Kitobni o'qish: «Не могу, Господи, жить без Тебя! Книга о молитве»

К 20-летию со дня кончины Владыки

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р23-302-0037

© Metropolitan Anthony of Sourozh Foundation, 2023

© ООО ТД «Никея», 2023

Часть I. Звать Бога по имени

Страшная глубина молитвы¹

Приходится слышать и читать в современной литературе: молитва так интересна, молитва так полна жизни – почему бы вам не приступить к молитве? А мне хотелось бы, наоборот, сказать: будьте осторожны! Молитва полна глубины, но глубины страшной, поистине страшной, потому что это встреча лицом к лицу с Самим Господом.

Моисей, пророки, праведники с трепетом подходили к Богу – а они были святые… как же мы можем приступить к Богу без страха и трепета? Ведь всякая встреча с Богом – это нечто подобное последнему суду: безответственно в Божие присутствие нельзя прийти. Встретив Господа, можно отойти от Него только оправданным или осужденным, другом или врагом – среднего пути нет.

Бог нас создал. Он нас создал для того, чтобы мы имели радость бытия, радость Им жить, радость Его знать, радость знать и любить друг друга. Он открыл нам возможность вместе строить Царство Любви, мира, вечной радости… Он наш Творец, мы от Него зависим совершенно. И это могло бы быть страшно, если бы это не был Бог любви, потому что зависеть от кого-либо страшно – если мы не любимы.

Но Он нас любит. Он нас так любит, что стал человеком, страдал, умер для того, чтобы мы могли быть свободны, любить и жить. Как естественно должно бы нам желать встречи с Ним. И, однако, это не всегда так. Иногда нам этой встречи хочется, но иногда мы ее откладываем, мы ее боимся.

Почему? Потому что мы Его не знаем лично, близко, не знаем как друга, как родного. В этом наша вина. Мы могли бы Его знать, если только подходили бы к Нему в молитве и стояли перед Ним лицом к лицу, давая Ему возможность нас встретить. И тогда желание молиться росло и росло бы в нас, как желание радости, как нарастание жизни.

А молитва бывает иногда трудна. И не только потому, что мы не знаем Бога, а потому, что нам стыдно. Стыдно не столько своих грехов, сколько своей молитвы. Нам кажется, что молитвенные слова неправдивы, мы обращаемся к Богу с одним, а жизнь наша говорит о другом, мысли наши не соответствуют нашим словам. В сердце очень много того, чего нельзя уложить в слова молитвенные.

Что с этим делать? Часто мы выправляем это самым простым, бессмысленным, безнадежным образом: мы перестаем молиться. Мы укрываемся от Бога, мы создаем себе мир, в котором наша неправда укладывается.

Но тогда мы теряем и молитву, и Бога, и смысл, и жизнь. Настоящий путь, выводящий нас из этого тупика, – трудный путь. Надо переменить жизнь, переменить внутри своего сердца. Надо стать достойными тех молитвенных слов, которые мы произносим. И тогда мы сможем говорить правдиво, и тогда молитва будет радостью живой встречи.

Как же нам научиться молитве? Раньше всего помнить: не только в те моменты надо молиться, когда молитва бьет ключом из наших сердец…

Один мальчик как-то у меня спросил: имею ли я право, когда я так счастлив, что Бог меня любит, прыгать, танцевать и кричать: я Тебя люблю, я Тебя люблю, я так Тебя люблю?..

Да, мальчик был прав, и как было бы замечательно, если и взрослые могли бы так же непосредственно и живо молиться.

Но есть моменты, когда молитва не дается так легко. Тогда надо молиться из глубины своих убеждений. Потому что не всегда мы можем чувствовать живо – но мы от этого не меняемся. Иногда усталость одолевает нас, иногда мы ничего не чувствуем, кроме боли в теле и усталости душевной. Но мы можем Господу сказать – за пределом этого бесчувствия, глубже этой усталости: «Я знаю Тебя, я люблю Тебя, о Боже, Отче, Ты – моя надежда, о Господи Иисусе, Ты – моя защита. Душе Святый, Ты – моя помощь, Троице Святая, Боже мой, благословен еси во веки!»

Молитва: в чем ее ценность?²

В какой-то степени говорить о ценности молитвы людям, имеющим молитвенный опыт, столь же бессмысленно, как и рассказывать о нем тем, кто такого опыта не имеет. Для новоначального молитва – как дыхание, как жизнь, как любовь, как все сущее, все, что для него важно. С этой точки зрения она выходит за рамки понятия ценности.

Например, мне вспоминается старинная легенда, в которой рассказывается, как один человек был изгнан из своего царства и бродил по свету вместе со своей женой. Изгнали его из-за наложенного на него проклятия, и он решил, что если расстанется с супругой, то сможет избавить от проклятия хотя бы ее. Пока она спала, он ушел. И вот она целыми днями бродит по лесам и долам и взывает к нему: «Где ты? Где ты? Я не могу без тебя жить. Почему ты скрылся от меня? Отчего ты так жесток? Приди же!»

Не так ли начинается всякая сердечная молитва, не это ли переживают те из нас, кто однажды коснулся края одежды, а потом утратил ощущение божественного присутствия? «Где Ты, Господи? Отчего Ты так жестоко скрылся от меня? Я не могу без Тебя жить!» Применимо ли вообще к этому воплю слово «ценность»? Это ведь не то, что можно выбрать или не выбрать, либо выбрать лишь из-за присущей ему ценности, которой не обладают другие вещи. Это вопль всего нашего существа: «Господи, я не могу жить, когда Ты удаляешься от меня!»

Бывают чудесные моменты, когда Господь приближается к нам настолько, что мы забываем о земле и о небе. Есть такая японская пословица: то, что наполняет душу до краев, не дает следить за временем. Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего – только то, что переполняет душу. Что мы ощущаем в такие моменты, как не единение, безмятежность, упоение, бесконечный мир и покой? Ничего другого нам не нужно. Царство Божие уже явилось в силе. Все уже сбылось. Все уже состоялось. Вечность для нас уже не другой мир, не стремление к ней, но ни больше ни меньше как настоящее, наша нынешняя жизнь.

Бывают моменты страданий, когда нас терзает физическая боль или душевная тревога. А бывают моменты, когда мы способны потерпеть и произнести: «Господи, дай мне разделить с Тобой ужас Гефсиманского сада, Твою крестную муку, позор бичевания, предательство Иуды – того, кто назывался Твоим ближайшим другом и предал Тебя, отречение Петра – еще одного Твоего друга, который почел за лучшее не знать Тебя, чтобы не подвергаться опасности. Позволь мне разделить с Тобой все это». Тогда наша молитва изливается из глубины души в единении со Христом, и Христом распятым. В такие моменты мы душой и телом способны понять загадочные слова апостола Павла: «Восполняю недостаток в плоти моей скорбей Христовых» (Кол. 1: 24).

Но бывают такие моменты, когда на первый план выходит наша человеческая слабость, когда подводит выдержка, сдает мужество, колеблется вера, а мы обращаемся к Богу со словами: «Доколе, Господи, доколе?»

В нашем мире таких ситуаций очень мало, они возникают редко. Но есть страны, которые так страдают под гнетом физической и душевной боли, что «Доколе, Господи, доколе?» там, наверное, восклицают миллионы людей.

Во время всех этих испытаний, которые я упомянул, слова рождаются не из каких-либо религиозных убеждений и не представляют собой мировоззрение, выраженное в молитве, – они изливаются из души подобно тому, как кровь вытекает из раны, как ликующая радость потоком извергается из сердца.

Бывают моменты, когда мы сталкиваемся с болью и терзаниями других людей и заступаемся за них перед Богом, обращаясь к Нему с молитвенным ходатайством. Но заступиться за другого человека не означает просто стать пред Богом и воззвать к Нему с благодарностью и с просьбой протянуть Свою руку, чтобы поддержать немощного и слабого, облегчить боль, дать надежду – хотя бы отблеск надежды. Заступиться за кого-то – значит обратиться к Богу так, как обратился к Нему пророк в шестой главе Книги Исаии: «И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать?» И в ответ пророк сказал: «Вот я, пошли меня» (Ис. 6: 8). В этот момент мы принимаем на себя ответственность за все происходящее.

Однажды при мне группа студентов задала великому американскому антропологу Маргарет Мид вопрос о том, что можно сделать, столкнувшись с насилием. Достаточно ли в этом случае слов? Надо ли создать политическое или общественное движение?

Со свойственной ей восхитительной прямотой она ответила: «Прежде чем делать что-либо из этого, встаньте между жертвой и человеком, который собирается нанести удар». Вот это настоящее заступничество – готовность встать между двумя противоборствующими сторонами, между молотом и наковальней. Это настоящее заступничество, тот момент, когда молитва и жизнь соединяются. В отсутствие жизни, которая демонстрирует истину, молитва оказывается ложью, высшим проявлением лицемерия применительно к Богу и применительно к человеку.

Молитва и жизнь соединяются в нашем поиске Бога, стремлении к Нему, воззвании к Нему в Его отсутствие, соединяются в тот момент, когда вся наша жизнь превращается в одну сплошную муку или всепоглощающую радость. Жизнь становится настоящей, когда наша молитва исполняется сопереживания, сопричастности нуждам других людей.

Можно ли в таком случае говорить о том, что молитва обладает ценностью? Конечно, она ею обладает. Эта ценность – возможность в полной мере быть самим собой, не только по отношению к Богу, но и по отношению к ближнему. По отношению к ситуации в обществе, по отношению к судьбам всего мира. Или иногда попросту к судьбе другого человека – и это ничуть не менее значимо, ведь вы в этот момент, возможно, приоткрываете для него дверь Царства Божьего.

* * *

Ценность молитвы состоит и в том, что она представляет собой очень серьезное испытание наших желаний и нашей воли. В начале своей небольшой брошюры о молитве американский писатель Теодор Уэдделл пишет, что если мы не сводим молитву к произнесению слов, если мы включаем в нее все свои сердечные порывы, устремления всего своего существа, все свои мысли, всю свою волю, то возникает два вида молитвы, и важно иметь мужество и честность, чтобы отличить один от другого.

Есть молитва, которая могла бы принадлежать Господу Иисусу Христу, – молитва истины, молитва духа. А есть молитва, которая никак не может исходить от Господа, которую Он счел бы богохульством, поскольку она сокрушает стены небесного града Иерусалима, разрушая и в нас, и вокруг нас целостность Царства Божьего.

Как часто мы читаем молитвы, которые звучат набожно. Мы произносим слова, которые Бог может слышать без отвращения, без стыда за нас. Но в то же время из нас рвется другой вопль, который не восходит к Богу, – это вопль об удовлетворении чего-то иного: хотений нашей плоти, обид наших сердец, владеющей нашими помыслами горькой жажды мести, стремления к праздности, желания, чтобы Бог сделал за нас то, что мы должны сделать для Него. Вот подлинные молитвы, которым Господь может внимать с ужасом и болью, потому что они отрицают и лишают смысла Его вочеловечение, Его жизнь и Его смерть.

Как часто мы произносим набожные слова, но при этом не желаем воплощать их в жизнь. «Но раз так, – пишет Теодор Уэдделл, – то неужели мы не понимаем, что наша подлинная молитва, которая является выражением желаний нашего тела и души, обращена к тому, кто готов удовлетворить эти желания, – не ко Христу, но к врагу рода человеческого?»

В таком случае молитва становится не просто излиянием души перед Богом, но строгим критерием. С ее помощью можно определить, отдана ли душа Богу или врагу, стоим ли мы на стороне Бога или в лучшем случае пока нет.

Тогда молитва превращается в мельничный жернов, который перемалывает в нас все, что чуждо Богу, – все без исключения. В таком случае, как написал в XIX веке один богослов, молитва становится кинжалом, который мы добровольно вонзаем себе в сердце. Лучше умереть, чем стать предателем.

Вот несколько мыслей, которые я хотел до вас донести.

А теперь давайте помолчим немного перед лицом Господа, а после спросим себя: «Где я нахожусь во время молитвы? Перед Богом или перед врагом? Перед истиной жизни или перед смертью?»

Молитвиться или молиться?³

Прежде всего я хотел бы провести грань между двумя очень разными явлениями, которым один семилетний мальчик придумал забавное название. Как-то вечером ему пришлось молиться вместе с матерью дольше, чем он хотел, и после этого он попросил ее: «Если мы закончили молитвиться, давай немного помолимся». Он заметил разницу между этими действиями: «молитвиться» значило вычитывать определенное количество молитв, выбранных его матерью как подходящие для ребенка и угодные Богу, а сам он хотел поговорить с Богом, рассказать Ему что-то, может быть, даже несколько вещей, которые были у него на сердце, как если бы он говорил с другом, а не писал официальное воззвание.

Мне кажется, это очень важно различать. Проблема в том, что чем более церковную жизнь мы ведем, тем больше мы привыкаем «молитвиться» и тем меньше замечаем разницу между вычитыванием молитв, песнопениями «для Бога», если можно так сказать, и словами, идущими от сердца.

Говорить от сердца трудно, потому что для этого необходимы две вещи: Бог, к Которому можно обратиться, и сердце, желающее говорить с Ним.

Когда я был еще молодым священником, меня просили: «Расскажите, пожалуйста, что делать, чтобы научиться молиться». У меня всегда был готов ответ, я говорил: «Вот молитвослов, читайте его так-то и так-то, внимательно, благоговейно, без спешки, искренне, это будет ваша молитва». А потом оказалось, что некоторым людям это дается легко, а некоторым – невыносимо тяжело, и я выяснил, что некоторые люди вполне могут благочестиво, внимательно и серьезно читать эти молитвы, но при этом читая их как бы самим себе. Они никогда не обращались с ними к Богу и ни разу не чувствовали, что говорят с Богом, поскольку Бог, в Которого они верят, настолько туманен, далек и нереален, что им совершенно нечего Ему сказать. Знаете, общаться можно с реальным человеком, но не с выдуманным персонажем…

Итак, первый вопрос, который мы должны задать себе, если хотим научиться молиться, а не декламировать, читать или распевать молитвы: есть ли у меня Бог, Которому я могу молиться, Бог, Который является для меня реальной личностью, к Которому можно обратиться?

Английское слово God (Бог) происходит от германского корня, который означает «Тот, перед Которым простираются в преклонении». В этом определении ничего не говорится о том, каков Бог, – только о том, что происходит с человеком в Его присутствии или при всепоглощающем ощущении Его присутствия.

Так почему бы не задать себе вопросы: было ли у меня хоть раз в жизни ощущение божественного присутствия, охватывал ли меня трепет, случалось ли мне в храме, или в моей комнате, или где-нибудь на улице, среди полей и деревьев, почувствовать тишину, которая обладает глубиной, покой, который исходит не от меня, а наоборот, царит вокруг меня и проникает в меня, наполняет меня и завладевает мной? Был ли у меня опыт, который позволяет мне говорить о том, что у меня состоялась встреча с Богом? Может быть, я лишь коснулся края Его одежды, как женщина, о которой говорится в Евангелии, что она коснулась края одежды Христа и исцелилась. Может быть, как апостол Павел, я на долю секунды оказался лицом к лицу с ослепительным, ошеломительным ощущением присутствия Бога.

Конечно, может быть и нечто среднее: моменты глубины, мира, покоя – моменты, в которые становишься глубже, чем казалось возможным, моменты погружения в тишину, которая сотворена не нами, моменты ощущения мира более глубокого, чем все, что мы испытывали, и, очевидно, не вызванного сложившимися обстоятельствами, когда посреди трагических событий испытываешь умиротворение, превосходящее всякое понимание.

Это важно, ведь чтобы говорить с кем-то, как я упоминал в начале беседы, нужен тот, с кем говорить. Нельзя говорить в пустоту.

Второе условие – сердце, которое стремится говорить с Богом, и для этого надо понимать: Бог, к Которому мы обращаемся, заботится о нас, мы любимы, мы важны для Него, Он велик до такой степени, что для Него ничто не может быть слишком мелко, ведь за определенной гранью величия разница между большим, малым и средним становится незаметна.

Если подняться в небо на самолете, горы начинают сливаться, а когда самолет летит совсем высоко, и горы, и поля превращаются просто в разноцветные пятна. В каком-то смысле именно так Бог видит все, что касается человека, с одной лишь разницей: когда мы летим на самолете, нам все кажется мелким, а у Бога все обретает подлинную значимость, если это важно для нас или влияет на нашу жизнь.

Так бывает и в обычной жизни: маленькая искорка может сыграть решающую роль, попавшая в глаз пылинка может все изменить.

Помню, один старый священник как-то раз сказал мне: «Только Бог может придавать истинное значение тому, что нам кажется неприметными мелочами». Он видит эти мелочи, они для Него важны, для Него нет ничего незначительного, потому что Бог – это не разум; Бог – это сердце. Он смотрит на нас не с любопытством, а с любовью. А там, где есть любовь, все становится значимым.

Так что мы можем обратиться к Богу со всем, что в нас есть, не думая о том, что надо найти нечто достойное Его, соизмеримое, так сказать, с Его масштабом, а не то, что Его недостойно, слишком мало для Него. На самом деле все может иметь огромное значение.

Но для этого в жизни есть серьезное препятствие.

* * *

Когда я хочу предстать перед Богом, встать перед Ним, я обнаруживаю, что во мне живет несколько разных людей: я не всегда один и тот же человек. Я бываю разным в разных ситуациях, я веду себя по-разному по отношению к тем или иным людям.

Могу привести вам несколько примеров. На войне я, будучи офицером, с рядовыми или младшими по званию был одним, а с моим командиром – другим. Когда я работал врачом – по-разному относился к пациентам и к своим учителям: не то чтобы я в одном случае был подобострастным, а в другом надменным, дело не в этом, просто ситуации разные. Ты либо командуешь, либо подчиняешься. Выполняешь либо одну функцию, либо другую.

Это относится и к тому, как люди ведут себя в семье. Очень авторитарный начальник вполне может быть очень покорным мужем. Я как-то слышал такое выражение, что жена носит обручальное кольцо на пальце, а муж – в носу…

Так какими же он или я предстанем перед Богом, в каком из наших образов мы будем стоять перед Ним? Будет это авторитарный властный руководитель или трусоватый муж? Командир или подчиненный? Человек, который думает о том, что совершить великого, или человек, который никогда ничего не совершит из-за слабости, лени или трусости?

Итак, первая задача: когда мы стоим перед Богом – если у нас есть Бог, перед Которым мы можем стоять, – быть как можно ближе к своей истинной сущности, быть собой.

И для этого, мне кажется, перед началом молитвы надо дать себе немного времени. Мы склонны думать, что как только придет время, можно будет просто встать пред Богом и начать молиться. Но ведь письма мы пишем не так. Когда мы собираемся написать какое-нибудь ответственное письмо, мы садимся, готовим бумагу и ручку и задумываемся о том, кому мы пишем, как мы к нему относимся, что мы хотим ему сказать, как об этом лучше сказать конкретному человеку и так далее.

Тому же надо научиться и в отношениях с Богом. Я не имею в виду, что всякий раз, собираясь помолиться, надо задавать себе одни и те же вопросы, – но надо об этом помнить.

Вот, например, в конце дня, когда мы собираемся ложиться спать и молиться перед сном, почему бы не задаться вопросом о том, зачем мы читаем вечернее правило? Потому ли, что нас этому научили в детстве и мы теперь всю жизнь это делаем? Не превратилась ли вечерняя молитва в рутину, обычное дело – не более, если не менее того? Или же дело в том, что в нас поселился суеверный страх: если не помолиться на ночь, Бог не станет за нами приглядывать? <…>

Что заставляет нас молиться: эта суеверность или искреннее желание встретить Бога? Действительно ли под конец целого дня, когда занятость не давала сосредоточить ум и обратить свое сердце к Богу, мы можем воскликнуть: «Господи, наконец-то мы вместе! Как это прекрасно: дверь закрыта, нам никто не помешает, нет ни задач, ни проблем, мы стоим лицом к лицу…» <…>⁴

Вот то, к чему мы должны стремиться, чему должны пытаться научиться, что должны найти, – ощущение того, что мы находимся в присутствии Бога и что быть в присутствии Бога так хорошо, чудесно, мирно и нужно.

При этом мы должны быть честны, потому что бывают моменты, когда нам не очень хочется проводить с Богом слишком много времени, потому что у нас есть нечто более соблазнительное. Да, я, конечно, уделю Богу необходимое Ему время, Он ведь нуждается в моем внимании, бедняга. <…>

Мне кажется, если попытаться быть честными в этот момент, мы поймем, что бывает такое, что мы вписываемся то в одну картину, то в другую. Есть благословенные мгновения, когда мы жаждем быть с Богом, а есть жалкие минуты, когда мы сводим молитву к рутине, или к суеверию, или к мимолетному поцелую на ночь – наскоро, чтобы отделаться и бежать к чему-то более привлекательному.

И если нам достанет честности подумать об этом перед началом молитвы, мы можем обратиться к Богу в истине и сказать: «Господи, как чудесно! Я целый день жаждал оказаться с Тобой лицом к лицу, и вот это время пришло. Давай побудем вместе, посмотри на меня, а я посмотрю на Тебя, и мы помолчим, потому что подлинное общение возможно только в тишине. Мне это будет так радостно! Надеюсь, Тебе тоже».

Или, если у нас есть другие мотивы, можно сначала сказать Богу: «Господи, как мне стыдно! Ты так возлюбил меня, что сотворил меня, дал мне не просто существование, но жизнь, познание Тебя, Ты задумал меня в образе Господа Иисуса Христа, Который отдал за меня Свою жизнь, Ты дал мне все сокровища, которыми богата наша вера, которые передаются через таинства, а я могу только сказать, что мне с Тобой скучно, что мне не очень-то и хочется долго с Тобой быть. Какой позор!» И если начать на этом уровне, то мы будем говорить истину, мы будем общаться с Богом исходя из фактической реальной ситуации, и мы можем начать со слов покаяния, можем выразить сожаление, попросить о помощи, попросить Бога дать ощущение Своего присутствия, которое изменит ситуацию. Если мы попытаемся быть с Богом настоящими, только тогда у нас появится шанс встретить Его.

* * *

Я несколько раз упомянул о тишине. Тишина – это очень важно, но она не создается словами: «А теперь наступает тишина». Нельзя погрузиться в тишину, повторяя себе: «Тише, тише, не думай, не чувствуй, молчи, не шевелись», потому что чем больше мы это себе говорим, тем меньше в нас тишины.

Тишина может быть плодом двух состояний: ощущения постоянно углубляющегося общения и близости или нашей открытости, слушания чего-либо умом и сердцем.

Мы знаем, что происходит, когда встречаются двое – друзья, муж с женой или ребенок с матерью. Они могут сидеть в разных углах и говорить друг с другом, а потом разговор, который начинался бодро и быстро, становится спокойнее, и говорят они уже не умом, а сердцем. И постепенно беседа становится очень тихой и мирной и заканчивается тишиной, потому что общение так глубоко, что уже не нужны слова для того, чтобы быть вместе. В этот момент наше общение становится подлинным, настоящим и глубоким. Не тогда, когда мы говорим друг с другом, а тогда, когда мы пребываем вместе.

То же может быть и в молитве, когда мы общаемся с Богом. Мы можем сначала предстать в истине перед Богом, Которого мы знаем, – не объективно существующим Богом, но тем, что мы о Нем знаем.

И обратиться можно, наверное, к малой грани божественной тайны, но именно к той, которая для нас реальна. Потом можно прочесть несколько молитв подобно тому, как мы используем речь, чтобы вступить с человеком в контакт, почувствовать его, проникнуть в его ум и сердце. А потом можно молиться тише и тише и в конце концов замолчать. Помолчать какое-то время – у каждого свой промежуток времени, в течение которого он может хранить тишину.

Знаете, можно пользоваться речью и тишиной так же, как маленькие мальчики – и, пожалуй, девочки тоже, – разбегаются по коридору и скользят, а потом снова разбегаются и скользят. Чтобы скользить, надо сначала разбежаться. То же касается и речи, слов молитвы. Они нужны нам, потому что наш ум неспособен сосредоточиться и сердце у нас недостаточно спокойно. Так что можно собраться, произнося слова, а потом побыть в тишине, и повторять так снова и снова.

Когда я говорю «снова и снова», я имею в виду, что это может продолжаться очень долго – гораздо дольше, чем мы себе представляем.

Помню, раз или два у меня был такой опыт, когда я был вожатым в лагере для мальчиков. Я говорил своим подопечным: «А теперь ложитесь спать, а я пойду в часовню, помолюсь перед сном». И кто-нибудь из мальчиков говорил: «А можно мы тоже пойдем?» Я отвечал: «Да». И несколько раз бывало такое, что я произносил вечерние молитвы, прерываясь на то, чтобы помолчать, потом, закончив вечерние молитвы, я переходил к вечерне, потом к повечерию, а наутро оказывалось, что мальчики все это время были со мной. Они не замечали, как прошла целая ночь, потому что произносимые слова позволяли им вступить в тишину, а потом, когда тишина слишком затягивалась, мы снова возвращались к словам, и так проходила вся ночь. Так не получится делать каждый вечер, но я привел этот пример, чтобы показать, что для этого не обязательно быть мистиком, это может произойти с каждым, даже с мальчиками в лагере.

* * *

Второй способ научиться тишине состоит в том, чтобы слушать <…>⁵ Надо ждать – неподвижно, тихо, открыто, – чтобы воспринять все, что захочет передать нам Бог. Потому что, возможно, Он пожелает открыться нам совершенно не таким, каким мы знали Его вчера. Нельзя вновь пережить вчерашний опыт, можно только быть открытым тому опыту, который даст вам Бог.

Мне вспоминается одна книга французского писателя Жоржа Бернаноса, он рассказывает о молодом человеке, который в определенный момент после бури мыслей, эмоций, событий ощущает вокруг себя тишину. Эта тишина настолько глубока, что он понимает: это не просто отсутствие звука, эта тишина имеет плотность. И, продолжая ощущать ее, осознает, что эта тишина есть Присутствие. В центре этой тишины было реальное Присутствие. Мне кажется, это важно, это вопрос эксперимента, обучения, попытки понять. Такая тишина иногда на нас нисходит. Словно Чтимая Птица парит в воздухе, а потом присаживается рядом с нами.

Наверное, некоторые из вас читали книгу французского писателя Сент-Экзюпери, которая называется «Маленький принц». Там есть история, которая мне кажется относящейся к этой теме, – я перескажу ее другими словами.

Принц знакомится с Лисом и хочет с ним подружиться. Но, когда он к нему приближается, Лис отпрыгивает назад, потому что боится. Маленький принц говорит Лису: «Я хочу с тобой дружить». А Лис объясняет: «Если ты хочешь со мной дружить, ты не должен меня пугать. Ты должен сидеть очень-очень тихо, а я сяду поодаль, и тогда твое сердце будет биться с ожиданием, а мое – с надеждой. А потом я немного придвинусь к тебе, а ты должен сделать вид, будто этого не заметил. И я буду придвигаться все ближе и ближе, а ты не должен показывать, что видишь это, пока я не окажусь совсем близко. И тогда я тебя обнюхаю, а ты можешь меня погладить. А завтра, когда ты придешь, ты должен сделать то же самое и обязательно прийти точно в то же время, потому что если я буду знать, что ты придешь в определенный момент, за полчаса до этого я уже буду ждать тебя, и сердце у меня будет биться с радостью и надеждой. А если ты будешь менять время своего прихода, я никогда не буду знать, когда начинать надеяться».

Это относится и к нашим отношениям с Богом. И Он, и мы оказываемся в положении Лиса, который хочет быть приручен, и Маленького принца, который хочет, чтобы Лис приблизился к нему.

Мне кажется, если задуматься над этими образами, вы увидите, что из них можно кое-что понять о молитве и о тишине. Создать в себе тишину можно, будучи внимательными, открытыми, стремясь к тому, чтобы произошло то, чего мы не знаем.

Ответы на вопросы

– Чтобы оказаться в той тишине, о которой вы говорите, нужны какие-то особые обстоятельства?

– Думаю, конечно, в идеальном случае тишина нисходит на нас в те моменты, когда мы находимся одни в подходящей обстановке. Например, когда мы в отпуске гуляем по лесу или по полю, когда мы можем расслабиться, когда ничто нас не отвлекает ни снаружи, ни внутри. Но бывает и такое, как я могу судить по своему опыту – а я пять лет провел на войне и пятнадцать проработал врачом, – что можно пребывать в тишине, даже находясь внутри общей сумятицы, если изнутри тебя прочно держит нечто, притягивая тебя к центру твоей сущности. Одна из вещей, которые я счел очень показательными на войне, состоит в том, что когда опасность становится достаточно велика и человек оказывается совершенно беспомощным, можно вступить в эту тишину, потому что больше абсолютно ничего нет. Вокруг звуки стрельбы, крики, происходит много всего, но все это вне твоего контроля, и ты отступаешь и одновременно умаляешься и погружаешься очень глубоко. То же может происходить во всех ситуациях, когда вокруг собирается толпа, потому что в толпе вполне можно почувствовать себя бесконечно более одиноким, чем в обществе двух-трех друзей, а иногда и гораздо более одиноким, чем наедине со своими мучительными размышлениями.

– Где найти смелость быть собой настоящим?

– Как обрести смелость быть? Думаю, просто надо оставаться реалистом. Есть у вас смелость или нет, но вы уже существуете, так что следует это учесть. Знаете, даже если вы закрываете глаза на опасность, она от этого никуда не девается. Можно заткнуть уши, но звук или тишина при этом остаются. Так что это вопрос того, готовы ли вы быть настоящим или будете пытаться исключительно в своих глазах выглядеть тем, кем вы не являетесь. Нельзя обмануть Бога, надев на себя черную рясу, или одежду унылого цвета, или военную форму, или что-нибудь еще. Бог все равно видит тебя насквозь. Обмануть окружающих тоже нельзя, потому что в большинстве случаев люди проницательны и так же лживы, как и вы, так что они понимают, как это работает. Поэтому единственный человек, которого мы можем обмануть, пытаясь разыграть спектакль, – это мы сами.

Мы можем ходить как короли, но все вокруг будут знать, что мы ими не являемся. Так почему бы не наслаждаться преимуществом быть тем, кто я есть, и быть настоящим в глазах Бога и в глазах окружающих? Это оправдывает себя, потому что в каком-то смысле Бог может спасти грешника, которым я являюсь, но не святого, которым я не являюсь. Бог может общаться с тем, кто я есть, но не с мнимым человеком, который не есть я. Окружающие могут сформировать очень глубокие отношения с тем, кто я есть, но строить отношения с иллюзорной личностью совершенно невозможно. Если им предъявить привидение, которого не существует, как они могут строить с ним отношения?

Можно сделать следующее – это необходимо всем нам, ведь никто из нас не является таким настоящим, как я описал или попытался показать, но мы можем проводить небольшие эксперименты, чтобы понять, так ли опасно быть собой настоящим, как мы воображаем. Предположим, я скажу правду, вместо того чтобы юлить, что тогда будет? И вот я говорю правду и вижу, что ничего страшного не произошло. Я знаю о себе, что не люблю причинять людям боль, если этого можно избежать. Иногда я месяцами раздумываю над тем, что надо сказать человеку то-то и то-то, но как? А потом в один прекрасный день я собираюсь с духом и говорю: «Смотри, я должен тебе сказать то-то и то-то». А человек смотрит на меня и отвечает: «Почему же ты мне раньше не сказал?» Я измучился, а этот человек совсем не переживал.

Мне кажется, часто с помощью таких экспериментов мы обнаруживаем, что то, чего мы так опасались, – не опасно, и это позволяет углубить наши отношения и сделать их более ценными, потому что общаться с настоящим человеком гораздо плодотворнее, чем с маской, или призраком, или фальшивой личностью. Так что мы должны просто экспериментировать и набираться смелости за счет таких маленьких побед.

Это относится ко всем сферам жизни. Знаете, как учатся дети: они сначала осваивают простые навыки, и это дает им смелость двигаться к более сложным вещам. И в жизни все так же: надо бороться со слабыми противниками, учиться побеждать, а потом переходить к более сильным. Не надо начинать с битвы с великанами.

– Вы говорите о личной молитве, но ведь есть еще общая, совместная молитва, молитва Церкви, – может быть, она важнее? Ведь даже в молитве «Отче наш» местоимение «мы», а не «я»…

– Я не думаю, что совместная молитва ценнее личной, если только личная молитва не строится по принципу «я против мира, против остальных». Видите ли, человечество задумано как большая мозаика, и каждый ее элемент имеет значение. Если из мозаики убрать небольшой кусочек, который кажется незначительным, потому что не окрашен в какой-то определенный цвет, не имеет определенных размеров, постепенно все развалится. Каждый из нас должен достичь, скажем так, святости, в этом состоит наше призвание. И не достигая ее, мы обкрадываем и Бога, и нашего ближнего в их ожиданиях.

Бывают моменты, когда я вижу себя как часть великого целого во Христе, а бывает, что я стою один как грешник. Я могу сказать: «Господи, помилуй меня грешного»; я не могу говорить только лишь: «Господи, помилуй нас грешных», потому что есть то, что надо сделать мне, а не только другим. Произнося «Господи, помилуй нас», я прошу за других, но если я говорю: «Помилуй меня», мне приходится задаться вопросом: да, но что для этого сделаю я? Итак, будучи грешником, я стою один, а будучи членом Церкви, я представляю собой частицу Тела Христова, но чтобы полностью присоединиться к «нам», к «нашим», «я» тоже должен чего-то достичь.

Молитва «Отче наш» – это сыновняя молитва. В этом смысле это молитва Христа, и в нее входим мы все в нашем единении с Ним, однако бывают ситуации, в которых «я» оказываюсь против этого, практически против Бога, если я сознательно грешу, если я говорю: «Да будет воля моя». То есть я думаю: «Нет, Господи, я знаю, что такова Твоя воля, но я не могу и не буду. Я знаю, что должен простить своих врагов, и все же я до смерти ненавижу этого человека – я не убью его только потому, что я трус, но не потому, что я христианин». В такой ситуации я, именно я должен справляться с этой проблемой. Другие могут справиться с ней, молясь за меня, но не отождествляя себя со мной.

– Получается, одна из наших главных задач – увидеть, познать себя настоящих? Это вообще возможно?

– Не думаю, чтобы мы в какой-либо момент были способны познать себя так, как нас знает Бог, но мы должны стремиться и стараться познать себя со всей честностью, которая у нас есть. Очень часто в самопознании нам мешает то, что мы не хотим знать себя такими, какие мы есть, мы хотим иметь другой образ. Не обязательно лучше, просто другой. Вот тут и нужна честность. Чтобы признаться себе: да, я не таков, каким хочу быть, я не гений, я не такой-то и не сякой-то – я такой, какой я есть. И по мере развития честности мы готовимся принять себя такими, какие мы есть.

Белый камень с именем для Бога⁶

В XIX веке один писатель сказал: «Молитва – это прошение о том, что никогда не случается, адресованное тому, кто никогда не отвечает».

Если ставить перед собой цель получить просимое сразу и в том виде, как нам хочется, то это определение очень часто оказывается верным. И в своем стремлении ощутить близость, присутствие Бога мы вполне можем обнаружить, что Он безмолвствует.

Но молитва начинается в тот самый момент, когда мы обращаемся к Богу и приносим Ему не столько свои нужды, сколько жажду своего сердца, всего своего существа, когда мы проживаем свою жизнь с воплем: «Где Ты, мой возлюбленный и мой господин? Где Ты, отчего Ты скрыл от меня Свой лик? Я не могу без Тебя жить!»

Молитва начинается в момент просветления, в момент глубины, когда мы внезапно обнаруживаем – либо в юном возрасте, когда наш ум еще чист, а сердце светло, либо позднее, когда мы уже умудрены опытом, потрепаны жизнью и утомлены, – мы обнаруживаем, что в самой сердцевине нашего существа есть глубина, священное пространство, которое ничто из собранного на земле, ничто из полученного от тварного мира не может ни заполнить, ни насытить, ни реализовать его предназначение.

Молитва начинается тогда, когда мы внезапно обнаруживаем то, что архиепископ Кентерберийский Майкл Рамсей однажды назвал «пустотой в форме Бога в глубине нашей души», или, если вспомнить Книгу Откровения, когда мы осознаем, что в самом центре нашего естества существует место, куда есть доступ только Богу, священное пространство, которое принадлежит Богу и нам. И отношения с Богом – уникальные, неповторимые, открывающие нам вечность и бесконечность, ибо ничто конечное или временное не может наполнить нас до краев и дать нам ощущение завершенности.

Молитва начинается в тот момент, когда мы обнаруживаем голод, который нельзя утолить ничем из того, что может дать земля, и, обращаясь к Тому, Кого мы подчас еще не знаем, мы восклицаем и стонем: «Где Ты? Почему Ты скрылся от меня? Не оставляй меня навеки!» Эти слова взяты не из священных книг, это вопль оставленной мужем женщины в одной из самых прекрасных человеческих легенд⁷.

В этот момент наша молитва уже обретает форму. У нас есть слова, с помощью которых мы можем обратиться к Тому, Кого еще никак не можем назвать. Это уже не голод нашей души, не боль пустоты и не тоска одиночества. Это возлюбленный, без которого невозможно жить. Теперь мы можем обращаться к Нему на «Ты» – Он единственный, Кого мы можем так называть.

И когда мы обнаруживаем, что Он единственный отвечает на этот вопль нашей души – Он, такой знакомый, нежный и неповторимый, – молитва становится внятной и возможной. Возможной как достижение, возможной как установление живых отношений, когда, обращаясь к Нему, мы говорим: «Как мне Тебя называть?»

Не это ли происходит в отношениях между людьми, когда мы выделяем из толпы одного человека, который становится нашим возлюбленным? Этот человек преображает для нас все отношения, потому что с того момента, как мы обнаруживаем свою любовь, мы перестаем быть окруженными мужчинами и женщинами. Есть он – и есть другие люди. И вот мы обращаемся к нему или к ней и спрашиваем: «Как мне тебя называть?» Это вовсе не означает: «Как твое имя? Как лучше звать или определять тебя?», это поиск такого имени, которое станет признаком и символом уникальных отношений и будет означать все то, что происходит между нами.

В Книге Откровения есть отрывок, в котором говорится, что в Своем Царстве Бог каждому даст белый камень, и на камне будет написано имя, которого никто не знает, кроме Самого Бога и того, кто его получает (см. Откр. 2: 17), – имя, которым не может пользоваться никто другой, потому что оно определяет уникальность неповторимых, ни с чем не сравнимых отношений.

Если мы хотим помолиться сердцем и умом, и всем своим существом, надо искать это имя, это слово, которое устанавливает между нами и Богом, каким мы Его сейчас воспринимаем, такие отношения, которые становятся нашими. Загляните в Псалтирь – и вы увидите целую сокровищницу таких имен. Но из них мы редко выделяем имена Всевышний, Творец. И тем более удивительно, когда мы читаем псалом или поем песнь, исполненную достоинства, гармонии и возвышенности, вдруг увидеть, что текст прерывается столь неожиданным восклицанием в двух словах «радость моя!». В этот момент благочестивое действо превращается для нас, как и для псалмопевца, в вопль, исторгнутый из глубины сердца и выражающий все, что мы знаем о Боге, и все, что Он для нас значит.

«Радость моя!» Так мы общаемся друг с другом, когда любим: уже не по имени и, конечно же, не по фамилии, но милым прозвищем или неожиданным восклицанием, вырвавшимся из самого сердца.

* * *

В день Пятидесятницы Святой Дух не только сошел на всю Церковь, но соединился с душой каждого человека, чтобы каждый из нас стал живым храмом Святого Духа. Что мы узнаем от Него о молитве? Куда Святой Дух направляет нас?

Я хотел бы напомнить вам о двух способах молитвы, которым учит Дух через Священное Писание. Первый – воздыхания неизреченные, приносимые Богу всякой тварью, и нами в том числе, невнятный вопль, желание, которое еще не оформилось, но смысл которого: «Где Ты, о мой возлюбленный и мой господин? Где Ты, отчего Ты скрываешь от меня Свой священный лик?»

А затем Дух – Дух истины, который ведет нас к истине, дух Христа и дух сыновства – выражает в словесной форме то, что мы хотим сказать: «Авва Отче!» Эти слова, которые Христос говорил в Гефсиманском саду, не только эмоционально связывают нас с нашим Творцом, но раскрывают, выражают сделанное нами открытие: силой Духа, таинством объединяющей и примиряющей любви мы стали едины с Тем, Кто является Сыном Единородным, едины через Него и в Нем. Как дерзновенно говорит святой Ириней Лионский, «мы в Единородном Сыне станем единородным сыном».

И на этой глубине мы обнаруживаем, что наша молитва связана со Христом, потому что только в Нем мы можем говорить с Богом как с Отцом нашим Небесным, и не только с позиции отношений, но глубже, чем с морально-нравственной точки зрения, – с точки зрения истинного бытия. Это означает, что если наша молитва должна быть укоренена во Христе, то каждый раз она должна быть такой, чтобы Христос мог ее произнести, или, если хотите, такой, чтобы выражать нынешнюю ситуацию так, как ее выразил бы Христос, если бы воплотился на нашем месте.

Это касается и социальной напряженности, и политических трагедий, и отношений в семье, и дружбы, и ненависти, и всех сложностей личной и общественной жизни. Если мы хотим молиться как христиане, наша молитва должна быть молитвой Сына Божия, ставшего Сыном Человеческим.

Мы можем это сделать, если послушаем, что Дух говорит церквям: и церквям в целом, и тем малым таинственным храмам, которые есть наша душа, наше тело, наш дух (ведь и само слово «церковь» происходит от греческого слова, которое обозначает Царство Божие)⁸. Он учит нас называть Бога Небесного Отцом, Он Тот, Кто ведет нас ко всякой истине, но и требует от нас такой жизни, чтобы слова нашей молитвы не были ложью.

* * *

Мы призваны Евангелием, словами Самого Христа молиться в духе и истине. Что же значит «молиться в истине»? Это значит, что наши слова должны быть выражением нашей любви, нашей заботы, нашей преданности, нашего единения одновременно и в равной степени с Богом и с человеком. Это значит, что наша жизнь должна свидетельствовать о том, что слова нашей молитвы не лживы. Поэтому так часто наша молитва бывает слабой и неубедительной. Она не убеждает даже нас самих, потому что, когда мы молимся о том, чтобы что-то было, чтобы что-то произошло, нечто внутри нас твердит: «Пусть этого не случится, пусть этого не будет».

Помните «Исповедь» блаженного Августина, где он рассказывает о своей ранней молитве? Как он молился о том, чтобы стать праведным, и добавлял: «Но не сейчас». «Помоги мне, Боже, но не сейчас», «Дай мне сил – точнее, соверши это вместо меня». Разве не это мы постоянно делаем, прося Бога помочь нам преодолеть зло и творить добро? Разве мы не ожидаем, что Бог сделает вместо нас то, на что мы и сами способны Его силой? Разве мы не опровергаем свои собственные молитвы, когда просим Бога помочь нам в том, чего мы не делаем? Это позволяет нам обвинить Бога в бездействии и безразличии и снять с себя ответственность.

Разве не то же мы делаем, прося о нуждах мира? Как часто мы вместе молимся об этом в храме, сколько потребностей перечисляем! И как мало делаем сами. Разве наша молитва не становится просто вежливым способом сказать Богу: «Господи, я вижу в Твоем мире непорядок, не мог бы Ты его исправить?» И как редко мы обращаемся к Богу со словами: «Господи, мне вдруг стало понятно, что привело Тебя на крест, и я больше не могу получать удовольствие от того, что на самом деле стало причиной Твоей смерти. Сделай меня исполнителем Своей воли».

Пророк услышал, как Господь говорит: «Кого Мне послать?», – и откликнулся: «Вот я». Часто ли мы бываем готовы, услышав призыв Бога, сказать: «Вот я»? Не довольствуемся ли только поминанием в молитве? Неужели мы не понимаем, что молиться о ком-то означает не напоминать Богу о его недостатках, а в единении с Ним сделать шаг, который приведет нас в центр конфликта, и сказать Богу: «Я останусь здесь, пока не умру или пока не разрешится конфликт. Я останусь здесь, чтобы быть Твоим присутствием, останусь, чтобы свидетельствовать о человеческих муках, страданиях и боли». Неужели мы не понимаем, что молитва за кого-то означает двойственное, биполярное единение воплощения, в котором Христос одновременно и в равной мере был Сыном Божиим и Сыном Человеческим, осужденным на смерть, потому что Он находился там, где напряжение прорывалось убийством, осуждением или искуплением?

Вот что следует из слов Христа, когда Он без вариантов велит нам молиться в истине всем своим телом и всей своей душой, направляя тело туда, где оно может служить той цели, к которой должна стремиться наша молитва, и доводя душу до предела прочности, где суд и перелом доходят до наивысшей точки.

Подумайте об этом, и вы увидите, что вам придется начать поиск Бога не с проверки Его способности отвечать на ваши молитвы, не с проверки Его возможности становиться восприимчивым и ощутимым, но с другого конца – оттуда, где вы обнаружите, что не можете жить без Него и не можете ничего без Него сделать.

Потом вы обнаружите, что зашли слишком глубоко, слишком далеко для всего тварного мира. И тогда вы сможете обратиться к Нему и сказать: «Где Ты, мой возлюбленный и мой господин?» А потом, если продолжить поиск, не дожидаясь осязаемых подтверждений, но идя за плугом, делая и молясь, вы найдете имя Бога, которое описывает ваши отношения, и двигаясь от имени к имени, вы сможете называть Его Отцом. Вы сможете занять в нашем мире то место, где стоит сын – тот, кто в полном единении с Богом, будучи с Ним одно, и в полном единении с человеком, будучи с ним одно, встал на свое место, готовый сделать свою молитву не только словом восклицания, но и жизнью и, если потребуется, смертью. Смертью ради любви.

Часть II. Лицом к лицу

Как встретиться с Богом в молитве?⁹

«Подвиг» – это раньше всего движение, активность духа, борьба с косностью, ленью, расслаблением воли и тела. Это борьба за жизнь, за свободу духа от привычного рабства. Подвигом человек стремится вырвать дух из-под власти изнеженного и закоснелого тела и освободить тело от растлевающих состояний душевной жизни.

Но жизнь духа нельзя высечь из тела или из души, как высекают искру из кремня. Жизнь духа – это жизнь Божия в человеке, и поэтому никакой человеческий труд, никакие ухищрения не могут ее в человеке вызвать или родить.

Подвигом мы можем открыться Богу, стать гибкими для Его воздействия, прозрачными для Него – и это труд освобождения. Он обнимает всего человека: не только душу его, но и тело, ибо весь человек призван быть храмом живого Бога. Отсюда необходимость телесных подвигов.

Но особенное место в этом аскетическом труде, как и во всей жизни христианина, занимает молитва.

Молитва – не попрошайничество, не раболепство, ее двигатель – не страх и не корысть. Цель и сущность молитвы – встреча с Богом. Реальная, живая, достоверная встреча. Но встреча эта и опасна – грех, человеческая неправда, зло не смеют явиться с поклонением пред лицо Божие. Господь, Который смиренным дает благодать, противится гордым; и Он, Который обещал не отвергнуть от Себя ни одного грешника, приходящего к Нему с сокрушенным сердцем, в сознании своих грехов и с твердым намерением нещадно бороться с ними, строго судит дерзкое приближение лицемера и духовного самозванца. Поэтому раньше, чем приступить к молитве, человек должен испытать свою совесть, произвести над собой строгий и правдивый суд и, по слову святого Симеона, примириться с самим собой, с Богом и с людьми. И только приготовившись таким образом, предстать перед Богом.

* * *

Молитва в сущности своей – встреча с Богом. Притом встреча сознательная, достоверная и ответственная, потому что стать перед лицом Божиим и предстать на суд Божий – одно и то же. А суд Божий – либо смерть, либо жизнь: гибель для лицемера и гордеца, для духовного самозванца, жизнь для кающегося, сокрушенного и любящего сердца.

Встречу эту предваряет целый путь, иногда долгий. А за ней следует все богатство взаимных отношений, составляющих содержание зрелой расцветшей духовной жизни. Кое-что об этой встрече можно понять, сравнив ее с встречами человеческими.

Есть в жизни встречи словно случайные: мы их не ищем, не чаем. Бывает, что совершенно незнакомый нам человек чуть ли не с первого слова делается своим, родным, и завязывается беседа, то быстрая, словно оба новых друга спешат удостовериться, что на самом деле они друг друга понимают до конца, то тихая, глубокая, как полноводная мощная река. Так встречались друг с другом некоторые подвижники древности, так встречаются и теперь некоторые люди Живого Бога. От такой встречи душа делается трепетной, оживают все дремлющие в ней силы, током из нее бьет молитва, как стрела летит она в небо, как говорил святой Иоанн Лествичник.

Бывают и другие встречи: можно быть знакомым с человеком годами и будто его не видеть – пока не раскроет наших глаз и сердца какое-нибудь обстоятельство, не обязательно крупное, гораздо чаще незначительное. И тогда, увидев человека в новом свете, мы надивиться не можем, как это столько лет его не примечали. Так открывают Бога многие верующие, которые могли бы повторить слова евангельских праведников на Страшном Суде: когда это мы Тебя, Господи, видели? Когда это мы Тебе служили? Когда это мы Тебя нагого – одели, голодного – напитали, больного – лечили, заключенного в тюрьме – посещали?..

Прозрение такое может быть внезапным, но чаще оно бывает постепенным, и человеческие отношения растут вглубь медленно: до золотой руды порой приходится докапываться многолетним трудом. Благоговейно, внимательно, упорно, преодолевая колебания непоколебимой волей к покаянию, человек, движимый верой, ведет изо дня в день свою трудническую беседу с Богом, восходя к Нему, как другой поднимается в гору – сурово, шаг за шагом, совершая не прогулку, а поход: утомительный, ответственный, опасный поход, пока вдруг не раскроется перед ним бесконечная божественная даль, пока, как Моисей на горе Синайской, не встанет он перед Богом достоверно, ощутимо и реально.

Молитва – это все то, что происходит при встрече с Богом: она в словах, она в молчании, она в зрении, в мысли, в чувстве, она в теле, она – во всем. И молитва одновременно заключает в себе весь духовный труд, всю дисциплину и упражнения ума и сердца, всю подготовку души и тела, без которых человек не способен к этой встрече. Молитва есть и подвиг, и покой.

* * *

Каждый из нас в жизни представляет собой не одну, а множество личностей. Человек не таков с женой, каков он с детьми, не таков с близкими, каков с друзьями, не таков с друзьями, каков с сослуживцами, и совсем иной с теми, кого видит впервые. Но где-то в глубине души есть тот подлинный человек, который всегда один и тот же.

Не начинайте вашей молитвы до тех пор, пока не найдете себя. Перестаньте играть, станьте собой, вспомните все случаи жизни и выберите из них тот, когда вы были только собой. Таким предстаньте пред Богом.

Разговор становится подлинным выражением дружбы только тогда, когда оба друга являются собой и каждый видит в другом не воображаемого, а подлинного человека. Так и молитвенный разговор не должен быть плодом воображения: не воображайте Бога, не создавайте себе идола по своему вкусу, не представляйте Его таким, как вам хочется, а обращайтесь к Нему, говоря: «Боже, будь для меня тем, кто Ты есть, а не тем, кого я хочу в Тебе видеть…»

Когда вы станете таким образом собой и обратитесь к такому Богу, каков Он есть, отказавшись от всякого собственного представления и отдавшись всецело Ему Самому, только тогда вы создадите первое условие для молитвы.

Но молитва еще не польется из вашего сердца – сотни мыслей, множество житейских забот будут мешать и перебивать молитву. Нелегко освободиться от этих мыслей и этих забот… отдайте их Богу и скажите Ему: «Вот, я стою перед Тобой со всеми своими тяготами и заботами – возьми их, пусть будет так, как Ты хочешь, а я стою сейчас перед Тобою без ничего, все – в Тебе, Боже». И как только вы это сделаете, все мысли, все заботы оставят вас, потому что Бог возьмет их, и молитва сама польется из вашего сердца.

Но молитва – это не только безответное обращение одной стороны. Это беседа, дружеский разговор. Если вы не чувствуете ответа Божия, не ощущаете Его присутствия, это значит, что вы своим многословием не даете Богу ответить. Помолчите немного, откройте свое сердце, и в тиши молчания, в его глубине вы услышите беззвучный голос Божий. Будьте в Его присутствии и оставайтесь в нем безмолвно сколько хотите – это и есть высшее выражение религиозной молитвы. В таком именно состоянии святые принимали от Бога откровения, в такой тишине созерцали они божественные истины.

Но как часто молитва остается безответной!.. Как часто, несмотря на то что соблюдены все условия, даже достигнуто высшее состояние богообщения, просьба остается неисполненной. А Христос сказал: «Ищите, и обрящете, стучите, и отверзется вам, просите, и дастся». Почему же просьба не исполнена?

Иногда наша просьба бывает не на пользу нам. И Господь не дает того, что нам во вред, и того, что во вред другим. Но самое главное – это пример Христа. Разве можно себе представить, что молитва Его в Гефсиманскую ночь перед страданиями была маловерной, что у Него не было веры с горчичное зерно, что Он не достоин быть услышанным? И однако Он не был услышан: Отец не пронес чашу мимо. Он не пронес ее именно потому, что вера Иисуса была достаточно сильна, чтобы и в безответности не поколебаться – и этой жертвой спасти мир.

Так и нам Господь иногда не исполняет просьбы, когда соблюдены, казалось бы, все условия: чтобы еще больше укрепить нашу веру в безответности и еще более приблизить к Себе… И мы тогда, как Христос перед страданиями, должны со всей преданностью и любовью сказать Богу: не моя воля, Отче, но Твоя да будет!..

* * *

Всякая встреча зависит от двоих. И в молитвенной встрече другое лицо – Бог. И Он должен быть истинен для того, чтобы встреча была реальная, не призрачная. Но, – скажете, – разве Бог может быть неистинен? Конечно, Сам в Себе Он всегда истинен до конца, но в нас – не всегда.

Мы все знаем из опыта, что встреча с человеком обусловлена не только тем, что он собой представляет, но не в меньшей мере тем, каким мы его себе представляем. Мы совсем ведь иначе говорим с человеком, которого боимся, чем с человеком, которого любим. То же самое происходит и в молитвенной встрече с Богом: от того, Каким мы Его знаем и Каким мы Его воображаем, зависит содержание этой встречи.

И очень важно не создавать себе ложного представления о Боге – кумира. Еще важнее беспощадно такие представления изживать. Для этого надо вчитываться в слова Священного Писания, особенно в Новый Завет, вдумываться в тот образ Божий, который рождается из слов молитв, вырвавшихся из душ святых, который вырастает перед нами при чтении тех сочинений, где святые запечатлели свой духовный опыт.

Но надо и жить внимательно, так, чтобы жизнь стала молитвой в действии и молитва – жизнью в созерцании.

И вот, сделавшись из человека-призрака посильно реальным, подлинным человеком, встав перед Богом, сколь возможно освободив Его образ от всякой примеси лжи, мы можем приняться за саму молитву – благоговейно, внимательно, с покаянием.

Благоговение – это чувство трепетного уважения, которое не нуждается ни в каком предварительном религиозном опыте: достаточно знать, Кто невидимо стоит перед нами. «Верую, Господи, что Ты здесь!» От благоговения рождается и внимание: когда трепетна бывает душа, то все ее силы собираются внутрь, тихо в ней рождается и безмолвно из глубины молчания поднимается молитва. Родным делается нам Бог, а мы Ему делаемся своими, духовно перерождаясь: в этом цель молитвы. Такая молитва – спокойная, трезвая, благоговейная – и бьет в небо, как стрела, и возносится ввысь, как тихое курение ладана…

Упование мое Отец, прибежище мое Сын, покров мой Дух Святый: молитва непостижимому Богу¹⁰

Я дошел до места, которое мне кажется очень трудным. И я надеюсь, что то, что хочу вам передать, что родилось у меня в душе в течение последнего года и приобрело для меня громадное значение, я смогу выразить хоть очень несовершенно, но так, чтобы вы могли уловить, что я хочу сказать, и сами продумать, пережить и дойти гораздо дальше, чем я могу дойти.

Все началось с того, что после многих-многих лет, что я читал молитвы вечерние, и в конце этих молитв находил очень простые слова: Упование наше, Отец, Прибежище наше, Сын, Покров наш, Дух Святый, Троице Святая, слава Тебе, и повторял их как несомненную истину, меня вдруг поразило, что это не только исповедание веры, то есть убеждение, но что это обращение к Богу, в которое можно вложить много тепла, сколько-то опыта и понимания и из которого можно ожидать все больше и больше глубины нашего понимания о Боге и о самих себе.

Можно сказать как утверждение веры: Упование мое Отец, прибежище мое Сын, покров мой Дух Святый… Но вдруг меня поразило, что я хочу сказать это иначе, обратиться к Лицам Святой Троицы со всем живым чувством, которое за десятилетия постепенно нарастало, и сказать: Упование наше, Отец! Прибежище наше, Сын! Покров наш, Дух Святой! Троице Святая, слава Тебе!

Вам может показаться, что разницы тут никакой особенной нет. Но разница для меня в том, что первая формулировка – утверждение – выражалась у меня в уме, а вторая – обращение – звучала в сердце. И в ваших отношениях с Богом играет роль и ум, и сердце, и воля, и жизнь.

И я хочу остановиться на словах этой молитвы, потому что они для меня раскрыли еще нечто очень значительное – то есть значительное для меня, который этого не понимал, и, может быть, очень незначительное для вас, если вы гораздо глубже переживаете молитву и литургию, чем я могу их пережить.

Я стал задумываться над тем, что нам эти слова говорят о Боге. «Упование наше, Отец». «Упование» может значить «надежда», но также может значить цель, к которой устремлена вся наша душа, вся наша жизнь, то, что мы надеемся встретить, или того, кого мы надеемся встретить. Это говорит о том, что если я могу сказать об Отце «Ты – мое упование», это значит, что вся моя жизнь должна была быть устремлена к Нему, как стрела летит в мишень.

И это у меня связалось с другими словами: в начале Евангелия от Иоанна сказано о Христе И Слово было у Бога… Это русский (а до того славянский) перевод, но на оригинальном греческом языке употреблено иное слово: не «у Бога», а «к Богу» – и это говорит о том, что Сын весь устремлен к Отцу. Он не только пребывает с Отцом, в каком-то смысле во Отце, но вся Его устремленность – к Нему, вся Его любовь – это устремление быть с возлюбленным Отцом.

* * *

И если так думать об устремленности Сына к Отцу, как об этом говорит Евангелие от Иоанна, то можно еще вспомнить другое. Когда ученики просили Христа научить их молиться, Спаситель им сказал: «Когда молитесь, говорите: Отче наш, Иже еси на небесех…» (см. Лк. 11: 2–4) – и дальше Он произнес всю молитву Господню, которую мы читаем постоянно.

И мы всегда думаем о том, что когда говорим «Отче наш», то включаем в это слово «наш» всех людей, которые нас окружают, в первую очередь людей, которых мы глубоко, искренне, чисто любим: Ты наш Отец. А дальше начинается подвиг, принимание в сердце людей, которые нам естественно близки, а порой чужды, а порой даже переживаются враждебно. И тогда эти слова «Отче наш» делаются как бы программой внутреннего подвига, преодоления в себе всего того, что мешает нам считать каждого ближнего, как бы он ни был враждебно настроен к нам, нашим братом.

Но дальше есть нечто, что меня снова и снова поражает. Когда Христос сказал «Молитесь так: Отче наш…» – Он не говорил только о том, что мы должны молиться в сознании, что окружены людьми, которые тоже – дети Божии, братья, сестры наши, потому что у них с нами один и тот же Отец. Меня поразило, что Христос, после Своего Воскресения, сказал женам-мироносицам: «Пойдите скажите братьям Моим, что Я воскрес…» (ср. Мф. 28: 10). «Братьям Моим!»

И вот, когда мы произносим слова «Отче наш», мы говорим что-то такое потрясающее, мы говорим не только о том, что всякий человек, как бы он ни был враждебен ко мне или как бы он ни был мне чужд, – мне брат или сестра, а и что если я хочу сказать «Отче наш», я не могу исключить никого из этой молитвы! А это требует большой вдумчивости, глубокого и строгого испытания себя, потому что кто из нас может, произнося эти слова, включить в них тех, которых он не любит, которые ему чужды или которые к нему враждебны?..

И с другой стороны, когда мы говорим «Отче наш», мы это можем сказать правдиво только постольку, поскольку являемся братьями и сестрами Христа Спасителя. Постольку, поскольку мы с Ним так едины, что Его Отец становится нашим Отцом. Это так дивно – и вместе с тем так страшно… Страшно не в смысле испуга или боязни, а какого-то священного трепета, священного ужаса от того, что я могу назвать Бога Отцом, поскольку верой и жизнью я стал братом или сестрой Христовыми.

* * *

И тогда то, что сказано в Евангелии от Иоанна, что Слово было к Богу, то есть устремлено в глубины Божии, становится относящимся также и к нам. Но только постольку, поскольку мы врастаем в такую близость, братскую, сестринскую близость со Христом, что то, что сказано о Нем, может быть сказано о нас. Отец делается тогда нашим упованием, нашей надеждой и точкой нашего устремления, той глубиной Божества, куда мы устремляемся.

Христа мы знаем из Евангелия, из рассказов святых, из опыта Церкви, даже из личного, пусть неглубокого, небольшого опыта, а Отец остается для нас, до конца времен, непостижимой тайной. О Нем говорили отцы именно так, чтобы мы могли увидеть эту тайну, приобщаясь к ней в созерцании ее, но не воображая, что мы ею обладаем.

О Боге говорят духовные писатели, отцы, как о свете непостижимом. Он есть свет. Он есть свет, который озаряет все, который является светом всего того, что светло. Но вместе с этим святой Григорий Нисский говорит, что этот свет настолько силен, светится с такой силой, что мы не можем его созерцать, что если мы только взглянем в этом направлении, все делается темным, мы слепнем на мгновение. И он говорит о Боге как о непостижимой тьме, – не в том смысле, что в Нем нет света, а в том, что мы не можем Его видеть как свет, потому что ослеплены этим светом. И только во Христе, врастая в единство с Сыном Божиим, мы можем сколько-то улавливать отблеск этого Божественного Отцовского света на лике Самого Христа.

Придет время, когда будет все завершено, когда история мира придет к концу, когда, как сказано в Священном Писании, Бог будет всем во всем, и тогда и мы будем пронизаны Божественным светом, и тогда и мы сможем созерцать этот свет, как ангелы его созерцают.

Об ангелах я хочу сказать одно слово по этому поводу. Святой Григорий Палама говорит, что ангелы – это как бы вторичные светы, что мы не можем видеть Божий свет, не ослепнув, но ангелы пронизаны этим светом в меру, в которой тварность может его нести. Созерцая ангелов, святые видели свет, который является Божественным светом, пронизывающим ангелов Божиих.

И мы призваны к тому, чтобы рано или поздно тоже приобщиться к этому свету. И когда мы приобщимся постольку, поскольку сможем приобщиться – то тоже сможем созерцать свет Божий, хотя полноту этого света никто никогда не познает, потому что Бог – бездонная глубина, Свет непостижимый.

И вот, когда мы говорим: «Упование мое, Отец!» – мы говорим: «О Боже, как мне хочется, подобно Твоему Слову, быть устремленным к Тебе, устремленным всем моим существом, устремленным даже не в глубины Твои, Господи, но в такую близость, чтобы не стремиться ни к чему другому!»

Значит ли это отречение от всего остального? От тварного мира? От людей, которых мы естественной любовью любим и которые нас любят? Нет, потому что этот свет – это Божественная любовь, которая охватывает всех, всю тварь, и ангелов Божиих, и людей, и все существующее…

Мы к этому можем стремиться – желанием, тоской, надеждой, – но самим нам, своими силами этого не достигнуть.

Что же мы можем сделать?

* * *

И вот тут открывается образ Сына Божия: «Прибежище мое, Сын!»

Что значит, что Он – наше прибежище? Это значит, что мы сироты, отпавшие от полноты Богообщения, сироты, которые тоскуют по Отцу, по жизни, по непостижимой красоте божественной. И во Христе мы встречаемся со всем тем, чем является Бог, но в постижимом для нас образе.

Христос есть Слово, Слово в том смысле, что Он Собой выражает всю сущность, всю тайну, всю красоту, всю непостижимость Божию. Но выражает так, что мы можем – поскольку это возможно каждому из нас, в меру нашей духовной прозрачности, – это познать. Он нам Прибежище, мы к Нему прибегаем, потому что только Он может перед нами открыть Отца – потому что Он является Сыном, – Сыном, Который ничем не различен от Отца, Который Бог, как Отец, но Который в домостроительстве Божием является Его выражением. И мы можем это воспринять.

Сын Божий. Он нам говорит об Отце. В Нем, в Воплощенном Образе мы видим то, что живет в таинственно ином образе в ангелах, – полноту Божиего присутствия. Но не затемненное, а принесенное нам так, чтобы мы не ослепли от этого сияния и не сгорели от этого огня. В каком-то смысле Христос, как и Церковь, является купиной неопалимой. Он – свет, Он – огонь, Он – горение, и к Нему мы можем подойти.

Но где-то мы должны остановиться, потому что даже почва, на которой Он стоит, свята, и мы можем приблизиться к Нему, только сняв обувь, то есть со всем смирением, с отдачей себя, с полным поклонением Богу.

Слово – вы сами знаете – это выражение истины, выражение правды, выражение реальности: постольку, поскольку мы можем их воспринять. Это выражение не скрывает истины, но каждый из нас может эту истину познать и воспринять – постольку, поскольку он способен на это, поскольку он Богоприемный, поскольку сердце у него очищено, поскольку ум не осквернен, поскольку даже плоть принесена Богу в дар – несовершенный, но так, чтобы она принадлежала Ему, как мы это делаем, когда причащаемся Святых Таин, как это делается, когда крестится младенец или взрослый человек, когда очищается скверна и даже плоть наша делается Божией, Божиим достоянием, Божиим храмом.

И вот, Христос является истиной. Он провозглашает нам, не только Собой – каждым Своим словом истину о Боге. Но выразить словом непостижимое – нельзя, и воспринять такое слово не всякий из нас может. И поэтому в Евангелии сказано то, что смущает некоторых: что хула на Христа может проститься, а хула на Духа Святого – нет. Что же это значит?

Хула на Христа – это значит, что я слышу Твое слово, и я не могу его понять; я слышу Твое слово, но не дорос и не могу его принять. Я даже Тебя, Господи, или Тебя, Иисус Назарянин, не могу принять за своего учителя, я еще не дорос до этого…

Слово – это объективное явление Божие вне нас. Мы можем Его созерцать, можем Его слышать, но мы должны расти долго и вглубь для того, чтобы эти слова стали понятными и чтобы через слова мы познали Слово, то есть Того, Который Собой выражает непостижимого Отца.

* * *

А о Духе сказано иное. Отцы Церкви об этом говорят, и в Новом Завете есть намеки, что Святой Дух – Он как огонь, Он как пламя. Если мы прикоснулись к огню, мы этот огонь воспринимаем внутренним опытом.

Мы все знаем, что если приблизиться к источнику огня, то нам делается тепло – это тепло огня нас пронизывает, проникает до самых глубин. Если мы стоим на улице и видим, как в камине чужого дома горит огонь, мы можем сказать: да, это красиво, но тепло этого огня до меня не доходит, меня не греет, оно для тех, кто внутри комнаты, не для меня… Но если я нахожусь перед источником огня, если я весь пронизан этим теплом и при этом говорю: «Нет, я в это тепло не верю, его не существует, это неправда…» – то никто не может нам помочь, потому что мы отрицаем не Духа Святого как такового, а наш собственный опыт, то, что мы достоверно, за пределом всякого сомнения об этом знаем.

* * *

Вот что говорит мне эта короткая молитовка! «Упование мое, Отец!..» Я весь, Господи, хотя бы в светлые минуты моей жизни, весь к Тебе устремлен, ничего другого, кроме Тебя, я не хочу, не ищу!

Это не значит, что я отрицаю других людей, что я отворачиваюсь от них, потому что я знаю, что Твоя любовь объемлет нас всех, и что Христос сказал «Отче наш», говоря о том, что Ты – Его Отец и наш Отец, и эти слова охватывают всех, всех тайной Божественной Любви.

Христос же является для нас откровением. Он перед нами открывает Бога. Если мы Его переживаем, я не говорю – видим, если мы переживаем Его, то перед нами раскрывается какое-то познание об Отце через Его познание Отца. Это дивно, радостнотворно, трепетно. И поэтому мы можем сказать, как сказано в Евангелии, что Христос есть дверь овцам, дверь, через которую мы все можем войти и оказаться на тех пажитях, где светит Божественный Отчий Свет.

Но Он не только дверь, потому что до двери надо дойти. Нам сказано о Христе, что Он и путь, и истина, и жизнь. Он – Путь, потому что указал Своей жизнью и Своим учением, как нам надо преобразоваться внутренне, жить внешне, соотноситься друг со другом в тайне Церкви и в тайне сотворенного мира. Он нам указал дорогу. И эта дорога: «Будьте как Я… Научитесь от Меня…» (Мф. 11: 29).

И все Евангелие, весь образ Христов, все наше Богообщение в молитве, как бы она ни была слаба, нам говорит именно об этом. Он – Путь. Если следовать по Его пути, мы рано или поздно дойдем до этой двери… И Он – Истина, потому что этот путь может быть только путем истинным, путем, где нет неправды, лжи и обмана.

Истина – удивительное слово. Отец Павел Флоренский в примечании к одной из своих бесед говорит, что истина – это естина, это то, что есть, но есть в самом абсолютном смысле слова, не относительно, не в сравнении с другими истинами, а – единственная, которая является полнотой и реальностью.

Но есть еще другое. В течение столетий люди, поскольку они начинают познавать и понимать истину, стараются ее защитить от других людей, понимающих ее иначе; от этого начинаются разделения между людьми. Этих разделений не боится апостол Павел, он говорит: между вами неминуемо будут разделения, для того чтобы явлены были самые мудрые, наиболее искусные… В течение всей истории будут разделения, потому что понять Бога, понять Христа, выразить опыт о Святом Духе никто не может в таком совершенстве, чтобы все другие восприняли, и поэтому неминуемо бывают и будут разделения. Но если мы станем прислушиваться друг к другу, стараться понять, из какого же опыта происходят те или иные мысли и слова, то мы все, вопрошающие и утверждающие, вырастем в новое и более глубокое понимание.

Столетиями мы стараемся защитить истину, будто она хрупкая, бессильная, неспособная сама себя защитить. А вместе с этим само словообразование в древних и некоторых современных языках нам говорит совсем о другом. Латинское слово veritas происходит от корня, который значит «защищать». То же самое говорит немецкое слово Wahrheit и английское verity.

Истина – это та сила, которая может защитить, а не то бессилие, которое надо защищать. Истина не нуждается в нашей защите. Нашей защитой мы часто ее затемняем. К истине надо при-общиться, приобщиться безмолвием, молитвой, созерцанием, приобщиться тем, что мы слушаем, что Дух Святой говорит, раскрывая перед нами смысл слов Христовых.

И вот, Он – Путь, Он – Истина, и Он – Жизнь. Потому что если мы идем этим путем, который есть Христос, если мы идем этим путем, которой есть Истина, то мы врастаем в такую меру и глубину жизни, которая является Божественной жизнью в нас. Это мы видим в святых, это мы видим даже в грешниках, в которых вдруг просияет такая глубина, такая красота, такая святость.

И вот, Отец – упование наше, Сын – наше прибежище, Дух Святой – наш покров, Троица Святая – слава Ей. <…>

Будем начинать день, словно Лазарь, вызванный из гроба: о молитвенном правиле¹¹

Многие люди не могут начинать день с чтения длинных молитв – ради того, чтобы исполнить, как они считают, свой долг перед Богом. Именно об этом я хочу сказать несколько слов.

Во-первых, забудьте о долге, обязанности перед Богом. Мы все любимы Богом, и Он ожидает от нас, что мы отзовемся сердцем, ожидает ответной любви, а не чувства, что у нас перед Ним те или другие обязанности, потому что Он наш Бог и Господь. Он ожидает, что мы будем счастливы – у нас есть Бог, Который любит нас! И не просто любит: Он доказал, что подлинно нас любит, потому что нет большей любви, чем любовь Того, Кто Свою жизнь положил за тех, кто Ему дорог. Это и совершил Бог во Христе. Он отдал Свою жизнь за каждого из нас, за всех нас, не за всех вообще, а за каждого из нас в отдельности.

Есть в житиях святых рассказ о священнике, который пришел в такой ужас от недостоинства христиан своего времени, да и себя самого, что обратился к Богу со словами: «Господи, сколько же Ты будешь нас терпеть? Приди и накажи нас по справедливости!» И ему явился Христос и сказал: «Никогда так не молись! Если был бы хоть один грешник на земле, Я был бы готов снова стать человеком и умереть на кресте за него, одного-единственного!»

Вот каков Бог, к Которому мы обращаемся в молитве.

Порой молитва доходит до нас, ударяет в сердце: «Помилуй меня, Господи!», порой мы можем произнести эти слова всем своим существом. Но иногда мы просто повторяем псалом, в котором Бог ничуть не нуждается.

Когда царь Давид возопил этими словами, когда они излились из него, как кровь из раны, они могли достигнуть Бога с силой, они не были скучным монотонным бормотанием, каким иногда бывают в наших устах.

Так что для нас важно другое. Не надо обращаться к Богу, Который будто ожидает от нас хвалы, или выражать чувства, которые у нас должны бы быть, но которых на самом деле мы не испытываем. Нужно принести Богу правдивую искренность.

Подумайте, что бывает утром. Вы проснулись, вступаете в новый день. Что означает: проснуться в новый день? Каждое утро, когда мы пробудились от ночного сна, мы подобны Лазарю, который был вызван из гроба. Ночной сон – это образ для нас смертного упокоения, отдыха от долгой жизни или на короткое время; мы призваны в новую жизнь и вступаем в новый день, которого никогда прежде не было. Это не вернувшийся прежний день, это новый день. Он простирается перед нами, словно равнина, покрытая снегом, чистая, незапятнанная, без единого человеческого следа. И Бог говорит: «Иди, вступи в эту совершенную чистоту нового дня, иди по ней, не запятнав ее. Твои следы отпечатаются, но если они прямые, они проложат путь, которым смогут проследовать другие люди, они будут путем, в конце которого буду Я».

Так нам следует вступать в новый день – сказав: «Господи, благослови меня быть новой тварью в этом дне, которого никогда прежде не было».

Что я встречу в течение этого дня? Я встречу разные обстоятельства, я встречу людей, – обстоятельства всегда воплощаются людьми. Мы можем ставить себе вопросы: кто эти люди? Кто из них имеет значение? Что действительно важно и значительно?..

<…> Если бы мы мыслили именно так всякий раз, когда встречаем человека, когда вступаем в новизну жизни, как богата и плодотворна была бы наша жизнь! Насколько творческой и полной она могла бы быть, если бы мы вступали в новый день так, как я указал, если бы мы думали, что человек, с которым я сейчас нахожусь, – единственный и, значит, самый важный, а текущий момент – единственный, когда я могу сделать, хорошо или плохо, то, что важно…

А когда мы доходим до конца дня, мы встаем лицом к лицу с Богом, и Он нам говорит: «Я все время был с тобой. В редкие моменты ты помнил обо Мне и ты был Моим голосом, Моими руками, Моими глазами, Моими ушами. Но как часто ты забывал об этом и отрицался от своего места». Тогда мы можем обратиться к Богу и сказать: «Да, это так. Я растратил этот день. Он прошел мимо меня бесполезно, бессмысленно. Как мне быть?» И Господь отзовется: «Ты действительно это сознаешь? Если так, то сокрушаешься ли сердцем? Если сокрушаешься, готов ли ты никогда, сколько хватит у тебя сил, не быть таким, каким ты был сегодня?» И мы должны ответить: «Да, Господи. Я поступил плохо. Я был неверен своему призванию. Я предал себя самого и других. Я продумаю это, не только читая чужие молитвы, но продумывая весь этот день, потому что этот день принадлежит Господу. Я обращусь за помощью к молитвам святых, в которых они выразили свое смятение и сознание неверности собственному призванию, и научусь от них, как сокрушается сердцем святой». Мы так редко сокрушаемся, потому что только святой обладает такой чуткостью, чувствительностью к добру и злу; мы можем научиться от них.

Будем начинать день, словно Лазарь, вызванный из гроба. Мы призваны в день, которого никогда не было, мы будем встречать людей, одного за другим, и каждый будет единственным в момент встречи, как и каждый момент будет единственным, и каждое наше действие будет верным – или неверным. Мы можем начать день вместе с Господом, жить с Ним весь день, а когда достигнем конца дня, встретить Его с сокрушенным сердцем и, вместе, радостно. «Господи, я недостоин Тебя, но Ты все равно любишь меня. Ты любишь меня нежно, не сентиментально, а ценой Твоей собственной жизни. Я могу доверять Твоей любви, потому что такова ее мера».

Будем учиться так начинать день и так оканчивать его. Я немногое понимаю, но то немногое, что я понял, я стараюсь передать вам.