Kitobni o'qish: «Неделя в Патриархии»

По благословению Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского

ВЛАДИМИРА

© Издательство «Сатисъ», составление, оригинал-макет, оформление, 2005

Предварительное слово

Смотреть на российскую смуту, в центре которой стоит большевистская власть, только как на результат не соответствующих жизни политических, экономических условий государства последнего мирного времени, или как на последствие мировой войны, огромной тяжестью легшей на русский народ, а на большевистское порабощение страны, как на ловкий захват власти над взбаламученным народом группой лиц, накопивших в подполье революционную силу, – мне представляется не исчерпывающим существа дела. Несомненно, политическое положение и быть может, отсталая экономическая жизнь России, и мировая война почти в центре которой была она, – факты исторические, но о них в вопросе о смуте можно сказать то, что сказал Христос Никодиму в отношении всех явлений, которые с внешней своей стороны нами наблюдаются, ощущаются, переживаются, но в глубинных истоках своих не опознаются: дух дышет, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит (Ин. 3, 8). Если все жизненные явления нельзя серьезно понимать вне Божественного Домостроительства, особенно в христианском мире, то тем непременнее это нужно утверждать в отношении великой российской смуты, которая, как ни стараются это замалчивать, стоит уже в центре мировой жизни, осложняя и запутывая ее во всех странах и государствах, хотя и в неодинаковой степени.

* * *

Дана мне всякая власть на небе и на земле; итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се Я с вами во все дни до скончания века. Аминь (Мф. 28, 18–20). Это торжественное благовестие Христос сказал Своим апостолам, возносясь на небо, после совершения Им искупления мира Голгофской Жертвой. Вся суть этого благовестия в том, что Искупитель, как Богочеловек, получил от Бога всякую власть исключительно для проведения в мир, усвоения миром спасительного Его дела. Пока оно не совершено, власть над спасаемым миром неизменно и неотъемлемо будет принадлежать Ему (1 Кор. 15, 20, 28). И Он, по недоведомым не только для людей, но и ангелов спасительным планам, впрочем приоткрываемым, и в нужную меру для спасения уразумеваемым, лучше – в исторической уже перспективе, в Его истинной Церкви, применяет соответствующие тому меры при сохранении свободы человеческой. Этого последнего земного благовестия Христова никогда и никак нельзя забывать христианам. Забыть его не придавать ему центрального значения в мировой жизни – значит в сторону уклоняться от Христа, терять действительную свободу (Ин. 8, 31–36), порабощаться достижениями стихийных сил обольщаясь, что тут свобода. Здесь неизбежны потрясения.¹

Но при них и чрез них все же Небесный Кормчий постепенно направляет греховный мир на должный путь. В познание нами одного из спасительных путей Христос через Своего величайшего апостола Павла подтвердил открытую Богом еще в Ветхом Завете непреложную Истину: Несть власть, аще не от Бога (Рим. 13, 1–4). Колебать абсолютность этой Божественной воли, которая должна быть фактом христианской веры, ограничивать ее какими бы то ни было человеческими соображениями, значило бы только свидетельствовать о своем невхождении сознанием в эту Божественную волю, которая совершается верой и духовным подвигом подчинения себя Богооткровенной Истине вообще. С высоты этой Истины, какая бы ни была власть, часто вопреки своим намерениям, она в домостроительных путях Христовых содействует спасению мира.

Итак, христианское миропонимание нудит нас со всей несомненностью признать, что в центре мировой жизни лежит совершающийся факт спасения мира и все разнообразные проявления ее в этом отношении похожи на волны океана, жизнь которого совершается по недоступному для человеческого наблюдения закону, положенному Творцом в глубине его.

Спасительный процесс в разных стадиях своего продвижения происходит во всем мире, однако, самое спасение совершается только во «единой, святой, соборной, стоящей в истине, апостольской Церкви, каковой, по твердому убеждению нас православных, является Православная Церковь. В составе этого богочеловеческого мистического Тела самую видную часть Его представляет Русская церковь, видную не по огромному только числу членов своих, но по сравнительному превосходству раскрытия разнообразных сторон своей жизни перед другими автокефальными Православными Церквами. В этом смысле она является центром Православия. Естественно, что на нее больше, чем на другую церковь обращались религиозные взоры в разных направлениях и с различными целями других христианских вероисповеданий. Ей, как видимому православному центру, надлежало бы жить полной жизнью в христианской свободе, являющейся дыханием Церкви, чтобы всесторонне раскрывать и выявлять внутреннее богатство истинного христианства. Но в этой свободе, к сожалению, она была стеснена православной же государственной властью. При христианской свободе неизбежны соблазны (Мф. 18, 7) и ереси (1 Кор. 11, 19). Истинной Церкви Христовой они не страшны. При живой соборности и при некоторой в известных отношениях поддержке православной государственной власти, в меру нужного живого духовного напряжения, она сама справлялась бы со своими врагами. Но главная сила ее – соборность – была связана государственной властью, которая не довольствуясь положением внешнего опекуна над церковью, во вред ей взяла себе и контроль над жизнью ее. В течение двухвекового периода, оставаясь в существе православной, в ущерб внутренней своей жизни, она сжилась со своим подчиненным положением. Создалось ненормальное, греховное соотношение церкви и государства, и как всякая ненормальность, вредная для той и другой стороны. Внешняя для церкви, как внемирного Божественного установления для спасения мира, государственная власть, естественно содействовала раскрытию и обогащению церкви преимущественно во внешнем ее ритуале, а во внутреннем своем росте она увядала, беднела. Владея чистой спасительной истиной, она не могла в потребную меру благотворно влиять этой силой на мир, в частности на западно-христианский. Между тем последний, отпав от «Единой», потому истинной (Истина вообще одна) Церкви, вынужденный естественным следствием этого развивать материализованное христианство, так сказать, плотскую сторону его, достигнув в этом гиперболических размеров, сам в своих духовных глубинах осознавал нужду в приобщении к благодатной истине, подойти к которой в Русской церкви много претило ему несвободное положение ее в русском государстве. Требовался какой-то путь сближения. Началом этого сближения была великая европейская война. Воевали не армии только, но целые нации. В необычном обилии смешивалась кровь, а ведь по слову Божию, в крови душа человека, т. е. жизнь, проявление ее. В недрах человечества, в духовных глубинах его через проливавшуюся кровь происходила встреча душ человеческих; со спасительной точки зрения здесь была встреча Истины с заблуждением вне всяких земных преграждений. Только здесь война вообще, в особенности христианских наций находит свое оправдание, чтобы не оставаться враждебным и в конце концов бессмысленным взаимным самоистреблением людей. Россия в жертву Истине принесла больше, чем какое-либо другое государство. Это и понятно: для своего торжества. Истина должна жертвовать многим.

Начавшись за земной гранью человеческой жизни, спасительная мировая Истина должна была жертвенностью выявиться в церкви земной, первее всего в Церкви Русской. По воле Божией пришло время ей быть свободной, и, к сожалению, она получила эту свободу не от родной ей государственной власти, а от жестокой, беспощадной революции, от величайшей русской смуты, которая всесокрушающим ударом большевистской власти, смела прежние государственные устои, обнажив церковь от долговременной господствовавшей над ней государственной связи, поставив ее в непривычное для нее в этом смысле одиночество. Тогда сказалось, насколько было крепким установившееся ненормальное соотношение церкви и государства. Среди всеобщего развала, пред лицом враждебно настроенной к церкви власти, свобода для нее без внешней опоры показалась тяжелым бременем. Встало большое искушение: власть есть, не опереться ли на нее, заняв прежнее положение в отношении к ней? Известно, как раскололо церковь это искушение, когда живоцерковники, обновленцы и т. п., поддавшись ему, мутными волнами распространились по всей русской земле. Своими каноническими бесчиниями они выявили, насколько ослабело каноническое сознание в церкви без действительного выражения канонической «соборности» ее, а некоторые вероучительные уродства, высказанные отдельными представителями этих болезненных церковных течений, показали, что и в догматическую область, святое святых бытия церкви стали проникать, хотя в виде отдельных мнений, лжеучения вплоть до еретических, хотя публично в мирное время не высказанных, но все же существовавших: ничтоже бо есть покровенно, еже не откроется, и тайно, еже не уведено будет (Мф. 10, 26). И это подтверждало, насколько вредно для Церкви фактическое молчание ее свободного соборного разума.

Оставшейся верной Истине Патриаршей Церкви, чтобы без боязни пребывать в истинной свободе, надлежало, как ни тяжело было это сделать, покончить всякую опору в виде государственной власти и видеть ее только в невидимом, но несомненном, твердом Небесном Кормчем, во Христе. Это и сделало гонение на Церковь. Под тяжестью его ей оставалось одно: войти в себя и быть со Христом; с Ним она будет жива, а тюрьмы, ссылки и всякие другие угнетения – это тяжкий, страдный, неизменный исторический путь к выявлению ее истинной сущности, утверждению и славе ее.

Так я обсуждал, взвешивал, расценивал всю изумительную трагедию Русской Церкви, веруя, что эти мученические годы ее – воля Божия, в конце концов благая, спасительная, что сия болезнь несть к смерти, но к славе Божией, да прославится Сын Божий ея ради (Ин. 11, 4). Свидетельство уже совершающейся в ней славы Божией являет собой чудесный сонм священномучеников мучеников, мучениц, со смирением, «как овцы заколения», принявших смерть за веру. В крови их слава Христова, а для земной Церкви – новая непобедимая сила, на крови она создалась, на крови растет, укрепляется, кровью восходит от славы в славу. Потому, все мрачные слухи, печатные известия о бедственном положении нашей Церкви не только от внешних гонений на нее, но и от внутренних раздоров, разделений, конечно, не могли не ударять болезненно по сердцу иерарха ее, но они никогда не приводили меня в уныние; я светло смотрел на будущее своей Матери, помня утешительные слова св. Апостола Павла: Вас постигло искушение не иное, как человеческое; и верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести (1 Кор. 10, 13). Внутренне я чувствовал, что наша Русская Церковь обновляется, восстановляется. Восстановление это должно свидетельствоваться не подъемом религиозности, молитвенности вообще, ибо гонения и в сектах могут создавать возбуждение молитвенного духа даже до экстатичности. Истинная спасительная религиозность может быть только в «Единой Святой» Церкви, которая должна быть и Соборной, содержащей не только истинное верование, но и устроенной на Истине канонической. В опубликованных в заграничной печати актах Высшей Церковной власти, начиная с приснопамятного Святейшего Патриарха и оканчивая заместителем местоблюстителя митрополитом Сергием, отсюда, из-за границы не легко было не только проследить процесс восстановления церковной каноничности, «соборности», но даже признать это просто как факт в известной мере.

Все наши первосвятители признавали советскую власть. Богом данную, конечно, не в общем нормальном порядке, но в домостроительной, спасительной цели и не проявляли со своей стороны никакой активной против нее враждебности, между тем как советская власть, не имея никаких реальных оснований, считала их фактически контрреволюционерами, если не считала таковым мотивом к тому самое Православие. Хаос, в который советская власть обратила внешнее бытие Церкви, для простого мирского взгляда, можно сказать, исключал по крайней мере близкую возможность восстановления в какой-либо степени канонической «соборности». Можно было не без основания повторить восклицание свт. Василия Великого, произнесенное в разгар арианства: «вера и Церковь гибнут». Но вера первосвятителей в «несть власть аще не от Бога», как богооткровенный закон, должна была вселять убеждение, что и советская власть, безмерно жестокая, но данная Богом для исключительно высокой цели, не угасит окончательно канонический свет в Церкви, но как-то, против своего желания тяжкими мерами она будет усиливать его вплоть до выявления пред взорами всех. С точки зрения этой веры, несомненно, что и в самые темные безотрадные годы жизни Церкви как бы из пепла должна была возрождаться каноническая соборность, расти, шириться и укрепляться, вопреки всякому беспросветному чисто мирскому мышлению: Мои мысли не ваши мысли, ни ваши пути – Мои пути, говорит Господь. Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших и мысли Мои выше мыслей ваших (Ис. 55, 8–9).

Однако, усмотреть это нарастание церковной соборности, осознать процесс его отсюда было бы трудно, почти невозможно без личного соприкосновения, вхождения в самую жизнь Патриаршей Церкви, и то при известном условии, особенно для хотя некоторого понимания того, как безбожная власть, ведущая борьбу с религией вообще, содействует домостроительному Божию плану, воссозданию соборности в Истинной нашей Церкви.

Сверх всякого ожидания Господь судил мне побыть в Патриархии всего неделю и в это краткое время приобщиться благодатной жизни, духовно возрождаемой Христом Церкви. Меня не интересовала политическая жизнь России, не интересовала не потому, чтобы она была далека моему сердцу, – кто может забыть родину, святую родину и народ свой, особенно во дни его бедствий – но потому, что она достаточно известна всему миру и особенно нам, русским. Я был захвачен более существенной мыслью, высшим желанием узнать, душой ощутить – возвращается ли и насколько православный русский народ к устроению христианской жизни на Евангельском начале: Ищите прежде Царствия Божия и правды Его и сия вся приложатся вам (Мф. 6, 33), так как перемещение этих жизненных христианских принципов в обратное соотношение было главнейшей причиной постигших его величайших бедствий. Для меня несомненно: будет искание Царства Божия, будет тверда Церковь на канонических началах, будет и великая Россия. Последняя приложится первому. Я непосредственно входил в различные проявления церковной жизни, знакомился с ней по актам Патриархии, расспрашивал о ней живых носителей и свидетелей ее. Однако, нужно сказать, что когда совершается великое Божие дело, переживающими его, оно только духовно ощущается и лишь несколько осмысливается в своей активности, но во всем своем процессе оно едва ли охватывается сознанием их. Это, мне кажется, нужно сказать и о великом Божием деле в России – возрождении ее Церкви. Тем неуловимее там процесс этого возрождения, что он совершается при исключительно труднейших внешних условиях, которые своей силой ежедневно ударяют по сознанию или держат его в напряженном ожидании новых проявлений, не давая возможности остановиться вниманием на нем, быть может для того, чтобы надолго в сознании запечатлелось благовестие Христа: Дадеся Мне всякая власть на небеси и на земли; от верующих требуется: Блюсти вся, елика заповедах вам, и тогда: Я с вами есмь до скончания века. Для осмысления процесса нужна как бы некоторая историческая перспективность его, представление его, как совершившегося факта, созерцание его уже в результатах. Неделя – времени немного, чтобы обстоятельно ознакомиться с пульсом новой церковной жизни, но вполне достаточно для того, чтобы внутренне восчувствовать благодатность ее, твердо установившуюся каноническую соборность Церкви. По возвращении в свою епархию, при обычных условиях жизни я разобрался в полученных от личного соприкосновения с жизнью нашей Матери впечатлениях и, когда все пережитое там стало для меня в близкую отдаленность, и я стал вновь перечитывать все известные всему нашему зарубежью изданные в России нашими первоиерархами церковные акты, тогда я усмотрел в них иной смысл, и, насколько мог, уяснил себе болезненный последовательно-наступательный процесс восстановления именно канонической соборности Церкви; в этом, вопреки своим безбожным целям и расчетам, немало содействовала советская власть, подобно тому, как гонения на христиан римских императоров споспешествовали расширению и укреплению Церкви Христовой и обогащали небесные обители святыми насельниками, новыми усердными молитвенниками за страждущих на земле своих братьев. Это уже дело Божие.

Чтобы не только поделиться своими сведениями о внешней стороне жизни дорогой нам Русской Церкви, что теперь является быть может уже запоздалым, но главным образом познакомить зарубежных русских братьев с внутренней стороной ее, с величайшим фактом чудесно возрождающейся в ней, но еще незавершенной канонической соборности, к чему уже не может быть непреодолимых внешних препятствий, ибо это – дело Божие, я и предпринял этот малый труд.

Глава I

Когда я возвратился из Московской Патриархии (2-го декабря 1928 года), то, естественно, некоторые заграничные иерархи, священники, а больше знакомые миряне письменно просили меня уведомить их о действительном положении Патриаршей церкви на родине. Многие из них придавали моей поездке общецерковный характер. А профессор Н.Н. Глубоковский в виду того, что различные церковные течения не одинаково смотрели на мое пребывание в Патриархии, рекомендовал мне, не замедляя временем, дать как бы «отчет» о нем для зарубежной нашей церкви. Сам я не смотрел и не смотрю на свою поездку туда с точки зрения только личной, но почти исключительно общецерковной. Не говоря о горячности личных чувств к нашей церкви и родине, весьма понятных для православных русских, я и на момент не могу отрешиться от сознания того, что я иерарх Русской Церкви, причастник той русской иерархической соборности, возглавляющей мирян ее, которой Бог поручил в меру ее не только хранить истину, пребывать в ней, но исповедовать, возвещать ее. Тем настойчивее ощущается этот долг, что внутренняя смута, не улегшаяся и доселе в центре нашей церкви, как пламень перебросилась и в заграничную церковную жизнь и питается внутренним церковным расколом. В цели внести хотя малую долю в дело примирения не по братски живущих двух сторон заграничной церковной жизни, я счел первым долгом по возвращении из Патриархии, как собрат, обратиться со своими письмами к некоторым иерархам, так называемой «Карловацкой партии». Стараясь по возможности всесторонне хотя в главных чертах представить каждому из них действительное состояние Матери Церкви в России, я просил их принять все возможные меры для погашения церковного раздора, предлагая им со своей стороны, если появится у них какое-либо недоразумение или покажется недоговоренность в моих письмах, написать мне о том, обещая немедленно ответить и разъяснить. Это взяло у меня много времени. Но к сожалению в ответ я получил только от одного иерарха краткое письмо, в котором он всецело разделяет мою скорбь о церковном раздоре, ни мало не поддерживает действий Карловацких иерархов и готов по возможности помочь в восстановлении мира. Думаю, что и другие иерархи не могут отнестись безразлично к представленным мной им сведениям о матери Церкви. По крайней мере они не могут не задуматься над учиненным в церковном зарубежье расколом, который по св. Иоанну Златоусту тягчее ереси. Если мирянин, по недостаточному знанию сущности дела еще может держаться ошибочного положения в церковной жизни и вносить в нее политическую сторону, придавая здесь ей первенствующее значение, то иерарху, хранителю церковной истины, это не соответствует ни в малой степени.

Теперь я могу более подробно сообщить русским православным о своем недельном пребывании в Московской Патриархии.

17 октября 1928 года я получил от заместителя патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия официальное письмо следующего содержания: «Высокопреосвященнейший Владыко. По газетным сведениям митрополит Варшавский Дионисий созывает Собор для окончательного оформления автокефалии Православной Церкви в Польше, не взирая на то, что я в своем письме от 4 января 1928 года, за № 29 с совершенной решительностью разъяснил ему что Московская Патриархия не признает этой автокефалии до тех пор, пока она не будет дарована польской церкви поместным собором ее матери Церкви Русской, и что, поэтому он, Митрополит Дионисий, канонически обязан впредь до указанного Собора приостановить дело с автокефалией и по-прежнему возносить за Богослужением имя своего Кириарха, в настоящее время – Местоблюстителя нашего Патриаршего Престола.

Предполагая, что Вашему Высокопреосвященству ближе получить верные сведения о происходящем в Польской Православной Церкви, прошу Вас сообщить мне, насколько верны вышеизложенные сведения и если дело оформления автокефалии грозит идти экстренным порядком, заявить со своей стороны протест, со ссылкой на вышеупомянутое мое письмо, от 4 янв. за № 29, и с увещанием приостановить дело до получения ответа нашей Патриархии.

В виду чрезвычайной важности Польского вопроса, а также и вообще того, что у нас начинает налаживаться церковно-организационная работа не только для Союза, но и для заграницы, я бы крайне нуждался в личных переговорах с Вашим Высокопреосвященством, и потому решаюсь утруждать Вас просьбой ответить мне, – не можете ли Вы лично прибыть в Москву для доклада в Патриархии о польских церковных делах в возможно непродолжительном времени. К сему считаю долгом присовокупить, что мной уже сделаны сношения с гражданской властью относительно дня Вашего приезда сюда и выезда отсюда, и отказа со стороны гражданской власти в визе не последует».

Чего угодно другого можно было ожидать, только не этого приглашения. Казалось, что между Патриархией и зарубежной церковью лежит такая непроходимая пропасть, что о каком-либо личном общении нельзя и думать. Нам, зарубежным, оставалось довольствоваться только случайными разнообразными вестями, цену которым, быть может, немногие давали применительно к своим убеждениям, чаще всего доверяли им.

В тяжелые годы страданий нашей матери Церкви, когда она, омываясь мученической кровью, на небе обогащалась новыми молитвенниками за нас пред Богом, а здесь на земле, согреваясь и укрепляясь воздыханиями узников и изгнанников за веру, когда не мы русские православные, а инославные церкви, воздавая должное духовным подвигам ее, сблизив ее с первенствующей церковью, назвав ее мученическую страду одиннадцатым гонением на Церковь Христову, и во мне росло все выше и выше чувство благоговения перед страдалицей; где-то в тайниках сердечных нет-нет появится казавшаяся неосуществимой мечта: хотя бы вступить на край родной земли и с поцелуем ее послать глубокий поклон матери-страдалице, а с ним для немногих понятный привет: «Светися, светися, новый Иерусалиме, слава бо Господня на Тебе возсия», а потом, если будет на то воля Божия, можно сказать себе: «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко». В земных условиях приобщился Матери Святой, а больше что? Не пустая мечта. Конечно, ни границы, ни пространство не могут преградить духовного общения детей с матерью, но все же хочется большего. Иерусалим не весь освящен стопами Христа и Голгофа не вся орошена Пречистой Его Кровию, но когда паломник вступает в святой город, и всходит на святую гору, где было совершено искупление мира, то он уже как бы в некоторой реальности входит в общение с великими событиями спасения мира.

Разразилась заграничная церковная смута: одна сторона с ненужной быстротой наносила тяжелые удары другой, в изнеможении защищавшейся от них, и обе стороны старались оправдать свои действия актами воли своей Матери; новая духовная страда, но уже вызванная не внешним гонением, а внутренними погрешностями; не легко она переживалась. А тут, за рубежом неизвестно, знает ли Матерь о ней, и как она смотрит на нее? Вот бы поехать кому-нибудь туда, обо всем рассказать и обо всем узнать. И вдруг я получаю приглашение приехать в Патриархат. Радость и страх сменяли друг друга. Несказанно хотелось побыть в самом сердце нашей церкви, посмотреть исповедников веры, обо всем расспросить, обменяться взаимными рассказами; но неизвестность того, что может ожидать меня там, немного устрашали; однако, это было недолго. Нужно ехать, решил я. Воля Божия. Рубикон воли перейден. Но нужно было обо всем сообщить своему Литовскому Правительству. Я лично дал г. Премьеру проф. Вольдемарасу прочесть письмо митрополита Сергия: «Если Вы желаете поехать, то Правительство со своей стороны окажет Вам всякое содействие», – сказал тот, прочтя письмо. Я поблагодарил его, выразив свое согласие исполнить предложение митрополита Сергия. Министерство Иностранных Дел взяло на себя труд, без малейшего моего участия, в сношении через своего посланника в Москве с Советским Правительством в получении для меня визы. В Москве не сразу решились дать ее. Долго шли прения по этому делу. Наконец, недели через три, по возбуждении вопроса, наше Министерство меня уведомило, что разрешение на въезд мне в Москву дано. Дальнейшее затруднение представлялось в моем выборе спутника. Я хотел иметь при себе местного Протоиерея, но в Москве не согласились, чтобы сопровождающим меня было лицо в духовном сане. Пришлось остановиться на нашем церковном Старосте, Члене Литовского Епархиального Совета А.С. Соколове, которому при хорошем отзыве о нем Литовского Посланника в Москве была выдана проездная виза.

21 ноября н. ст. с ночным скорым поездом, сопутствуемые благожеланиями собравшихся прихожан, мы отправились исполнить волю Божию. На следующий день утром уже в Риге мы пересели на Московский поезд Рига-Москва. С немалым волнением мы ожидали ст. Бигосовой, на которой производится осмотр вещей пассажиров. Около 2-х ч. дня мы подъехали к ней. Взяли у нас паспорта. Кондуктор предложил вещи нести в помещение осмотра. Вошел неторопливо носильщик с предложением услуг. Носильщики там на артельном начале, с оплатой за труд за каждую вещь, будь то хоть палка, 30 к. Станция Бигосово, по-видимому, новая, специально устроенная, как пограничная, для контроля проезжающих иностранцев. Помещение для осмотра довольно просторное. Посредине длинный глаголем прилавок для осматриваемых вещей. Тут же недалеко вправо меняльная касса. Валюту меняют на советские деньги по номинальной ее стоимости и сколько угодно. На обратном пути советские деньги, если кто пожелает получить за них иностранную валюту, оплачиваются по той же стоимости. Пассажиров ехало в Россию человек 15. Не сразу приступили к осмотру. Пришлось томительно обождать около получаса. Осмотр делали два чиновника. Один осматривал вещи, а другой провозимые книги, письма или какие-либо писанные акты. Наши вещи лежали в средине вещей других пассажиров, так что нам возможно было понаблюдать, в каком порядке происходит контрольный экзамен, трудно ли спрашивают экзаменаторы, придираются ли или снисходительны. Осмотр был не особенно тщательный, но по существу основательный. Видимо, ревизоры были люди достаточного в этом опыта и привычным глазом определяли пассажиров. Несколько больше задержались они над небольшими чемоданчиками одного, по-видимому, еврея: нашли лишние новые перчатки и еще какую-то незначительную вещь, отложили в сторону, записали в протокол: «На обратном пути получите». Подошли к нам. Мы раскрыли чемоданы и корзину с продуктами. Корзину даже нисколько не осматривали; да нам еще в Ковне сказали, что провианта можно вести сколько угодно. Поверхностно осмотрели содержимое чемодана, сняли газетную обертку с некоторых вещей; были там Новый Завет и некоторые нужные для ежедневного пользования богослужебные книги, их не осматривали. В портфеле было несколько документов церковного характера, церковный календарь, записные книжки. Несколько заинтересовались документами; медленно перелистав и перебрав их, все оставили при мне. В портфеле случайно лежал экземпляр «День русской культуры о Толстом».

– Разрешите оставить его, – обратился ко мне контролер, и не дождавшись ответа, бросил его под прилавок. – Сколько денег при Вас?».

– Столько-то и таких-то, – и я хотел было вынуть все из бумажника для проверки.

– Не надо, мы верим.

Количество денег было отмечено в паспорте. Осмотр кончен. Мы свободны. Я пошел пройтись по платформе. Два-три рабочих прошли мимо, один снял шапку и я ему ответил тем же. Около 4-х ч. два звонка уведомили, что поезд вот-вот отойдет. Мы уже сидели в отдельном купэ «мягкого» вагона. Мы уже «на том свете». Что-то будет там? Теперь можно спокойнее, хотя в окно вагона смотреть на родную землю – та ли она, что прежде? «Равнодушная природа», как будто не изменилась: те же поля, луга, те же при линии мелкие кустарники, те же виднеются сельские хатки с кое-где уже вечерним дымком из труб, те же блестят скромные огоньки в окнах. Нет-нет да покажется вдали с зеленым куполом и желтым крестом маленькая сельская церковь. Вид ее трогает теплые родные чувства. Поезд шел вполне удовлетворительно. Проезжались станции, а народу на них почти никого. Впрочем было ночное время. Утром 23-го на совершенно чистом безоблачном небе взошло яркое солнце и послало нам в окно родной привет – свои поздней осени теплые лучи. Вот-вот близится Москва. Было уже около 10 ч. утра. «Вот и Москва», – улыбаясь сказал проводник. Вещи были уже готовы к выносу. Поезд остановился. Москва. Александровский вокзал. Входит носильщик.

– Вас ожидает архиерей, – сказал он, обращаясь ко мне. Мне показалось, что я не расслышал его слов.

– Что он сказал? – спросил я своего спутника.

– Вас ожидает архиерей.

Немало меня смутило это; не привык я к таким встречам. Он, вероятно, мелькнула у меня мысль, в каком-либо архиерейском отличии, а я в теплой рясе, обычной, осенней шляпе, без посоха, с зонтом в руке. Нужно торопиться выходить. Смотрю, и с немалым, не скрывшимся от владыки, удивлением, против двери вагона стоит в меховой с бобровым воротником рясе, в клобуке и с архиерейским посохом в руках архиепископ Алексий, член Патриаршего Синода. Поприветствовали друг друга принятым порядком:

– Митрополит Сергий просил меня Вас встретить и сам ожидает Вас у себя на квартире. Такси для Вас у вокзала. Пожалуйста.

– Покорнейше благодарю.

Медленно мы шли к выходу, ведя обычные, почти всегда забываемые разговоры. Неожиданная встреча отняла у меня внимание к наблюдению вокзальной обстановки и публики. Не без труда кое-как рассовали в такси свои вещи и вчетвером заняли места.

– А Вы, Владыко, видимо, удивились, видя меня в рясе, в клобуке и с посохом.

Вы, вероятно, думали, что мы, архиереи, здесь ходим с бритыми бородами, стрижеными волосами и, конечно, без клобуков и посохов, в светских костюмах, – обратился ко мне архиепископ. Алексий.

– Да почти что так.

– Как видите, мы все сохранили у себя и всюду являемся в прежнем виде.

– Ну, слава Богу. Это очень хорошо.

Патриаршее помещение находится в Сокольниках, теперь на улице Короленко. Конец не малый. Пришлось ехать с полчаса. Вот завиделся священный Кремль со своими златоглавыми храмами. Смотрю на него, осеняя себя крестным знамением. Снаружи почти тот же самый. Там Василий Блаженный. Прежняя оживленная Москва. Ходят переполненные народом трамваи в разных направлениях. Пробегают автомобили, извозчики с пассажирами. На тротуарах много торопливо снующего туда-сюда народа. Мне показалось, что будто улицы немного грязнее, чем раньше. Но все же порядок в езде и хождении наблюдается надлежащий. Вот и Патриархия, д. № 9. С внешней стороны – это дачный барский дом с небольшой надстройкой на основном помещении. Расположен внутри двора. К нему ведет проложенная от ворот, на случай грязи, в четыре доски дорожка. За домом – фруктовый сад. В передней встретили нас с неподдельной радостью сам Заместитель Патриаршего Местоблюстителя, Высокопреосвященнейший митрополит Сергий, архиепископ Филипп, управляющий Московской епархией, Волоколамский епископ Питирим, правитель дел Патриаршего Синода. Тотчас мне показали приготовленную для меня комнату и через 5-10 м. пригласили в келлию высокого хозяина, митрополита Сергия на чай. Комната в два окна при самой простой обстановке – при входе направо кровать, налево письменный стол, в святом углу небольшой киот с различными иконами, тут же недалеко от стены стоит скромного размера книжный шкафчик, а на противоположной стене висит телефон. На стене у письменного стола портрет Святейшего Патриарха Тихона. Сели за чайный стол, на этот исключительный раз здесь приготовленный. Кроме хозяина и нас сидели за столом встретившие нас иерархи. Вскоре подошел митрополит Тверской, а теперь Саратовский Серафим (Александров). В сердце ширилось, росло чувство радости от неожиданной встречи. Мысли растворялись в чувстве. Беседа пока не вязалась. Обменивались чаще всего в подобных случаях не оставляющими впечатлительного следа расспросами. Больше смотрели молча друг на друга и радостно улыбались, ведь я на «том свете» и они видят пришельца с «того света». Мне приятно было смотреть на Высокопреосвященнейшего Сергия и хотя мысленно разоблачать ту недоброжелательную выдумку о нем, пришедшую из России и несомненно от враждебных к Патриаршей церкви лиц и помещенную в заграничной нашей прессе, что митрополит Сергий так тюремными заключениями физически разбит, что едва движется, с трясущейся головой и руками. Передо мной сидел несколько поседевший и немного пополневший Владыка, фактически глава Патриаршей церкви; по-прежнему он – полный физических сил и энергии; те же умные, добрые, ласкающие глаза, ни тени в них, ни душевной усталости, ни скорби; тот же грудной, приятный с басовым тембром голос, та же приятная улыбка, по временам сменяющаяся знакомым добродушным громким смехом. Четырехкратное тюремное заключение внешне не отразилось на нем в худую сторону – Господь щадит Своих рабов – а духовно, пожалуй обогатило его, о чем ниже. Стали подходить иерархи, члены Синода, так как на этот день назначено его заседание.

Поблагодарив за чай, я в полголоса обратился к Первоиерарху с просьбой освободить меня на этот раз от участия в заседании Синода.

– Почему? – улыбаясь, спросил он.

– Так как же? – с дороги, да прямо к делу? Пожалуй скажете, чтобы еще делал доклад о церковных делах?

– Эка важная беда, что прямо с дороги! Пожалуйте, пожалуйте: сегодня же непременно мы ждем Вашего доклада.

– Слушаю, но прошу много не взыскать.

Около 12 ч. члены Синода вместе с Председателем были в зале заседаний. Небольшая продолговатая комната в 4 окна. В св. углу с теплеющейся лампадкой висит образ Божией Матери. Вдоль посреди комнаты стоит длинный для 12 членов Синода, покрытый зеленым сукном стол, при нем 12 стульев, при входе вправо у стены мягкий диван, влево при двух окнах два небольших столика со стульями при них. За одним в известные часы принимает посетителей Управляющий Московской епархией архиепископ Филипп, тут же шкафчик с его делами, а за другим занимается Правитель дел Синода, у которого здесь же своя конторка с синодальными делами. Все так скучено, стеснено, что с трудом, чтобы не обеспокоить заседающих иерархов, возможно пройти кому-либо из одной комнаты в другую. От входа на левой стене висит довольно хорошо исполненный портрет Святейшего Патриарха Тихона. Заседание открывается обычно общим пением «Царю Небесный». Мне Председателем было предложено приступить к докладу о положении церковного дела за границей, частнее и главнее всего в Польше. Всех их особенно интересовал живой рассказ мой как одного из иерархов, свидетеля учреждения в Польской православной церкви не каноничной автокефалии. В общих чертах история ее была уже известна Синоду. Мне пришлось только дополнять ее многими фактическими деталями. Доклад продолжался около полутора ч. Им закончилось первое для меня заседание временного Патриаршего Синода. Доклад о современном состоянии церкви в Польше был отложен до следующего заседания. Около 3-х ч. был обед. Видимо Патриархия все имеет для полного радушия в приеме гостей. Своими средствами она не обладает, да и откуда их взять? Но находятся добрые люди, которые жертвуют не только все необходимое для стола, но и то, что можно отнести к некоторой роскоши при современных условиях жизни, – жертвуют не только москвичи, но и из других городов, – русское радушие, русская любовь к тем, кто явился в тяжелое время исповедниками веры и кто готов во всякое время пойти на тот же подвиг.

– Завтра у нас память блаженного Максима Московского. Сегодня в храме блаженного Максима будет совершено архиерейским служением всенощное бдение. Будет служить любимец москвичей, новый протодиакон М.М. Не угодно ли Вам помолиться за богослужением и посмотреть, как у нас празднуются праздники? – сказал, обратившись ко мне, любезнейший хозяин.

– С удовольствием, – ответил я.

– Служба обычно начинается в 6 ч. В таком случае в пять с половиной ч. будет приготовлено для Вас такси.

Такси, по обыкновению опоздало приехать, и мы прибыли к храму со значительным замедлением. Храм достаточно просторный. Народ двумя противоположными волнами двигался в храм и из храма, и вместе с тем храм был до тесноты переполнен: люди шли хотя бы приложиться к изображению на раке святого, мощи которого находятся под спудом, и немного помолиться во время богослужения. Трудно было пройти в храм, тем более в алтарь. В просторной паперти, в которую можно было войти легко, в две шеренги стояли нищие, среди которых несколько в рясах с крестами на груди. Один из них, посматривая на моего спутника, одетого в приличную шубу, сказал:

– Скоро-скоро снимем с тебя шубу-то.

В Патриархии потом пояснили, что это вероятнее всего живоцерковнические священники, которые вынужденные прихожанами оставить приход, в Москве собирают достаточно, чтобы присодержать себя и семью. Медленно двигаясь в колонне, идущей в храм, мы кое-как протискались до середины его. Дальше я уже не мог идти, никак не раздвинуть толпу. Наконец два моих спутника с большим усилием провели меня до солеи, а в алтарь уже я прошел без затруднений. В алтаре было много лишнего народа, своим по временам шептанием друг с другом нарушавшего требуемое святостью места должное благоговейное настроение. Служил архиепископ Филипп с протодиаконом М.М. Пел, по-видимому, любительский приходской хор значительный по составу, с достаточной силой, но со строем среднего достоинства. Шестопсалмие и канон были прочитаны хорошо – четко, внятно, громко и со смыслом. Что мне не понравилось, это произношение протодиаконом на распев великой эктении: непривычное для слуха, оно отнимает молитвенное настроение. Новостью для меня было видеть в приходском храме прислуживающую монахиню. Исполняла свою обязанность она довольно хорошо. Служба окончилась около 10 ч. Народ наполнял храм до конца ее. Возвращались мы на трамваях с пересадками. Трамваи всегда переполнены народом, так что иногда с трудом приходится стоять в нем, не говоря уже о сиденье. Кондуктор не ходит по вагонам с билетами для пассажиров, а по заведенному строгому порядку, последние сами чрез других передавали ему деньги, а он билеты. Около 11 ч. мы были в Патриархии.

– Как Вы нашли у нас богослужения? – обратился ко мне с вопросом Высокопреосвященнейший митрополит Сергий.

– Хорошо, не спешно, чинно. А особенно утешило меня множество молящихся – не пройти, не протискаться сквозь его толщу.

– Это ведь только сегодня на всенощном бдении, а завтра будет совсем мало народа.

– Почему? – удивленно спросил я. – В самые праздники, да мало молящихся?

– Да, да, ведь завтра будничный день, и все ныне молившиеся будут на работах, на службе.

– И это значит, рабочие и служащие – люди не безрелигиозные, а и в трудовые дни находят время, хотя немного помолиться в храме, святиться душой, подышать церковной благодатью. А у нас, за границей неодинаковые представления о рабочем классе в религиозном отношении, чаще всего не в пользу их.

– А вот увидите, сколько будет молящихся в огромном храме в воскресенье, где мы будем служить литургию. А как Вы находите голос и служение нашего протодиакона?

– Особенного ничего я в нем не нашел.

– А вот услышите его в воскресенье на нашей службе.

– Все же далеко ему до Розова.

– Ну, да, конечно, конечно. Розов был во всех отношениях своего рода unicus. По нашему времени и этот хорош, любим москвичами, да и недавно он здесь, еще не успел вполне войти в свою роль.

24-го, в субботу, в заседании Синода я не делал доклада. Синод занимался недолго не особой важности делами, готовилось наречение иеромонаха Иоанна во епископа, викария Вятской епархии. Нареченный – сын бедного сельского псаломщика, с академическим образованием, участвовал по призыву в Великой Европейской войне, был в Германии в плену, где сам испытал все горести его. Наречение происходило в зале заседаний по полному положенному чину. Новонареченный произнес речь, в основу которой положил Евангельское повествование о просьбе апп. Иакова и Иоанна ко Христу, чтобы Он посадил их в своем царстве одного по правую, а другого по левую руку. А Христос спросил их: Можете ли пить чашу, которую я пью и креститься крещением, которыя я крещусь? Можем – ответили они. Крещением, которыя я крещусь, будете вы креститься, и чашу, которую я пью, вы будете пить; но сесть одному по правую руку, а другому по левую не в моей власти, а кому уготовано Отцем Моим.

«В мирное время среди подвижников иерархов были и такие, которые искали в епископстве почет и славу и находили их; а теперь иерархи призываются к великому подвигу – быть впереди всех в страде церковной.

Свв. апостолы, когда выражали свою готовность пить Христову чашу и креститься Его крещением, не вполне понимали сущность этих слов, а мы теперь понимаем их, знаем, ибо видим, как они в действительности переживаются иерархами и идем на тот же подвиг; посему, слыша Вашу волю о своем избрании во епископа, я с дерзновением сказал: приемлю, и ничтоже вопреки глаголю, ибо в мирное время отказ от сего избрания был бы принят за глубокое смирение, а теперь может быть сочтен за боязнь пить чашу Христову и креститься Его крещением. Впереди на пути своем я вижу шипы и терния, но верую во всемогущую благодать архиерейства, которую Вы, святители, по воле Пастыре-начальника Христа низведете в мое недостойное сердце. Прошу Ваших Святительских молитв, да действием их шире и глубже раскроется мое греховное сердце и исполненный благодати архиерейства, стану и я с Вами на стражу церковную, чтобы благовествовать спасительную истину без земного страха, но в благодатной силе, а свершив земное служение, и мне получить хотя малую обитель в дому Отца Нашего Небесного».

Наречением окончилось заседание Синода. Всенощное бдение мне посоветовали отстоять в Богоявленском храме, где по найму всегда поет хор Нестерева, помощника регента придворной капеллы. В промежутке времени мне захотелось осмотреть все помещение Патриархии. В нижней части дома четыре комнаты, разделенные небольшим коридором и передняя с двумя дверями, одна из которых ведет в коридор, откуда вход в зал заседаний Синода. Он же при мне был и столовой, и рядом из него же вход в келлию митрополита Сергия. Вправо из передней – дверь в комнату, где члены Синода принимают посетителей, ожидающих приема в передней. Иерархи для приема размещаются по углам, где стоят маленькие столики, при каждом стул. До моего приезда сюда, здесь ожидали очереди посетители, а прием их происходил в следующей соседней комнате, которую на время заняли управляющий делами Синода, в части, отделенной ширмой, уступивший свою комнату для меня, и мой спутник. В конце коридора под прямым углом к келлии митрополита Сергия, выделено из него маленькое помещение для буфета, где имеет беспокойный приют келейник митрополита Сергия, иеродиакон Афанасий, из Валаамских иноков, очень симпатичный, добродушный, приветливый, услужливый, всегда занятый каким-либо хозяйственным делом. На нем, и почтенных лет монахине из Нижегородского женского монастыря, лежат все по дому экономические обязанности. Нужно отдать им должное: несложные хозяйственные дела они ведут образцово хорошо, со смирением, охотно, во всем и везде успевая, без тени выражения усталости, которая для них, кажется, не существует. В верхнюю надстройку из зала заседаний ведет извилистая лестница на маленькую площадку, из которой три двери – одна в комнату в три окна Правителя дел Синода, епископа Питирима, временно предоставленную мне, другая – в маленький уголок для исполняющего различные поручения административного характера, каковым является кандидат богословия, бывший на юге России епархиальным миссионером и третья – в скромную ризницу. Помещение для Патриархии, конечно, очень мало, зато наполнено уютом. Все оно живет свежим, тщательно оберегаемым преданием. Оно было заарендовано еще при жизни Святейшего Патриарха Тихона. Он Сам осматривал его, оно понравилось ему, и он в нем переночевал одну ночь. А после него некоторое время здесь жил Местоблюститель Патриаршего Престола, митрополит Петр. Крепкий дух веры исповедников ее оставил свои следы в стенах Патриархии и живущие в ней дышат им. Митрополит Сергий живет именно в той комнате, где проживали наши Первоиерархи. С любовью он указывал в киоте с образами иконы, принадлежащие приснопамятному нашему Патриарху, место, где стояла его койка, портрет его. С особым почтением к покойному и митрополит Сергий и члены Синода рассказывали некоторые факты из жизни покойного. Все это сливает живую Патриархию с умершим, но и живущим во Христе, близким Русской Церкви столпом ее, Святейшим Тихоном, и делает ее воспринявшей от него церковное дело не только в существе, но и в духе почившего. Правда, Патриархия находится вдали от центра Москвы, почти в пригороде ее, и это представляет большое неудобство для посетителей. Но для живущих оно имеет свои выгоды: дачное место, вдали от городского шума, при доме достаточный по размерам фруктовый сад с небольшим огородом. Есть где пройтись и подышать чистым воздухом. При мне уже поговаривали о переходе в другое помещение поближе к центру. Жалко было бы оставить без особой нужды в своем роде исторический домик. Но по имеющимся оттуда у меня сведениям Патриархия осталась на прежнем месте.² Хорошо было бы, собравшись со средствами, купить этот домик, который был бы дачею для Патриарха, тем более, что с ним связано большое церковно-историческое событие: здесь открылось законное организационное Церковное Управление, здесь Патриархия начала устроение Патриаршей Церкви на канонических началах, сюда являлись возвращающиеся из Соловков, тюрем, ссылки в Сибирь иерархи – исповедники и своим присутствием уже освящали стены дома, отсюда получали они назначения на церковный труд, сюда устремляются взоры и сердца иерархов и всех деятелей, живущих церковной жизнью. Здесь – центр церковной жизни, и забыть это едва ли было бы желательным.

Такси опять опоздал приехать; вообще-то их там приходится отыскивать с большим трудом, так как для Москвы их очень мало. Все же мы прибыли ко всенощной в храм Богоявления без большого опоздания. Огромный трехпрестольный храм; молящихся было много, но пройти в алтарь было совершенно свободно. Служба совершалась чинно. Пел хор Нестерева в половинном составе – 35 человек. Чудный хор, как по голосовым силам, так и по редкому строю, внимательному выполнению всех тонкостей хоровой музыки. При всем том, что особенно ценно, все пение его проникнуто церковностью, церковным духом. Плата ему от церкви всего 200 р. в месяц. В Патриархию мы возвращались в трамвае. Так как движение трамвая недалеко от храма, нам было возможно прийти в вагон одними из первых и занять места. Против меня сидел на вид рабочий, тоже бывший на всенощном бдении.

– Вы, батюшка, откуда, из какой церкви? – обратился он ко мне.

– Я не здешний, из заграницы.

– Из заграницы? Откуда же!

– Из Литвы.

– Как, понравился Вам наш храм, служба, пение?

– Все хорошо, прекрасный храм, чинная служба, но всего лучше пение.

– Да, да, хор здесь очень хороший. Я сам, живу далеко, за Кремлем, а на праздничные Богослужения всегда приезжаю сюда, люблю пение. Это еще не полный хор, а когда бывает полный, прямо заслушаешься. Храм хороший, стоит, как видели, в ограде, а ограда в прямую линию с домами улицы, значит никому не мешает, а вот поговаривают, что его хотят снести.

– Почему?

– А вот, пойди с ними, – кивнул головой в сторону.

– Может быть и не тронут, – сказал я.

– Дай то Бог.

С тех пор я тщательно слежу по газетам за этим храмом. Доселе, слава Богу, он стоит благополучно.

– Как Вы нашли службу, пение? – был первый вопрос ко мне митрополита Сергия, когда мы возвратились в патриархию.

– Все хорошо, но особенно меня радовало чудное пение: это выше моей похвалы, оно превзошло мои ожидания», – сказал я.

– И я очень доволен тем, что Вы нашли у нас то, чем мы и заграницу можем удивить. А завтра Вы будете, конечно, участвовать в нашем церковном торжестве и увидите много другого, что скажет Вам о нашей жизни.

25-го в воскресенье в 9 ч. 35 м. в поданный такси сели два митрополита – Сергий и Серафим, я и иеродиакон Афанасий. Ровно в 10 ч. мы были у ограды храма Воскресения. При торжественном трезвоне митрополит Сергий в сопровождении нас направился в храм, где при мощном пении «От восток до запад» был встречен длинными рядами духовенства, протодиаконом и диаконами, а мы по боковой стороне прошли в алтарь, в котором уже находились почти все готовящиеся служить иерархи. Полились тихие мелодичные звуки пения входного «Достойно есть». Не знаю, имели ли иерархи свое облачение или достают его в подобных случаях где-либо в Москве, но я-то не имел с собой ничего и мне подали все уже приготовленное на месте. Храм огромный, вместимостью, как говорят, тысяч 7–8. Народ был оповещен о готовящейся епископской хиротонии. Уже к началу литургии молящихся собралось много.

– Посмотрите, сколько народу, – приоткрыв немного занавес Царских дверей, обратясь ко мне, сказал архиепископ Алексий. Видимо ему самому было приятно похвалиться растущим духовным богатством. Уже стояло море голов, но вместительный храм принимал в себя все новые волны верующих. Несомненно, исключительное торжество Церкви влекло их сюда. Заканчивалось чтение часов. Открылись Царские врата и попарно стали выходить иерархи, а за ними духовенство к Архиерейской кафедре для принятия всей Церковью исповедания веры и благочестия от готовящегося принять иерархическую благодать. На широкой Архиерейской кафедре было приготовлено для 12 иерархов седалище. Начинается великое дело Церкви Христовой. Не Вы Меня избрали… но Я избрал вас от мира. А как вы (уже) не от мира, сего ради ненавидит вас мир (Ин. 15, 16–19).

Выводится из алтаря избранный Духом Божиим нареченный во епископа Иоанна, как бы выявляется всей Церкви, да видит она в своем собрании того, кто поставляется на свещнике ее, да светится свет его пред человеки и да прославит добрыми делами Отца нашего иже на небесех, поставляется на орлец³ символ надмирности, и на троекратные вопросы Первенствующего иерарха: «како веруеши, рцы нам пространнее»… хиротонисуемый громко произнес исповедание Православной веры и свв. канонов. К ряду анафематствований различных ересей и отвержения церковных постановлений прибавлена анафема на автокефалистов, т. е. на самочинно отделяющихся от Матери Церкви и, вопреки ее воле, устрояющих свою, независимую от нее, церковь и упорствующих в этом самочинии. Я не спросил, с какого времени существует в чине эта прибавка; но уже потому, что она не вызывает ни удивления, ни разговоров, можно думать, что она – не новость последнего времени, а, вероятно, введена еще при Патриархе Тихоне, когда пошли самочинные отложения в церкви в лице живоцерковников, обновленцев, самосвятов и др. Поэтому-то, полагаю, еще при нем и принимались отпадшие от церкви по особому чину чрез всецерковное покаяние и отвержение всех самочинств, каким чином принимались отлученные от церкви. Окончилась исповедь. Начинается Божественная литургия. Все внимание забегает вперед, к таинственному акту. Взор ничего не наблюдает, ни замечает, смолкает рассудочная мысль, и уступает свое первенство сердцу. А оно хочет только молиться, и молится о Церкви, о мире в ней и о мире всего мира, о иеромонахе Иоанне, да придет на него благодать Всесвятаго Духа. Слышу: «о Богохранимей стране нашей, о властех ея, да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте», и сердце не волнуется этим прошением, не встает против него: заповедь Апостольская, Христова, Духа Божия. Малый вход, все иерархи вошли в алтарь: наступают моменты церковного торжества, возжигания нового церковного светильника. Вот подвели его к святому Престолу, и он преклонив колена, забыл все, кроме своего ничтожества, почти несущности (1 Кор. 4, 7) в трепете телесном раскрывает свое сердце для принятия благодати. Первоиерарх, раскрыв Святое Евангелие, символ вечного служения Христу и твердого благовестия Его неизменной истины, положил его словами⁴ внизна голову хиротонисуемого, поддерживая рукой. Простерли все иерархи свои десницы к лежащему на главе Св. Евангелию, и держа его, готовятся низвести Святого Духа на просящего благодати. Происходит тайносовершение. Первоиерарх читает тайносовершительную молитву, читает отчетливо, громко, да слышит вся церковь и молится об Иоанне. Волнуется сердце, чувствую, как вздрагивает держащая Св. Евангелие моя десница, подступают слезы, увлажняются глаза, мысль замолкла, только сердце без слов говорит: «да приидет на него благодать Всесвятаго Духа, да приидет на него благодать Всесвятаго Духа…»

Таинство совершено. Новый иерарх встал и облеченный в иерархические одежды, при братском лобзании со взаимными приветствиями – «Христос посреди нас! Есть и будет» – принят в иерархическое общение и стал в сонм иерархов для совершения мироспасительного таинства св. Евхаристии. Местный диакон, среднего поста, худенький, резковатым басом громко и четко прочел Апостол, а протодиакон более мягким и более полным басом прочел из Евангелия притчу о «Милосердном самарянине». Теперь с горнего места спокойно можно было посмотреть на наполнившую храм ниву Христову: стоят в чинном порядке, как будто ни движений, ни разговора. Могучий хор пел хорошо, но все же нет в нем строя и гармонии Нестеровского хора. Новому иерарху Иоанну Первоиерархом было поручено посвятить во диакона сирийца. Проповедь говорил Настоятель храма, еще не старый митрофорный протоиерей с академическим образованием. Редкий у него голос для проповедей. Говорил он, по-видимому, без напряжения, но так звучно отчетливо, что, думается, слова его были слышны во всем храме. Перед заамвонной молитвой новопосвященный диакон говорил на своем сирийском языке эктению, а несколько сирийцев, стоявших на клиросе, по-своему пели. Прошений у них здесь больше числом, чем у нас. Пели в унисон, непривычным для нашего уха плаксивым распевом. Тяжелый образ жизни под мусульманским игом отобразился и здесь.

По окончании литургии, разоблачившись и надевши мантии, с посохами в руках, все попарно вышли на архиерейскую кафедру на средину храма, чтобы во главе с Первоиерархом совручить новохиротонисанному архиерейский жезл и принести ему братское приветствие с принятием архиерейской благодати. Все иерархи сели на седалища; вышел из алтаря епископ Иоанн и сделав глубокий поклон иерархам, стал у подножия кафедры. Первоиерарх встав, а с ним все прочие иерархи, держа в руке посох, обратился к новому иерарху с простой, но задушевной речью, предварив ее братским приветствием со вступлением его в сан иерархов Русской Церкви, а через нее и всей Единой, Святой, Соборной и Апостольской. Епископское служение, говорил он, есть надмирное служение в Его земной Церкви. Мир ищет радостей земных, плотских удовольствий, а мы должны утверждать их призрачность и видеть ценность в вечной жизни в Боге, которая приобретается борьбой со грехом, доселе царствующим в мире.

Вручив новопросвященному иерарху посох, Первоиерарх повелел ему благословлять ожидавший архиерейского благословения народ.

Войдя в алтарь, мы, иерархи, сняли мантии, а митрополит Сергий, сделав общее осенение, в мантии последовал к выходным дверям. Народ прямо толпой бросился к нему за благословением. «Ну, думаю себе, надолго задержат его». Медленно он продвигался вперед, а я с митрополитом Серафимом пошли по боковой стороне храма. Люди, увидя нас, стали подходить к нам под благословение. Только и слышишь: «Владыко, благословите, Владыко, благословите». Так сильна духовная потребность в архиерейском благословении.

Около 3-х часов мы были уже в Патриархии, где в зале заседания был приготовлен для праздничного обеда стол. Скоро явился и новопосвященный иерарх. Пропев хором «Отче наш», сели за трапезу – все участвовавшие в службе иерархи, настоятель храма, протодиакон и еще 4–5 человек. Думалось, что трапеза пройдет без обычных речей. Однако без них не обошлось. Митрополит Сергий, едва заметно, кивком головы, сделал знак хозяину, управляющему Московской епархии архиепископу Филиппу, и тот встав, с полным благодушием в лице, обратился ко мне с таким, насколько я запомнил приветствием:

«Мне как-то пришлось быть в женской Дивеевской обители (устроенной преподобным Серафимом Саровским). День шел в обычных монашеских занятиях по послушанию; все было тихо, мирно. Слышу, монашенки засуетились, забегали, все пришло в движение.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Ксения, Ксения идет, – и почти все поспешили ей навстречу. Нечто подобное пережили и мы здесь третьего дня. Мы ожидали к себе заграничного гостя. Слушали, когда подкатит посланный за ним такси. Слышим такси остановилось. «Елевферий, Елевферий приехал», и все приготовились его встретить. Вот он вошел и все с радостным чувством взаимно приветствовали, лобзаясь друг с другом. Теперь он с нами, в нашей среде. Позвольте же от лица всех здесь присутствующих иерархов принести Вашему Высокопреосвященству глубокую благодарность за Ваше посещение нас, устанавливающее живую связь с церковным зарубежьем; выразить чувство нашей радости по случаю соучастия Вашего в нашем церковном торжестве и пожелать Вам крепости, сил и здоровья на многие лета».

Испросивши позволения у возглавляющего трапезу Первоиерарха митрополита Сергия, встал и я с ответом на приветствие хозяина. Я уже обратился ко всем иерархам.

«Святители Христовы. Я очень тронут неожиданным для себя приветствием Высокопреосвященнейшего Филиппа. Не смею сомневаться в действительности вашего радостного чувства от взаимной нашей встречи, ибо и сам без меры преисполнен им, а подобное познается подобным. Я формально не уполномочен выразить пред вами общие чувства церковного зарубежья, но зная их, смею сказать, что телом оторванные современными условиями человеческого существования, все православные зарубежные иерархи и миряне в душе живут благоговейными чувствами к своей Матери Патриаршей Церкви. Дальше я буду говорить от себя. В жизни каждого бывают иногда смелые планы, предположения, пожелания. Но если бы кто-либо еще этим летом сказал мне: “Хорошо бы было вам поехать в Патриархию и узнать там о положении нашей Церкви”, то я не иначе отнесся бы к этому предложению, как с той улыбкой, с какой слушают праздные мечты…

С первых моментов, как только Господь призвал к величайшей духовной страде нашу родную церковь, я весь отдался душой ей. Я жадно следил за всеми переживаниями, движениями. Мученическая страница ее живо напомнила мне первенствующую церковь. В Римском Государстве не было тех усовершенствованных способов взаимоосведомления, какие существуют теперь. Поэтому, когда подымались на Церковь гонения, то о жертвах их верующие узнавали по слухам, по передаче друг другу. “Говорят, что в Иерусалиме иудеи камнями побили архидиакона Стефана. А как он мужественно встретил смерть: стоя на коленях, просил Бога принять его дух, а побивающим его не поставить это в грех. Слышно, что Ирод убил апостола Иакова, а Петра всадил в темницу, но его ангел вывел оттуда. Апостол Павел! Сколько он обратил язычников ко Христу! А в Листре его побили камнями; но он остался жив. Теперь слышно, он в темнице. Слышно, что Петр и Павел умерщвлены: Петр распят на кресте, а Павел усечен мечем… Игнатия, Антиохийского епископа, ведут в Рим на растерзание зверям. А с каким восторгом он стремится к этой смерти… Мы хотели освободить его, когда он будет у нас, а он нам пишет с пути: “Оставьте меня быть пищею зверей и посредством их достигнуть Бога. Я – пшеница Божия: пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я сделался чистым хлебом Христовым”. А вот и Поликарп Смирнский, приветствовавший Игнатия на пути в Рим, сожжен… А в Риме-то!? С какой радостью наши идут на смерть, чтобы вечно жить со Христом”. Живыми волнами переливались вести ко всем христианским общинам о подвигах верующих, делавшие всю церковь одним живым телом, всегда готовым на всякую жертву, чтобы жить и возвещать в мире благодатную жизнь. В таком почти виде издали, из зарубежья, созерцал жизнь Матери-Церкви в годы ее земного лихолетья. Способы внутреннего взаимообращения для церкви прекращены. Страда развивается. Идут с разных близких и дальних сторон великой России то неясные, то определенные слухи: расстрелян епископ Лаврентий; расстрелян архиепископ Андроник после тяжких унижений; пропал без вести архиепископ Василий; увезен из Смоленска и расстрелян епископ Макарий; спокойно встретил смерть осужденный на расстрел митрополит Вениамин; Патриарх отстранен от управления церковью и заточен в Донском монастыре; митрополит Сергий взят в тюрьму; Агафангел, Кирилл отправлены в ссылку; в тюрьме: митрополит Арсений, епископ Феодор. Все это из уст в уста, из конца в конец передавалось страждущей церкви. Были ли ликования от приближения мученической смерти, Игнатии Богоносцы. Бог знает, ибо Ему только ведомы тайники сердечные, но несомненно все истинные члены Церкви и иерархи, священники, монахи и миряне – все вменили себя, яко овцы заколения, все думали: не моя ли очередь отойти от мира, и не близки ли ко мне слова Христа к апостолам: Когда Я пойду и приготовлю Вам место, приду опять и возьму к Себе, чтобы и вы были, где Я (Ин. 14, 3). Покоившаяся земным миром наша церковь зажглась благодатным огнем, огнем духовного обновления.

Два почти противоположных чувства все время теснились тогда в моем сердце: с одной стороны страх, боязнь, жуть, как у всякого еще не обстрелянного на войне солдата; это на поверхности души, плотское, восчувствование телом плотских страданий, нервное сострадание; а с другой – в глубинах духа таилась какая-то духовная радость, которая нет-нет, да и озарит собой содержимое страхом сознание: сколько новых праведников, украсивших чертог небесный. Сколько новых молитвенников за эту страждущую Церковь, верою вымывших свои одежды в Крови Христовой. Церковь наша жива, и невидимо для Себя украшается духовными звездами. Вся Церковь наша представлялась мне в едином духовном подвиге исповедничества и выявления истины и величия Православия. Я не смел и думать о том, чтобы пришлось вообще-то видеть и исповедников дорогой мне церкви, говорить и даже разделять трапезу. “Краем” моих пожеланий было – невидимкой только переступить границу Зарубежья, поцеловать орошенную кровью, прославленную подвигами исповедничества, родную землю и в земном поклоне послать своей Матери и вам, ее возглавителям, свой сыновний горячий привет и пожелать скорейшего мира и выявления миру ее великого нового духовного богатства. Как вдруг я получаю от Вашего Высокопреосвященства официальное приглашение приехать к вам в Патриархию после предварительных ваших переговоров с советской властью, обещавшей дать мне визу на въезд в Москву. И вот, с милостью Божией, я среди Вас святители-исповедники; смотрю на вас, радуюсь, беседую, а ныне имел неожиданное для себя духовное утешение, участвуя в хиротонии нового иерарха; а сейчас разделяю с вами великопраздничную трапезу. Думаю, что все вы, святители, понимаете мое духовное ликование от соучастия с вами, которое нельзя выразить в словах, но только почувствовать сердцем. Вам, Первоиерарху нашей церкви, свидетельствую свой искренний низкий поклон, коим выражаю Вам свою глубокую благодарность за предоставление мне этой приятной радости видеть Вас и всю во Христе здесь нашу высокую братию. Да подаст вам всем Господь, во главе с Высокопреосвященнейшим митрополитом Сергием, потребные мудрость и силу право править слово истины и сохранить Вас на многая лета».