Kitobni o'qish: «Крушение великой империи. Дочь посла Великобритании о революционной России»

MERIEL BUCHANAN

THE DISSOLUTION OF AN EMPIRE

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2023

От автора

Огромное количество выходящих в наше время книг заставляет меня браться за перо с осторожностью, чтобы не навлечь на себя обвинения в подражании дурным примерам. Но если я тем не менее выпускаю эту книгу, то делаю это не столько для того, чтобы описать все, что видела в течение этих лет, проведенных с моим отцом на дипломатической службе, но чтобы осветить некоторые политические и международные события, с которыми я близко соприкасалась, а также чтобы защитить память моего отца от нападок, которым, к сожалению, еще до сих пор придают значение.

Мне довелось быть свидетельницей всех событий, подготовивших русскую революцию, а также и самой революции.

Из уважения к памяти моего отца не следует говорить, как я сожалею о печальной необходимости упоминать о многом, что здесь описано. У меня нет и в мыслях кого-либо в моем труде оскорбить или же задеть.

Часть первая

Глава 1
Прибытие в россию

Полдня поезд мчался по равнинам Восточной Пруссии. Перед глазами проносились реки, сосновые леса, городки из серого камня с возвышавшимися над ними крышами церквей и замков, беленькие деревушки с красными черепичными крышами, а между ними все время – однообразный простор полей, серое шоссе с крестьянской телегой, трясущейся по грязи, или же одинокая фигура с головой, наклоненной навстречу ветру.

Со странной внезапностью наступила ночь, и поезд казался единственным предметом, в котором была жизнь, в этом таинственном и как будто пустом мире. Я прекрасно воображала себе, как представлялся наш поезд людям там, на полях, – большой огненной змеей, которая летела в темноте с длинным рядом ярко освещенных вагонов, качавшихся из стороны в сторону, и с искрами и пламенем, вырывавшимися из трубы паровоза.

Вероятно, какой-нибудь фермер с длинным, узким лицом, серо-стальными глазами и русыми волосами, возвращаясь с базара домой, следил за нашим поездом. «Вот идет экспресс из Берлина в Россию», – думал он. И быть может, он завидовал этим людям, которые покачивались на мягких сиденьях вагонов, потому что они были в тепле, а ему еще придется плестись несколько верст через ветреную равнину к себе домой. Или, быть может, какая-нибудь женщина следила за нами из окна одного из этих маленьких беленьких домиков, отдернув занавеску, и думала: «Вот идет экспресс из Берлина в Россию» – и затем возвращалась готовить ужин своему мужу, задумываясь над тем, как это люди ухитряются готовить в поездах на таком быстром ходу и как хорошо ей готовить в ее уютной кухне с блестящими кастрюлями, большой плитой и мурлыкающей пестрой кошкой, свернувшейся на своей подушке.

Мимо нас проносились освещенные станции, на которых краснощекие прусские железнодорожники в ярко-красных фуражках отдавали честь проходившему экспрессу. Несколько усталых женщин в платках на голове ждали прихода местного поезда.

– Эйдкунен. Русско-немецкая граница.

По коридорам слышен топот ног и крики «паспорта». Невольно я припоминаю все прочитанные мною книги о нигилистах и революционерах, о фальшивых паспортах, о русской охранке, тюрьмах и ссылке в Сибирь. И я думала о том неизвестном, который, быть может, сидел в нашем поезде в этот момент с сильно бившимся сердцем в ожидании того, что ему зададут вопрос, на который он не сумеет ответить, и его инкогнито будет раскрыто.

Поезд, наконец, двинулся. Темнота ночи казалась еще более непроницаемой. Мы надели шубы, но все же дрожали нервной дрожью, как будто ветер, пролетавший снаружи, проникал и в наши жарко натопленные купе. Через несколько минут заскрипели тормоза, раздался протяжный свисток, за окном блеснул яркий свет. Вержболово. Граница Российской империи.

Здесь мы должны были пересесть в другой поезд, так как колея в России шире, нежели колея на европейских железных дорогах, и у меня с болью сжалось сердце, когда я окинула взглядом наше купе. Оно казалось теперь последним звеном, соединявшим меня с миром, который мне был знаком. Это было воспоминание обо всех путешествиях, совершенных нами из Голландии в Вену, из Остенде на Балканы, из Кале в Рим. Позади осталась знакомая нам Европа, впереди была незнакомая, таинственная страна.

Несколько носильщиков, в меховых шапках, шароварах и высоких сапогах, собрали наш багаж, группа военных, в серых шинелях с серебряными пуговицами и красными кантами, подошла к моему отцу, кто-то подал матери большой букет цветов. Когда мы вышли из поезда, собралась большая толпа, наблюдавшая, пока мы направлялись в ярко освещенный зал станции, в императорские комнаты, которые всегда открывали при проездах иностранных послов.

У меня сохранилось смутное воспоминание о большом количестве людей в форме, о нагруженных багажом носильщиках, о ярком электрическом свете, о гуле голосов – об атмосфере, которая ничем не походила на то, что я до сих пор видела.

Мы очутились в большой гостиной, где нам предложили обед за круглым столом. Там же находилась другая комната, устроенная как спальня и ванная. Умывшись и приодевшись, мы сели за хорошо накрытый стол, и маленький желтолицый татарин, с совершенно выбритой головой, стал обходить нас с блюдами замечательных закусок, тарелками дымящегося борща и расстегаев с рыбой.

После двухчасовой стоянки на границе мы заняли места в новом поезде, где нам уже были приготовлены на ночь постели, и очень скоро заснули. Раза два я просыпалась ночью и слышала гул голосов, говоривших на непонятном языке, и, выглянув через занавеску, видела, что поезд стоял на какой-нибудь освещенной станции и что мимо вагона проходили неясные фигуры в толстых шубах и высоких сапогах. Потом резко звенел звонок, и поезд снова двигался в темноту. Как только забрезжил свет, я подняла штору в надежде увидеть какую-нибудь иную страну. Но мы проезжали через такой же ландшафт, как и накануне: плоские поля, сосновые и березовые леса, грязные дороги, вившиеся по бесконечным равнинам, с тою лишь разницей, что здесь кое-где уже виднелся снег, населения было гораздо меньше, меньше обработанных полей и домиков и заметно было отсутствие благоустроенных ферм.

К десяти часам утра мы проехали Гатчино, вскоре показались первые дома Санкт-Петербурга, и почти что сейчас же мы очутились на Варшавском вокзале, который, по русскому обыкновению, находился вдали от центра города.

Опять у меня сохранилось смутное воспоминание о большой толпе людей в форме, других в толстых шубах с меховыми воротниками, о красной полоске постланного на перроне ковра, о новых знакомствах, приветствиях и цветах. Раздавалась французская и английская речь. Люди смотрели на нас с любопытством. Наконец, за нами закрылись дверцы кареты, запряженной парой лошадей с длинными хвостами, с толстым кучером в синем армяке на козлах.

В тот день Петербург показался мне огромным. Широкие улицы, покрытые грязным, оттаявшим снегом, дома, стоявшие рядами, словно ища защиты друг у друга, переполненные трамваи с резкими звонками, люди, спешащие куда-то, закутанные в шубы. Потом, по мере приближения к лучшей части города, улицы стали шире, в окружающем сером тоне мелькнуло несколько ярких пятен, собор с голубым куполом, усеянным золотыми звездами, большой красивый дворец, кареты и кучера в фетровых шляпах с яркими поясами, городовые в шинелях, отделанных черным барашком, большое желтое здание с бледно-зеленой крышей, золотой шпиль крепости, блестевший на солнце, громадный мост, перекинутый через широкую реку. И на углу площади, на которой всегда ветрено, большой красный дом английского посольства, в тот день казавшийся неприветливым и немного мрачным, но который позднее я полюбила так, как не любила ни один дом, в котором мы жили.

В то время английское посольство помещалось в доме графа Салтыкова, половина которого снималась английским правительством внаем. В другой же половине жила семья графов Салтыковых. Это было громадное здание, построенное Екатериной Великой для ее фаворита графа Салтыкова, просторное и очень удобное, хотя и не щеголявшее внешней красотой. От входа длинная лестница вела в первый этаж. В первом этаже слева находилась канцелярия посольства, а справа – спальни, интимные гостиные и ванная. Во втором этаже был кабинет моего отца, три официальных гостиных, бальная зала и большая и малая столовые.

Все окна посольства выходили либо на Суворовскую площадь, либо на Неву; окна же коридора выходили во двор, заваленный штабелями дров, на который выходили также конюшни, прачечная и комнаты для прислуги.

У состоятельных русских всегда бесконечное количество прислуги, и наш дом в этом отношении не составлял исключения, так как, кроме английского метрдотеля и лакеев и наших личных камеристок, в посольстве имелся еще итальянский повар, при котором состояло два или три помощника, две горничных, две девушки на кухне, прачки и бесчисленное количество мужиков в ярких рубашках и высоких смазных сапогах, которые чистили ковры, мыли окна, топили печи, мыли посуду и таскали дрова со двора в наши комнаты.

Мы привезли с собой автомобиль из Англии и английского шофера, но у нас также имелось ландо, две пары саней, открытая «виктория», пара обыкновенных гнедых лошадей и пара серых в яблоках с дрожащими ноздрями и длинными хвостами, которыми очень гордился наш кучер Иван. Он пускал их во весь дух, чтобы, прибыв к месту назначения, сдержать внезапным сильным порывом. Сам Иван, с его бородой лопатой и маленькими бегающими глазами, представлял собою очень внушительную фигуру. Как и все русские кучера, он старался казаться на козлах как можно толще, и его длинный синий армяк, похожий на восточный халат, стянутый в талии золотым поясом, был подбит мехом и навачен так, что когда Иван сидел на козлах, то казался похожим на шар. Эта толщина русского кучера являлась необходимостью не столько для согревания самого кучера, сколько для того, чтобы защитить седоков кучерской спиной от встречного ледяного ветра.

Зимой Иван носил голубую бархатную четырехуголку, отделанную золотым позументом и мехом, с маленькой посольской кокардой английских национальных цветов наверху, а летом старомодный низкий цилиндр, который, впрочем, носили в то время все русские кучера. Его спина была обшита тремя рядами золотого галуна, которые представляли собою отличительные знаки посольского кучера. Кучер полномочного министра и посланника имел два галуна, а секретарь посольства только один. Подобно всем русским кучерам, Иван правил, вытянув руки в белых замшевых перчатках вперед и обмотав их голубыми вожжами, и был глубоко убежден, что все обязаны уступать ему дорогу, а потому, ничем не стесняясь, въезжал с экипажем в самую гущу движения, громко покрикивая на вагоновожатых трамваев, шоферов автомобилей, извозчиков и пешеходов и требуя, чтобы все они сторонились, что, конечно, не всегда делалось охотно. Ему никогда не надоедало ожидать нас часами на жаре и на холоде, дожде и снеге. Иногда он засыпал на козлах, иногда покуривал коротенькую трубочку, которую торопливо засовывал за пазуху армяка, даже не вытряхивая из нее пепла, когда надо было ехать. Я всегда задумывалась над тем, как при этом не загорится его набитый ватой армяк?

Мажордомом был камердинер отца Вильям. Его главною обязанностью была охрана моего отца. Он должен был сопровождать моего отца во всех его поездках, вооруженный палашом, в треуголке с высоким плюмажем.

К этой обязанности он присоединял еще заботу и ответственность за благополучие всей нашей семьи и за порядок в доме.

Вильям составил список визитов, которые нам предстояло делать ежедневно. Вильям знал также все адреса, а также приемные дни всех жен дипломатов, министров и придворных дам. Вильям следил за нашими шубами и калошами и никому не позволял до них дотронуться. Он вводил нас в нашу ложу, когда мы отправлялись в балет, и он же, когда мы ходили за покупками, указывал нужные нам магазины или покупал при наших путешествиях нам билеты и следил за багажом.

Он носил темно-зеленую ливрею с золотым эполетом на правом плече, а в торжественных случаях – треуголку с темно-зелеными петушиными перьями. Когда же мы участвовали в каком-нибудь официальном приеме, то зеленый плюмаж менялся на белый, который придавал Вильяму сходство с маршалом прошлого столетия. Он всецело разделял взгляды нашего шофера и кучера Ивана, что все должны на улице уступать дорогу послу, и образ речи, к которому он прибегал в тех случаях, когда возница, сидя наверху какой-нибудь телеги, не обнаруживал слишком большой готовности повиноваться, был полон силы и убеждения, хотя мы и не всегда понимали значения отдельных слов.

У него были замашки диктатора, и лицо его было непроницаемо неподвижно, когда он на чем-либо настаивал. Так, например, если, после серии визитов, моя мать, утомленная, приказывала ехать домой, Вильям говорил строго: «Сегодня приемный день у графини М., и ваше превосходительство еще у нее не были!» Моя мать устало возражала, что визит к графине М. можно было бы отложить до будущей недели. Однако Вильям оставался непреклонным. «Я полагаю, что было бы лучше, если бы ваше превосходительство сочли возможным посетить ее сегодня», – обыкновенно говорил он, и как-то так выходило, что мы уступали ему.

Или же иногда, если собирались нанести визит кому-нибудь, кто, по своему положению, казался Вильяму (который был не лишен снобизма!) недостойным такой высокой чести, он почтительно кланялся, когда моя мать просила его справиться, принимает ли хозяйка, входил в дом, оставался там несколько секунд и, возвратившись, заявлял с каменным лицом, что «госпожи такой-то» нет дома и он оставил карточки. Мы, конечно, догадывались, что он говорил неправду, но спорить с ним было бесполезно, и нам приходилось подчиняться его причудам.

Трудно описать первые впечатления о незнакомой стране и, в особенности, о такой стране, как Россия. Можно было жить в доме, называемом английским посольством, который был устроен всецело на английский лад и в котором постоянно слышалась английская речь, и тем не менее дом этот оставался типично русским домом, построенным Екатериной Великой для фаворита своей юности, выкрашенным в краску, в которую не окрашивают ни один из английских домов, и отличавшимся своеобразной архитектурой.

Парадные комнаты посольства были меблированы в стиле барокко и Людовика XVI, с золочеными стульями, большими канделябрами, резными столами и тяжелыми штофными занавесями. Все это, конечно, придавало этим комнатам чрезмерно официальный и пышный вид. Мои родители, которые во всех странах нашего пребывания собирали старинную мебель, перевезли ее и сюда, и, когда мы развесили по стенам и наши картины, и гравюры и заменили часть мебели старинной английской мебелью, комнаты сделались очень уютными, и если шторы были спущены, то можно было вообразить, что находимся в Англии. Достаточно было, однако, выглянуть в окно, чтобы иллюзия пропадала. Наше посольство находилось на углу Суворовской площади и Дворцовой набережной, напротив Троицкого моста. Во всем этом, конечно, не было ничего английского. По быстро катившей свои воды Неве плыли из Ладожского озера глыбы льда, а на противоположном берегу находилась Петропавловская крепость, построенная Петром Великим в 1704 году, над серыми, угрюмыми бастионами которой возвышались купола собора и мавзолея, в которых покоились останки всех русских императоров, а над всем этим возвышался к небу тонкий, остроконечный золотой шпиль колокольни. По другую сторону Суворовской площади находился знаменитый Мраморный дворец, принадлежавший великому князю Константину Константиновичу. Площадь все время была в движении. Взад и вперед проезжали бесконечные вереницы карет и экипажей с придворными кучерами, автомобили со значками различных посольств и миссий, извозчичьи дрожки, запряженные маленькими, быстрыми лошадками, проходили солдаты в разнообразных формах, офицеры в длинных серых шинелях с бобровыми воротниками, простолюдины в ярких рубашках и меховых полушубках, женщины в платках, молодые барышни в шубках и ботиках, гулявшие с гувернантками англичанками и француженками. И над всем этим возвышались золотые купола, расстилалось вокруг величие и простор Невы и чувствовалось незримое, вечное присутствие великого человека, превратившего свою мечту, благодаря упорству и труду, в реальность.

Было невозможно забыть личность Петра Великого в этой столице, которую он построил. Мне всегда казалось, что дух его, сотканный из странной смеси великодушия и жестокости, гениальности и детской наивности, витал над городом. Глядя на памятник Петра, созданный Фальконе, невольно представляешь, что лошадь, им управляемая, остановилась только на мгновение, что в складках его одежды играет ветер и что рука, гордо простертая над городом, указывала: «Это мой город. Я им повелеваю…»

Существует легенда, что над Петербургом лежит проклятие из-за того большого количества человеческих жизней, которое потребовала его постройка, что он погибнет за страдания людей, умерших от болотной лихорадки или же сломившихся под железной энергией императора, который, не перенося ничьей медлительности, сам копал канавы, таскал камни и клал из кирпичей стены. Выдавались дни, когда казалось, что небо, река, здания, камни набережной были пропитаны безысходной тоской, когда действительно можно было подумать, что какое-то проклятие лежит над этим царственным городом, и ощущалось приближение злого рока. Но проглядывал луч солнца, золотые купола начинали блистать в безоблачном небе, реяли флаги, куранты на колокольне Петропавловского собора играли «Коль славен» в торжественной тишине, и сразу ощущение страха и безнадежности исчезало бесследно.

Глава 2
Петербургский свет

Мы приехали в Россию осенью 1910 года, так что были еще в полутрауре по королю Эдуарду VII и не могли вручить царю свои верительные грамоты. Царь должен был дать большой, официальный прием, на который являлось все петербургское общество, чтобы быть официально представленным. Прием этот был всецело организован заведующим церемониальной частью Министерства императорского двора, и, хотя прием этот происходил в нашем доме, мы не принимали в его организации никакого участия, будучи марионетками в руках церемониймейстера Евреинова.

Суетливый, полный собственного достоинства и официальности, Евреинов составлял списки приглашенных, давал нам указания, как стоять, где стоять, где должен будет находиться буфет, что именно следует приготовить и какое количество шампанского, крюшона и лимонада. Он даже сказал, как мы должны быть одеты. Черные или темные цвета не были приняты при дворе и на официальных приемах, и, так как мы были в полутрауре, мы должны были выбирать между бледно-серым и лиловым. Мы не должны были сказать более нескольких слов каждому. С некоторыми из гостей мы должны были здороваться за руку, но были некоторые, которые должны были быть приглашены из-за своего политического положения, но которые, однако, не были приняты в придворных кругах, и этим лицам мы должны были просто кланяться. Брови Евреинова поднялись в виде протеста кверху, когда моя мать заявила, что будет всем тем, которые находятся в ее доме, жать руку, каково бы ни было их социальное положение. И когда наступил вечер, Евреинов был страшно взволнован, как бы мы не забыли его предписания или, еще хуже, не сделали что-нибудь противного его указаниям. С большой старательностью он сгруппировал моих мать и отца в центре первой приемной, велел мне встать немного в стороне около двери, ведущей во вторую гостиную, и распределил чинов посольства позади нас в точном порядке их положения и ранга.

В своей книге «Мои русские воспоминания» сэр Бернард Перс упоминает о том, будто он слышал от моей матери, что на этот прием было разослано три тысячи приглашений, в том числе членам английской колонии, весьма обширной в Санкт-Петербурге. Я лично точно не помню, сколько было человек, и не думаю, что их столько было, но, во всяком случае, казалось, что мы стоим долгие часы, пока мимо нас проходили бесконечные генералы в блестящих формах и орденах, старые дамы в шуршащих платьях, украшенных драгоценным жемчугом, адмиралы, камергеры, чиновники различных ведомств, члены Академии наук, коммерсанты и пр. Евреинов стоял возле нас и называл по имени каждого гостя. Поздоровавшись, они проходили во вторую гостиную, а оттуда в столовую, где были установлены длинные столы с угощением…

Официально зимний сезон начинался с рождественского благотворительного базара, устраиваемого великой княгиней Марией Павловной, в то время вдовой великого князя Владимира Александровича. Базар этот устраивался в Дворянском собрании, продолжался четыре дня и был открыт с двух часов дня до полуночи. Все выдающиеся члены петербургского света имели свои киоски, сгруппированные вокруг главного киоска великой княгини. Весь Петербург толпился здесь, чтобы купить какую-нибудь дорогую безделушку, внимательно осмотреть туалеты присутствовавших и получить благосклонную улыбку великой княгини.

Как только кончались рождественские праздники, начиналась серия балов и вечеров, и промежуток времени между Рождеством и Великим постом был наполнен самыми разнообразными развлечениями. Великосветских барышень отделяла строгая граница от молодых замужних дам: они редко бывали на одних и тех же балах и не имели тех же самых кавалеров. То, что называлось «Ьа1 Ыанс», давалось только для молодых барышень, иностранцев на них не приглашали, и вдоль стен сидели ряды страшных дуэний, зоркими глазами следивших за танцующими и готовых делать не слишком благосклонные замечания, если какая-нибудь из барышень танцевала более двух раз с одним и тем же кавалером. Каждая из барышень должна была подойти поздороваться и сделать реверанс каждой из этих старух прежде, чем начать танцевать. Если же она не знала кого-нибудь из них, то ее надо было церемонно представить. Для иностранки они все казались безнадежно одинаковыми, были всегда одинаково одеты в черный, серый или же фиолетовый атлас, носили на плечах меховые палантины и имели изумительный жемчуг. Их волосы были всегда гладко зачесаны. Я скоро заметила, что совершала непростительные ошибки: то меня представляли два раза в один и тот же вечер одной даме, то я подходила к особе, с которой не была знакома, и меня встречали холодные, наставительные взгляды.

Преимущество «белых балов» заключалось в изобилии кавалеров, так как дирижер танцев должен был строго следить за тем, чтобы барышни не сидели. Кавалеров даже не спрашивали, желает ли он танцевать или нет; ему ставился лишь вопрос: есть ли у него дама или же нет, и, если кто-нибудь отвечал отрицательно, несчастного молодого человека, внешне покорного, но в душе проклинающего все и вся, подводили к даме, и он должен был ее пригласить.

Другой характерной чертой «белых балов» было то, что на них очень редко играл оркестр. Обычно его место занимал старый и седой тапер, который играл уже несметное количество лет на всех балах Санкт-Петербурга и который, вероятно, знал все тайны знатных семей так интимно и под таким необыкновенным углом, что остается только пожалеть, что он не написал книгу своих воспоминаний.

Старые дамы, сидевшие на своих жестких стульях, бросали на него взгляды, полные сентиментальных воспоминаний. «Как хорошо он играет, – говорили они, покачивая головой в такт музыке. – Помните, когда он играл на балу, который давали шатан? Тогда я впервые встретила Сержа. На мне было розовое платье и яблочный цвет в волосах. Великий князь Павел был тогда на балу. Он еще не был женат и такой красавец. Ах, моя дорогая…» И они уплывали на волнах давно умерших воспоминаний, в то время как их дочери танцевали под ритмичную музыку старика, а они следили за ними серьезными, внимательными глазами, которые, казалось, знали все тайны юности.

На «белых балах» танцевали обычно вальс, кадриль и мазурку; на тустеп смотрели как на танец недостаточно элегантный, а офицерам было запрещено танцевать уанстеп и танго, так что весь вечер был занят бесконечными кадрилями. Для этой цели вокруг зала были расставлены маленькие золотые стулья, на которых все сидели в ожидании команды запыхавшегося дирижера: «Avancez! Reculez! Grand rond! Chaine!»¹ Обыкновенно эти кадрили начинались очень чинно и кончались бешеным темпом.

К концу вечера объявляли начало котильона. Это была самая важная часть каждого бала. И здесь также ставили золотые стулья вокруг зала, и несчастный дирижер должен был составлять не только пары, но и находить визави, устранять споры, преодолевать осложнения и улаживать взаимные обиды между молодыми людьми, которые желали танцевать с одними и теми же барышнями.

Фигуры котильона не отличались особенно от фигур кадрили, но они обычно сопровождались раздачей лент, цветов и прочих бальных украшений и сюрпризов. Кавалеры раздавали барышням широкие атласные ленты с бубенчиками, а те в свою очередь дарили своим избранникам розетки и ордена. Посреди зала ставили высокие изгороди из красных роз, и через них надо было поймать руку невидимого кавалера. Пускали пестрые воздушные шары. Вносили корзины золотистых нарциссов, тюльпанов и ландышей, парижских фиалок, нежной сирени, букетов роз, гвоздики, тюльпанов и гиацинтов. Эти цветы привозили с юга Франции в специально отапливаемых вагонах, и стоили они массу денег.

Но котильон не был концом вечера. После него подавали горячий ужин, за который садились парами за маленькими круглыми столами, а старшие – помещались за длинными столами каждый по своему рангу. Своею строгой формой ужины эти скорее напоминали официальные обеды, и хотя за круглыми столами царило некоторое веселье, старые же дамы, вероятно, радовались концу бесконечного бала. У подъезда ожидали экипажи с кучерами, одетыми в шубы, и терпеливыми долгогривыми конями, дремавшими в пару. Мигающий свет зажженных больших костров бросал смутные тени на занесенные снегом улицы. Закутанные в меховые шубы, в ботиках, нагруженные цветами, лентами и воздушными шарами, выходили раскрасневшиеся барышни со своими мамашами. Сходили с лестницы группы офицеров, звеня шпорами и весело желая спокойной ночи друг другу. Лошади гремели упряжью, кучера кричали, двери открывались и закрывались. Постепенно гасли огни, и, наконец, в большом доме наступала тишина.

На балах, которые давали для молодых замужних дам и на которые меня иногда приглашали, все было менее церемонно, а следовательно, и более интересно. Там, например, не было мрачных рядов пожилых дам, которые сидели вокруг залы, почти не было кадрилей, и оркестр Леонарди или Коломбо играл вальсы и уанстепы столько, сколько мог пожелать самый завзятый танцор. Играл румынский оркестр Гулеско так, как могут играть только румыны, когда вам кажется, что у вас на ногах выросли крылья, а голова витает в облаках. Если бывал еще котильон, то он никогда долго не продолжался, и за ним следовал совершенно не церемонный ужин, и так как он бывал обычно не слишком поздно, то после него можно было еще танцевать.

С началом Великого поста танцы прекращались. Поэтому последняя неделя перед первой неделей поста была сплошь посвящена балам и развлечениям, кульминационным пунктом которых являлось воскресенье, так как, по православным обычаям, первая неделя поста проводилась в посте и воздержании, и начиналась она после полуночи в воскресенье на Масленой.

Таким образом, воскресенье являлось folle journee², и надо было пользоваться каждым моментом этого дня. Молодежь проводила этот день, посещая один дом за другим, завтракала в одном месте, пила чай в другом, урывая минуту для балета между ранним обедом и поздним ужином, потом пила чай на the dansant³, который кончался обычно не то ужином, не то обедом, где ели сколько могли в предвидении близкого поста. Семьи, которые имели поместья под Петербургом, приглашали в этот день к себе. Этот день начинался с грандиозного завтрака, после которого ехали кататься в лес, покрытый снегом, или же скатывались на салазках с ледяных гор в саду. За этим следовал обильный чай, после которого играли в разнообразные игры, потом ранний обед и танцы до полуночи, когда все внезапно смолкало, когда усталый оркестр складывал свои инструменты, тапер переставал играть, и молодежь вздыхала с сожалением, а старики, быть может, с облегчением. Еще один большой сезон подошел к концу.

Однако после первой же недели строгого поста опять начинались обеды, за которыми следовали бриджи или же концерты. Балет, опера и французский театр были переполнены, и five о’Доск⁴, приемы и концерты заполняли все дни.

Иногда светские обязанности были очень утомительными, и официальные обеды представлялись чересчур длинными и однообразными. Казалось странным, что от них можно было ожидать веселья и разнообразия. Обычно на них приходилось сидеть рядом с третьим секретарем какого-нибудь восточного посольства, который умел только улыбаться или же издавать какие-то загадочные звуки, когда я к нему обращалась. Или же – с пожилым господином, который разговаривал свысока и задавал нелепые вопросы вроде: «А как вы переносите петербургский климат? Вам нравится Россия? Находите ли вы наше общество интересным? Вы, вероятно, очень огорчены тем, что „большой сезон“ окончился?»

Еда на этих обедах была всегда по одному и тому же образцу. Шампанское было слишком сладким, цветы плохо разложены по столам, разговоры какие-то напряженные. Дамы рассматривали незаметно туалеты друг друга, как это принято во всем мире, запасаясь критическими замечаниями, чтобы поделиться ими с мужем или же с интимным другом: «Подумай, мой дорогой, мадам Ж. была в новом платье. Я думаю, что она сшила его у маленькой портнихи на Шпалерной, хотя я уверена, что она скажет, будто получила его из Парижа. У мадемуазель Д. новая прическа. Очень шикарно, но она выглядит с ней на десять лет старше. Я уверена, что графиня Д. выкрасила в черный цвет и переделала свое старое шелковое платье».

После обеда все общество садилось за бридж, мужчины рассаживались по углам, разговаривая о политике, женщины говорили о детях и прислуге, и время медленно ползло к одиннадцати часам, когда можно было уйти.

Однако не все обеды проходили одинаково. Бывали вечера, когда часы бежали слишком быстро, когда было оживленно и весело и когда даже самые скучные люди казались приятными. Один из таких обедов, оставивший во мне яркое воспоминание, был обед, данный великой княгиней Марией Павловной в ее большом дворце, построенном в 1870 году, который своей флорентийской архитектурой казался построенным не на месте на Гранитной набережной против покрытой льдом реки. На этих обедах присутствовали обыкновенно самые красивые женщины, самые интересные мужчины, самые занятые члены дипломатического корпуса. Большие белые залы были переполнены колышащейся массой людей, яркими цветами дамских платьев, разнообразными формами военных, сиянием драгоценностей и отличий.

Прежде чем сесть за стол, гости шли в отдельную комнату, где стоял закусочный стол. Там каждый запасался тарелкой и брал со всех блюд: грибы в сметане, икру трех сортов или копченого сига, волжскую рыбу, соленые огурчики или жареную колбасу, салат оливье, семгу, ветчину, яйца и т. д. Прислуга обносила подносы с рюмками водки. Стоял шум от разговоров, слышался женский смех, и создавалась легкая, приятная атмосфера. Потом переходили в столовую, и, хотя все уже порядком закусили, никто не мог устоять против тарелок дымившегося борща или русских щей, которые подавались со сметаной и пирожками. Все отдавали также честь стерляди, жареным рябчикам, за которыми следовала гурьевская каша, искусно перемешанная фруктами и орехами, на приготовление которой требовалось 24 часа. Между блюдами подавали маленькие желтые папиросы, и сквозь их голубоватый дым сияли драгоценности на руках женщин, свет отражался тысячами бликов на орденах или же сиял на золотых аксельбантах на плече какого-нибудь великого князя.

Мне кажется, что я была очень избалована, потому что помню, как мне иногда надоедала вся эта напыщенность и церемонность. Я мечтала о простоте, и мне казалось забавным пообедать в кресле у камина или же за кухонным столом. Но когда я однажды вечером заговорила об этом с сидевшим со мною рядом французским послом, он взглянул на меня серьезными, проницательными глазами и тихо вздохнул. «Какая вы глупенькая, – медленно сказал он, сглаживал тоном своего голоса резкость этих слов. – Вы не знаете, сколько людей вам завидуют, и вы не знаете, с каким сожалением вы это будете вспоминать. У вас теперь так много всего, что оно кажется вам обыкновенным, даже немного утомительным. Но когда-нибудь вы узнаете цену всему этому. Кто знает, несмотря на все, сколько времени это может продлиться. Кто знает, какие бури могут унести все это. Этот казак, стоящий за стулом великой княгини, – какое красочное пятно его черкеска – это символ умирающей традиции, и скоро, быть может, все это будет воспоминанием, и вся эта роскошь и богатство, которые кажутся нам теперь обеспеченными и несокрушимыми, могут исчезнуть вместе с ним».

В тот момент, мне кажется, я не обратила никакого внимания на его слова, приняв их за мрачные размышления человека, который любит высказывать вслух свои впечатления. Но теперь я вспоминаю их с чувством боли, с бесполезным сожалением о прошлом, которое теперь нельзя возвратить.

В России было правило, что жена каждого посла имела свой приемный день раз в неделю, и, хотя этого «ада» моей матери удавалось некоторое время избегать, ей все же пришлось подчиниться обычаю. Мне кажется, что я так же ненавидела эти среды, как и моя мать.

Эти среды означали, что мне следовало подняться в большую гостиную и сидеть там от двух часов дня до шести-семи часов вечера. Это означало – принимать мало знакомых людей, приходивших толпой. Среди них были два-три странных типа, приходившие аккуратно каждую неделю, для которых посещение нашей гостиной было единственным видом развлечения. Это означало бесконечные чашки чаю, бесконечные тарелки с пирожными и бисквитами, а для меня лично – попытки разговаривать с рядом молодых барышень, которые сидели, вытянувшись на своих стульях, в скромных шляпах. У них были блестящие носы, прямые волосы, и они не умели разговаривать. Все, конечно, знали, что это только напускное и, что в своем интимном кругу, когда они станут разговаривать о религии, философии, любви, отношениях между полами и политике, не будут стесняться, и что, как только они выйдут замуж, в их внешности произойдет полная метаморфоза: они начнут пудриться, причесываться к лицу, научатся флиртовать, поддерживать разговор и носить платья из Парижа. Но хотя я все это знала, мне от этого не было с ними легче разговаривать, и это не разряжало скуки этих длинных зимних приемов.

Еще одной особенностью русской жизни был балет, который являлся государственным учреждением и поддерживался правительством. В Англии все знают русский балет, но имеют весьма слабое представление о технической стороне танцев, между тем как в России каждое движение, каждый жест балерины были известны, и ни малейшая ошибка в танце не проходила не замеченной орлиными взглядами критиков, которые сидели в зале. Если на частицу секунды был упущен такт или же в позе балерины было недостаточно гармонии, зала встречала танец ледяным молчанием. Зато громкие аплодисменты встречали исполнение какого-нибудь трудного пируэта или же арабеска.

Обучаясь с раннего детства в Императорской балетной школе, русские танцовщицы посвящали всю жизнь своему искусству, со всем пылом и энтузиазмом, на которые они были только способны. Было далеко не легко приобрести ту легкость, которая делала их похожими на порхающих по сцене мотыльков, или же выработать силу мускулов, необходимую для гармонии движения. Это означало бесконечные усилия, ежедневно долгие часы утомительных упражнений, вечные уроки, даже один пропущенный урок влек за собою уже некоторую медлительность, движения становились незаконченными, шероховатыми, вместо мягких и плавных, и весь образ танцовщицы становился затуманенным, вместо того чтобы быть очаровательно ясным.

Когда я была в России, брала уроки танцев у Соколовой, бывшей прима-балериной Императорского балета. Она считалась одной из лучших преподавательниц балетных танцев Санкт-Петербурга. Павлова и Карсавина брали у нее ежедневно уроки. Кипы пыльных балетных афиш висели у нее в передней. Картонки, переполненные балетными туфлями, стояли во всех углах, и повсюду чувствовался слабый запах пудры, мыла и одеколона. Иногда, пока я одевалась, слышен был урок в соседней комнате, раздавались звуки дешевого пианино, на котором играли Шопена или Чайковского, доносились равномерные удары танцующих ног, которые время от времени прерывались строгим голосом: «Па-де-ша. Па-де-бурэ!⁵ Нет, нет, левую ногу вперед!» Потом появлялась какая-нибудь разгоряченная фигура и, усталая, опускалась со слабой улыбкой в кресло. «Теперь ваша очередь, мадемуазель. Мадам готова». И я входила в большую залу, в которой находились один стул с прямой фигурой Соколовой, пианино и ваза с цветами на подоконнике.

Балет бывал каждое воскресенье и каждую среду в Мариинском театре, и почти все кресла и ложи на этом спектакле были заняты по абонементу, который было очень трудно получить, так как эти абонементы буквально переходили по наследству от отца к сыну. В опере можно было сидеть где угодно, но в балете ни одна дама не могла сидеть нигде, кроме лож. Также считалось неприличным стоять у барьера ложи в продолжение антракта, так что, как только опускался занавес, все удалялись в аванложу, где курили, разговаривали и принимали знакомых, которые сидели в партере.

Когда я закрываю глаза, все еще чувствую особенную атмосферу этого красивого театра, аромат амбры и шипра, шоколада и папирос, едва уловимый запах отопления, кожи и вековой пыли, поднимаемой на сцене танцующими ногами. Я вижу пред собою белую с золотом и голубым отделку театра, ложи, далекую галерею, партер, переполненный артистами, музыкантами, молодыми дипломатами, офицерами в блестящих формах и старыми генералами. Иногда, вопреки всем правилам хорошего тона, молодые барышни наклонялись из ложи, посылая улыбку какому-нибудь молодому человеку. Несколько старых господ разговаривали серьезно не о политике, а спорили о технике какой-нибудь балерины, горестно покачивая головой и соглашаясь с тем, что искусство хореографии клонится к упадку, и последние балеты хуже предыдущих. Полные дамы купеческого звания жевали шоколад, преподнесенный им в перевязанных лентами коробках стройными мужчинами; в фойе гуляли молоденькие барышни и молодые люди, занимавшие места на галерее, и за ними наблюдали боязливые мамаши, заедая слабый чай пирожными с кремом.

Внезапно оркестр рассаживался по местам, резко звучал звонок, люди спешили по коридорам, открывались и захлопывались двери лож, слышалось шуршание платьев и движение, в то время как постепенно угасал свет, и большой занавес поднимался, вновь унося в «страну грез».

Глава 3
Придворный быт

Жизнь в России тесно переплетена с исповеданием православия. Если кто-нибудь переезжает на новую квартиру, открывает магазин, школу или же какое-нибудь здание для общественного пользования, то обыкновенно здесь служится молебен, и никто бы не осмелился отправиться в путешествие или начать новое дело, не помолившись пред иконой Божией Матери или одному из бесчисленных русских святых, которые висели в каждом русском доме на самом почетном месте. Быт древних русских царей являлся странной смесью византийской пышности, распущенности и чисто монастырской суровости. Московский Кремль, в котором величайшие народные святыни расположены в непосредственной близости к царским дворцам, является нагляднейшим доказательством, как тесно было связано православие со всей жизнью русских царей. Вся пышность и великолепие московского периода русской истории носила строго религиозный отпечаток. Одним из особенно чтимых праздников был праздник Крещения и водосвятия, когда царь сходил из Кремля к берегам Москвы-реки в сопровождении бояр и стрельцов в ярких кафтанах. Здесь ожидало царя духовенство в блестевших золотом облачениях, и царя перевозили трижды в лодке по длинной проруби, специально вырезанной для этого случая во льду. Особые люди строго следили за тем, чтобы прорубь не замерзла.

В течение столетий этот обряд в точности воспроизводился в Москве и был перенесен в несколько измененном виде и в Санкт-Петербург. Из года в год на Дворцовой набережной на Неве строилась Иордань, в которой 6 января служили молебен, освящали знамена гвардейских полков, после чего происходил церковный парад. В 1905 году во время крещенского парада едва не произошло большого несчастья. Как можно предположить, из-за недосмотра военного начальства в числе солдат Лейб-гвардии Конной артиллерии оказались злоумышленники, которые зарядили одно из орудий батареи, стоявшей у Биржи на Васильевском острове, не холостым, а боевым, шрапнельным снарядом. В результате этого несколько окон в Зимнем дворце было разбито, один городовой и солдат тяжело ранены. Во время возникшего по этому поводу переполоха государь Николай II оставался совершенно спокойным и только отметил в своем дневнике: «Во время салюта очередь шрапнели из одного орудия первой батареи Гвардейской Конно-артиллерийской бригады попала в Иордань и во дворец. Один полицейский был ранен, осколки были найдены на площади пред дворцом, и знамя Гвардейского Экипажа порвано. После завтрака я принимал дипломатический корпус и министров в золотой гостиной. В 4 часа дня я возвратился в Царское Село и гулял».

Это происшествие так никогда и не было раскрыто, так как государь приказал дело замять и ни на кого не было наложено никакого взыскания.

Говорят, что, однако, в следующие годы государь не присутствовал при водосвятии на Неве, и тогда среди населения столицы пошли толки, что это будет причиной самых тяжелых бедствий. И как это ни странно, но летом 1908–1909 годов в Санкт-Петербурге вспыхнула сильная эпидемия холеры, и народная молва утверждала, что это Божье наказание, так как вода на Неве не была освящена молитвами царя и что поэтому она заражена холерными вибрионами. Поэтому в 1911 году государь решил снова принять участие в церемонии водосвятия, которая должна была произойти с традиционной пышностью, и действительно летом того же года холерной эпидемии в Санкт-Петербурге не было.

Крещение пришлось в чудесный солнечный день. Снег, густо выпавший за неделю пред этим, превратил серый, грустный город, который нас встретил, в нечто совершенно сказочное. Нева лежала между гранитными берегами, одетая сплошным покровом девственного снега. Золотые купола церквей и шпили крепости и адмиралтейства сияли ослепительным светом. На фоне ясного голубого неба развевались трехцветные флаги. Всюду чувствовался подъем, движение, нарастание праздничного настроения.

В Зимнем дворце тишина нарушалась неясным гулом голосов, шелестом атласа, звяканьем шпор и оружия. Придворный скороход, в темно-зеленой ливрее с головным убором, украшенным черными и желтыми страусовыми перьями и посаженным набекрень, провел нас по лестнице Иорданского подъезда, по длиннейшим коридорам и громадным залам, переполненным военными и гражданскими чинами в самых разнообразных формах. Лейб-гусары, в красных венгерках, вышитых золотом, с белыми доломанами, отороченными бобровым мехом, кавалергарды в белых мундирах с серебром, конногвардейцы в белом с золотом, похожие на Лоэнгринов, гвардейские казаки в ярко-красных, синих и голубых мундирах, конвойцы в красных черкесках с белыми бешметами, офицеры гвардейской пехоты, артиллеристы, офицеры Генерального штаба. Казалось, не было конца разновидностям этих молодых людей, с обветренными лицами и высокими, стройными фигурами. Мы шли чрез Георгиевский зал, с мраморными колоннами, Тронный зал, завешанный алым бархатом, Малахитовую гостиную, Фельдмаршальский зал, Гербовый зал, пока, наконец, не достигли громадной галереи, где был собран дипломатический корпус. Солнце освещало ярким светом всю эту залу, играя на туалетах дам, мундирах дипломатов, ярко-красном мундире британского военного агента, старинном венгерском костюме австро-венгерского посла и разнообразных формах французских, немецких, итальянских и испанских военных агентов.

Некоторое время мы прогуливались без цели по галерее, рассматривали павильон Иордани, выстроенный на набережной, любовались прямыми линиями войск, которые вытянулись вдоль набережной, низкими серыми стенами крепости, пошептались о том, будут ли сегодня пушки вести себя так, как подобает вести себя на церковных парадах, старались припомнить, с кем мы еще не здоровались, и избегали скучных людей, которые лезли с комплиментами.

И вдруг где-то громко распахнулись двери, послышался стук жезлов церемониймейстеров о блестящий паркет, и обер-церемониймейстер медленно прошел вдоль зала, возвещая начало Высочайшего выхода. Это обозначало, что обедня в церкви Зимнего дворца окончилась. Мы старались протиснуться вперед, чтобы увидеть вдовствующую императрицу, великих княгинь и придворных дам, которые шли из церкви во внутренние покои дворца.

Во главе длинной процессии шла вдовствующая императрица, миниатюрная, стройная и в то же время поразительно величественная в своем белом атласном, отделанном серебряной парчой платье, с длинным шлейфом, отороченным таким пышным и темным соболем, что он казался почти черным. Ее серебряная диадема сияла бриллиантами, тройное жемчужное ожерелье – дар покойного императора Александра – обвивало ее шею, платье было вышито бриллиантами, и нити жемчуга спадали с ее плеч. Позади шла великая княгиня Мария Павловна, тоже вся в белом с серебром, две сестры государя великие княгини Ксения и Ольга, великая княгиня Виктория Федоровна – в платьях василькового бархата, к которому чрезвычайно подходило замечательное сапфировое ожерелье супруги великого князя Кирилла Владимировича, потом шли так называемые «

черногорки» – великие княгини – Анастасия и Милица Николаевны, великая княгиня Елена Владимировна – принцесса греческая, в голубом платье с золотом, и молодая великая княгиня Марина Петровна в светло-розовом бархатном платье. За ними шли статс-дамы в оливковых придворных платьях и молодые фрейлины в бархатных платьях рубинового цвета. Все платья были освещенного традицией так называемого «русского» покроя: плотно облегавшие фигуру лифы с большими вырезами и без рукавов, отделанные жемчугами, широкие юбки с треном, накидки, отороченные мехом, спадавшие с плеч на трен, тюлевые вуали, прикрепленные к русским кокошникам, которые были того же цвета, что и платье, и все это было отделано драгоценными камнями и жемчугом.

Медленно в полном молчании, нарушаемом лишь шелестом материи, процессия эта прошла мимо нас, и золотые двери в конце галереи за нею закрылись.

Только теперь раздался шепот восхищения и зависти, смешанный с замечаниями удивления и критики: «Эти шлейфы, вероятно, очень тяжелые? Вы видели бриллианты вдовствующей императрицы? Поразительно! А вы видели изумруды великой княгини Ксении? Там был один величиной с кулак. А вы заметили сапфиры на великой княгине Виктории? Какие поразительные костюмы! Я бы хотела, чтобы и у нас при дворе носили бы нечто подобное. Если бы я вышла замуж за русского, я носила бы тоже такое платье. Как хороша была княжна Марина Петровна. Да, дочь великого князя Петра Николаевича. Приятно быть русской великой княгиней. Вы видели молодую графиню Гендрикову? Ее только что назначили фрейлиной. Это красное бархатное платье ей поразительно идет!»

Между тем начиналась церковная служба в павильоне на Иордани. Мы прилипли к стеклам, втайне довольные, что нам не приходится стоять, подобно всей этой массе военных и гражданских чинов и солдат, там на набережной, с непокрытой головой, в одних мундиpax, на морозе и ветре. Сквозь двойные рамы до нашего слуха слабо доносилось церковное пение и звуки оркестров, игравших «Коль славен». Длинная вереница знаменщиков с офицерами-ассистентами несли знамена и штандарты гвардейских полков, потом раздался резкий звук команды, и вдруг появилась стройная фигура императора Николая II в сопровождении великих князей, блестящей свиты, казаков-конвойцев, камер-пажей и генералов. Духовенство встретило государя на ступенях Иордани, войска обнажили головы. Государь сошел по красному ковру на лед, к вырезанному на нем четырехугольнику. Митрополит окунул большой золотой крест три раза в воду, окропил святой водой знамена, раздался торжественный трезвон с Петропавловского собора, потонувший в салюте артиллерии с верхов крепости. Все вздохнули облегченно – на этот раз все сошло благополучно.

После церковного парада старые сановники и генералы радостно накрыли свои лысые головы, и вся процессия в том же порядке возвратилась во дворец. Мы снова отвернулись от окон, чтобы видеть, как государь и великие князья возвращались к вдовствующей императрице и великим княжнам.

Затем средние двери широко распахнулись, и камергер пригласил нас войти в большой зал, где был сервирован завтрак. Послы и министры с женами заняли места по старшинству за большим столом. Остальные могли сидеть или стоять, как им было угодно. Около круглых столов образовались довольно непринужденные кружки. Громадная толпа обступила роскошный буфет, занимавший весь конец зала. Здесь можно было наблюдать, как маленький секретарь китайского посольства пробирался под рукой огромного полковника в гусарской форме, чтобы достать особенно лакомый сэндвич. Секретарь австрийского посольства был до того увлечен разговором с кавалергардским офицером, что не замечал, что его бокал с шампанским достался турецким военным атташе. Далее болгарский и сербский дипломаты почти одновременно тянулись к шоколадному мороженому, потом замечали друг друга, нахмуривались и с преувеличенной вежливостью начинали уступать друг другу место. Красавец-конвоец в красной черкеске почтительно кланялся перед смущенным японским дипломатом. Высокий испанский дипломат поедал фруктовый компот, прислушиваясь к белокурому скандинаву, который на ломаном французском языке старался ему объяснить прелести зимнего спорта. А между тем придворные в золотых мундирах старались не терять драгоценного времени и отдавали честь омарам, цыплятам и тортам со сбитыми сливками.

В это время рабочие уже стали разбирать на набережной Иордань, и прорубь на Неве начинала затягиваться слоем льда.

Кроме этой ежегодной церемонии в день рождения и именин государя происходило торжественное богослужение в Казанском соборе. Золотые иконы, зеленые, алые, фиолетовые облачения духовенства, шитье и пестрота разнообразных форм военных и дипломатов, мерцание тысяч свечей, рваные знамена, украшенные наполеоновскими орлами, которые висели между мраморными колоннами величественного собора, – все это делало эту русскую святыню похожей на какой-то ларец с драгоценностями. Обыкновенно эти службы казались бесконечными. Иностранные дипломаты раздраженно жаловались на духоту и на отсутствие стульев в православных храмах и не могли переносить запаха ладана. Я же была тогда еще молода, и мне очень нравились окружавшее нас великолепие, яркие краски, поразительное пение хора и глубокая октава протодиакона, возглашавшего царское многолетие.

Однажды происходили похороны одной старой великой княгини в Петропавловском соборе, где хоронили всех членов династии Романовых, начиная с императора Петра Великого. Был прекрасный безоблачный летний день. Служба длилась в течение трех часов. Темный полумрак собора рассеивался неясным мерцанием свечей, которые должны были во время панихиды держать в руках присутствовавшие. Под черным бархатным балдахином, отороченным горностаем, стоял открытый гроб, около которого находились на дежурстве четыре статс-дамы в черных платьях со шлейфами. Все присутствовавшие дамы были в глубоком трауре, также со шлейфами и креповыми вуалями. Яркими пятнами выделялись парадные мундиры военных. Торжественное пение хора поднималось к куполу и оттуда падало волнами удивительной гармонии. Время от времени кто-нибудь из присутствовавших неловко переминался с ноги на ногу и слышался усталый вздох. Одна из статс-дам, дежуривших у гроба, упала в обморок, и ее пришлось вынести. Жена секретаря американского посольства чуть не выронила горящую свечу, и это обстоятельство вызвало волнение в среде окружающих.

По окончании отпевания все члены императорской фамилии должны были подходить к гробу и целовать открытое лицо мертвой великой княгини. Затем гроб был закрыт, и вся процессия двинулась к мавзолею. Здесь в полу был приготовлен склеп для последнего упокоения усопшей; гроб был опущен в могилу и засыпан цветами. Наконец все было окончено, и мы, жмурясь от яркого солнечного света, вышли из собора. Вернувшись домой, мы с наслаждением сняли траурные черные платья и длинные креповые вуали.

Мне случалось присутствовать и на более радостных празднествах, как, например, на блестящих смотрах в Красном Селе, когда бесконечные ряды русских гвардейцев проходили церемониальным маршем мимо государя, на открытии памятников и на ежегодных полковых праздниках Конной Гвардии, когда гиганты, в белых мундирах, золотых кирасах и касках с золотыми орлами, встречали государя и великих князей звуками полкового марша и криками «ура».

С января 1913 года в Петербурге началось торжественное празднование трехсотлетия Дома Романовых – большой исторический юбилей, к которому задолго готовились и который с нетерпением ждали.

Все надеялись, что во время этих празднеств царская семья несколько выйдет из своего обычного уединения и что государь расширит полномочия Государственной думы. Однако эти надежды не оправдались: государь в своем манифесте совершенно не коснулся этого вопроса, бал состоялся лишь в Дворянском собрании, а в Зимнем дворце было устроено два приема для высших чинов империи и дипломатического корпуса, на которых присутствовала вдовствующая императрица. Молодая же императрица в этих приемах не участвовала.

Когда 6 марта по новому стилю в Казанском соборе служили торжественный молебен, столица была украшена флагами, но толпа, стоявшая на тротуарах во время проезда государя с наследником, была странно сдержанна и кричала «ура» только при виде молодых великих княжон, которые приветливо улыбались из-под своих широкополых, отделанных цветами весенних шляп. Богослужение отправлял митрополит Владимир, в высокой митре, осыпанной драгоценными камнями. Собор был переполнен. Чудесно пел хор.

Но заметная нервность молодой императрицы и угрюмая сосредоточенность государя не придавали торжеству радостного настроения.

В тот же вечер в Мариинском театре состоялся торжественный спектакль. Большая часть лож сияла драгоценностями. Партер был переполнен придворными и военными мундирами и был похож на громадное поле ярких цветов. Когда государь вошел, все поднялись и оркестр заиграл национальный гимн.

Государь и царская семья занимали места в большой центральной ложе. В четырех царских ложах около сцены находились члены царской фамилии. На этот раз молодая императрица сопровождала государя, и это был ее первый визит в Мариинский театр после долгих лет. Войдя, она поразила всех своею бледностью. Голубая лента ордена Святого Андрея Первозванного очень гармонировала с ее диадемой, украшенной бриллиантами и замечательной бирюзой. Мягкие складки белого бархатного платья обрисовывали ее стройную фигуру. Но прекрасно грустное лицо было неподвижно сурово, а загадочные темные глаза, казалось, постоянно направлены на какую-то навязчивую идею, которая делала ее далекой всем этим разряженным людям, которые шумно приветствовали ее. Она стояла неподвижно, пока великолепный оркестр Мариинского театра играл национальный гимн. Ни разу улыбка не смягчила сурового выражения ее лица. Когда же гимн кончился, она наклонила голову в знак благодарности за шумные приветствия и устало опустилась в приготовленное для нее золотое кресло.

Дипломатическому корпусу были отведены ложи в первом ярусе, и наша ложа находилась как раз рядом с императорской. Сидя так близко к государю и государыне, мы могли видеть, как дрожал белый веер в руках императрицы и как ее бледное лицо вдруг покрывалось красными пятнами, могли почти слышать порывистое дыхание, которое заставляло трепетать и переливаться сотнями огней драгоценные камни, украшавшие ее корсаж. И вдруг нам показалось, что она уже не могла побороть своего волнения. Она шепнула что-то на ухо государю и вышла в аванложу. В этот вечер она уже более не показывалась.

По театру как бы пронеслась волна неудовольствия. Дамы перешептывались, пожимая плечами, мужчины переглядывались. Всегда повторялась одна и та же история: императрица ненавидела Санкт-Петербург, не любила большого света, общества и всего, что имело к нему отношение. Она не хотела занять в окружавшей ее среде подобавшее ей место, не умела скрывать своих личных чувств и быть любезной. Позднее мои родители объяснили мне, что у государыни были серьезные причины, чтобы отдаляться от общества, и что это не было ее капризом. Но это не могло ослабить дурного впечатления, которое оставляла нелюдимость императрицы.

На следующий день был бал в Дворянском собрании. Следуя обычаю, его открыли царь, под руку с женою губернского предводителя дворянства Сомовой, и царица, которую вел предводитель Сомов – красивый старик в придворном мундире. Это был полонез из «Жизни за царя» – самый торжественный и красивый танец, который я видела. Во главе длинной процессии великих княгинь и уездных предводителей дворянства, царь и царица медленно шли вокруг громадного зала. Императрица была прекрасна – вся в белом с серебром, с бриллиантовой диадемой в светлых волосах и каскадом драгоценных камней, ниспадавших с ее плеч. И опять лицо ее было сурово, и она снова удалилась до окончания вечера, оставив государя с великой княжной Ольгой, у которой в этот вечер был первый публичный бал. Зато Ольга Николаевна, одетая в светло-розовое платье, со светлыми волосами, отливавшими золотом, и раскрасневшимися щеками, была очень оживлена. Она танцевала каждый танец и веселилась, как обыкновенная барышня на ее первом балу. Я очень хорошо помню, как она стояла на ступенях, которые вели в зал, и старалась уладить спор между тремя молодыми великими князьями, которые все хотели с нею танцевать. Смотря на нее, я старалась представить себе, что ждет ее в будущем и за кого из многочисленных поклонников она выйдет замуж. В этот вечер веселья и смеха мне не приходила в голову грядущая кошмарная трагедия.

Глава 4
Высочайшие особы

Говорят, что императору Николаю II была предсказана трагическая судьба и что его царствование началось под знаком несчастья и злого рока. Когда скончался его отец император Александр III, сразу же почувствовалась какая-то пустота, невознаградимая потеря, смутное предчувствие приближающейся катастрофы.

На самом же деле наибольшего блеска достигала жизнь русского двора в царствование не Александра III, а Александра II. В годы этого царствования постоянные празднества ярко освещали окна Зимнего дворца, и, когда семь или восемь тысяч человек садились после бала за богато украшенные столы в дворцовых залах, это были не просто торжественные придворные приемы, но собрания, на которых царило непринужденное веселье. Несомненно, император Александр II был последним русским монархом, который пользовался благами жизни так, как умели это делать его предки. И в то же самое время Александр II был последним императором, который был действительно близок к русскому народу. Он разговаривал как с высокопоставленными людьми, так и с самыми обыкновенными смертными с той чарующей фамильярностью, которая составляет основную черту русского характера.

И этому русскому царю, который освободил крестьян от крепостной зависимости и был самым либеральным русским государем, революционеры отравили последние годы царствования своими вечными покушениями на его жизнь. Дело дошло до того, что он запретил членам царской фамилии сопровождать его на официальных выступлениях, чтобы не подвергать их жизни опасности.

1 марта 1881 года козни нигилистов увенчались успехом. Хотя первая бомба, брошенная в сани государя, ранила лишь несколько солдат из его эскорта, и самому императору удалось бы избежать гибели, если бы он не вышел из экипажа и не подошел к раненым, чтобы им помочь. В это время была брошена вторая бомба, которая ранила Александра II смертельно. Императора принесли в Зимний дворец совершенно изувеченного, где он и скончался. А в это время толпа его верноподданных, собравшаяся на Дворцовой площади под окнами Зимнего дворца, в молчании слушала заунывный благовест Исаакиевского собора.

Говорят, что в день своей смерти Александр II подписал указ о даровании русскому народу конституционного образа правления. Акт этот так и не был приведен в исполнение. Сторонники либеральных реформ утверждали, что, если бы России была бы тогда дана конституция, русская история пошла бы по совершенно иному руслу и революция прекратилась бы.

В громадном и внушительном Александре III не было живости и доступности его отца. Он жил в полном уединении в Гатчине, приезжая в столицу только для придворных приемов и дел. Его супруга императрица Мария Федоровна отличалась, наоборот, очень веселым нравом, и многие представители аристократии даже ставили ей в вину ее живость и любовь к развлечениям. Но она была слишком популярна, чтобы мнения критиков могли бы изменить ее положение в обществе. Где бы она ни появлялась, сияние ее глаз, ее жизнерадостность и тонкий юмор привлекали к ней симпатии всех окружающих.

Она имела влияние на своего сына и после смерти Александра III, хотя, к великому несчастью для России, влияние молодой императрицы находилось неизбежно в оппозиции влиянию Марии Федоровны и с годами все увеличивалось, пока под конец не взяло верх, уничтожив совершенно власть матери над слабой и колеблющейся натурой Николая II. Однако он был искренно привязан к Марии Федоровне, и не проходило дня, чтобы они не виделись. В то время как молодая императрица все более уединялась, вдовствующую императрицу всегда можно было видеть на людях. Очень часто можно было встретить на улицах столицы ее миниатюрную фигуру, одетую в черное, в санях или же в экипаже, с чернобородым камер-казаком на запятках. Или же, наоборот, вся в белом, сияя бриллиантами, занимала Мария Федоровна место своей невестки рядом с государем на каком-нибудь торжественном приеме. Иногда ее можно было видеть на каком-нибудь обеде или же балу, следящей своими удивительными глазами, которые не теряли блеска, за всеми окружающими. Она непринужденно и приятно со всеми беседовала, всех помнила и каждому умела сказать то, что было нужно.

Когда в 1914 году началась война, императрица Мария Федоровна жила с своей сестрой, королевой Александрой, в Мальборо-Хоузе, и несмотря на все просьбы и уговоры, немедленно отправилась в Россию, хотя ее поезд и был задержан в Берлине и ей не позволили проехать дальше. В этот томительно душный августовский день императрица сидела в течение долгих часов в вагоне с опущенными шторами, прислушиваясь к крику и смеху солдат на вокзале, пока не явился чиновник церемониальной части и не слишком вежливо предложил либо возвратиться в Англию, либо проехать через Данию. Без всякого колебания она согласилась на последнее, но немедленно, по прибытии в Копенгаген, продолжала свое путешествие далее чрез Швецию и Финляндию в Россию.

Во время войны она все свое время посвятила работе по оказанию помощи раненым до того момента, когда государь отказался последовать ее советам освободиться от пагубного влияния Распутина. Тогда вдовствующая императрица удалилась в Киев. Когда же, после переворота, в этом городе уже стало также неспокойно, Временное правительство разрешило ей переехать в небольшой крымский дворец Дюльбер, в котором она прожила первые месяцы революции в сравнительном комфорте. Но когда большевизм распространился и на Крым, Дюльбер был занят вооруженными матросами. Они обращались с обитателями дворца Марией Федоровной, великой княгиней Ксенией Александровной и ее семьей как с пленными, подвергая их всех оскорблениям и заставив однажды императрицу подняться в 5 часов утра, для того, чтобы устроить во дворце обыск.

И даже тогда мужество и бодрость не покидали государыню. Она оставалась спокойной, бодрой, несмотря на то что в непосредственной близости к ее комнате постоянно дежурили два матроса, наблюдавшие за ней. Иногда она делала иронические замечания, как это было в тот раз, когда матросы делали перекличку всех обитателей Дюльбера и ее вызвали последней. Тогда она подняла с полу свою комнатную собачку и произнесла: «Вот кого вы еще забыли внести в ваш список».

Было ясно, насколько далеки были ее взгляды и симпатии от взглядов и симпатий ее невестки. Императрица Мария Федоровна была олицетворением движения и веселости нрава. Наоборот, императрица Александра была холодна, сдержанна и официальна, не любила веселья, не имела насмешливого образа мыслей и видела все в мрачном свете.

Про эту трагическую императрицу было написано много книг, мемуаров и статей, и все авторы единодушно порицали Александру Федоровну за ее пагубное влияние на государя и считали ее одной из главных причин революции. Да и нельзя было иначе смотреть на ее безрассудную и ошибочную политику. Я знаю также, что она очень недолюбливала моего отца за ту правду, которую он говорил государю, и что она неизменно противилась тому, чтобы эта правда имела какое-либо благотворное влияние на общий ход событий. И все-таки, когда я вспоминаю теперь императрицу, забываю эту надменную, озлобленную женщину, которой она была в России, и вижу пред собою златокудрую девушку, принцессу Аликс Гессенскую, которую жители ее герцогства называли принцессой Солнечный Луч и которую вся ее семья назвала Солнышко. Я вижу перед собою девушку, которая ежедневно сидела в Дармштадте у моей постели, когда я чуть не умерла от детской болезни. Ее прелестное лицо я увидела впервые, когда пришла в себя после долгого беспамятства. Я никогда не забуду ее ласковые слова: «Смотрите, леди Джордж, она открыла глаза. Она мне улыбается». И несмотря на всю бесспорность фактов и трагических последствий, я вижу Александру Федоровну только в роли этой очаровательной сиделки, и никакие доводы логики и здравого смысла не изгладят этой картины из моих воспоминаний.

Не подлежит никакому сомнению, что брак принцессы Аликс Гессенской с наследником русского престола был браком по любви и что союз этот был полон гармонии и безоблачного счастья, – об этом свидетельствуют «Письма императрицы», изданные несколько лет тому назад. Не предназначенные для широких кругов, написанные детским стилем, письма эти раз и навсегда освобождают императрицу от обвинения в сношениях с немцами. Вместе с тем они доказывают, что, несмотря на свою наивную простоту, императрица была сильной и властной женщиной. С самого начала своей супружеской жизни она оказывала на своего мужа влияние, где находила это нужным. Чрез все письма красной нитью проходит элемент побуждения: «Ты должен быть твердым. Покажи, что ты царь. Не позволяй им тебя учить. Ты должен доказать народу, что все будет, как ты хочешь». Неограниченное самодержавие являлось, по ее мнению, единственной политической формой, спасительной для России, и никакие доводы не могли бы ее убедить в том, что время абсолютизма прошло.

Если бы Николай II женился на французской принцессе, как того хотела его мать, то, вероятно, история России сложилась бы иначе, так как он следовал бы указаниям женщины с более широким кругозором и избежал бы истерической атмосферы. Однако невозможно до конца разгадать характер Николая II.

Иногда он невероятно колебался в своих решениях, иногда же проявлял удивительное упорство, когда нельзя было сломить его воли ни уговорами, ни мольбами. Спокойное и как бы бесстрастное равнодушие, которое он в некоторых случаях проявлял, апатичный тон некоторых его писем и личного дневника могут заставить сделать вывод о его бессердечии.

Но если принять во внимание обстановку, в которой он вырос и был воспитан, где совершенно исключались оригинальность мысли или свобода действий, то нельзя не удивляться тому, что многие его слова и поступки были безупречны. С таким человеком, как Победоносцев в роли премьер-министра, с влиянием двора, подавлявшим всякое умственное развитие, и, наконец, с прогрессирующим ханжеством императрицы, незаметно влиявшим на каждую его мысль, на каждое его действие, император Николай II никогда не был свободным человеком и всегда, со дня своего рождения и до самой смерти, находился под гнетом людей и обстоятельств, его окружавших.

Слепо веруя в судьбу, Николай II никогда не хотел бороться против всех этих обстоятельств, и это один из главных упреков, которые ему ставят его недоброжелатели, обвиняющие его в том, что он отдал Россию и престол без борьбы. Ища объяснения этой пассивности, невозможно определить, чем он в своем поведении руководствовался: была ли это религиозная покорность, врожденное слабоволие или же мистическая вера в чудо. Последнее было особенно сильно в его характере, и еще в ранней молодости он проявлял большой интерес к потустороннему. Этот интерес разделяла императрица, и поэтому неудивительно, что шарлатан – знахарь, доктор тибетской медицины или же темный, неграмотный мужик, хвалившиеся своими сверхчеловеческими способностями, могли иметь влияние при дворе.

И вместе с тем государь обладал доступным и любящим сердцем. Он находил утешение в уединении и простых, несложных развлечениях. Приятнее всего для него было находиться в семейном кругу, когда он мог вести образ жизни помещика средней руки. В роли властелина необъятной империи ему было не по себе. Однако, несмотря на все это и свой средний рост, не производивший на его подданных того впечатления, которые оставляли громадные фигуры его дедов, отца и остальных членов семьи Романовых, – все же во внешности Николая II было истинное благородство и обаяние, которое, по всей вероятности, скорее таилось в его серьезных голубых глазах, чем в живости и веселости характера.

Великая княгиня Мария Павловна являлась третьей дамой в империи после молодой императрицы и вдовствующей императрицы. Рожденная немецкой принцессой Мекленбург-Шверинской, она вышла замуж за великого князя Владимира Александровича, брата Александра III и дядю Николая II, и с увлечением постаралась сделаться русской. Великий князь Владимир, высокий красавец, обладавший звонким голосом и манерой говорить все, что взбредет ему в голову, любил жизнь, веселье, удовольствия, хотя и не всегда был идеальным мужем. Каковы бы ни были ее супружеские разочарования, великая княгиня умело скрывала их под обворожительной улыбкой и с твердой решимостью завоевала себе прекрасное положение в петербургском свете, ведя борьбу как со снисходительной бдительностью вдовствующей императрицы, так и с нескрываемой враждебностью императрицы молодой.

Старший из их трех сыновей – великий князь Кирилл Владимирович – служил во флоте и был одним из тех немногих, которые спаслись после взрыва «Петропавловска» под Порт-Артуром во время Русско-японской войны. Он подвергся немилости государя, так как женился на разведенной жене великого герцога Гессен-Дармштадтского. Герцог Гессенский приходился родным братом молодой императрице, а ее мать была родной сестрой императора Александра II. Браки между двоюродными братьями и сестрами были строго воспрещены правилами православной церкви и русскими гражданскими законами. За свой проступок великий князь Кирилл Владимирович был уволен в отставку и выслан за границу, где он жил в Кобурге до 1910 года, когда ему и его жене было разрешено вернуться в Россию. Великий князь Борис Владимирович был в молодости необыкновенно красив, но разгульная жизнь, которую он вел, не могла не отразиться на его внешности, и он за последние годы очень растолстел. После войны он женился на даме, которую он, еще будучи великим князем, искренно любил. Младший их брат – великий князь Андрей Владимирович – был высоким блондином, скорее похожим на англичанина. Не отличаясь очень крепким здоровьем, он был скромнее и сдержаннее своих старших братьев. Он женился после войны на госпоже Кшесинской, известной балерине.

Великий князь Владимир Александрович скончался в 1907 году. Таким образом, великая княгиня Мария Павловна заняла место во главе петербургского света, так как молодая императрица никогда не показывалась в Санкт-Петербурге, а вдовствующая императрица, хотя и любившая общество, редко разрешала себе выезды в свет.

Все великосветское и иностранное общество столицы группировалось вокруг великой княгини Марии Павловны, которая часто принимала в своем великолепном дворце на Дворцовой набережной. Многие старые представители петербургской аристократии уверяли, что ее манеры были вульгарны, что в них было недостаточно достоинства и что она имела дурное влияние на петербургское общество. Ее обвиняли в покровительстве иностранцам, в том, что она приглашала к себе людей только потому, что они были богаты или хорошо играли в бридж. Ее критиковали за то, что она любила, чтобы ее развлекали, и не была слишком разборчива в выборе друзей. Другие обвиняли ее в том, что у нее были любимцы, потому что она хотела играть большую роль в политике, что она была тщеславна и честолюбива. Было вполне естественно, что она, с ее характером, должна была иметь врагов в петербургском обществе, и было даже нормально, что люди клеветали на нее, потому что она ничего не боялась и обладала слишком волевым характером, чтобы ее можно было игнорировать и оттирать на задний план. Ее властная натура могла только сожалеть о том, как вела себя молодая императрица. И хотя Мария Павловна принимала самое деятельное участие как в русской, так и в иностранной политике, ее нельзя было обвинить ни в одной враждебной России интриге.

Великий князь Кирилл Владимирович и его супруга Виктория Федоровна возглавляли другой, более молодой круг петербургского общества, который назывался «Stuart Set»⁶.

Моя мать знала Викторию Федоровну еще в Дармштадте, когда она была в несчастном супружестве с герцогом Гессенским, и их дружба, начавшаяся в Гессене, продолжалась в течение первых лет нашего пребывания в Петербурге. Великая княгиня Виктория Федоровна была красавицей, с великолепной фигурой и с темносиними, почти фиолетовыми глазами. Она превосходно рисовала цветы и иногда проводила целые дни в своей студии, выражая неудовольствие, когда ее отрывали для исполнения светских и официальных обязанностей. Она прекрасно одевалась, и, хотя иногда бывала резкой и в дурном настроении, в ней было масса обаяния, и она могла быть очаровательной, веселой и очень приятной в обществе.

Великий князь Александр Михайлович и великая княгиня Ксения Александровна тоже были вынуждены провести несколько лет за границей, так как великого князя считали ответственным за неудачи Русско-японской войны. В 1910 году они снова вернулись в Санкт-Петербург, но все говорили, что великий князь Александр Михайлович ненавидел петербургское общество, что он англофоб, и при этом не стесняется открыто выражать свое мнение в обществе.

Это было, если не ошибаюсь, в 1912 году, когда в нашем посольстве должен был состояться обед и танцы. К нам в этот вечер должны были прийти некоторые молодые представители петербургского общества и несколько великих князей. Ходили слухи, что великий князь Александр Михайлович поклялся, что его ноги никогда не будет в английском посольстве, а потому мой отец был в большом смущении: посылать ли великому князю Александру Михайловичу и великой княгине Ксении Александровне приглашение? С одной стороны, он боялся их обидеть; с другой стороны, ему было бы неприятно получить от них резкий отказ. За несколько дней до нашего обеда я была приглашена на елку к великой княгине Ксении, и мой отец поручил мне прояснить этот вопрос лично. Незадолго до этого великий князь сломал себе, катаясь на ледяных горах, руку, а потому в этот день он был за обедом одет не в свою обычную морскую форму, а в малиновую шелковую рубашку, которую носили стрелки императорской фамилии, и держал руку на перевязи. Его малиновая рубашка еще более подчеркивала его красоту, и при виде его мой страх значительно ослабел. Сначала я спросила его о здоровье, а потом, набравшись храбрости, сообщила ему о предстоящем у нас в посольстве обеде и добавила со скромной застенчивостью, что мы были бы очень счастливы, если бы великий князь и великая княгиня нас посетили в этот день. Мгновение он сурово смотрел на меня, и я смутилась, думая, что зашла чересчур далеко и он отклонит наше приглашение. Но он внезапно смягчился.

– Конечно, мы приедем, – сказал он и добавил с улыбкой: – Теперь ведь Россия и Англия всегда будут друзьями.

После этого он и его супруга великая княгиня Ксения сделались частыми посетителями нашего посольства, и, даже когда началась революция и положение моего отца стало очень затруднительным, великая княгиня Ксения была единственным членом императорской семьи, которая не изменила своего отношения к нам.

Самым большим другом моего отца был великий князь Николай Михайлович, двоюродный брат государя, очень просвещенный человек. Он был большим знатоком в вопросах искусства и старины и занимался историческими трудами, что делало его несомненно гораздо более проницательным и дальновидным, чем были остальные великие князья. Из-за либеральных взглядов его иногда называли Филиппом Эгалите⁷, и его высокую фигуру зачастую можно было видеть на скромном извозчике, с которым он своим звонким добродушным голосом вел бесконечные разговоры.

Княгиня Ольга Орлова была, несомненно, самой выдающейся фигурой петербургского высшего света, который встречался с дипломатическим миром. Рожденная княжной Белосельской-Белозерской, она вышла замуж за князя Владимира Орлова, который являлся командиром Императорской Главной квартиры. Тучный мужчина, с черной бородой, он являлся разительным контрастом своей стройной и высокой жене, далеко не красавице, но столь грациозной, что ее было невозможно не заметить в обществе. Она была очень гостеприимной хозяйкой, и праздники в ее роскошном дворце на Мойке славились на весь город.

Другим выдающимся членом петербургского общества была графиня Бетси Шувалова, имевшая дворец на Фонтанке, где была громадная зала, собственный театр и поразительно красивые парадные комнаты. Она была дочерью княгини Барятинской, бывшей выдающейся представительницей петербургского общества в царствование императора Александра III. Бетси унаследовала от своей матери любовь к жизни, веселый нрав и неизменно хорошее настроение духа, которое помогало ей преодолеть неудачно сложившуюся личную жизнь. Вместе с тем она была аристократкой до мозга костей, и никто бы не осмелился вести себя недостойным образом в ее присутствии.

Графиня Клейнмихель также пользовалась репутацией очень радушной хозяйки, но, хотя она знала всех, была жизнерадостна, весела и хорошо воспитана, в ее приемах не было радушия княгини Орловой и не хватало достоинства и роскоши приемов графини Шуваловой. В мемуарах одного автора, написанных о петербургском обществе до войны, содержалась следующая, довольно едкая характеристика графини Клейнмихель: «Единственным салоном, который еще остался, является салон графини Клейнмихель. Она, как всегда, поражает своею загадочностью, несколько пополнела и обладает цветущей внешностью. Ее обеды не стали лучше». ЕЕемало интриг исходило из дома графини Клейнмихель, так как дипломаты всех стран ее посещали, равно как и члены всевозможных политических партий и люди, стремившиеся создать себе имя, не имевшие, однако, входа в высшее петербургское общество.

Еще две представительницы петербургского высшего общества много принимали: это госпожа Серебрякова и госпожа Половцова. Особенно мне памятны вечера у Половцовых – не столько своей роскошью, сколько изысканностью. Это были вечера, на которые приглашали только хорошеньких женщин, хороших танцоров и интересных людей, на которых никогда не было тесноты, избытка цветов и всегда играл оркестр Гулеско.

Глава 5
Политическое положение в 1910–1914 годах

В 1910 году Россия все еще находилась под гнетом неудач Русско-японской войны, и англо-русский договор, подписанный в 1907 году, еще только начинал смягчать царившую в русском обществе англофобию, сложившуюся под влиянием ярко выраженных симпатий Великобритании к Стране восходящего солнца. Внешне – международное положение было как будто спокойно, но трения с Австро-Венгрией не прекращались, и персидский вопрос по временам обострялся до такой степени, что общество начинало говорить о неизбежности вооруженного столкновения. Потсдамское соглашение и переговоры с Германией относительно Багдадской железной дороги в глазах Франции и Англии являлись прямым нарушением договора о Тройственном согласии, и обе эти великие державы были недовольны тем, что Россия, не посоветовавшись с ними, обещала Германии пойти на значительные уступки в вопросе о постройке этой дороги. Положение еще более осложнилось благодаря действиям Шустера, который был политическим советником американского правительства при персидском правительстве, и, если бы не мудрая политика сэра Эдуарда Грея и С.Д. Сазонова, сменившего Извольского на посту русского министра иностранных дел, осложнения могли бы принять международный характер.

Посещение Англии в 1909 году наиболее видными членами Государственной думы сделало многое для упрочения дружбы между Великобританией и Россией. Сильно способствовали этому также и лорд Сандерс, бывший английским военным министром до 1914 года, своим личным обаянием и тактом, а также и лорд Вердейль, который был председателем комитета по приему русских гостей. Он приложил все усилия, чтобы сделать пребывание русской делегации в столице Великобритании особенно занимательным.

Когда мы приехали, председателем совета министров был П.А. Столыпин. Высокий, с темной бородой, приятными манерами, красивыми глазами и звучным голосом, он был настоящим русским патриотом, который ставил интересы России выше личных выгод и собственной безопасности. Во время революции 1905 года его жизнь часто подвергалась опасности, но, благодаря его мужеству и твердости, Россию удалось вырвать из хаоса, который грозил ее поглотить. Когда была взорвана революционерами его дача на Аптекарском острове и его старшая дочь, игравшая в детской, была при этом так ранена, что осталась калекой на всю жизнь, симпатии большинства русского общества окончательно перешли на его сторону.

Однако революционное движение продолжало тлеть в стенах университетов и в политическом подполье. Политическая полиция мало-помалу запутывалась в сети провокации, ею же самой расставленной. Члены ее имели доступ во все слои общества и нередко являлись сами зачинщиками политических преступлений.

П.А. Столыпин проводил лето 1911 года в Елагином дворце, расположенном на берегу одного из рукавов Невы. Для охраны русского премьера по реке все время разъезжали полицейские катера, а парк был окружен сетью проволочных заграждений.

В сентябре государь отправился в Киев на торжества открытия там памятника императору Александру II и 15 сентября лично присутствовал в Киевском городском театре в сопровождении двух великих княжон. Министры, принимавшие участие в торжествах, занимали места в первом ряду партера. В антракте П.А. Столыпин, повернувшись спиной к оркестру, разговаривал со знакомым. Внезапно к нему подошел молодой человек во фраке, который, казалось, хотел с министром заговорить, но вдруг вынул из кармана револьвер и произвел в П.А. Столыпина два выстрела в упор. П.А. Столыпина немедленно увезли в больницу в карете скорой помощи, а государь, показавшийся у барьера своей ложи, сделался предметом восторженной овации публики, требовавшей неоднократно исполнения национального гимна.

Но сразу же для всех было ясно, что ранения, понесенные П.А. Столыпиным, будут для него смертельными. Он, однако, еще прожил несколько дней. Мы, сидя в Петербурге, со страхом ожидали новостей, все еще надеясь, что чудо спасет этого доблестного русского государственного деятеля и патриота. Наши надежды, однако, не оправдались, так как через три дня он скончался. Мой отец был потрясен этой смертью, не только потому, что лично знал Столыпина и всегда им восторгался, но и потому, что считал его выдающимся русским государственным человеком, который, несомненно, изменил бы со временем ход истории своей страны.

Это убийство явилось лишним доказательством преступных методов работы русского охранного отделения, так как убийца Столыпина – Багров, крещеный еврей, являлся одновременно членом революционной организации и агентом политической полиции. Он получил билет для входа на торжественный спектакль в Киевский городской театр только благодаря тому, что сказал полковнику Кулябко, заведовавшему охраной, о готовящемся покушении на жизнь П.А. Столыпина и что он, Багров, получив билет для входа в театр, будет следить за министром и укажет в нужный момент убийц. С невероятной доверчивостью полковник Кулябко исполнил просьбу Багрова, и Багров при входе даже не был обыскан, хотя в отношении других были приняты самые строгие меры контроля, и ни одна подозрительная личность не была в этот вечер допущена в театр.

Многие осуждали императора Николая II за его кажущееся бессердечие и отсутствие благодарности к памяти Столыпина, так как государь не остался для того, чтобы присутствовать на похоронах Столыпина, и на другой день после смерти премьер-министра покинул Киев. Однако мне передавали, что одна из великих княжон, которая присутствовала в театре во время покушения, была до такой степени потрясена происшедшим, что императрица настаивала на ее немедленном отъезде в Ливадию. Государыня же не хотела и слышать о том, чтобы Николай II оставался далее в Киеве, и он, опасаясь ее нервных припадков, послушался ее. Смерть Столыпина оказалась для России катастрофой, от которой она так никогда и не оправилась. Ему принадлежала инициатива в деле крупнейшей землеустроительной реформы, которая должна была обратить русского мужика-общинника в мелкого собственника. Эта землеустроительная реформа уже давала прекрасные результаты. Столыпин сознавал также недостаточную подготовленность России к войне и постоянно настаивал на необходимости реорганизации русского транспорта и снабжения, что могло бы предотвратить войну, которая, по мнению Столыпина, являлась прямым путем к революции.

Посещение британской делегации в феврале 1912 года Петербурга было ответным визитом английских парламентариев – русским. И на это посещение смотрели как на дальнейшее звено, которое должно было скрепить узы дружбы между Россией и Великобританией. Во главе английской делегации должен был быть спикер палаты общин Лаутер, но он был в последний момент заменен лордом Вердейлем. Лорд Бресфорд был представителем английского военного флота, лорд Чейльсмор и сэр Вольф Мюррей – армии, а архиепископ Вейкфильд представлял церковь. Были еще представители политических и финансовых групп. Делегации был дан обед и прием в нашем посольстве и завтрак в Царском Селе. Она посетила Государственный совет и Государственную думу, а также некоторые министерства, и мы в течение недели их пребывания в Петербурге жили в вихре развлечений и удовольствий.

Летом 1912 года опасность войны на Балканском полуострове приняла угрожающие размеры, которые достигли кульминационной точки к осени, когда, позабыв свои взаимные разногласия и ссоры, Сербия и Болгария подписали договор с Грецией и Черногорией, чтобы сбросить турецкое иго и освободить Албанию и Македонию.

Граф Бергтольд, бывший долгие годы австро-венгерским послом в Петербурге, был призван в Вену, чтобы заместить барона Эренталя. Во время своего пребывания в России Бергтольд завоевал полное доверие и уважение С.Д. Сазонова, что смягчало отношения между двумя империями и уменьшало опасность возникновения между ними серьезного конфликта. Россия убедила Австрию, что присоединится к ее нейтралитету, если Австрия не пойдет далее того, чтобы сосредоточить войска на сербской границе. Но положение было крайне напряженным и угрожало перейти в европейскую войну. Военная гроза особенно остро ощущалась осенью, и даже поговаривали, что великий князь Николай Николаевич, во время пребывания государя на охоте в Спале, убеждал Николая II выступить на защиту Балканских стран. Однако благодаря вмешательству С.Д. Сазонова и боязни Николая II войны частичная русская мобилизация, о которой упорно говорили, не была осуществлена, и острота момента миновала…

Мирные переговоры между Балканскими странами и Турцией начались 27 ноября. Но убийство Назима-паши и государственный переворот в Турции, который дал власть триумвирату, состоявшему из Энвер-бея, Таалат-паши и Джемаль-бея, явились причиной возобновления военных действий, которые казались уже законченными. Однако триумвирату не удалось улучшить положение Турции. Сербы захватили Ускюб, Адрианополь сдался болгарам, но в это время вмешались великие державы, угрожая послать в Дарданеллы свой флот, если Болгария не откажется от своего наступления по линии Чаталджи, создавая таким образом прямую угрозу Константинополю. Между тем возник новый конфликт. Австрия внезапно выразила намерение захватить Скутари. Тем временем король Николай Черногорский, осадивший этот город, заявил, что намерен оставить его за собой, так как осада стоила ему больших потерь. Только тогда, когда отношения между Австро-Венгрией и Россией стали настолько натянутыми, что война казалась неизбежной, черногорский король отказался от своего намерения, и 14 мая Скутари был занят международными морскими силами.

Однако политическое положение было еще крайне запутанно, и внезапное намерение Румынии захватить Силистрию – территорию, которая была уступлена болгарам после освободительной войны, вызвало новые осложнения. Тогда была созвана конференция послов в Санкт-Петербурге, на которой Германия и Австро-Венгрия защищали интересы Румынии, а Великобритания, Франция и Россия – интересы Болгарии. Тот факт, что Германия обещала Австро-Венгрии свою полную поддержку, а вместе с тем то, что на Великобританию нельзя было рассчитывать как на союзника России и Франции до конца, мешало быстрому соглашению между сторонами, и, пока его удалось добиться, возникли новые, еще более серьезные трудности.

30 мая был подписан Лондонский договор, и, если бы его условия были выполнены без дальнейшего применения оружия, народы, принимавшие участие в Балканской войне, могли бы с гордостью вспоминать о своих победах над турками. К сожалению, однако, после победы над общим врагом взаимная зависть и жадность посеяла кровавую рознь между победителями, и тогда началась Вторая Балканская война – война братоубийственная и беспощадная…

Не обращая внимания на факты истории и этнографии, положенные в основу договора, сербы заявили, что болгары не имеют права на уступленные Болгарии территории, и отказались от какого бы то ни было посредничества. Соглашаясь с тем, что требования Болгарии совершенно справедливы, С.Д. Сазонов старался убедить ее пойти на известные уступки в пользу Сербии. Государь послал одновременно телеграммы королю сербскому Петру и царю болгарскому Фердинанду, предлагая созвать в Петербурге конференцию из послов Болгарии, Сербии, Черногории и Греции. После продолжительного размышления от обоих балканских монархов были получены весьма двусмысленные ответы, а 25 июня болгарский посланник в Санкт-Петербурге уведомил С.Д. Сазонова, что Болгария решила отозвать своего представителя в Белграде, и несколько дней спустя между Сербией и Болгарией была объявлена война.

Положение моего отца в то время было чрезвычайно затруднительным, так как он был уже послом в России в течение пяти лет и очень ценил и уважал болгарский народ. Но когда он выразил протест по поводу отмены договора 1902 года, который охранял интересы Болгарии от притязаний Румынии, ему дали понять, что у него недостаточно широкий кругозор, и на его прозорливость и мудрость не было обращено должного внимания. Он же прекрасно сознавал, что эта роковая ошибка стран Согласия бросит Болгарию в объятия Австро-Венгрии и Германии. Из-за своих действий болгары потеряли симпатию всей Европы, и все Балканские страны выступили против нее. Туркам позволили продвинуться до Энос-Мидии, Силистрия была уступлена Румынии, и, когда 10 августа был подписан мирный договор в Бухаресте, Македония была разделена между Сербией и Грецией. Таким образом, Болгария была лишена плодов победы, достигнутой ею во время Первой Балканской войны.

Не одни чувства симпатии к обиженным болгарам, и не только стремления к справедливости заставили моего отца не соглашаться с русской политикой и выступить на защиту болгар. Он слишком хорошо знал характер царя Фердинанда и был уверен, что последний никогда не простит России того факта, что она встала на защиту интересов Сербии и что Тройственное согласие поддержало Румынию. «Моя месть будет ужасна», – воскликнул царь Фердинанд после подписания Бухарестского договора, и, к несчастью, обстоятельства позволили ему выполнить свою угрозу, хотя это стоило ему потери трона.

Действия Тройственного согласия и роль России во время Второй Балканской войны были единственным поводом для разногласий между моим отцом и С.Д. Сазоновым. Но с 1910 до 1911 года он работал с русским министром иностранных дел по другим вопросам в полном согласии, уважая его не только как опытного государственного деятеля, но и как личного друга. Основной чертой политики С.Д. Сазонова являлась непоколебимая верность по отношению к договору о Тройственном согласии. Наоборот, один из выдающихся русских государственных людей граф С.Ю. Витте был всегда настроен против соглашения между Великобританией и Россией. Он был с 1902 года министром финансов и русским премьер-министром с 1905 по 1906 год. Он был всегда против того, чтобы Россия слишком вмешивалась в общеевропейские дела, и единственный союз, за который Витте высказывался, был союз между Францией, Германией и Россией, против Англии. При русском дворе имелась также сильная германофильская партия, но сам Николай II не желал союза с Германией, предпочитая, как он заявил в 1914 году моему отцу, «более сильную связь с Великобританией, которая носила бы оборонительный характер». «Наше соглашение, – продолжал он, – до сих пор ограничивалось делами в Персии. Я же нахожу, чтобы оно должно было быть распространено каким бы то ни было способом, хотя бы в виде подписанного договора, который утвердил бы факт русско-английского сотрудничества в Европе».

Эти слова Николая II доказывают, что, несмотря на равнодушие и безразличие, которое ему так часто приписывали, он хорошо понимал международное положение, предвидя опасность, которую представляла бы собою позиция Англии в случае европейской войны.

Осенью Россия запросила мнения Лондона по вопросу о назначении германского генерала Лимана фон Зандерса инспектором турецкой армии. По мнению Петербурга, назначение это давало Германии ключ к овладению проливами. Однако, ввиду того что британский адмирал занимал в Константинополе в отношении турецкого военного флота положение, аналогичное Зандерсу – в армии, Великобритания была лишена возможности протестовать в Константинополе, и С.Д. Сазонов был очень разочарован тем, что Англия не исполнила принятых ею на себя обязательств. Тем не менее благодаря настойчивости сэра Эдуарда Грея вопрос был улажен, и генерал фон Зандере был от командирования турецкой армией отстранен, хотя и остался в Константинополе, во главе германской военной миссии.

За исключением этого и некоторых других вопросов второстепенной важности, зима 1913/14 года прошла без политических затруднений, а потому дипломатический корпус в Санкт-Петербурге мог без помех предаваться светским удовольствиям и развлечениям. В то время старшиной дипломатического корпуса в столице империи был германский посол граф фон Пурталес, как посол, долее всех остававшийся в России. Это был невысокий пожилой господин, с кроткими водянистыми голубыми глазами, седой бородой, головой странной конической формы и бескровными руками, которые вызывали во мне какое-то необъяснимое недоверие. Графиня Пурталес, несмотря на свою полноту, носила еще следы былой красоты. У нее были роскошные темно-золотистые волосы и чудесный цвет лица. Она была всегда хорошо одета, была приятной собеседницей и прекрасной хозяйкой, а потому обеды и балы в новом германском посольстве, выстроенном в современном стиле с фигурами двух обнаженных мужчин на крыше, являлись самыми интересными из развлечений дипломатического корпуса. Граф и графиня Бергтольд, возглавлявшие австрийское посольство в 1910 году, были в петербургском обществе очень популярны и великолепно принимали. Бергтольд был высоким красивым мужчиной, надевавшим в торжественных случаях живописный наряд венгерского магната. Среди остальных дипломатов он выделялся. Когда его назначили министром иностранных дел, его заменил Тун, с которым мы уже встречались в Берлине и в Софии. Он и его жена были очень милая пара, однако не такая популярная в Петербурге, как Бергтольд. Их скоро заменили граф и графиня Сапари. В течение первых лет нашего пребывания в Санкт-Петербурге французское посольство играло здесь незначительную роль, так как Делькассэ, заменивший на посту французского поела господина Луи, хотя и являлся способным и блестящим дипломатом, однако принимал мало и не любил общества. Заменивший Делькассэ Палеолог повел себя совершенно иначе. Талантливый писатель, Палеолог был склонен смотреть на политическое положение под углом некоторого романтизма. Он умел принять с большим вкусом и был чрезвычайно популярен благодаря своему обаянию, красноречию и уму.

Итальянские, испанские и американские дипломаты в продолжение нашего пребывания в Санкт-Петербурге менялись довольно часто, и среди секретарей, атташе и советников иностранных миссий происходили постоянные изменения. Они приезжали и уезжали, устраивались, делали визиты и потом уезжали на новое место назначения, оставляя пустоту, которую вновь прибывшие не всегда умели заполнить.

Глава 6
Русское лето

В Западной Европе принято думать, что в России царит вечная зима с вьюгами, морозами и темными днями, когда люди ходят в шубах и греются около разведенных костров. Такое мнение ошибочно. Русское лето восхитительно и так полно красок, тепла и света, что невольно заставляет позабыть суровые темные зимние дни и белое безмолвие снега и льда, окутавшее реки, леса и поля…

Весна приближается в Петербурге очень медленно. Теплые весенние дни, когда снег начинает вдруг таять и дворники энергично скалывают лед на мостовых столицы, вдруг сменяются новыми вьюгами и морозами. Наступление весны бывало в Петербурге, когда лед на Неве наконец трогался и с крепости стреляли пушки, возвещая открытие навигации. И тогда на Неве закипала жизнь, и мы могли с утра до позднего вечера любоваться великолепной картиной царственной реки. Взад и вперед сновали маленькие и большие пароходы, буксиры тянули караваны с тяжело нагруженными барками. Угольщики, наливные баржи, трехмачтовые шхуны ждали пропуска у разводной части Троицкого моста, полицейские катера, большие пароходы в Шлиссельбург, учебные катера военных частей – все это с утра до позднего вечера оживляло расстилавшуюся пред окнами нашего посольства водную гладь, и казалось совершенно невероятным, что еще две-три недели тому назад все это лежало под толстым покровом льда и снега.

В первое лето, которое провели в России, мы сняли на Островах дачу, с большим запущенным садом, который спускался к берегу Невы. На самом деле это был один из рукавов Невы, которая образовывала дельту в своем устье, разделяя таким образом сушу на ряд отдельных островов, на которых были расположены дачи и летние дворцы и где был разбит полудикий парк, которым очень гордились петербуржцы.

Дача, которую мы сняли, была очень удобна и поместительна, с большой открытой террасой, деревянными верандами и широкими коридорами. К сожалению, она была полна крыс, которые не давали нам спать своей возней по ночам. Наше спокойствие также нарушала сторожевая собака, спавшая весь день и бегавшая на цепи и лаявшая всю ночь. Тишину нарушал еще сторож, который обходил по ночам дачу и сад и бил в колотушку, которая любезно предупреждала воров о его приближении. Днем раздавались другие звуки: детские голоса в соседнем саду, колокольный звон, который несся с колокольни церкви, стоявшей на противоположном берегу реки, свистки проходивших пароходов, голоса лодочников, перевозивших через реку. Иногда с барок раздавался бесконечно печальный напев русской песни.

Это были очень мирные недели, во время которых дни шли спокойно и однообразно. Почти каждый день мы ездили в клуб на Крестовском острове, играли в теннис или же гольф, наблюдали за игрой в поло, иногда оставались к обеду и возвращались под вечер домой. Через деревья кое-где серебрилась вода. Из маленьких дач, расположенных вдоль дороги, слышны были звуки граммофонов, звон чашек на чайном столе. На Стрелке наша карета ехала среди вереницы других экипажей. Там мы выходили и гуляли под сенью старых лип. На воде шныряли стаи маленьких лодочек, яхты под парусами, моторные суда. Из ресторана в яхт-клубе неясно доносились звуки музыки. По аллеям бродили влюбленные пары или же сидели на скамейках, тесно прижавшись друг к другу. Мальчик в выцветшей желтой рубашке продавал бледно-розовые розы. Группа смеющихся девушек бросала искоса взгляды в высокого казачьего офицера в черной бурке с белоснежным башлыком, переброшенным через плечи. В сумерках резко выделялась красная ливрея придворного лакея. В экипаже сидел старый господин с восковым, неподвижным лицом и усталыми, грустными глазами и печально смотрел пред собой. Из одной маленькой пестрой лодочки на реке слышалось пение. Бледный туман вставал с болотистых берегов. В волшебном освещении белой ночи деревья казались призраками. Люди переговаривались вполголоса, и даже всплеск весел на воде раздавался приглушенно.

На следующее лето мы снимали дачу в Царском Селе. Она была расположена на аллее, которая вела к вокзалу. Позади нашей дачи имелся чудесный сад и большая открытая веранда, на которой мы завтракали по утрам, а по вечерам иногда любовались, как солнце медленно опускалось за большие деревья парка. Иногда по утрам мы гуляли в дворцовом парке, сидели у маленького озера в Екатерининском саду или же гуляли по Китайскому саду с его каналами и прудом лебедей, с его причудливыми мостиками и лабиринтом дорожек. Когда шел дождь, мы прятались в Камероновой галерее, в которой когда-то ежедневно прогуливалась Екатерина Великая в сопровождении очередного фаворита и стаи борзых.

Император Николай II и царская фамилия жили всегда в более приспособленном для жилья Александровском дворце, и громадный белый с темно-бронзовыми украшениями Екатерининский дворец, с бесконечными тремя рядами окон, оживлялся только в торжественных случаях. В известные часы Екатерининский дворец был открыт для обозрения публики. Агатовые комнаты с розоватожелтыми занавесями, изумительная Веджвудская комната, черный с золотом китайский салон, темно-синяя комната, отделанная ляпис-лазурью, спальная с серебряными колоннами, с причудливыми зеркалами, потайными лестницами и разрисованными потолками – во всем дворце чувствовался дух эпохи Екатерины Великой. Иногда в тихие летние вечера чудился стук ее трости по блестящему паркету, шелест ее шелкового платья, ее веселый, заразительный смех и лай многочисленных левреток, которые ее повсюду сопровождали.

Днем мы обыкновенно отправлялись в коляске в Павловский парк, выходили из экипажа и гуляли по парку, в котором высокие березы казались розовато-золотистыми на фоне неба и на лужайках цвели колокольчики, лютики, маки и васильки. Или же мы усаживались в более оживленной части парка и наблюдали за мамками и няньками, с яркими лентами на кокошниках, которые везли коляски по тенистым аллеям, и молодыми девушками в пестрых платочках, разгуливавшими по парку и доверявшими друг другу свои сердечные тайны. С высоких гор мчались с головокружительной быстротой мальчики на велосипедах. Пожилые дамы болтали, сидя за вышиванием, а рядом с ними почтенные старики, начитавшись газет, мирно дремали, поклевывая носом. В летней дреме весь мир был благодушно настроен. Время от времени по дорожкам проходили сторожа, следившие за тем, чтобы публика не рвала цветов и не ходила по траве, не подходила бы к саду, в котором находился дворец великого князя Константина Константиновича. Великий князь проживал постоянно в этом поместительном

желтом дворце, наполненном произведениями искусства, которые были собраны императором Павлом I во время его путешествия, в бытность цесаревичем, по Европе.

Как и в Царском Селе, парки Павловска были полны воспоминаний. Из павильонов и храмов, казалось, выпархивали миниатюрные фигуры в туфельках на высоких каблуках и пышных атласных платьях, блуждали по усыпанным гравием дорожкам, перебегали мостики, перекинутые чрез искусственные водоемы и каналы, задерживались у Розового павильона, где в большом танцевальном зале с люстры спускалась гирлянда бумажных роз, где стены были расписаны тоже розами, стулья покрыты вышитыми розами и где розы наполняли весь сад, заглядывая в окна, чтобы полюбоваться на своих нарисованных подруг.

В Царском Селе бывало очень весело, так как великая княгиня Мария Павловна там проводила лето, и по соседству жили великий князь Кирилл Владимирович с супругой. Там бывали великий князь Дмитрий Павлович и другие офицеры, приезжавшие из летнего военного лагеря в Красном Селе. Здесь у Марии Павловны почти ежедневно бывали обеды, бридж и танцы в зале, выходившей в прохладный, тенистый парк.

В день рождения великой княгини Марии Павловны устраивался большой пикник, в котором принимало участие до ста человек, и мы выезжали далеко в лес и сидели на траве под пестрым навесом. Нам прислуживали лакеи в ливреях, разносившие всевозможные тонкие блюда. После завтрака все общество разбивалось на группы. Некоторые сидели под деревьями, другие играли в бридж, иные танцевали на специально сооруженной деревянной площадке под военный оркестр, и за всем этим наблюдали с любопытством мужики из соседней деревни.

Раза два мы ездили в Красное Село, чтобы навестить наших друзей-офицеров, которые жили в маленьких деревянных дачах, или же мы ездили обедать к княгине Орловой в ее дворец в Стрельне, который стоял на берегу Финского залива. Иногда же мы отправлялись с мамой в Петергоф, прогуливались по тенистым аллеям большого парка или же бродили у фонтанов. Построенный в царствование Петра Великого французским архитектором Леблоном, Петергофский дворец с широкими лестницами и мраморными украшениями скорее подавлял своим великолепием, чем был красив. Главное обаяние Петергофу придавали его маленькие дворцы Марли, Эрмитаж и белый домик Монплезир с террасой, выходившей в море.

Одно лето я проводила у наших друзей в Финляндии. Дача, в которой мы жили, как и все летние русские дома, была построена из дерева. На ней имелись большие, открытые балконы со всех сторон, так что можно было быть по желанию на солнце или же в тени. Дача стояла в сосновом лесу, который тянулся прямо к морю и в котором находилась площадка для тенниса. Это была мирная, спокойная жизнь, которая ничем не выдавала приближения катастрофы.

Одно лето Половцовы устраивали большое празднество в их новом имении в Финляндии, где они построили большой белый дом, посреди соснового леса на берегу большого синего озера. Экстренный поезд отвез нас к Половцовым. Нас было около тридцати человек. После чая на террасе мы гуляли в саду, купались, катались на лодках и потом сели за великолепный обед, после которого был бал под звуки румынского оркестра. Солнце уже вставало за сосновыми лесами, когда мы расселись по экипажам и были отвезены на маленькую станцию железной дороги, где нас уже ждал экстренный поезд для возвращения в Санкт-Петербург.

Вспоминаю еще одно лето, когда я провела две недели у наших друзей в Прибалтике. Ранние утра, когда мы купались в прозрачных холодных волнах озера, длинные прогулки в экипажах по лесу… Ночные пикники, во время которых мы разводили костры в лесу, пекли картофель и любовались тенями от огня костра.

Эти мирные, наполненные покоем и ленью дни кажутся теперь, после налетевшей бури, невероятными. Дни беззаботного смеха и счастья, которые ушли навсегда.