Kitobni o'qish: «Книга двора»
Миша Элли
Книга двора
Повесть
© 2026 Миша Элли. Все права защищены.
Глава 1. Котёл
Штутгарт лежит в котловине, и кто прожил здесь достаточно долго, начинает верить, что так устроен весь мир: наверху виноградники, внизу город, а между ними бесконечные лестницы. Местные зовут их Stäffele. За годы я протоптал по ним свою дорогу, от парковки на Хазенбергштрассе до двери квартиры. Сто сорок семь ступеней. Когда-то я их пересчитал, и с тех пор ноги помнят это число лучше, чем я сам.
Я жил на третьем этаже старого довоенного дома, с высокими потолками и дубовым паркетом, который отзывался скрипом на каждый шаг. Я выбрал эту квартиру из-за тишины толстых стен: вечером, после целого дня совещаний и звонков, мне не хотелось ничего, что гудит и мигает. Я руковожу проектами в Bosch. Моя работа заключается в том, чтобы заказ ушёл, деталь пришла и никто даже не заметил, как это получилось. Хорошая система не показывает, что она работает. Мне хотелось, чтобы и моя жизнь шла так же, ровно и незаметно.
Была последняя пятница октября. Тучи висели так низко, что, казалось, цеплялись за печные трубы. В доме напротив соседка вышла на балкон с лейкой и поливала герань. Цветы давно пора было убрать на зиму, но она всё тянула до первых заморозков, как тянут с прощанием.
Я стоял у окна с остывшим кофе в руке и вдруг ясно понял: если не уеду сейчас, то не уеду уже никогда. Куда именно, я не думал. Хотелось уехать недалеко и немедленно. До Швейцарии три часа, а там озёра, горы и маленькие гостиницы, где тебя никто не знает и где каждую ночь можно засыпать на новом месте. Никаких таблиц и расписаний. Для человека, у которого даже отпуск был строкой в годовом плане, это было почти бунтом.
У меня была старая серая Audi. Я обслуживал её строго по сервисной книжке и относился к ней, как менеджер относится к надёжному механизму: без нежности, но с уважением. Я положил чемодан в багажник, повесил тёмный пиджак за сиденьем, а пальто бросил назад. Я когда-то купил его на Кёнигштрассе. Оно было серое и длинное, и продавец, подавая его мне, сказал: «Это пальто для человека, который не хочет, чтобы его замечали». Тогда я принял его слова за комплимент. Теперь мне кажется, что он просто сказал обо мне правду, а пальто тут было ни при чём.
Я положил телефон на панель. На экране висели три пропущенных звонка от брата. Маркус звонил так редко, что три звонка подряд наверняка что-то значили. Я не перезвонил и сказал себе: потом. Это слово я говорил особенно часто, когда дело касалось Маркуса. С понедельника в почте лежало ещё и его письмо с вложением, что-то про родительский дом в Пфальце: «посмотри и подпиши». Я его так и не открыл.
За Карлсруэ дорога повернула на юг и пошла вдоль Рейна. Справа темнел Шварцвальд, слева до самого горизонта тянулась серая равнина. Где-то между Баден-Баденом и Фрайбургом с поля разом поднялась стая ворон, на секунду повисла в воздухе и опустилась обратно, будто кто-то невидимый дёрнул за нитку. Я подумал, что вот так и передаётся сигнал в хорошо налаженной системе, и сам удивился этой мысли: давно я не замечал вокруг ничего красивого.
Под Базелем выглянуло солнце, бледное, но настоящее. На границе я только сбросил скорость. Виньетка стоит сорок франков, и Швейцария берёт эти деньги так вежливо, что на неё невозможно обидеться.
Потом началась A2. О швейцарских дорогах все говорят одно и то же, и все правы: асфальт без единой заплаты, разметка словно проведена по линейке, а ограждения выкрашены в такой спокойный цвет, что их почти не видно. Кажется, будто страна старается быть незаметной, чтобы не мешать тебе думать. По склонам стояли дома под красными крышами, и у каждого дрова были уложены так ровно, что казались частью стены. Я ехал и думал, что в такой стране даже беспорядок, наверное, разложен по алфавиту.
Мимо проплыли указатели на Ольтен и Ротрист, а потом показался синий щит: Luzern, Gotthard, Chiasso.
Сначала что-то щёлкнуло по днищу, будто из-под колеса вылетел камешек. Через минуту щелчок повторился, потом перешёл в ровный стук, и стук становился всё чаще. Стрелка температуры поползла вправо. На панели загорелась красная лампочка в форме термометра, а следом за ней жёлтая, с восклицательным знаком.
Я не из тех, кто паникует. Любой руководитель проектов знает: у каждой системы есть предел, и, когда подходишь к нему близко, нельзя делать резких движений. Я перестроился в правый ряд и сбросил скорость. Навигатор нашёл ближайшую автомастерскую, и была она не в городе, а в какой-то деревне. Я съехал с автобана и дотянул ещё несколько километров. Машина встала на самом въезде в деревню, у каменного столба с названием: Geuensee.
Я заглушил мотор, и наступила тишина. Не пустая, а живая, какая бывает, когда рядом спокойно дышит что-то огромное. Потом где-то вдали ударил колокол.
Из-под капота тонкой струйкой шёл пар. Расширительный бачок был пуст. По мокрому следу я быстро нашёл причину: в патрубке, там, где шланг входит в радиатор, змеилась трещина длиной с ноготь. Мелочь, но с такой мелочью далеко не уедешь.
Я позвонил в службу помощи. Женщина на том конце говорила с мягким швейцарским выговором, и каждое слово у неё словно поднималось со дна колодца.
— Эвакуатор будет через полчаса, — сказала она. — Мы отвезём вас в мастерскую в Гойензее, она работает до шести.
Эвакуатор приехал минута в минуту. Немолодой водитель с вежливо-равнодушным лицом за три минуты погрузил мою машину, не сказав ни слова, и кивком пригласил меня в кабину. Деревня открывалась неторопливо. Мы проезжали мимо белых домов с тёмными балками и низкими коричневыми крышами, и почти над каждой дверью висела подкова или засохший венок. Над крышами поднималась колокольня, и, когда мы поравнялись с ней, там зазвонили, то ли к вечерне, то ли просто отбивая час.
Звон был медный и неторопливый, и от него у меня вдруг заныло в груди. Не от боли, а так, как бывает, когда в чужом городе слышишь знакомую мелодию и никак не можешь вспомнить, откуда её знаешь. Я никогда здесь не бывал, иначе запомнил бы. Вся моя семья была из Пфальца.
Мастерская стояла на краю деревни, у реки, и пахло там бензином и мокрым железом. Навстречу вышел лысый механик в синем комбинезоне, широкоплечий, как грузчик. Он вытирал руки тряпкой, которая от этого чище не становилась. Механик заглянул под капот, потрогал патрубок пальцем и кивнул так, будто лишь подтвердил давно известный диагноз.
— Руди, — представился он. — Деталь закажу в Берне. Раньше понедельника не ждите.
Я посмотрел на часы. Была пятница, день ещё не кончился, а впереди у меня были целые выходные в деревне, о которой час назад я даже не слышал.
Машину закатили в бокс. Я забрал чемодан и пальто и снова сел в кабину эвакуатора.
— Есть ли тут гостиница? — спросил я.
Водитель ответил не сразу, и я уже решил, что он не расслышал.
— Одна, — выдавил он наконец. — «Zum Hirschen». Другой нет. Да и эта, если честно, не всегда есть.
— Как это? — не понял я.
— Увидите.
Он высадил меня у двери с деревянной вывеской, на которой было выжжено «Zum Hirschen», то есть «У оленя», и уехал, ни разу не оглянувшись. Я остался на тротуаре с чемоданом в одной руке и пальто в другой. Пахло мокрой листвой, и меня понемногу начинал пробирать холод. Мимо проехал велосипедист в светоотражающем жилете и кивнул мне, как старому знакомому.
За стойкой в холле женщина средних лет протирала полированное дерево. У неё были гладко зачёсанные волосы и тяжёлые серебряные серьги, которые покачивались при каждом движении. Когда я вошёл, она не отложила тряпку, только стала водить ею медленнее и подняла на меня глаза.
— У вас есть свободный номер? — спросил я.
— Есть. — Она оглядела меня с головы до ног, как оглядывают хлеб, прежде чем купить, и только потом представилась: — Я Маргрит, хозяйка. Номер на втором этаже, окна во двор, девяносто франков. Завтрак с семи до девяти, но если придёте в десять, я сделаю вид, что не заметила.
— Бенджамин, — сказал я. — Торговаться не стану.
— И не надо, — улыбнулась она. — Таких у нас любят.
Номер оказался крошечным и тёплым. В нём едва помещалась деревянная кровать, застеленная белым бельём, на окне висела занавеска в красную клетку, а под окном тихо грела батарея. На стене висела старая гравюра: церковь под одним шпилем и подпись от руки. Я долго её разглядывал. Что-то в ней меня тревожило, и в конце концов я отвернулся.
Я разобрал чемодан и сел на кровать. Было так тихо, что я слышал, как пощёлкивает батарея, и после шумного Штутгарта эта тишина давила на уши. Снизу долетали шлепки карт, отрывистое слово на диалекте и смех, оттуда же тянуло чем-то печёным. Я надел свитер, спустился на первый этаж и пошёл на голоса. Они доносились из подвала.
Туда вели шесть каменных ступеней, стёртых посередине до тёмной ложбинки. Так стираются только ступени, по которым ходили не годы, а поколения. Потолок был низкий и сводчатый, но тесноты я не почувствовал. В углу стояла зелёная кафельная печь с оленем на изразцах, и от неё шло такое ровное тепло, что с порога хотелось сесть и больше никуда не уходить. Трое стариков играли в карты и даже не взглянули на меня. Самый старый, с лицом, похожим на дубовую кору, прижимал карты к груди, будто прикрывался ими.
За стойкой уже стояла Маргрит. Видно, пока я разбирал чемодан, она спустилась сюда через кухню.
— Grüezi, — сказала она так, будто мы сегодня ещё не виделись.
Здесь это слово звучало так же привычно, как потрескивание печи. На стенах висели старые фотографии: мужчины в чёрных сюртуках, праздничное шествие, пожары. Я выбрал столик у окна, из которого были видны только ноги прохожих. Маргрит принесла меню, написанное от руки на картонной карточке.
— Chügelipastete, — посоветовала она. — Берите её. Всё остальное можно найти и в Штутгарте.
— Откуда вы знаете, что я из Штутгарта?
— По пальто.
Я хотел спросить, чем же так выдаёт меня моё пальто, и тут увидел её. В углу у печи сидела женщина с книгой. Свет лампы падал на её руку, лежавшую на странице, а лицо оставалось в тени. Я отвёл глаза, но тут же снова посмотрел в ту сторону.
Она подняла голову.
Глава 2. Вывеска
— Вы замёрзли, — сказала она.
У неё был низкий, чуть хрипловатый голос с мягкими гласными, и мне почему-то показалось, что я уже где-то его слышал. Она говорила на чистом литературном немецком, почти книжном, как говорили когда-то в старых радиоспектаклях. Некоторые слова звучали у неё немного иначе, чем принято теперь, и от этого её речь казалась старше её самой.
— Простите? — не понял я.
— Вы вошли, и вас трясло. — Она кивнула на мои руки. — Здесь тепло, но озноб держится долго. Это от дороги. Вашу машину ведь увезли в мастерскую?
Я посмотрел на свои руки. Они и правда дрожали, а я этого даже не замечал.
— Откуда вы знаете про машину?
— Я видела эвакуатор, когда шла сюда. У нас не так много событий, чтобы такое пропустить.
Объяснение было разумным, и я кивнул. Она закрыла книгу, заложив страницу засушенным листом, и показала на свободный стул:
— Здесь свободно.
Она не сказала «садитесь», она сказала «здесь свободно», как будто берегла этот стул для меня и теперь просто сообщала, что можно сесть.
Я сел. Она была красива той красотой, которую сначала не замечаешь, а потом уже не можешь без неё обходиться. У неё было длинное лицо с высокими скулами и матовая кожа, словно слегка присыпанная мукой. Её серые глаза с зеленоватой каймой смотрели спокойно, как у человека, который привык подолгу глядеть на воду. Тёмные волосы она собрала в тяжёлый узел. На ней были тёмно-зелёная шерстяная юбка и вязаная кофта с серебряной брошью в форме листа, а на спинке стула висел серый плащ с капюшоном. Так просто сейчас уже почти никто не одевается.
Маргрит принесла мне тарелку и кружку и задержалась у стола, переводя взгляд с меня на женщину и обратно. Она смотрела так, будто наконец увидела то, чего давно ждала.
— Eichhof, — сказала Маргрит, ставя кружку. — Я принесла, не спрашивая. Вы бы всё равно спросили: «А что посоветуете?»
— Я бы так и спросил, — признался я.
— Вот видите. — Она повернулась к женщине. — Тебе повторить?
— Мне хватит.
— Тебе всегда хватает, — вздохнула Маргрит и ушла.
Я ел молча. Chügelipastete оказалась шаром из слоёного теста. Стоило разломить его ложкой, как изнутри вырывался горячий пар, а под ним были тушёное мясо, грибы и едва уловимый запах мускатного ореха. Женщина смотрела в тёмное окно.
— Вы не спрашиваете, как меня зовут, — сказала она.
— Не хотел быть навязчивым.
— Урсула.
— Бенджамин.
Она повторила моё имя медленно, по слогам, как пробуют вино:
— Бен-джа-мин. Младший сын. Вы знали, как оно переводится? «Сын правой руки». Любимый сын, но младший.
— Не знал. Мне казалось, это просто красивое имя.
— Красивое тоже, — согласилась она.
Мы замолчали, и молчать с ней было легко. В печи треснуло полено. За соседним столом старики доигрывали партию: тот, у которого лицо было похоже на кору, выложил карту, усатый что-то пробормотал и бросил свои на стол, а третий засмеялся низко и хрипло.
— Вы в отпуске? — спросила Урсула.
— Путешествую по Швейцарии. Без определённой цели.
— Без цели, — повторила она. — Вы похожи на человека, у которого есть план даже на тот случай, если плана нет.
Я рассмеялся, впервые за весь день, и рассмеялся по-настоящему.
— Я руковожу проектами, — объяснил я. — Профессиональная привычка. А машина вот сломалась, лопнул патрубок. Деталь привезут в понедельник.
— Тогда вы останетесь. На несколько дней.
Это был не вопрос. Я хотел возразить, что собирался ехать дальше, но промолчал. Я вдруг понял, что уезжать мне совсем не хочется: ни из этой комнаты, ни от этого стола.
— Возможно, — сказал я.
В её серых глазах мелькнуло что-то, чего я не смог разгадать. Может быть, облегчение, может быть, печаль, а может, и то и другое сразу.
— Завтра в десять, у церкви, — предложила она. — Я покажу вам деревню. Ночью она слишком похожа на то, чем была раньше.
— А чем она была?
— Увидите. Только не сегодня.
Игра закончилась, и старики стали расходиться, кивая на прощание Маргрит. Старик с лицом, похожим на кору, проходя мимо нашего столика, остановился и негромко сказал Урсуле что-то на диалекте. Она ответила одним словом, и он удовлетворённо кивнул.
— Что он сказал? — спросил я.
— Что скоро ноябрь. Одиннадцатого у нас праздник, на святого Мартина. Он спросил, останусь ли я до него. Я сказала, что останусь.
— Какой праздник?
— Гусь. Я расскажу вам о нём потом. Это старая история, и вам она не понравится.
— Почему?
Урсула пожала плечами.
— В ней много крови и мало смысла. Как во всех старых историях.
Она встала, накинула плащ и поправила брошь. В этом простом движении было что-то настолько знакомое, что у меня перехватило дыхание.
— Спокойной ночи, Бенджамин.
Дверь тихо закрылась за ней, и на секунду в подвал проник холодный воздух, пахнущий дымом и мокрой листвой.
Ночью меня разбудил ровный скребущий звук, как будто по двору волокли что-то тяжёлое. Потом под окном неторопливо прошли чьи-то шаги. Я хотел встать и посмотреть, но так и не заставил себя подняться, а вскоре всё стихло.
Утром я увидел на пороге комнаты чёрную пыль, тонкую, как сажа. Я долго её разглядывал и наконец решил, что это от печи: здесь, наверное, топят углём. Я перешагнул через пыль и спустился вниз.
Маргрит как раз ставила на стол кофе и хлеб. Было без двадцати десять.
— Спали? — спросила она, не поднимая глаз.
— Плохо. Всю ночь кто-то будто таскал по двору мешки.
Она не удивилась, только на секунду задержала руку над чашкой.
— Бывает. В ноябре у нас по ночам шумно. Мёд будете? — И, не дожидаясь ответа, она придвинула ко мне баночку. — Урсула уже у церкви. Ждёт с девяти. Только не говорите ей, что это я вам сказала.
Я наскоро съел кусок хлеба с мёдом, допил кофе стоя и вышел.
Белая строгая церковь стояла на небольшом возвышении. Это её колокол я слышал вчера из кабины эвакуатора. На нижней ступени крыльца сидел человек в сером пальто, выцветшем до цвета золы, и у ног его лежал мешок. Лица я не разглядел, потому что он смотрел в землю. Мимо прошли две женщины с корзинами. Они не повернули головы, но одна из них, не останавливаясь, положила на ступень что-то, завёрнутое в салфетку.
Урсула ждала наверху, у самых дверей. На ней был серый плащ с откинутым капюшоном, и щёки её порозовели от холода. На человека внизу она не взглянула ни разу, хотя он сидел совсем рядом. Так отводят глаза от того, что болит.
— Вы пришли раньше, — заметила она.
— Я пришёл вовремя.
— Раньше, — повторила она с лёгкой улыбкой. Я посмотрел на часы: было без десяти десять.
Урсула повела меня по деревне быстро и уверенно. Мы шли мимо тесных дворов, где в загонах переминались коровы и от хлевов тянуло сеном и тёплым молоком. На скамье у ворот старик чинил корзину. Он поднял на нас глаза без всякого любопытства и снова склонился над работой. Над одной из дверей в балке был вырезан год: 1729.
— В тот год записали, сколько в деревне дворов с правом на землю, — пояснила Урсула. — Их было пятьдесят девять. Землю наследовал один сын, а остальные получали благословение и дорогу.
Bepul matn qismi tugad.