующего бума и осложняя процесс будущей неизбежной коррекции плодов этого последнего бума. Верно, что те факторы, которые в настоящее время не используются, не отвлечены от более эффективных способов использования в такой степени, какая наблюдалась бы, если бы эти факторы были задействованы (поскольку они либо бездействовали по соображениям придержать их в целях спекуляции, либо были задействованы в ошибочных инвестициях). Однако другие, комплементарные к ним факторы будут отвлечены на производственное взаимодействие с ними, и эти другие факторы будут растрачены в ходе ошибочных инвестиций. Более того, неизбежно реализуются и все другие последствия кредитной экспансии, так что потребуется новая депрессия, которая должна будет произвести коррекцию этих искажений⁴⁸.

1.7.2 Избыточное инвестирование или ошибочные инвестиции?

Согласно второй ошибочной концепции, обязанной своим происхождением Хаберлеру, который изложил ее в своей работе «Процветание и депрессия», теория цикла Мизеса считает период бума периодом «избыточного инвестирования» ⁴⁹. Мизес блестяще показал, в чем состоит ошибочность этого «оговора»:

«…дополнительные инвестиции возможны только в той мере, в какой существует дополнительное предложение капитальных благ… сам по себе бум приводит не к ограничению, а, наоборот, к увеличению потребления, он не способен обеспечить дополнительных капитальных благ для новых инвестиций. Суть бума, вызванного кредитной экспансией, не в перенакоплении, а в том, что вложения направляются не туда, т. е. в ошибочных вложениях. <…>…масштабность которых не подкрепляется наличными капитальными благами. Их проекты неосуществимы из-за недостаточного запаса капитальных благ. <…> Неминуемый конец кредитной экспансии сделает совершенные ошибки очевидными. Построенные заводы невозможно использовать, потому что нет заводов, производящих комплементарные факторы производства; продукцию других заводов невозможно продать, поскольку потребители стремятся покупать другие товары, которые, однако, не производятся в достаточных количествах…

Наблюдатель замечает только видимые ошибочные инвестиции и не может понять, что эти начинания являются ошибочными только потому, что не хватает других заводов – необходимых для производства комплементарных факторов производства и для производства потребительских благ, потребность в которых более настоятельна. <…> Весь класс предпринимателей находится как бы в положении строителя-подрядчика… [который] переоценивает количество наличного запаса [материалов]… раздувает смету земляных и фундаментных работ и лишь впоследствии… обнаруживает, что ему не хватает материалов, необходимых для завершения постройки. Очевидно, что ошибка нашего строителя не в переинвестировании, а в ненадлежащем [инвестировании]»⁵⁰.

Некоторые критики теории цикла Мизеса настаивали на том, что если бум будет продолжаться «достаточно долго», то эти процессы в конце концов «будут завершены». Однако такая точка зрения есть просто-напросто слишком буквальное понимание метафоры. Главное в теории цикла состоит в том, что кредитная экспансия перенаправляет избыточные количества капитала в дальние стадии производства, порождая нехватку капитала для тех стадий, которые ближе всего находятся к производству потребительских благ. Рынок без вмешательства извне обеспечивает гармоничное развитие всех необходимых элементов капитальной структуры, тогда как банковская кредитная экспансия прерывает внутренне согласованную работу рынка и искажает те процессы, которые порождают сбалансированную структуру капитальных благ.

Чем дольше длится бум, тем выше степень, в которой указанные искажения реализуются в ошибочных инвестициях⁵¹.

1.7.3. Как банки должны вести себя во время депрессии – «активно» или «пассивно»?

В начале 1930-х годов в США и Великобритании теория экономического цикла Мизеса начала вызывать значительный интерес, который, к сожалению, был в зародыше убит ажиотажем начавшейся «кейнсианской революции». Мизес и его последователи разделились во мнениях по следующему важному вопросу: Мизес уверял, что цикл неизбежно генерируется интервенционистской банковской системой, а последователи «пробанковской» концепции утверждали, что банки, как правило, совершают ошибку, когда остаются пассивными и не поднимают процентную ставку достаточно быстро⁵². Сторонники этой концепции придерживаются того мнения, что по той или иной причине «естественная процентная ставка» может увеличиться и что банки, не являющиеся помимо прочего всеведущими, непреднамеренно порождают цикл – тем, что просто поддерживают старое значение процентной ставки, которое теперь оказывается ниже ставки свободного рынка.

Приводя аргументы в защиту «антибанковской» позиции Мизеса, мы должны прежде всего отметить, что естественная процентная ставка, или «норма прибыли», не увеличивается внезапно, в силу неясного «улучшения инвестиционных возможностей». Естественная процентная ставка увеличивается потому, что увеличивается норма временного предпочтения⁵³. Ну а как банки могут заставить [фактическую] рыночную процентную ставку опуститься ниже ставки свободного рынка? Только одним способом – осуществив кредитную экспансию! Таким образом, для того чтобы перестать генерировать экономический цикл, банкам вовсе не требуется быть всеведущими – им нужно всего лишь воздержаться от кредитной экспансии. Если они будут действовать в соответствии с этим правилом, их ссуды, сформированные из их капитала, не будут расширять предложение денег и в сочетании с другими видами сбережений будут просто вносить свой вклад в формирование процентной ставки свободного рынка⁵⁴.

Хайек полагал, что теория Мизеса несовершенна, поскольку она объясняет цикл влиянием экзогенных факторов; согласно этой теории, бизнес-цикл генерируется интервенционистскими действиями, а не рыночными актами в узком смысле слова. Эту аргументацию трудно понять. Исследование процессов может быть корректным либо некорректным, единственное, что имеет значение, это является ли результат исследования истинным или нет, а вовсе не то, полагаются ли процессы экзогенными или эндогенными. Если некий процесс является на самом деле экзогенным, то анализ должен выявить этот факт. То же верно и в отношении эндогенных процессов. Теория не получает никакого дополнительного качества в зависимости от того, какими процессами она оперирует.

1.7.4. Повторяемость фаз цикла

Другие критики теории Мизеса строят свою аргументацию на следующем весьма часто встречающемся рассуждении. Эта теория, говорят они, возможно, и объясняет один цикл «рост— спад», но она не в состоянии объяснить другой известный феномен цикла – постоянное повторение его фаз. Почему, после того как оканчивается один цикл, неизменно начинается другой? Но ведь теория Мизеса как раз и объясняет данную повторяемость, причем от нас совершенно не требуется принимать на веру широко известную, но никем не доказанную гипотезу о так называемом «самозарождении» цикла, согласно которой в недрах цикла разворачивается некий мистический процесс, приводящий к новому циклу, так, как будто в экономике не существует такого явления, как тенденция к установлению равновесия. Концепция «самозарождения» игнорирует общий экономический закон стремления к состоянию равновесия, тогда как именно Мизесу, напротив, впервые удалось вписать теорию экономического цикла в общую структуру экономической теории. Причиной повторяемости [фаз цикла] является тот факт, что банки всегда стремятся раздувать кредит, как только получают такую возможность, а государство почти всегда торопит их и поддерживает их в этом. Банки делают прибыль в основном на кредитной экспансии, поэтому они стремятся успеть раздуть кредит настолько, насколько это возможно, до того, как их остановят⁵⁵. В свою очередь, и государству присуща тяга к проведению инфляционистской политики. Банки бывают вынуждены прекратить кредитную экспансию из-за совместного давления со стороны внешней и внутренней утечки [золота], а в период депрессии сокращать кредит их побуждают опасения массового изъятия наличности и банкротства. Когда минует гроза и начинается оживление, банки и правительство могут опять запускать инфляцию, и они принимаются делать именно это. Такова природа повторяемости фаз цикла.

1.7.5. Изменения количества золота и экономический цикл

Теория экономического цикла содержит в себе один важный момент, по которому автор настоящей книги вынужден признать свое несогласие с Мизесом. В «Человеческой деятельности» Мизес исследует свободную рыночную экономику, после чего анализирует разнообразные формы насильственного вмешательства в функционирование свободного рынка. Он признавал, что поначалу хотел поместить теорию экономического цикла в раздел книги, посвященный государственному вмешательству, однако затем изложил ее в той части, где излагались теоретические основы функционирования свободного рынка. Он поступил так, поскольку считал, что циклическое чередование бумов и кризисов может порождаться увеличением количества металлических денег (золота). Мизес считал, что это будет происходить потому, что золото попадет на ссудный рынок до того, как полностью завершится процесс роста цен, который будет иметь место как реакция на увеличение количества золота. Разумеется, на практике возможный масштаб этого циклического эффекта существенно ограничен – предложение золота лимитируется разведанными месторождениями, и до того, как дополнительные количества золота окажут влияние на цены и ставки зарплаты, на ссудный рынок попадет лишь некоторая часть дополнительного золота. При этом остается один важный в теоретическом отношении вопрос, а именно способна ли экономика, на 100 % основанная на золоте*, хоть в какой-то степени генерировать экономический цикл с его чередованием фаз? Может ли полностью свободный рынок страдать от повторений экономических циклов, какими бы незначительными они ни были? Одно из ключевых различий между кредитной экспансией и поступлением на ссудный рынок дополнительного золота состоит в том, что кредитная экспансия искажает структуру временных предпочтений, формируемую в ходе добровольных действий участников, структуру, параметры которой отражаются в рыночных явлениях, тогда как приток золота и есть воплощение изменений структуры свободно формируемых временных предпочтений. Если не принимать во внимание всякое постоянное изменение структуры доходов, вызванное к жизни изменениями предложения золота, то можно утверждать, что норма временных предпочтений может временно понизиться – на время переходного процесса, т. е. пока не завершится процесс коррекции системы цен, запущенный увеличением предложения золота. С другой стороны, столь же реалистичным будет вариант временного повышения нормы временного предпочтения. Понижение нормы временного предпочтения вызовет временное увеличение объема сбережений, которое исчезнет, когда завершится процесс подстройки цен к новому денежному предложению. Мизес рассматривает именно этот вариант.

Перед нами один из случаев, когда можно ожидать, что сбережения вначале вырастут, а потом упадут. Разумеется, на свободном рынке может существовать и множество иных вариантов, когда норма сбережений вначале внезапно падает, а затем опять увеличивается. Последнее изменение, без сомнения, вызовет «кризис» с его периодом коррекции ошибочных инвестиций, однако более обоснованным будет считать происходящее не регулярно повторяемым процессом, не экономическим циклом, а разовой флуктуацией. Более того, предприниматели – это именно те люди, которые научены адекватно оценивать изменения [шоки. – Науч. ред.] и избегать ошибок. Они умеют обращаться со случайными флуктуациями, и, конечно, они должны быть в состоянии справляться с результатами притока золота, которые всегда можно грубо оценить. Они не могут предсказать результатов кредитной экспансии, так как кредитная экспансия сбивает ориентиры всех участников, искажает процентные ставки и смещает оценки накопленного капитала. Но когда в экономику притекает новое золото, ничего из перечисленного не происходит, и предпринимательская интуиция может проявлять себя в полном объеме. Таким образом, мы должны заключить, что не можем использовать ярлык «экономический цикл» для обозначения какого бы то ни было свободного рыночного процесса. Разумеется, случайные флуктуации будут происходить всегда – вследствие изменений во вкусах потребителей, изменения ситуации с теми или иными природными ресурсами и т. п. Иногда общим итогом этих событий бывают суммарные убытки. Но регулярное, систематическое искажение, которое в конце концов оборачивается концентрацией предпринимательских ошибок и заканчивается неизбежным кризисом (оба эти явления характерны именно для экономического цикла), может иметь своей причиной только вмешательство банков в рыночную систему⁵⁶.

Глава 2
Кейнсианская критика австрийской теории цикла⁵⁷

Кейнсианская критика теории цикла Мизеса обычно ведется по двум направлениям. В рамках одного из них последователей Мизеса обвиняют в отождествлении сбережений и инвестиций. Сбережения и инвестирование, говорят кейнсианцы, представляют собой два совершенно отдельных процесса, они реализуются двумя разными типами людей, слабо связанными между собой или даже не связанными вовсе, поэтому классическое отождествление сбережений и инвестиций не имеет под собой никаких оснований. Сбережения «вытекают» из потока «расходы – потребление», тогда как инвестиции «втекают» в экономический кругооборот на совершенно иной стадии расходования дохода. Поэтому, согласно кейнсианцам, задачей правительства во время депрессии является стимулирование инвестиций и создание препятствий к сбережениям, с тем чтобы общая сумма расходов росла.

На самом деле сбережения и инвестиции неразрывно связаны друг с другом. Невозможно поощрять одно и препятствовать другому. Если не принимать во внимание [фидуциарный] банковский кредит, единственным источником инвестиций являются сбережения (что происходит, когда инвестиции финансируются из банковского кредита, было показано в предыдущей главе). Потребители осуществляют сбережения непосредственно, но они сберегают также и тогда, когда выступают в качестве бизнесменов или владельцев корпораций. Однако разве сбережения не являются опасным и вредным «тезаврированием» или «припрятыванием» денежных средств? Такая точка зрения вводит в заблуждение и выглядит натяжкой.

Рассмотрим возможную структуру распределения денежных активов некоего лица, владеющего этими деньгами⁵⁸. Во-первых, он может потратить получаемые им деньги на потребление. Во-вторых, он может направить их на инвестирование. В-третьих, он может добавить их к имевшимся у него остаткам наличности (или изъять какое-то количество денег оттуда). Этим исчерпываются имеющиеся у него варианты. Кейнсианцы, проявляя недюжинную изобретательность, выдвигают гипотезу, согласно которой человек вначале решает, сколько он будет потреблять (оставшиеся после этого средства они называют отказом от потребления и трактуют как «непотребительские» сбережения), а затем решает, каковы будут его инвестиции, а сколько «утечет» в тезаврированные сбережения. Разумеется, данная конструкция является скорее неокейнсианской, чем чисто кейнсианской ортодоксией, которая изгоняет тезаврирование из парадных покоев, возвращая в здание теории через черный ход. Эта в высшей степени искусственная конструкция в свое время дала основания сэру Деннису Робертсону заметить, что кейнсианцы «неспособны представить себе, что одновременно может существовать более двух подгрупп чего бы то ни было»⁵⁹. Разумеется, индивид принимает решение о распределении своего дохода по этим трем направлениям сразу и одновременно. Он распределяет свой доход на базе двух всеобъемлющих типов полезности – на базе своих временных предпочтений, определяющих пропорцию между потреблением и инвестированием, и на базе своей оценки полезности денег, в зависимости от которой он решает, сколько денег он будет держать в составе своих остатков наличности. Для того чтобы инвестировать денежные средства в будущем, он должен ограничить свое потребление и сберечь денежные средства. Это ограничение и есть его сбережения, и соответственно сбережения и инвестиции всегда эквивалентны. Оба этих термина могут употребляться почти как синонимы.

Такие индивидуальные акты оценивания и получающиеся при этом оценки на уровне социума воплощаются в преобладающие в обществе нормы временного предпочтения, с одной стороны, и в совокупный спрос на деньги – с другой. Если люди увеличивают свой спрос на остатки наличности, то мы не говорим при этом, что «сбережения утекли в тезаврирование», мы говорим лишь, что увеличился спрос на деньги. Совокупные [т. е. агрегированные по всем держателям] остатки наличности могут вырасти только в той мере, в какой увеличится совокупное предложение денег, поскольку эти две величины идентичны. Однако реальные остатки наличности могут вырасти и вследствие увеличения ценности доллара. Если процесс увеличения ценности доллара может идти без препятствий (иными словами, если ценам позволено беспрепятственно – т. е. свободно – падать), то это увеличение спроса [на деньги] не приведет ни к какому [добавочному] искажению структуры [ресурсов по видам использования], и тяготы депрессия не будут усугублены. В основе кейнсианской доктрины лежит искусственное предположение, согласно которому любому увеличению или уменьшению объема тезаврированных денег будет соответствовать падение или рост инвестированных средств. Однако данное предположение некорректно. Спрос на деньги не имеет почти никакого отношения к тем пропорциям [распределения дохода], которые формируются в порядке реализации людьми своих временных предпочтений – остатки наличности могут увеличиваться («тезаврирование») как за счет уменьшения потребления, так и за счет уменьшения инвестиций. Иначе говоря, пропорция между сбережениями-инвестициями и потреблением определяется нормой временного предпочтения индивидов, а пропорция между расходованием средств и изменением остатков наличности определяется их спросом на деньги.

2.1. «Ловушка» ликвидности

Обязательным элементом кейнсианского набора объяснений феномена депрессии является «ловушка ликвидности». Эта концепция не направлена непосредственно против теории Мизеса, она представляет собой последнюю линию защиты кейнсианцами политики инфляции – их собственного «лекарства от депрессии». Кейнсианцы утверждают, что «предпочтение ликвидности» (спрос на деньги) может быть настолько устойчивым, что процентная ставка будет не в состоянии понизиться настолько, чтобы стимулировать инвестиции в объеме, достаточном для начала экономического роста, позволяющего выбраться из депрессии. В данном построении предполагается, что процентная ставка определяется «предпочтением ликвидности», а не временными предпочтениями. Кроме того, здесь мы видим все ту же концепцию, отрицающую наличие какой-либо значимой связи между сбережениями и инвестициями, каковая связь, по мнению кейнсианцев, если и существует, то сводится к гипотетической связи посредством процентной ставки. В действительности сбережения и инвестиции не испытывают на себе воздействия процентной ставки (отдельно – сбережения, отдельно – инвестиции) – наоборот, и сбережения, и инвестиции, и процентная ставка одновременно определяются на рынке временными предпочтениями индивидов. Предпочтение ликвидности не имеет никакого отношения к этому процессу. Кейнсианцы утверждают, что если во время депрессии растет «спекулятивный» спрос на наличность, то это повысит процентную ставку. Но это совершенно необязательно. Увеличение тезаврирования может иметь своим источником те средства, которые прежде потреблялись, те средства, которые прежде инвестировались, а также некоторую их комбинацию, причем в последнем случае соотношение между потреблением и инвестициями может не измениться. Если норма временного предпочтения не меняется, единственным возможным вариантом будет последний [комбинированный]. Таким образом, процентная ставка зависит только и исключительно от временных предпочтений и совершенно не зависит от «предпочтения ликвидности». Если же источником тезаврирования является в основном потребление, то возросший спрос на деньги вызовет падение процентной ставки – потому что в этом случае норма временного предпочтения понижается.

В стремлении показать, что ловушка ликвидности представляет собой чрезвычайно значимый фактор усугубления тягот депрессии и образования перманентно высокой безработицы, кейнсианцы постоянно упирают на то, что в период финансового кризиса люди будто бы ожидают роста процентных ставок, и поэтому они будут увеличивать тезаврирование – вместо того чтобы покупать облигации, внося тем самым свой вклад в понижение процентных ставок. Пресловутая ловушка ликвидности, по мысли кейнсианцев, порождается именно этим «спекулятивным тезаврированием». Предполагается также, что через это тезаврирование реализуется связь между предпочтением ликвидности и процентной ставкой. Однако кейнсианцев здесь ввела в заблуждение их собственная поверхностная трактовка процентной ставки, которую они считают просто-напросто ценой контракта на предоставление ссуды. Как было указано выше, процентной ставкой, имеющей решающее значение, является естественная ставка процента – «спрэд прибыли», или норма прибыли, сложившаяся на рынке. Поскольку ссуды представляют собой форму инвестиций, фактическая ставка по ссудам представляет собой всего лишь бледное отражение естественной процентной ставки. Что же на самом деле означает наличие ожиданий увеличения процентной ставки? Это означает, что люди ожидают роста нормы чистой рыночной доходности, вследствие того что ставки заработной платы и цены производственных благ будут падать быстрее, чем цены потребительских благ. Но это явление можно объяснить и не доставая левой рукой правое ухо – инвесторы ожидают падения ставок заработной платы и цен других факторов производства, и поэтому они воздерживаются от инвестирования в эти факторы до тех пор, пока указанное падение не будет реализовано в действительности. Однако данное построение принадлежит к результатам, давным-давно полученным в рамках старомодной классической школы при анализе ценовых изменений. На самом деле указанные ожидания ускоряют коррекцию и выход из депрессии, а вовсе не блокируют эти процессы. Как и все вообще акты спекуляции, которые всегда ускоряют адаптацию экономики к фактическим уровням [цен], эти ожидания ускоряют падение ставок зарплаты и цен других факторов производства, приближая восстановление экономики и позволяя вернуться к обычному экономическому росту намного быстрей. Нет никаких оснований пугать публику «спекулятивной» тезаврацией, которая якобы затягивает депрессию; в действительности этот благотворный процесс стимулирует более быстрое восстановление экономического роста⁶⁰.

Некоторые проницательные неокейнсианцы (например, Модильяни) допускали, что предпочтение ликвидности на свободном рынке может блокировать восстановление состояния равновесия при полной занятости в единственном случае – если предпочтение ликвидности является «бесконечным» (т. е. имеет место неограниченный спрос на деньги)⁶¹. Однако, как мы убедились выше, масштабный спекулятивный спрос на деньги лишь ускоряет процессы коррекции. Далее, спрос на деньги в принципе не может быть бесконечным, так как люди всегда – т. е. вне зависимости от их ожиданий – должны поддерживать некий уровень потребления. Поскольку потреблять люди должны постоянно, они должны будут постоянно и что-то производить, так что состояние сбалансированности и полной занятости установится вне зависимости от процессов тезаврирования. И эта неспособность рассмотреть процессы тезаврирования и потребления как одновременные тоже проистекает из присущего кейнсианцам нежелания одновременно анализировать процесс формирования более двух компонент некоторого потока и из их ошибочной убежденности в том, что тезаврирование способно уменьшать только инвестиции, но не потребление.

В блестящей статье, посвященной проблеме гибкости ставок заработной платы и тому, как видят эту проблему последователи Кейнса, профессор Хатт пишет: «Я полагаю, что причина, по которой условия, хотя бы отдаленно походящие на бесконечную эластичность спроса на денежные активы, никогда не наблюдались в действительности, состоит в том, что, во-первых, общие ожидания всегда относятся к будущему состоянию набора цен, не очень отдаленному от настоящего, и, во-вторых, в том, что снижение цен происходит настолько постепенно, что никакое регулярное откладывание расходов не представляется прибыльным».

Но даже если бы такой невероятный спрос на деньги возник, то, как пишет Хатт, «если можно всерьез представить себе ситуацию, когда совокупная реальная ценность денежных активов подвержена инфляции и цены катастрофически падают, то столь же реалистичным (и столь же искусственным) будет предположение о продолжающем свое действие механизме ценовой координации, сопровождающей появление вышеуказанного состояния. Это означает, что мы можем представить себе, что быстрое падение цен (соответствующее ожиданиям ценовых изменений, но которое, однако, никогда не доходит до того, чтобы все цены упали до нуля) сопровождается сохранением ситуации полного использования ресурсов»⁶².

2.2. Ставки заработной платы и безработица

Сегодня те кейнсианцы, которые являются достаточно проницательными экономистами, признают, что теория Кейнса, провозглашающая существование «равновесия, сопровождающегося безработицей», в действительности неприменима (в отличие от того, что считалось ранее) к ситуации свободного рынка в условиях отсутствия вмешательства в рыночные процессы, поскольку эта его теория предполагает наличие жестких ограничений на понижение ставок заработной платы. Экономисты классической школы всегда подчеркивали, что безработица вызывается именно ставками заработной платы, которым не позволяют свободно понижаться, однако в кейнсианской системе это положение оказалось погребено под грудой не имеющих отношения к предмету уравнений. Тем не менее это положение сохраняет свою силу и является решающим⁶³. Кейнсианские рецепты решения проблемы безработицы основаны на концепции, согласно которой среди наемных работников укоренена «денежная иллюзия». Кейнсианцы полагают, что поскольку работникам с помощью профсоюзов и государства удается предотвратить падение номинальных денежных ставок заработной платы, то они согласятся на снижение реальной заработной платы, которое будет иметь место вследствие роста цен. На этом основании они утверждают, что в той мере, в какой инфляционистская политика государства может вызвать подобное падение ставок реальной заработной платы, она способна ликвидировать безработицу. В наше время, когда индекс стоимости жизни привлекает столь пристальное и постоянное внимание, реализовать подобную двуличную стратегию невозможно, а о многочисленных пагубных последствиях инфляции было сказано уже достаточно, так что повторяться нет нужды⁶⁴.

Любопытно, что даже те экономисты, которые разделяют положения общей теории цен, уклоняются от того, чтобы применять данную логику к заработной плате, этой цене услуг труда. Так, теория предельной производительности может в полном объеме применяться, когда речь идет о других производственных факторах, но как только речь заходит о заработной плате, мы с удивлением читаем о «зонах неопределенности» и «силе переговорной позиции»⁶⁵. Аналогично большинство экономистов охотно признают, что удержание цены на уровне, превышающем тот, при котором рынок приходит в равновесие, приводит к накоплению запасов непроданных товаров. Однако они отказываются признать, что это же верно и для труда. Они обычно утверждают, что труд представляет собой некое обобщенное благо (general good) и что поэтому понижение заработной платы нанесет ущерб общей покупательной способности. На это можно возразить, что на рынке не продается «труд вообще», что обычно искусственно завышенной является цена труда определенного вида и что незанятым будет именно этот вид труда. При этом верным остается утверждение, согласно которому чем более распространенным является завышение ставок заработной платы, тем более вероятным будет возникновение массовой безработицы. Например, если профсоюзы или государство вмешиваются в свободное ценообразование на рынке труда с целью удержать ставки зарплаты на завышенном уровне (по сравнению с тем, который установился бы в отсутствие такого вмешательства) лишь в немногих профессиях, то вытесненные оттуда работники переместятся в более низкооплачиваемые категории занятости и найдут работу в этих отраслях. В этом случае работники, оставшиеся на рабочих местах, защищаемых профсоюзом, получают прирост зарплаты за счет всех тех, кто работает по более низким ставкам зарплаты, а ценой этого для экономики в целом станет общее искажение распределения факторов производства по видам деятельности. Однако чем на более широкий круг занятий и отраслей распространяется режим негибких зарплат, тем меньше остается возможностей для перемещения работников, тем больше масштаб и продолжительность безработицы.

На свободном рынке ставки заработной платы взаимно приспосабливаются, так что недобровольной безработицы здесь не существует – в том смысле, что каждый, кто хочет иметь работу, может ее найти. Вообще говоря, ставки заработной платы могут удерживаться на уровне выше рыночного только вследствие вмешательства государственных органов или профсоюзов (или и тех и других). Однако в отдельных случаях завышенные ставки заработной платы устанавливаются на базе добровольного выбора (хотя обычно данный выбор основан на непонимании его последствий) или на базе вмешательства, дополненного добровольным выбором. Например, бывает, что либо фирмы, либо сами работники убеждены в том, что поддержание ставок заработной платы на завышенном уровне есть их священный долг. Убежденность именно такого рода лежит в основе современной безработицы – этот же фактор в полную силу действовал и в период депрессии 1929 г. Так, наемные работники были убеждены в огромной важности сохранения мистической профсоюзной верности. Имела место профсоюзная солидарность, не позволявшая «покидать ряды» и подталкивавшая к противодействию понижению заработной платы до уровней, которые были бы меньше тех, что требует профсоюз. Почти в каждом случае профсоюзы обеспечивали наличие этой «мистической верности» с помощью угрозы насилия, однако ее широкая распространенность не может быть объяснена только этим, поскольку она не встречала никакого противодействия со стороны работников. Говоря об отсутствии противодействия, нужно заметить, что в действительности ситуация была прямо противоположной – до такой степени, что работники, как входившие в профсоюзы, так и те, кто не был охвачен ими, чувствовали себя настолько связанными этой верностью, что отказывались от заработной платы, пониженной с искусственно высоких уровней, даже в тех случаях, когда не имели работы. Поскольку они вели себя таким образом, мы можем заключить, что перед нами феномен добровольной безработицы и что единственный способ покончить с ней состоит в том, чтобы убедить работников в этической абсурдности этой мистической верности профсоюзу⁶⁶. Однако несмотря на то что эти работники добровольно избрали безработицу (явившуюся следствием их верности профсоюзу), весьма вероятно, что они не вполне понимали последствия владевших ими идей и осуществляемых ими действий. Как правило, народные массы не в курсе экономических истин. Так что вполне возможно, что если бы работники обнаружили, что их безработица есть прямое следствие их профсоюзной солидарности, большая часть их мистической верности испарилась бы довольно быстро.

В истинности ошибочной концепции, согласно которой искусственное удержание ставок зарплаты на завышенном уровне несет некие выгоды, были убеждены и работники, и бизнесмены. Это сыграло огромную роль в депрессии 1929 года. Большой бизнес проникся «передовыми идеями» еще в начале 1920-х годов. К числу этих идей относилась и та, в соответствии с которой причиной экономического процветания Америки были высокие ставки и уровни заработной платы, а не что-либо иное. Согласно этой точке зрения, если другие страны имели более низкий уровень жизни, то только потому, что тамошние бизнесмены по своей глупости отказывались увеличивать ставки, по которым они оплачивали своих работников, в четыре или в пять раз. Когда в Америке началась депрессия, бизнесмены были готовы поверить в то, что понижение ставок заработной платы сократит «покупательную способность» (потребление) и усугубит депрессию (доктрина, которую кейнсианцы взяли на вооружение, замаскировав ее красивыми декорациями). Бизнесмены несут ответственность за безработицу в той мере, в какой они разделяли это заблуждение, но данная ответственность, необходимо заметить, лежит на них не потому, что они были «эгоистичными» или «жадными», а парадоксальным образом потому, что они стремились вести себя «ответственно». В первую очередь, однако, вина за безработицу лежит здесь на государстве, поскольку оно лестью и угрозами укрепляло это убеждение.

Что же можно сказать о содержании кейнсианского аргумента, согласно которому падение ставок заработной платы резко сократит покупательную способность и лишит отрасли экономики спроса на их продукцию? Возражения на этот аргумент могут быть выдвинуты на разных уровнях. Во-первых, поскольку в период депрессии цены снижаются, ставки реальной заработной платы не только сохранятся на прежнем уровне, но и увеличатся. Если увеличение покупательной способности положительным образом воздействует на занятость, почему бы не рекомендовать в качестве стимулирующей меры резкое повышение номинальной заработной платы? Предположим, например, что государство приняло закон, по которому минимальная заработная плата увеличивается в три раза (по сравнению с фактическим уровнем). Что произойдет в этом случае? И почему кейнсианцы не предложили реализовать эту меру экономической политики?

Очевидно, что следствием введения этого закона станет массовая безработица и полная остановка шестеренок производственного механизма. Если только… если только в то же самое время предложение денег не будет увеличено так, что наниматели смогут платить такие зарплаты. Но в этом случае никакого увеличения реальной зарплаты вообще не произойдет! Не будет убедительным и контраргумент, согласно которому данная мера «заходит слишком далеко» – потому что ставки заработной платы представляют собой одновременно и издержки предпринимателей, и доходы наемных работников. Главный момент здесь состоит в том, что именно рыночные ставки как раз и адаптируют заработную плату (как и издержки и доходы) к ситуации полной занятости. Любые другие ставки вносят искажения в экономическую реальность⁶⁷.

Кейнсианцы путают ставки заработной платы («wage rate») и доходы в форме заработной платы («wage income»). Эта ошибка весьма распространена в экономической литературе, в которой часто фигурирует расплывчатый термин «заработная плата» («wages»), без указания на то, что имеется в виду – специфический параметр (норма, или ставка) или доход⁶⁸. Доход в форме заработной платы есть ставка заработной платы, умноженная на количество времени, в течение которого получается данный доход. Если ставка зарплаты определена, скажем, как оплата в час, то такая ставка будет равна суммарному доходу, деленному на число отработанных часов. Но таким образом суммарный доход от заработной платы зависит как от ставки зарплаты, так и от числа отработанных часов. Мы не утверждаем, что падение ставок заработной платы обязательно приведет к увеличению численности занятых – если общее количество отработанных человеко-часов увеличится в достаточной мере, то оно может также привести просто к увеличению совокупного объема фактически выплаченной заработной платы. Далее, падение ставок зарплаты не обязательно ведет к уменьшению суммарных доходов от заработной платы. Но оно точно приведет по меньшей мере к рассасыванию безработицы, и в этом состоит главное содержание обсуждаемого вопроса. Для наглядности упростим ситуацию (но не радикально), предположив, что существует фиксированный «фонд заработной платы», средства которого наниматели могут раздать наемным работникам. Тогда станет очевидно, что снижение ставок заработной платы позволит распределить ту же сумму по большему числу работников. Нет никакой причины постулировать падение общего фонда заработной платы [при снижении ставок].

В действительности фиксированного фонда зарплаты не существует, существует, скорее, фиксированный «фонд капитала», из которого бизнес оплачивает услуги всех факторов производства. При этом капитальные блага в конечном счете остаются без вознаграждения, так как их цены вошли в заработную плату и земельную ренту (а также в процент, который, представляя собой цену времени, позволяет осуществлять его экономию). Таким образом, бизнес в целом в каждый момент времени располагает фиксированным фондом для выплаты заработной платы, ренты и процента. В этом смысле труд и земля представляют собой вечных конкурентов. Поскольку производственные функции не являются фиксированными для всех видов деятельности, имеющихся в экономике, общее снижение ставок заработной платы может привести к тому, что труд начнет замещать землю, поскольку труд станет относительно более привлекательным по сравнению с землей, чем он был ранее. Соответственно суммарная выплата заработной платы не останется той же самой, она увеличится – вследствие замещения земли трудом. То есть общий спрос на труд является эластичным⁶⁹.

1.Депрессия 1873–1879 гг. представляет собой особый случай. Во-первых, тот спад был сглаженным, и во-вторых, он представлял собой по большей части процесс понижения цен, порожденный сжатием количества денег, которое знаменовало возврат к золотому стандарту, существовавшему до гражданской войны. О мягком характере той депрессии см.: O. Wells, “The Depression of 1873–1879,” Agricultural History 11 (1937): 240.

2.Даже если рассмотреть отдельно взятую и изолированную от остального периода фазу «спада» 1929–1933 гг., все равно придется признать его необычную продолжительность и глубину, в особенности по уровню безработицы.

3.Каузальные теории (от лат. causa – причина) – теории, в явном виде содержащие причинно-следственное описание явлений, в отличие от функциональных теорий, оперирующих не понятием причин и следствий, имеющих направление («от причины к следствию»), а имитирующих физикалистский подход (явления связаны друг с другом функциональной связью, т. е. в для них задача установления порядка следования причинно-следственной цепочки не ставится). – Прим. науч. ред.

4.Разумеется, Людвиг фон Мизес не несет никакой ответственности за содержание данной книги.

5.См.: Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: трактат по экономичесой теории. Челябинск: Социум, 2005; Он же. Теория экономического цикла. Челябинск: Социум, 2012; Уэрта де Сото Х. Деньги, банковский кредит и экономический цикл. Челябинск: Социум, 2008; Хайек Ф. Цены и производство. Челябинск: Социум, 2007. См. также: Хаберлер Г. Процветание и депресии. Челябинск: Социум, 2005; Фолсом Б. Новый курс или кривая дорожка. М.: Мысль, 2012. – Прим. науч. ред.

6.Это ни в коей мере не означает отрицания того, что конечные предпосылки экономической теории, например фундаментальная аксиома деятельности или предпосылка разнообразия типов ресурсов, выводятся из наблюдаемой реальности. Однако экономическая теория является априорной по отношению ко всем иным историческим фактам.

7.Эта методология, называемая праксеологической, противоречит преобладающим сегодня воззрениям. Изложение данного подхода и ссылки на литературу можно найти в статьях: Murray N. Rothbard, “In Defense of ‘Extreme APriorism’,” Southern Economic Journal (January, 1957): 214–220; idem, “Praxeology: Reply to Mr. Schuller,” American Economic Review (December, 1951): 943–946; idem, “Toward A Reconstruction of Utility and Welfare Economics,” in Mary Sennholz, ed., On Freedom and Free Enterprise (Princeton, N.J.: D. Van Nostrand, 1956), pp. 224–262. Главными методологическими работами этой школы являются: Ludwig von Mises, Human Action (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1949); Mises, Theory and History (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1957); F.A. Hayek, The Counterrevolution of Science (Glencoe, Ill.: The Free Press, 1952); Lionel Robbins, The Nature and Significance of Economic Science (London: Macmillan, 1935), Mises, Epistemological Problems of Economics (Princeton, N.J.: D. Van Nostrand, 1960); Mises, The Ultimate Foundation of Economic Science (Princeton, N.J.: D. Van Nostrand, 1962). [Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: трактат по экономичесой теории. Челябинск: Социум, 2005. Он же. Теория и история: интерпретация социально-экономической эволюции. Челябинск: Социум, 2007; Он же. Эпистемологические проблемы экономической теории. Челябинск: Социум, 2013; Он же. Конечные основания экономической науки. Челябинск: Социум, 2013.]

8.Аналогично, если экономика начинает восстанавливаться, одни приписывают этот успех следованию той теории, которую они разделяют, тогда как их противники упирают на то, что восстановление началось несмотря на пагубное воздействие правительственной политики, основанной на критикуемой теории, и что это восстановление проходит более медленно и болезненно, чем это было бы в противном случае. Здесь опять возникает вопрос, каким образом может быть осуществлен выбор между этими оценками.

9.Единственными по-настоящему ценными работами, посвященными депрессии 1929 г., являются следующие: Lionel Robbins, The Great Depression (New York: Macmillan, 1934), которая лишь весьма бегло затрагивает события в США. См. также: C. A. Phillips, T. F. McManus, R. W. Nelson, Banking and the Business Cycle (New York: Macmillan, 1937) и Benjamin M. Anderson, Economics and the Public Welfare (New York: D. Van Nostrand, 1949), которая посвящена не одной только депрессии, а является скорее работой по экономической истории XX в. С другой стороны, сильно переоцененная книга Томаса Уилсона (Thomas Wilson, Fluctuations in Income and Employment [3rd ed., New York: Pitman, 1948]) почти полностью сводится к пересказу официальной интерпретации депрессии. Недавно вышла гладко написанная поверхностная книжка Джона Гэлбрейта, описывающая фондовый рынок накануне краха: John K. Galbraith, The Great Crash, 1929 (Boston: Houghton Mifflin, 1955 [Гэлбрейт Дж. К. Великий крах 1929 года. Минск: Попурри, 2009]). За исключением очень кратких и маловразумительных исследований Сликтера, Шумпетера и Гордона, это почти все что есть. Имеется также много работ, в которых данный предмет затрагивается лишь по касательной, в частности работы о пресловутой «зрелой экономике» конца 1930-х годов. Депрессии и ФРС посвящена также следующая недавняя короткая статья: O. K. Burrell, “The Coming Crisis in External Convertibility in U.S. Gold,” Commercial and Financial Chronicle (April 23, 1959): 5, 52–53.

10.Речь идет о рентенмарке, или рентной марке (Rentenmark), – временной денежной единице Веймарской республики, выпущенной в обращение 15 ноября 1923 г. для обмена на полностью обесценившиеся в ходе гиперинфляции 1922–1923 гг. немецкие марки (Deutsche Mark). Рентные марки менялись на немецкие марки из расчета 1 рентная марка на 1 биллион (10 в 12-й степени) немецких марок. При такой пропорции курс марки к доллару составил 1 доллар США = 4,2 рентных марки. Новая денежная единица не имела золотого содержания, и 30 августа 1924 г. вместо рентных марок, в рамках перехода к золотодевизному стандарту, были выпущены рейхсмарки, которым был придан статус узаконенного средства платежа и которые предусматривали параллельное хождение рентных марок (сохранились в обращении до 1948 г.). – Прим. науч. ред.

11.В США картины, скульптуры, изделия ювелирной промышленности и другие объекты коллекционирования были объектами интенсивного инвестирования широкой публики в период высокой инфляции 1970-х годов. – Прим. науч. ред.

12.Развитые теории экономического цикла есть у многих неокейнсианских авторов. Однако их теории интегрированы не с общей экономической теорией, а с холистическими кейнсианскими системами, которые сами имеют весьма частный характер.

13.Ни грана этого понимания не обнаруживается, например, в таком широко известном исследовании, каким является работа Готфрида Хаберлера. См.: Haberler, Gottfried, Prosperity and Depression (2nd ed., Geneva, Switzerland: Ligue of Nations, 1939) (Хаберлер Г. Процветание и депрессия. Челябинск: Социум, 2005).

14.F. A. Harper, Why Wages Rise (Irvington-on-Hudson, N.Y.: Foundation for Economic Education, 1957), pp. 118–119.

15.При оценке этого примера необходимо принять во внимание время написания книги Харпера. Кроме того, форма, в которой задан вопрос, закрывает возможность правильного ответа. В соответствии с методологией Мизеса – Ротбарда, «правильный» вопрос, во-первых, адресуется не неопределенным «нам» и, во-вторых, имеет не нормативно-теоретический, а праксеологически-предпринимательский характер, превращаясь из вопроса в предпринимательский акт («будет ли пользоваться спросом земляника в течение круглого года и окупятся ли затраты на ее производство в теплицах и/или на ее доставку из Южного полушария?» Время, прошедшее с момента выхода книги Харпера, показало, что наличие прибылей от описанного выше удовлетворения спроса в течение круглого года демонстрирует, что они «правильно» ответили на оба своих вопроса. – Прим. науч. ред.

16.См.: Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: трактат по экономической теории. Челябинск: Социум, 2005. С. 385, 390, 402–403. Rothbard, Murray. Man, Economy and State. (3rd ed., Scholar’s Edition, Auburn, Alabama: Ludwig von Mises Institute, 2004), pp. 756–762. – Прим. науч. ред.

17.Зд.: как таковых. – Прим. перев.

18.Саймон Кузнец цитирует немецкого экономиста Зигфрида Будге (Budge, Siegfried, Grundztige der Theoretische Nationalokonomie [Jena, 1925]): «В условиях свободной конкуренции… [когда] рынок зависит от спроса и предложения, таких диспропорций в сфере производства товаров, которые могли бы распространиться на всю экономику, не возникает. <…> Подобные диспропорции могут появиться, только если возникнет ситуация, когда структура цен не будет основываться только на игре сил свободной конкуренции, так что станет возможным оказание на нее некоторого произвольного влияния» (цит. по: Kuznets, Simon S. “Monetary Business Cycle Theory in Germany,” Journal of Political Economy [April, 1930]: 127–128). Сам Кузнец критикует австрийскую теорию с позиций характерного для него эмпиризма, отрицая присущий ей причинно-следственный метод и ошибочно называя эту теорию «статической».

19.В данном случае слово pure в выражении pure interest rate следует понимать как «базовая, фундаментальная, определяемая только временными предпочтениями, являющаяся чистым выражением временного предпочтения» и т. п. процентная ставка. Мы выбрали вариант передачи этого понятия с помощью более распространенного в данном контексте выражения «естественная ставка процента» во избежание путаницы, так как термин «чистая» в русском языке неотличим от имеющего другое значение, а именно «приростная», «нетто» (чистый доход, чистая прибыль, чистый прирост запасов и т. п.). – Прим. науч. ред.

20.Изложенное выше представляет собой теорию процента, основанную на концепции чистого временного предпочтения, с которой можно ознакомиться по: Mises, Ludwig von, Human Action (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1949) (Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. Челябинск: Социум, 2005; см. также: Он же. Теория экономического цикла. Челябинск: Социум, 2012), а также по: Fetter, Frank A. Economic Principles (New York: Century, 1975) и его же “Interest Theories Old and New,” American Economic Review (March, 194, pp. 68–92).

21.По многим причинам под банками здесь понимаются и ссудосберегательные компании, и компании по страхованию жизни, поскольку и те и другие создают новые деньги посредством кредитной экспансии. См. ниже обсуждение проблем денег и банковской деятельности.

22.О производственной структуре и ее связи с инвестициями и банковским кредитом см.: Hayek, Prices and Production (2nd ed., London: Routledge and Kegan Paul, 1935); Mises, Human Action; Eugen von Bohm-Bawerk, “Positive Theory of Capital,” in Capital and Interest (South Holland, Ill.: Libertarian Press, 1959), vol. 2. (Рус. изд.: Хайек Ф. Цены и производство. Челябинск: Социум, 2007; Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. Челябинск: Социум, 2005; Бём-Баверк О. Позитивная теория капитала // Бём-Баверк О. Капитал и процент. Т. 2–3. Челябинск: Социум, 2010. С. 31—572.)

23.Под инфляцией здесь понимается увеличение предложения денег, не соответствующее увеличению количества денежного металла.

24.Теория цикла австрийской школы разрешила старый спор о том, могут ли изменения количества денег воздействовать на процентную ставку. Австрийская теория признает верной «современную» доктрину, согласно которой увеличение количества денег понижает процентную ставку (если дополнительные деньги вначале попадают на рынок ссуд). С другой стороны, с точки зрения австрийской теории верным является и положение классической теории, согласно которому в долгосрочном периоде количество денег не влияет на процентную ставку (или, точнее, может влиять на нее, только если изменяются временные предпочтения). В сущности, коррекция структуры экономики в период депрессии представляет собой возврат к процентной ставке, наиболее желательной для участников рынка.

25.Часто утверждается, что так как во время депрессии фирмы имеют мало возможностей для прибыльных операций, спрос на ссуды с их стороны падает и что это и является причиной сокращения ссуд и денежного предложения. Однако этот аргумент игнорирует тот факт, что банки, если им будет это нужно, могут приобретать ценные бумаги, тем самым поддерживая денежное предложение посредством увеличения своих инвестиций, которые будут компенсировать сокращение ссуд. Таким образом, давление, порожденное сжатием кредита, всегда имеет своей причиной поведение банков, а не заемщиков нефинансового сектора.

26.Банки являются «скрытыми банкротами», поскольку они эмитировали намного больше складских расписок на наличность (сегодня это делается в форме создания «депозитов», с которых наличность выдается по первому требованию), чем имеется у них фактических остатков наличности. Следовательно, банки постоянно уязвимы для набега вкладчиков. Эти набеги отличаются от обычных крахов деловых предприятий, так как их совершают владельцы депозитов, требующие возврата законно принадлежащей им собственности, которой банки не располагают. Таким образом, ситуация «скрытого банкротства» является непременным свойством любой банковской системы, функционирующей на началах «частичного резервирования». Как указывал Фрэнк Грэхем: «Попытка банков достичь внутренне противоречивых целей при ссудах наличных, т. е. просто умножения количества требований на наличные деньги, когда они делают вид, что располагают наличностью, которую можно получить по первому запросу, является еще более нелепой, чем… если бы некто съел пирог и одновременно рассчитывал на его наличие, имея в виду будущее потребление. <…> Провозглашение гарантированной конвертируемости [требований в деньги] есть обман, основанный на убежденности публики в том, что права [вкладчиков] не будут нарушены» (Frank D. Graham, “Partial Reserve Money and the 100 % Proposal,” American Economic Review [September, 1936]: 436).

27.Для стран с золотым стандартом (каковой была Америка в период депрессии 1929 г.) экономисты австрийской школы допускали целесообразность сжатия кредита, видя в нем необходимую цену, которую следует заплатить за то, что денежная система продолжает основываться на золоте. Однако мало кто из них понимал целительную силу дефляции как таковой.

28.Некоторые читатели могут спросить, почему сжатие кредита не способно привести к ошибочным инвестициям, вызывая избыточное инвестирование в производство благ, приближенных к производству потребительских товаров, и недостаточное инвестирование в те стадии производства, которые дальше отстоят от производства потребительских товаров, т. е. порождая нечто столь же опасное, хотя и прямо противоположное тому, что порождает кредитная экспансия? Ответ на этот вопрос базируется на анализе стадий производства, проведенный в рамках австрийской школы. Инвестирование в производство благ, являющихся благами более дальних или более близких порядков, осуществляется не по произволу. Любое увеличение инвестиций Должно идти на увеличение производства благ более дальних порядков, должно удлинять производственную структуру. Уменьшение инвестиций в экономике просто-напросто уменьшает капитал, накопленный в дальних стадиях производства. Таким образом, сжатие кредита вызывает не переизбыток инвестирования в производство благ ближних порядков – оно просто укорачивает производственную структуру, делая фактическую производственную структуру более короткой, по сравнению с тем, какой она установилась бы в отсутствие кредитного сжатия.

29.В условиях золотого стандарта сжатие кредита ограничено совокупным запасом золота.

30.Недавно в литературе, посвященной «развивающимся» странам, прошла бурная дискуссия по проблеме государственных «инвестиций». Однако таких инвестиций не бывает в природе. «Инвестиции» определяются как расходы, осуществляемые не для непосредственного удовлетворения тех, кто их осуществляет, а для удовлетворения потребностей других лиц, конечных потребителей. Станки приобретаются не для того, чтобы удовлетворять потребности предпринимателя, но для того, чтобы служить потребностям конечных потребителей, которые и вознаграждают предпринимателя. Но государство приобретает свои средства, отнимая их у частных лиц – таким образом, государственные расходы служат удовлетворению желаний государственных чиновников. Государственные чиновники насильственно перераспределяют продукцию, изымая ее из тех сфер, где они удовлетворяют потребности частных потребителей, и направляя на удовлетворение своих собственных потребностей. Таким образом, расходование ими государственных средств представляет собой чистое потребление и никак не может называться «инвестициями» (конечно, в той мере, в какой государственные чиновники не осознают этого, их «потребление» на самом деле представляет собой бессмысленные потери).

31.См.: Уэрта Де Сото Х. Деньги, банковский кредит и экономические циклы. Челябинск: Социум, 2008. – Прим. науч. ред.

32.Подробнее о проблемах частичного резервирования будет сказано ниже.

33.См.: W. H. Hutt, “The Significance of Price Flexibility,” in Henry Hazlitt, ed., The Critics of Keynesian Economics (Princeton, N.J.: D. Van Nostrand, 1960), pp. 390–392.

34.Я благодарю Рэя Хайпула, который поделился со мной этим соображением.

35.Способно ли государство увеличить отношение «инвестиции/ потребление», повышая налоги? Оно не может ограничиться только повышением налога на потребление, даже если бы такая цель и была поставлена. Можно показать, как это сделал профессор Гарри Ганнисон Браун, построивший довольно длинную логическую цепочку, что любой налог, номинально взимаемый с «потребления», в условиях рыночной экономики превращается в налог на доход, негативно воздействуя не только на потребление, но и на сбережения. Если принять во внимание тот факт, что бедняки тратят на потребление большую долю своего дохода, чем богатые, то мы могли бы утверждать, что налоги, собираемые с бедняков и идущие на субсидирование богачей, увеличат отношение сбережений к потреблению и тем самым помогут справиться с тяготами депрессии. Однако, с другой стороны, бедняк не обязательно имеет более высокую норму временного предпочтения по сравнению с богачом, а богач может трактовать субсидию, получаемую им от государства, как деньги, упавшие с неба, которые поэтому должны быть потрачены на потребление. Кроме того, как показал Гарольд Лабелл, эффектами перераспределения дохода можно пренебречь, – даже при том, что доля потребляемого дохода среди бедных выше, чем среди богатых. См.: Harry Gunnison Brown, “The Incidence of a General Output or a General Sales Tax,” Journal of Political Economy (April, 1939): 254–262; Harold Lubell, “Effects of Redistribution of Income on Consumers’ Expenditures,” American Economic Review (March, 1947): 157–170.

36.В конечном счете, аргументы в пользу той или иной экономической политики должны основываться на неких этических принципах. В этой книге мы не касаемся этических вопросов. Разумеется, те, кто по какой-либо причине желает продолжения депрессии, будут горячо поддерживать указанные выше интервенционистские мероприятия государства. Аналогичное отношение к этим мероприятиям будет у тех, чья важнейшая цель состоит в усилении власти, которой располагает государство.

37.Классическое исследование гиперинфляции было осуществлено Костантино Брешиани-Туррони, см.: Costantino Bresciani-Turroni, The Economics of Inflation (London: George Allen and Unwin, 1937).

38.См.: Mises, Human Action, pp. 429–445 (Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. Челябинск: Социум, 2005. С. 406–418) и Idem. Theory of Money and Credit (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1953 (Мизес Л. фон. Теория денег и фидуциарных средств обращения // Мизес Л. фон. Теория денег и кредита. Челябинск, Социум, 2012).

39.Когда золото, находившееся ранее в составе банковских резервов, было передано вновь учрежденному центральному банку, последний стал держать резервы лишь частично. Таким образом была расширена совокупная база кредитования и увеличен потенциальный объем денежного предложения. См.: C. A. Phillips, T. F. McManus, and R. W. Nelson, Banking and the Business Cycle (New York: Macmillan, 1937), pp. 24ff.

40.То есть банки, созданные в соответствии с законом о денежном обращении 1863 г. и законом о банках 1864 г., согласно которым банкам, имевшим чартер федерального правительства («национальным банкам»), разрешалось осуществлять более широкий круг операций, чем банкам штатов, чартер которым выдавался правительствами штатов; подробнее см.: Ротбар Д М. История денежного обращения и банковского дела в США с колониального периода до Второй мировой войны. Челябинск: Социум, 2005; Долан Э. Дж., Кэмпбелл К. Д., Кэмпбелл Р. Дж. Деньги, банковское дело и денежно-кредитная политика. М.: Туран, 1996. – Прим. науч. ред.

41.Многие банки штатов также испытывали на себе давление, целью которого было побудить их к вступлению в ФРС (при этом использовался широкий набор приемов – от патриотической демагогии до предложений получать бесплатные услуги). Но ФРС фактически контролирует и те банки, которые формально не присоединились к системе, ведь для того чтобы получить банкноты, банки, не являющиеся членами ФРС, должны держать резервы в одном из банков-членов.

42.Средняя (по всем банкам) норма резервирования, сложившаяся в период до 1913 г., равнялась 21 %. К середине 1917 г., когда ФРС окончательно оформилась, средняя норма резервирования упала до 10 %. Филипс с соавторами считают, что присущая ФРС способность генерировать инфляцию (отмеченная нами в сноске 23 к настоящей главе) увеличила экспансионистскую мощность банковской системы в три раза. Таким образом, комбинированный эффект воздействия обоих факторов, связанных с учреждением ФРС (прямое воздействие и сознательное понижение резервных требований), в случае американской банковской системы выразился в шестикратном увеличении ее инфляционного потенциала (см.: Phillips, et. al., Banking and the Business Cycle, pp. 23ff.).

43.Ужасы «диких банков», характерные для Америки в период до Гражданской войны, были вызваны к жизни действием двух факторов, оба из которых обязаны своим происхождением скорее государству, нежели свободной банковской деятельности. Во-первых, уже в начальный период развития банковского дела, начиная с паники 1814 г. и при наступлении всех последующих банковских кризисов, правительства штатов разрешали банкам продолжать свои операции, привлекать ссуды и возвращать их, не обязывая погашать требования к ним металлом. Иными словами, у банков имелась привилегия вести дела, не платя по своим обязательствам. Во-вторых, запрет на банковские операции между штатами (существующий и сегодня) в сочетании с неразвитостью средств транспорта препятствовал банкам требовать от удаленных банков погашения их банкнот.

44.Mises, Human Action, p. 440. (Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. Челябинск: Социум, 2005. С. 414.)

45.Часто можно услышать ссылки на аналогию между банковской деятельностью на началах частичного резервирования и строительством мостов. Частичное резервирование основано на той идее, что все держатели требований не явятся в банк одновременно, чтобы погасить их, тогда как строители мостов действуют, руководствуясь схожим принципом: все жители города никогда не захотят пересечь реку, одновременно пользуясь мостом. Однако данная аналогия некорректна, так как уподобляет два совершенно разных случая. Люди, идущие по мосту, просто-напросто требуют предоставления услуги – они не стараются реализовать владение своей законной собственностью, как это имеет место в случае вкладчиков банка. Более корректно проводить аналогию между банком с частичным резервированием и растратчиком, который не будет пойман, если никто не проверит бухгалтерские книги. Преступление имеет место не тогда, когда о нем в конце концов становится известно, а тогда, когда кража и растрата совершаются фактически.

46.В рамках либертарианской правовой системы «генеральные складские свидетельства», позволяющие складу возвращать депозитору эквивалентное количество однородного блага, будут трактоваться как «специфические складские свидетельства», которые, подобно товарным накладным, ломбардным квитанциям, доковым варрантам и т. п. документам, удостоверяют собственность на конкретные, помеченные объекты. Как указывал Джевонс, «следовало бы установить общее правило, что всякие сделки с несуществующими ценностями недействительны» (W. Stanley Jevons, Money and the Mechanism of Exchange [London: Kegan Paul, 1905], pp. 207–212 [Джевонс У. С. Деньги и механизм обмена. Челябинск: Социум, 2006. С. 109]). [В основе русского издания 2006 г. лежит перевод избранных глав книги Джевонса Jevons W.S., Money and the Mechanism of Exchange (London: 1875), вышедший в Одессе в 1896 г. двумя выпусками («Металлические деньги» и «Бумажные деньги»). В английском варианте соответствующее положение сформулировано и более конкретно, и более жестко: «It used to be held as a general rule of law, that any present grant or assignment of goods not in existence is without operation», или «Следовало бы установить в качестве общей нормы права запрет на выдачу или передачу [свидетельств] на товар, которого не существует». – Науч. ред.]. Весьма содержательное обсуждение проблем частичного резервирования см. в: Amasa Walker, The Science of Wealth (3rd ed., Boston: Little, Brown, 1867).

47.Некоторые авторы придают слишком большое значение юридической фикции, в соответствии с которой Федеральной резервной системой «владеют» банки, являющиеся ее членами. Фактически это означает всего лишь то, что банки платят налог на поддержку Федерального резерва. Если бы частные банки действительно владели Федеральным резервом, то как бы его руководители могли бы назначаться правительством, а его «владельцы», которые якобы «владеют» Советом управляющих Федерального резерва, принуждались бы к этому «владению» с помощью государственного акта? Федеральные резервные банки следует считать просто государственными агентствами, т. е. частью правительства.

48.См.: Mises, Human Action, pp. 576–578 (Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. Челябинск: Социум, 2005. С. 539–541). Профессор Хайек в своем широко известном и совершенно блестящем изложении австрийской теории, давным-давно показал, что эта теория полностью применима к случаю кредитной экспансии, разворачивающейся в экономике с незадействованными факторами производства. См.: Hayek, Prices and Production, pp. 96–99 (Хайек Ф. Цены и производство. Челябинск: Социум, 2007. С. 113–116).

49.Haberler, Prosperity and Depression, Chapter 3. (Хаберлер Г. Процветание и депрессия. Челябинск: Социум, 2005. Гл. 3.)

50.Mises, Human Action, pp. 556–557 (Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. С. 521–522). Мизес отверг также старую трактовку бума как результата избыточного перевода «оборотного капитала» в «основной капитал». Если бы дело обстояло таким образом, то кризис выявлял бы нехватку оборотного капитала, что резко увеличивало бы цены на сырье для промышленного использования. Однако именно эти ресурсы принадлежат к тем, излишек которых выявляется в момент кризиса. Иными словами, ресурсы ошибочно задействованы как в «оборотном», так и в «основном» капитале в рамках инвестиционных проектов, далеких от производства предметов потребления стадий производства.

51.Плодотворное обсуждение некоторых из этих процессов см. в: Ludwig M. Lachmann, Capital and Its Structure (London: London School of Economics, 1956).

52.К работам, авторы которых выступали по данному вопросу «за банки», относятся: F. A. Hayek, Monetary Theory and the Trade Cycle (New York: Harcourt, Brace, 1933), pp. 144–148; Fritz Machlup, Stock Market, Credit, and Capital Formation (New York: Macmillan, 1940), pp. 247–248; Haberler, Prosperity and Depression, pp. 64–67 (Хаберлер Г. Процветание и депрессия. Челябинск: Социум, 2005. С. 66–68). Другая сторона этой дискуссии представлена коротким комментарием Мизеса (Mises, Human Action, pp. 570, 789n.; [Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. С. 534, 746 сн.]) и в труде Phillips et al., Banking and the Business Cycle, pp. 139ff.

53.Ошибка адептов «пробанковской» концепции проистекает из их нежелания принять теорию чистого временного предпочтения, разработанную Феттером и Мизесом. Поэтому они упрямо хватаются за те эклектические (т. е. имеющие совершенно разное происхождение) элементы своей теории процента, которые связаны с понятием «производительности капитала». См. выше ссылки, приведенные в прим. 5 к настоящей главе.

54.Мизес указывает (Mises, Human Action, p. 789n, [Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. С. 746 сн.]), что если банки просто понизят проценты, взимаемые ими по своим ссудам, не прибегая к кредитной экспансии, они сделают подарок своим должникам, но не запустят экономический цикл.

55.Амаса Уолкер пишет: «Банки постоянно жаждут увеличения своих ссуд посредством эмиссии кредита в форме эмиссии фидуциарных инструментов и депозитов. Чем больше они преуспеют в этом, тем больше будет их доход. Это и есть та движущая сила, которая обеспечивает постоянную эмиссию смешанных [т. е. фидуциарных. – М. Р.] средств обращения, доводимую до крайних пределов. Банки неизменно увеличивают свою задолженность при первой возможности и сокращают ее только когда вынуждены это делать» (Amasa Walker, The Science ofWealth, pp. 145 ff.; см. также p. 159).
«…in a 100 per cent gold economy» – формально говоря, здесь не ясно, идет ли речь о 100 %-ном резервировании или об отсутствии в обращении полностью обеспеченных денежных заместителей (денежных сертификатов, по определению Мизеса). Однако обращение денежных сертификатов, т. е. инструментов со 100 %-ным покрытием, в теоретико-экономическом смысле эквивалентно случаю (малоправдоподобному с практической точки зрения), когда знаки, представляющие золото, полностью отсутствуют в обращении. – Прим. науч. ред.

56.Схожее исследование международных потоков золота см. в: F. A. Hayek, Monetary Nationalism and International Stability (New York: Longmans, Greer, 1937), pp. 24f. См. также: Walker, The Science of Wealth, p. 160.

57.Хайек подверг раннюю работу Кейнса «Трактат о деньгах» (сегодня она сравнительно малоизвестна, оставшись в тени вышедшей позже «Общей теории») детальной и обоснованной критике, которая, по большей части, применима и к более позднему труду Кейнса. В частности, как показал Хайек, Кейнс считал, что для поддержания капитала на одном и том же уровне будет достаточно нулевой суммарной [по всей экономике] прибыли, тогда как прибыль, получаемая на стадиях производства потребительских и технологически близких к ним товаров, даже если при этом производство на более отдаленных стадиях сопровождается равными по абсолютной величине убытками, будет сдвигать структуру капитальных благ к потреблению. Кейнс игнорировал существование разных стадий [порядков] производства, не принимал во внимание изменения в ценности капитала, отрицал тождественность предпринимателей и капиталистов, полагал, что износ капитала компенсируется автоматически. Он не понимал, что источником процента являются ценовые дифференциалы при производстве благ разных порядков. Он не понимал, что вопрос, стоящий перед бизнесменом, состоит не в том, инвестировать ему в потребительские или в капитальные блага, но в том, инвестировать ли ему в капитальные блага, которые будут использоваться для производства потребительских благ в более близком или в более отдаленном будущем. Анализируя замечания Кейнса по поводу теории процента у Мизеса, Хайек обнаружил, что Кейнс не был знаком с теорией капитала и теорией реального процента, разработанной, в частности, Бём-Баверком. См.: John Maynard Keynes, The General Theory of Employment, Interest, and Money (New York: Harcourt, Brace, 1936), pp. 192–193 (Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. М.: Эксмо, 2007. С. 192–193; F. A. Hayek, “Reflections on the Pure Theory of Money of Mr. J. M. Keynes”, Economica (August, 1931): 270–295; Idem. “A Rejoinder to Mr. Keynes”, Economica (November, 1931): 400–402.

58.Из дальнейшего видно, что автор имел в виду поток денежных поступлений, т. е. дополнительные деньги, поступившие в распоряжение лица за некоторый период, а не активы, являющиеся запасом, определенным на некоторую дату. – Прим. науч. ред.

59.Dennis H. Robertson, “Mr. Keynes and the Rate of Interest,” in Reading in the Theory of Income Distribution (Philadelphia: Black-ston, 1946), p. 440. См. также статью Ландауэра: Landauer Carl, “A Break in Keynes Theory of Interest”, American Economic Review (June, 1937): 260–266.

60.Более подробно балансирующая роль снижения заработной платы в период депрессии анализируется в следующем разделе настоящей главы.

61.Один из самых сокрушительных ударов по кейнсианской системе был нанесен дружелюбно настроенными к ней, но беспощадными в теоретическом отношении учеными. См.: Franco Modigliani, “Liquidity Preference and the Theory of Interest and Money,” in Henry Hazlitt, ed., The Critics of Keynesian Economics (Princeton, N.J.: D. Van Nostrand, 1960), pp. 131–184; Erik Lindahl, “On Keynes’ Economic System,” Economic Record (May and November, 1954): 19–32, 159–171. Как подытожил их результаты Хатт, «видимая революция, совершенная Кейнсом после 1936 г., была побеждена в ходе бескровной контрреволюции, которую непреднамеренно совершили его прозорливые критики, старавшиеся быть настолько лояльными к Кейнсу, насколько это возможно. Будущим историкам мысли предстоит установить, осталось ли от [кейнсианской] революции хоть что-нибудь ценное для нашей науки после того разгрома, который кейнсианские революционеры учинили в своих собственных рядах» (см.: W. H. Hutt, “The Significance of Price Flexibility,” in Hazlitt, The Critics of KeynesianEconomics, p. 402).

62.W. H. Hutt, “The Significance of Price Flexibility,” p. 397n, 398.

63.См.: Modigliani, “Liquidity Preference and the Theory of Interest and Money”; Lindahl, “On Keynes’ Economic System,” ibid.

64.См.: L. Albert Hahn, The Economics of Illusion (New York: Squier, 1949), pp. 50ff., 166ff.

65.Зоны неопределенности, как правило, наиболее широки там, где на пустынном острове живут два-три человека. С ростом численности населения и по мере общего развития экономической системы эти зоны стремительно сужаются. Трудовые контракты не предполагают никаких зон неопределенности.

66.На истинность данного утверждения не влияет то, верит автор в этическую абсурдность мистической верности или нет.

67.Ограничение максимальной заработной платы, которое было широко распространено в прошлые века и которое было введено во время Второй мировой войны, создает в экономике искусственный дефицит труда, порождая эффект, обратный тому, который порождается ограничениями снизу минимальной заработной платы.

68.См.: W.H. Hutt, “The Significance of Price Flexibility,” p. 390ff.

69.То, что совокупный спрос на труд в период депрессии является высокоэластичным, подтверждается различными эмпирическими исследованиями, однако наша аргументация не базируется на этих исследованиях. См.: Benjamin M. Anderson, “The Road Back to Full Employment,” in Paul T. Homan and Fritz Machlup, eds., Financing American Prosperity (New York: Twenties Century Fund, 1945), pp. 20–21.

Bepul matn qismi tugad.