Kitobni o'qish: «Выжившая. Дневник девушки из Варшавского гетто»

Name: Выжившая. Дневник девушки из Варшавского гетто
Author: Мириам Ваттенберг
ISBN: 978-5-9955-1203-5

Shrift:

Обнесенные стеной еврейские кварталы, созданные нацистами в Польше, предназначались для унижения и пыток еврейского народа. Сегодня эти гетто превращены в руины после того, как евреи превратили их в цитадели сопротивления. В Варшаве, Белостоке, Бендзине и Ченстохове евреи, мужчины, женщины и дети, имея лишь допотопное оружие, восстали против нацистских батальонов, вооруженных до зубов. Эти бойцы не получали боеприпасов даже во время битвы за Варшавское гетто, которая длилась сорок два дня. Героическая борьба и страдания евреев в польских гетто составляют одну из самых трагических и малоизвестных страниц войны…
Из предисловия к первому изданию дневника Мириам Ваттенберг (Мэри Берг),
Нью-Йорк, 1945 год

Перевод И. Н. Мизининой

Предисловие

19 апреля 1944 года Мириам Ваттенберг (Мэри Берг) начала свою борьбу за то, чтобы открыть миру глаза на Холокост. В тот день многотысячная толпа собралась у Варшавской синагоги в Нью-Йорке и прошла маршем к мэрии в ознаменование первой годовщины восстания в Варшавском гетто. Во главе марша стояла семья Ваттенберг, Шайя и Лена, а также их дочери Мэри (Мириам) и Анна, которые избежали ужасной участи столь многих европейских евреев и добрались до Соединенных Штатов всего за четыре недели до этого события. Демонстранты несли плакаты с надписями: «Мы взываем к совести Америки, чтобы помочь спасти тех евреев в Польше, которых еще можно спасти», «Отомстите за кровь польского гетто» и «Три миллиона польских евреев были убиты нацистами! Помогите нам спасти выживших».

Ваттенберги прибыли в Соединенные Штаты в марте 1944 года в качестве репатриантов на судне «Грипсхольд», так называемом обменном пароходе, арендованном Государственным департаментом США у шведско-американской компании. С. Л. Шнейдерман, еврейский журналист, тоже бежал из нацистской Европы и встретил Мириам Ваттенберг, которой тогда было девятнадцать лет, на пристани после прибытия корабля. Он узнал, что она привезла с собой дневник о себе и своей семье в Варшавском гетто, написанный на польском языке в двенадцати маленьких блокнотах на спирали.

В предисловии к польскому изданию дневника в 1983 году Шнейдерман вспоминает: «В состоянии благоговения я читал крошечные буквы на плотно исписанных страницах ее блокнотов. Опасаясь, что книги могут когда-нибудь попасть в руки нацистов, Мэри писала свои заметки в придуманной ею самой стенографии, используя только инициалы людей, имена которых она упоминала. Она никогда не использовала слово «нацист». Вместо этого она писала «они».

Нэнси Крейг во время радиопередачи на станции WJZ (коммерческая радиостанция в Балтиморе. – Прим. переводчика) в Нью-Йорке спросила Мэри, как ей удалось привезти свой дневник в Штаты. Она ответила: «Я разработала собственный код и записала самые важные факты. И я просто положила его в свой чемодан. Также я запомнила все важные даты и имена». Вскоре после приезда Мэри начала переписывать свои записи на польском языке.

Шнейдерман тесно сотрудничал с Мэри в течение следующих нескольких месяцев, расшифровывая записные книжки и обращаясь к ней с просьбой «объяснить определенные факты и ситуации, которые в противном случае вызвали бы недоумение не только у американцев, но и у читателей по всему миру», а возможно, добавить некоторые материалы, связанные с транскрипцией и другой дополнительной информацией. Узнав, что упомянутые лица погибли, они со Шнейдерманом изменили инициалы на полные имена. По той же причине фамилия автора была сокращена до «Берг», чтобы защитить семью и друзей, которые во время войны оставались в Польше и могли быть живы. В Павяке Мэри также начала переписывать части своего дневника. По этим причинам, пожалуй, правильнее всего будет назвать опубликованную ею работу «дневниковыми мемуарами».

Сделав перевод польской рукописи на идиш, Шнейдерман опубликовал ее в виде серии в журнале «Дер Морген» (Der Morgen zshurnal). Затем он пригласил Норберта Гутермана, родившегося в Польше, и Сильвию Гласс, выпускницу колледжа Уэлсли, для перевода польской версии на английский язык. По-видимому, именно эта версия появилась в газете «Премьер-министр» (P.M.) в Нью-Йорке в форме серии и в сокращенной форме в «Джуиш Контемпорари Рекорд» (Jewish Contemporary Record) осенью 1944 года. Примерно в то же время дневник в переводе Мэри Граф публиковался в нью-йоркской газете в изгнании Aufbau с 22 сентября 1944 по 19 января 1945 года.

В феврале 1945 года Шнейдерман вместе с Л. Б. Фишером опубликовал в Нью-Йорке полную работу Мэри Берг «Варшавское гетто: дневник». Мэри разработала оригинальную суперобложку с изображением кирпичной стены, обозначающей границу Варшавского гетто. В предисловии к специальному выпуску дневника, спонсируемому Национальной организацией польских евреев, президент Йозеф Тон изложил цель публикации дневника Берг и Шнейдерманом. Он объяснил: «Руководители Объединенных Наций заявили, что прибегнут к отравляющим газам и бактериологической войне только в том случае, если немцы первыми применят эти бесчеловечные методы. Этими методами немцы уничтожили миллионы евреев в Треблинке, Майданеке, Освенциме и других лагерях. Но и сегодня цивилизованный мир не осознает этого в полной мере. Поэтому наш долг – сообщить страшную правду, предать гласности документы и свидетельства очевидцев, раскрывающие ее вне всякого сомнения».

Дневник Мэри Берг был опубликован еще до окончания войны, до того, как люди в Соединенных Штатах и за рубежом и даже сама автор дневника узнали о чудовищности немецких преступлений и подробностях так называемого «Окончательного решения». Более того, мы должны помнить, что, являясь свидетельницей этих преступлений против человечности, Мэри прибыла в Нью-Йорк до лета 1944 года, когда венгерских евреев, последние европейские общины, истребили в Освенциме с помощью газа, и в тот период еще оставалась надежда, что внимание мира к их бедственному положению может привести к спасению.

Мэри Берг была не единственным свидетелем этих событий, давшим показания на английском языке до окончания войны. В период с 1942 по 1943 год было опубликовано несколько статей и брошюр с рассказами очевидцев, а свидетельства из первых рук также были включены в книгу о польских евреях в 1943 году.

Тем не менее дневник Мэри Берг стал первым отчетом, описывающим события от создания гетто до первых депортаций, имевших место в период с июля по сентябрь 1942 года, который появился на английском языке в качестве свидетельских показаний. Он также был одним из первых личных рассказов, в котором описывалось использование газа для уничтожения еврейского населения в Треблинке. В предисловии к дневнику Шнейдерман отметил: «Мы надеемся, что когда-нибудь в будущем будут обнаружены хроники, спрятанные авторами в развалинах Варшавского гетто. Могут быть найдены другие выжившие, которые дадут дополнительные показания об этом героическом эпизоде войны… а пока что дневник Берг является единственным существующим свидетельством очевидца».

Уникальный вклад Мэри Берг отмечался в рецензиях зимой 1945 года. «Нью Йоркер» писал: «Это мрачная книга, полная тьмы и ужаса, и, поскольку она дает представление о мужестве и человечности людей Варшавское гетто, это также смелое и вдохновляющее произведение». В «Керкус Ревью» (Kirkus Review) ее назвали «трогательным отчетом о терроризме», а в обзоре «Нью-Йорк таймс» (New York Times) ее рекомендовали к прочтению всем «без оговорок». В «Сатурдей Ревью» (Saturday Review) пришли к выводу, что дневниковые записи Берг «несут на себе отпечаток искренности и достоверности, и они, по-видимому, не «приукрашены» редакторской обработкой».

Мириам Ваттенберг (Мэри Берг)

Вскоре после публикации в феврале 1945 года дневник был переведен на несколько иностранных языков. Совсем недавно по нему была поставлена пьеса – спектакль для уличного театра, а в 1991 году дневник показали в документальном фильме «День в Варшавском гетто, поездка в ад на день рождения» (A Day in the Warsaw Ghetto, A Birthday Trip to Hell). Он также фигурирует в качестве источника в библиографии многих важных работ о Холокосте, доступных для студентов и ученых.

Дневник Мэри Берг уникален своей достоверностью, подробностями и остротой, а также тем, что был опубликован так рано. Элис Экхардт, известный христианский теолог, писала в 1995 году: «Теперь, когда окончательная судьба гетто известна всем, подробности жизни общины, которая продолжала жить и даже временами расцветала, несмотря на ужасные условия, в которых она существовала, становятся для нас еще более важными. Уникальные обстоятельства, позволившие этой молодой женщине покинуть гетто незадолго до его уничтожения, придают книге живость и в то же время неподражаемую остроту».

Когда немцы напали на Польшу, Мэри Берг было пятнадцать лет, и ее записи – это дневник молодой девушки. Как и многие дети, ведущие дневники, она искала смысл той жестокости, с которой столкнулась. Подобно Анне Франк и другим, она начала вести дневник, чтобы как-то утешиться и занять себя. Позже это стало отдушиной для нее и ее друзей. Элвин Розенфельд в своей работе «Умереть дважды» (A Double Dying) заключает, что дневники Холокоста, написанные детьми или подростками, «похоже, составляют особый поджанр литературы о пребывании в заключении».

Вместе со своей семьей она находилась в Варшавском гетто с момента его основания в ноябре 1940 года и вплоть до нескольких дней до начала Великой депортации 22 июля 1942 года. Семнадцатого июля 1942 года их интернировали как американских граждан в тюрьму Павяк, которая находилась внутри гетто. Наблюдая из окон тюрьмы, они стали свидетелями депортации более 300 000 жителей гетто. Несколько лет спустя Мэри вспоминала, что видела многих своих друзей среди «пожилых мужчин с седыми бородами, цветущих молодых девушек и гордых юношей, которых гнали, как скот, на смерть к Умшлагплац по улице Ставки».

Вскоре после полуночи 18 января 1943 года, в день, когда в гетто началась вторая акция, которая должна была привести к первому вооруженному сопротивлению на следующий день, Мэри, ее родителей и сестру Энн вместе с другими иностранными интернированными отправили в лагерь для перемещенных лиц Виттель, Франция. Спустя год они оказались отобранными для обмена на немецких военнопленных в США. Шестнадцатого марта 1944 года они прибыли в Соединенные Штаты на борту парохода «Грипсхольм».

В начале оккупации Мэри стало известно, что немцы установили цену на жизнь и что те, у кого было богатство и привилегии до оккупации, будут иметь больше шансов на выживание. Когда в Лодзи было создано гетто, одноклассница Мэри приехала в Варшаву, по словам Мэри, с «леденящими кровь историями». Ее семье удалось бежать, как она сказала своей подруге, «подкупив гестапо хорошей суммой в американских долларах». Конечно, Мэри знала, что только «зажиточные евреи» могут иметь свободный доступ к иностранной валюте.

Она поняла, что находится в числе привилегированных. В своем дневнике она объяснила, что те, у кого нет привилегий, «имеют не более 10 % шансов [выжить]». Позже она с такой же откровенностью признавалась, что «только те, у кого есть большие суммы денег, способны спастись от этой ужасной жизни». Мэри выросла в зажиточной семье в Лодзи. Ее отец владел художественной галереей и ездил за границу, где покупал работы европейских мастеров, таких как Пуссен и Делакруа. Она училась в школе в Лодзи, и летом 1939 года ее семья могла позволить себе провести шесть недель на курорте, а родственники жили в Соединенных Штатах.

У нее также было понимание того, что иностранные граждане имеют гораздо больше шансов на выживание. Евреи с паспортами нейтральных стран освобождались от ношения еврейской звезды и от принудительных работ. Когда два друга получили документы граждан одной южноамериканской страны, она прокомментировала это так: «Неудивительно, что многие евреи пытаются получить такие документы; но не у всех есть средства, чтобы купить их, или смелость, чтобы использовать их».

Мать Мэри, Лена, родилась в Нью-Йорке 1 мая 1902 года и была гражданкой США. Когда Лене не исполнилось еще и двенадцати лет, она переехала в Польшу со своими родителями-поляками, а также старшими братом и сестрой, которые также родились в Штатах. Ее младшие братья Аби и Перси родились уже после того, как семья вернулась в Польшу в 1914 году. Когда ее родители, старшие братья и сестры вернулись в Штаты в 1920-х годах, Лена, модельер, осталась в Лодзи со своими младшими братьями. Она вышла замуж за Шию Ваттенберга, гражданина Польши, художника и торговца антиквариатом. У них родилось двое детей, Мэри и младшая дочь по имени Анна.

При немцах статус ее матери как американской гражданки давал всей семье защиту и привилегии, хотя Мэри и ее сестра родились в Польше. Когда в декабре 1939 года почтальон принес ее матери письмо из американского консульства, Мэри вспоминала, что он «не мог удержаться от зависти по поводу того», что у них «есть связи с американцами». 5 апреля 1940 года она, будучи реалистом, заметила, что «польских граждан еврейского происхождения некому защитить, кроме них самих». Позже она объяснила, что визитная карточка ее матери на двери в Варшаве, указывающая, что она американка, была «прекрасным талисманом против немецких бандитов, которые беспрепятственно посещали все еврейские квартиры». Он оказался настолько сильным, что соседи приходили к ним в квартиру, как только в поле зрения появлялся человек в немецкой форме.

Хотя Ваттенберги являлись беженцами, им удалось сохранить немного денег и ценностей. Они также получали почту и посылки от родственников в Штатах, и миссис Ваттенберг как американской гражданке поначалу разрешалось покидать гетто. Когда в ноябре 1940 года немцы официально закрыли еврейский квартал в Варшаве, объявив его гетто, Ваттенбергам посчастливилось остаться в своей квартире по адресу ул. Сенная, 41, что на углу улицы Сосновая в гетто. Дом входил в зону, именуемую «Маленьким гетто», на южной границе гетто. Их окна во двор выходили на «арийскую» сторону гетто, где еще можно было видеть свободно гуляющих людей.

Маленькое гетто стало привилегированным кварталом. Гутман отмечает: «Несмотря на то что гетто приняло лозунг «все равны», некоторые люди были «более равными», чем другие, и этот дисбаланс ощущался и на улицах. Некоторые улицы, такие как Сенная и Хлодная, считались зажиточными секторами. Квартиры там были больше, движения меньше, и, главное, люди относительно сыты. На улицах жили ассимилированные евреи… и богатые евреи, которым удалось сохранить часть своего богатства».

Мэри знала об этом неравенстве и о том значении, которое богатство играло в жизни гетто.

Ее осведомленность о коррумпированности юденрата также очевидна из более поздней записи, после того как она и ее семья переехали в квартиру на Хлодную, 10, расположенную прямо у западных ворот гетто, у пешеходного моста через улицу Хлодная. Она писала: «Состоятельные люди, которые могли позволить себе подкупить чиновников из жилищного хозяйства, получали лучшие квартиры на этой улице с многочисленными большими современными домами. Улицу Хлодная обычно считают «аристократической» улицей гетто, как и улицу Сенную в начале».

Хотя Мэри часто испытывала неловкость из-за привилегий и защиты, предоставляемых ее семье, ей также хотелось забыть об окружающем ее ужасе, и со свойственной юности стойкостью она адаптировалась к жизни во время оккупации. Несколько лет назад Вишневич взял интервью у человека, выжившего в гетто и сейчас пребывающего в Соединенных Штатах: «Люди думают, что гетто было как в кино: постоянный, беспощадный террор. Но это было совсем не так. Нас всегда окружал террор, но мы вели нормальную жизнь рядом с ним. В гетто случались флирт, романы, концерты, театральные представления. Люди ходили в ресторан, в то время как за рестораном кто-то умирал. Нормальное и ненормальное постоянно переплетались».

Именно такая жизнь описана на страницах дневника Мэри.

Многие из ее молодых друзей из Лодзи также бежали в Варшаву. Летом 1940 года директор ее лодзинской гимназии, доктор Михаэль Брандштеттер, вместе с несколькими преподавателями возобновил в Варшаве нелегальные занятия. Чтобы окончить учебу, студенты тайно встречались два раза в неделю в безопасном доме Ваттенбергов. Школа была доступна только для привилегированных, потому что обучающиеся в учебных группах обычно должны были платить учителям от тридцати до сорока злотых в месяц.

По мере того как число беженцев увеличивалось, а условия становились все более и более тяжелыми, евреи в Варшаве приступили к созданию сети организаций помощи и самопомощи в еврейском квартале. Стремясь внести свой вклад, Мэри и ее одиннадцать друзей из Лодзи основали клуб для сбора средств на помощь. Вскоре по просьбе представителя Объединенного распределительного комитета они решили устроить музыкальное шоу. Они называли себя «Лодзинской художественной группой» (Lodzki Zespol Artystyczny), или, по-польски, LZA, чьи буквы, по ее мнению, соответственно образовывали слово «слеза».

В одном документе, извлеченном из архива «Онег Шаббат» (Oneg Shabbat), говорится о «привилегированной» молодежи гетто, в основном о беженцах из Лодзи и соседних городов, которых в нем пренебрежительно называют «золотой молодежью». В своем дневнике Мэри описывает походы в кафе на улице Сенная, где они пели, и на представления в театре «Фемина» с Ромеком, прогулки, которые резко контрастируют с положением голодающей молодежи и детей в гетто. Даже клуб LZA, который был создан для сбора средств для бедных, явно приносил молодежи, руководившей им, долгожданное облегчение от ужасов, которые они видели вокруг себя, поскольку Мэри писала, что они «весело проводили время», ставя свою пьесу, которая имела большой успех. Однако она оставалась чувствительной к этому неравенству и к растущему отчаянию в гетто. Всего несколькими неделями ранее она отмечала, что посетила дом для беженцев, где увидела полуголых, немытых детей, апатично лежащих повсюду. Одна девочка посмотрела на нее и сказала, что хочет есть. С присущей ей откровенностью она призналась в своем дневнике: «Меня одолевает чувство крайнего стыда. В тот день я поела, но у меня не было куска хлеба, чтобы дать этому ребенку. Я не смела смотреть ей в глаза».

В другом трогательном отрывке она написала о «мечтающих о хлебе» на улицах, чьи «глаза затянуты туманом, принадлежащим другому миру». Она пояснила, что «обычно они сидят напротив витрин продовольственных магазинов, но их глаза уже не видят хлеба, который лежит за стеклом, будто в каком-то далеком недосягаемом раю». В той же записи она также выразила вину за свои привилегии, заключив: «Я стала очень эгоистичной. Пока я еще в тепле и сыта, но кругом столько нищеты и голода, что я начинаю ощущать себя несчастной».

Авраам Левин, погибший автор дневников из гетто, описал огромные контрасты между более обеспеченными обитателями гетто и многими тысячами людей, страдающих от бедности, болезней и голода: «Страшнее всего смотреть на гетто с его толпами изможденных лиц, на которых высохли все краски. Некоторые из них имеют вид трупов, которые находились в земле несколько недель. Они настолько ужасны, что заставляют нас инстинктивно содрогаться. На фоне этих буквально скелетоподобных фигур и в атмосфере всепоглощающего уныния и отчаяния, глядевшего из каждой пары глаз, определенного типа девушки или молодые женщины в толпе прохожих, надо сказать, немногочисленные, потрясают своим сверхизящным одеянием… Гуляя по улицам, я наблюдаю это болезненное изящество, и мне стыдно даже перед самим собой».

Как напомнил будущим историкам другой публицист из «Онег Шаббат», хотя эта привилегированная молодежь жила сравнительно благополучно, «тем не менее и на них повлияли условия военного времени, которые отрицательно изменили их жизнь».

Богатство и привилегии в гетто влияли не только на жилье и образование. Мэри обнаружила, что они играли свою роль в защите жителей от трудового лагеря и помогали получить самые желанные рабочие места. Она сама явно столкнулась с внутренней моральной дилеммой, когда осенью 1941 года узнала, что юденрат предлагает практические курсы по таким предметам, как металлургия и прикладная графика, недалеко от ее дома на улице Сенная. Курс должен был длиться шесть месяцев, а обучение стоило двадцать пять злотых. Когда она пошла записываться туда, то среди почти шестисот претендентов она увидела много друзей, стремящихся избежать трудового лагеря. Неудивительно, что вакансий было всего несколько десятков.

Она признавалась самой себе в дневнике, что «рука» играла большую роль в отборе студентов. Сначала она «бунтовала» против этого, но когда поняла, что шансов на поступление у нее мало, «решила прибегнуть к тем же средствам». В этом решении ощущался даже еще больший эгоизм, потому что она также призналась, что знала: в то время девочкам, в отличие от мальчиков, не угрожали трудовые лагеря.

Несколькими месяцами ранее она уже начала принимать необходимость взяток и махинаций. Она писала, что когда юденрат учредил еврейскую полицию, «выдвинулось больше кандидатов, чем требовалось». Затем она добавила: «Их выбирал специальный комитет, и «рука» сыграла важную роль в их выборе. В самом конце, когда осталось всего несколько должностей, помогли и деньги… Даже на Небесах не все святые». Поскольку дядя Мэри, Аби, служил в полиции, она, вероятно, знала об этом из первых рук.

Благодаря своему довоенному социальному положению, образованию и богатству многие из родственников и друзей Мэри смогли получить «привилегированное положение», что позволило им жить намного лучше, чем средний житель гетто, и продержаться хотя бы на некоторое время дольше. Большинство получили свои должности через юденрат. Хотя общественное мнение по поводу честности юденрата различалось, Рингельблюм в своих заметках «Онег Шаббат» охарактеризовал этот совет как «враждебный народу». Другие, однако, вступили в еврейскую полицию, и Рингельблюм и часть мемуаристов прямо осудили их, заявив, что они «отличались страшной испорченностью и безнравственностью».

Позже Мэри объяснила, что ее дядя Перси получил работу в юденрате и собирал кирпичи в разрушенных зданиях, но ему не хватило «протекции», чтобы получить более высокооплачиваемую должность надзирателя. С другой стороны, она знала, что ее «бойфренд» в гетто, Ромек Ковальский, еще один «золотой юноша» из Лодзи, получил место надзирателя за строительством стены гетто, потому что у него была «рука». Ковальский приходился родственником инженеру Мечславу Лихтенбауму, главе комиссии по строительству стены, сформированной юденратом, и Мареку Лихтенбауму, который стал главой юденрата после Великой депортации.

После того что она описывает как «борьбу», которая, вероятно, означает, что требовалось дать взятку, ее отец получил желанную должность дворника в их многоквартирном доме. Дворников назначал юденрат. Они получали жалованье, бесплатное жилье, освобождение от общинных налогов и дополнительные пайки, а также пропуск от юденрата, освобождающий их от принудительных работ. По словам Мэри, «неудивительно, что эту работу трудно получить». Кроме того, сестра Мэри, Энн, посещала занятия по пошиву детской одежды, которые вел Институт юденрата по профессиональной ориентации и обучению, известный как ORT.

Мириам Ваттенберг (Мэри Берг).

Вторая половина 1940-х годов

Другой знакомый Мэри, Генек Гринберг, чья двоюродная сестра Рутка являлась лучшей подругой Энн, был контрабандистом в гетто. Очевидно, он был связан с преступным миром гетто, так как часто посещал кафе «Хиршфельд» (Hirschfeld) с агентами гестапо. Мэри отмечает: «Он один из самых успешных людей в этом новом бизнесе. Это видно по его благополучному виду и элегантным платьям, которые носят его жена и дочь». Его основным занятием была контрабанда противотифозной сыворотки, которая, конечно, по мере того как тиф охватывал гетто, доставалась тем, кто мог платить большие суммы.

Специальная служба скорой помощи подверглась особенно резкой критике со стороны Рингельблюма, который считал ее прикрытием для продажи карт и кепок, которые давали владельцам ценные преимущества, такие как освобождение от принудительных работ. Им управлял печально известный мафиозный преступный мир в гетто, известный как «Тринадцать», которого многие опасались как орудия гестапо. Один из друзей Мэри и соратник по LZA, Тадек Зайер, был сыном члена «Тринадцати», а сам служил в Службе скорой помощи. Он преследовал ее с юношеским рвением, но она отвергла его ухаживания, отметив, что в то время как другим, таким как Ромек Ковальский, приходилось очень много работать, чтобы обеспечить свои семьи, Тадек всегда был сыт и элегантно одет и повсюду путешествовал на рикше. Она подозревала его отца в том, что он ведет дела с нацистами, и ее решение больше с ним не видеться предполагало, что она понимает, что происходит, и хочет следовать своей моральной позиции.

В начале 1942 года Мэри узнала, что гражданам США разрешили покинуть гетто, а отец одного знакомого был интернирован в Германию. В гетто ходили слухи об обмене пленными. Спустя несколько недель она отметила, что здесь также могли пригодиться «руки» и взятки. В своем дневнике она записала: «Конечно, надо иметь какую-то бумажку о том, что хотя бы один член семьи является иностранным гражданином. Моей маме в этом отношении повезло, ведь она полноправная гражданка Америки».

Позже мать Мэри связалась с агентом гестапо по имени «З», который пообещал ей помощь. Мэри наивно призналась, что, «кажется, несмотря на свое положение, он остался порядочным человеком». Скорее всего, деньги перешли в его руки до того, как он зарегистрировал госпожу Ваттенберг в гестапо. Месяц спустя Мэри Берг и ее семья прошли через гетто вместе с примерно семью сотнями граждан нейтральных, европейских и американских, стран, двадцать один из которых был американцем, в тюрьму Павяк, куда их интернировали.

Когда Ваттенберги переехали в тюрьму Павяк, Мэри рассталась не только с Ковальским и многочисленными подругами, но и с двумя младшими братьями своей матери, поляками по происхождению. Ее дядя Аби проводил их до тюремных ворот. На прощание он спросил у матери: «Как ты можешь оставить меня?» Позже, в относительной безопасности лагеря для интернированных в Виттеле, Мэри записала в своем дневнике: «Нам, спасенным из гетто, стыдно смотреть друг на друга. Имели ли мы право спастись?.. Вот я, дышу свежим воздухом, а там мой народ задыхается в газе и гибнет в огне, сгорает заживо. Почему?»

По прибытии в лагерь Виттель для интернированных в начале 1943 года Ваттенберги и другие интернированные из Павяка сначала не могли поверить, что относительно нормальный мир больше не существует. Гутта Айзенцвейг, которая делила камеру с Мэри в Павяке, пишет в недавних мемуарах о своей первоначальной реакции: «Я стояла в шоке, потому что мы внезапно пересекли разделительную черту из ада в рай… Мы оказались в безмятежной атмосфере роскоши Старого Света. Контраст был ошеломляющим». Виттель был одним из самых приличных мест среди немецких лагерей для интернированных в Европе, предназначенным для того, чтобы заверить Международный Красный Крест в том, что с интернированными хорошо обращаются, и этим помочь обеспечить безопасность немцев, находящихся за границей.

Лагерь Виттель располагался на территории оздоровительного курорта в горах Вогезы во Франции. У интернированных были комнаты в отелях, и некоторые из роскошных курортов все еще работали. Там была больница с добрыми врачами-заключенными, такими как доктор Джин Леви, кино и развлечения, несколько магазинов и красивый парк, по которому они могли прогуливаться в течение дня. Благодаря посылкам Красного Креста, которые они получали, никто не оставался голодным. У американских и британских интернированных в Виттеле было достаточно времени, чтобы наладить общественную жизнь. Здесь работали языковые и другие курсы, были концерты и развлечения. Здесь были также возможны контакты с Французским Сопротивлением, несколькими сотнями монахинь и интернированными, такими как Софка Скипвит, которые протянули руку помощи вновь прибывшим из Варшавы.

Мадлен Стейнберг, британская интернированная, написала мемуары о лагере Виттель. Она рассказывает, что Мэри сразу вызвалась помогать детям на уроках рисования и во время игры. Она также вспоминает, что Мэри первой рассказала другим интернированным о жизни в Варшавском гетто и объяснила, почему дети из Польши убежали и спрятались в подвале, когда увидели в Виттеле немца. У интернированных снова появилась надежда. Однако через несколько недель после отъезда Ваттенбергов по обмену на пароходе «Грипсхольм» большинство польских интернированных, которые были переведены в отель «Бо Сите» за колючей проволокой, окружающей парк, депортировали на двух эшелонах в Дранси и через короткий промежуток времени оттуда в Освенцим, где по прибытии они попали в газовые камеры.

В Варшавском гетто после депортаций в конце лета 1942 года члены Еврейской боевой организации (Jewish Fighting Organization) и другая политизированная молодежь начали убивать коллаборационистов гетто, в том числе евреев, которые работали на гестапо и нажили огромные состояния на деловых сделках с немцами, а также известных осведомителей гестапо. Послевоенная реакция, особенно среди выживших перемещенных лиц в Европе, на нацистских преступников, включая коллаборационистов, членов советов гетто, полицейских гетто или капо в лагерях, поначалу была решительной. Некоторых судили в оккупированной Германии и объявили ответственными за их действия.

Позже в израильских и немецких судах рассматривалось несколько получивших широкую огласку дел против еврейских коллаборационистов. Однако в юридическом смысле «вину» часто было трудно доказать. Поскольку конечной целью немцев было уничтожение еврейского населения, эти коллаборационисты подчинялись воле немцев, поэтому границы между сотрудничеством и коллаборационизмом часто были нечеткими. Суды общественной морали также склонны судить этих подсудимых снисходительно, поскольку люди задаются вопросом, что они могли бы сделать, чтобы спасти себя или членов семьи в подобных обстоятельствах, если бы им пришлось все это пережить. Мои студенты, читая «Дневник Мэри Берг», спрашивали о том, откуда она, находясь в Павяке, знала, что происходит в гетто, и почему она написала, что жертвы в Треблинке были убиты паром. Хотя во время акции 1942 года Мэри находилась в Павяке, стены Павяка были проницаемыми. Она говорит о слухах, доходивших до них через тюремных надзирателей и польскую полицию. Она и другие интернированные в Павяк также получали письма от друзей и семьи. Гутта Айзенцвейг получала подробную информацию от представителя сообщества Гиллеля Зайдмана. Через окна в Павяке они общались с новыми интернированными и обитателями гетто. В записках Мэри также отражено то, что люди знали тогда. Некоторые из первых сообщений указывали, что для убийства людей в Треблинке применялся пар. Через некоторое время после того, как заключенные впервые бежали из Треблинки, в Варшаве стало совершенно ясно, что немцы использовали угарный газ.

Картины страданий, которые мы видим сегодня в заголовках и на телеэкранах, делают наш мир, по сути, слишком похожим на мир юности Мэри. Сегодня молодые люди в попытках остановить убийства часто критикуют наш мир. Исследователи Холокоста пытаются сделать то же самое. Они надеются, что информирование будущих поколений о прошлом даст им возможность построить новый мир без ненависти. Дневник Мэри дает читателям понимание Холокоста с глубокой личной точки зрения и позволяет читателям надеяться на лучшее будущее для человечества.

Марсель Райх-Раникиль объясняет в своих мемуарах, говоря о своей жене, сбежавшей с Умшлагплац: «Тот, кто был приговорен к смертной казни, с близкого расстояния наблюдал за поездом, отправляющимся в газовые камеры, остается отмеченным на всю оставшуюся жизнь». Хотя Мэри никогда не проходила через Умшлагплац, она видела, как более 300 000 евреев прошли маршем мимо тюрьмы Павяк в Варшаве на пути к своей смерти в Треблинке. Вернувшись в США, она узнала, что большинство ее друзей и родственников в Европе погибли во время Холокоста, в том числе 200 польских евреев в Виттеле, ее сосед по комнате Росл Вайнгорт, Адам Вентланд и его сестры и многие другие из тех, кого она знала. Они были на пороге свободы, но мир отвернулся от них, и их депортировали обратно в Польшу, где они умерли в газовых камерах Освенцима.

Хотя читатели могут заключить, что Мэри «повезло» выжить, и предположить, что, оказавшись в Соединенных Штатах, она вернулась к счастью своих ранних подростковых лет, большинство также понимают, что жизнь людей, переживших травму, возможно, в первую очередь детей, навсегда изменена преследованием, их будущее отравлено ужасом, потерями и выбором, который им когда-то пришлось сделать.

Сьюзан Пентлин, почетный профессор

университета Центрального Миссури (США)

Глава I
Варшава в осаде

10 октября, 1939

Сегодня мне исполнилось пятнадцать лет¹. Я чувствую себя очень старой и одинокой, хотя моя семья сделала все возможное, чтобы этот день стал настоящим днем рождения. В мою честь даже испекли миндальный торт, что в наши дни большая роскошь. Отец вышел на улицу и вернулся с букетом альпийских фиалок. Увидев это, я не могла не расплакаться.

Я так давно не делала записей в дневнике, что не знаю, смогу ли я когда-нибудь описать все, что произошло. Самое время возобновить. Большую часть времени я провожу дома. Все боятся выходить. Здесь немцы.

Мне с трудом верится, что всего шесть недель назад мы с семьей ездили на прекрасный курорт Цехоцинек, наслаждаясь беззаботным отдыхом с тысячами других посетителей. Тогда я еще не знала, что нас ждет. Первое представление о нашей дальнейшей судьбе я получила в ночь на 29 августа, когда хриплый рев гигантского громкоговорителя, возвещающего последние новости, заставил толпы прогуливающихся по улицам людей остановиться. Слово «война» повторялось в каждой фразе. Тем не менее большинство людей отказывались верить в реальность опасности, и выражение тревоги на их лицах исчезло, как только стих громкоговоритель.

Мой отец считал иначе. Он решил, что нам следует вернуться в наш дом в Лодзи. И через мгновение наши чемоданы уже стояли наготове посреди комнаты. Мы и не подозревали, что это было только начало нескольких недель постоянных переездов из одного места в другое.

Мы сели на последний поезд, который вез гражданских пассажиров в Лодзь. Прибыв, мы обнаружили, что город находится в состоянии беспорядка. Через несколько дней он стал целью жестоких немецких бомбардировок. Постоянно звонил телефон. Отец метался из одного мобилизационного пункта в другой, получая в каждом разноцветные бумажки. Однажды дядя Аби, младший брат моей матери, неожиданно вбежал в наш дом, чтобы попрощаться перед отъездом на фронт. Он был оборван, грязен и небрит. Формы на нем не было; только военная фуражка и ранец на плечах выдавали в нем солдата. В поисках своего полка он мотался из одного города в другой.

Большую часть времени мы проводили в подвале нашего дома. Когда пришло известие, что немцы прорвали линию фронта поляков и приближаются к Лодзи, все население охватила паника. В одиннадцать часов ночи толпы людей стали расходиться из города в разные стороны. Менее чем через неделю после нашего прибытия из Цехоцинека мы собрали все необходимое и снова отправились в путь.

До самых ворот города мы не знали, в каком направлении нам нужно двигаться – в сторону Варшавы или Бжезини? Наконец вместе с большинством других евреев Лодзи мы отправились в Варшаву. Позже мы узнали, что беженцы, следовавшие за польскими войсками, отступавшими в направлении Бжезини, были почти поголовно перебиты немецкими самолетами.

На нас четверых – мать, отца, сестру и меня – у нас было три велосипеда, которые являлись нашим самым ценным имуществом. Другим беженцам, которые пытались взять с собой вещи, ценные в оставленной ими жизни, пришлось отказаться от них. По мере нашего продвижения мы видели, что шоссе завалено всевозможными предметами от шуб до машин, брошенных из-за отсутствия бензина. Нам посчастливилось приобрести у проходившего мимо крестьянина еще один велосипед за фантастическую сумму в двести злотых², и мы надеялись, что это позволит нам двигаться вместе с большей скоростью. Но дороги были забиты, и постепенно нас полностью поглотил медленный, но неуклонный поток людей, идущих к столице.

Миля за милей ничего не менялось. Поля засохли от страшной жары. Гигантское облако пыли, поднятое авангардом беженцев, проносилось над нами, застилая горизонт и покрывая наши лица и одежду слоями пыли. Снова и снова мы бросались в канавы на обочине дороги, уткнувшись лицом в землю, в то время как самолеты ревели в наших ушах. Ночью на черном куполе неба вспыхивали огромные красные пятна. Вокруг нас вздымались огни горящих городов и деревень.

Когда мы прибыли в Лович, город представлял собой один огромный пожар. Горящие куски дерева падали на головы беженцев, когда они пробирались по улицам. Упавшие телефонные столбы преградили нам путь. Тротуары были загромождены мебелью. Многие люди сгорели в страшном пламени. Запах паленого человеческого мяса преследовал нас еще долго после того, как мы покинули город.

К 9 сентября запас еды, которую мы взяли из дома, закончился. В пути достать что-то не представлялось возможным. Ослабев от голода, моя мать потеряла сознание и упала на дорогу. Я упала рядом с ней и дико рыдала, но она не подавала признаков жизни. Потрясенный отец побежал вперед, чтобы найти немного воды, в то время как моя младшая сестра стояла неподвижно, будто парализованная. Но это был лишь преходящий приступ слабости.

В Сохачеве нам удалось достать несколько кислых соленых огурцов и немного шоколадного печенья, похожего на мыло. И это все следовало растянуть на весь день. Найти питьевую воду было почти так же сложно, как добыть еду. Все колодцы на пути пересохли. Однажды мы нашли колодец с мутной водой, но жители деревни предупредили нас, чтобы мы не пили из него, так как они были уверены, что он отравлен немецкими агентами. Мы торопились, несмотря на пересохшие губы и боль в горле.

Внезапно мы увидели, как из трубы дома на обочине дороги поднимается голубая струйка дыма. Все остальные дома вдоль дороги были заброшенными, но здесь ощущался признак жизни. Отец побежал туда и вернулся с огромным чайником, но на лице его было странное выражение. Дрожащим голосом он рассказал нам, что увидел там, и какое-то время мы не могли заставить себя прикоснуться к этой драгоценной воде… Он нашел чайник на печи, в которой горел огонь. Рядом, на кровати, лицом к стене лежал мужчина. Казалось, он мирно спит, поэтому мой отец несколько раз позвал его. Но ответа не было. Потом он подошел к спящему мужчине и увидел, что тот мертв. Кровать была вся в крови. Оконные стекла зияли множеством пулевых отверстий.

Чайник, доставшийся нам «в наследство» от этого убитого крестьянина, стал нашим верным спутником в долгой дороге в Варшаву. Приближаясь к столице, мы встретили первых немецких военнопленных, шедших по шоссе во главе с польскими солдатами. Это зрелище нас воодушевило, но немцы не выглядели подавленными своим положением. Одетые в элегантные мундиры, они нагло улыбались. Они знали, что недолго им быть заключенными.

В Окечи, пригороде Варшавы, мы впервые поели приготовленную еду. Несколько солдат в заброшенном здании поделились с нами картофельным супом. После четырех дней и ночей, казалось бы, бесконечных путешествий мы впервые осознали, насколько мы устали. Но нам нужно было идти. Нельзя было терять ни минуты, потому что, покидая Окечи, мы видели мужчин и женщин, строящих баррикады из пустых трамваев и сорванной с улиц брусчатки: они готовились к осаде столицы.

В Варшаве мы увидели женщин, стоящих у дверей домов и раздающих чай и хлеб беженцам, которые бесконечными колоннами устремились в столицу. И в то время как десятки тысяч провинциалов входили в Варшаву в надежде найти там пристанище, тысячи старожилов столицы бежали в деревню.

Родственники, живущие в самом центре еврейского квартала Варшавы, оказали нам теплый и радушный прием, но постоянные воздушные атаки держали нас в подвале на протяжении большей части нашего пребывания у них. К 12 сентября немцы начали разрушать центр города. Нам снова пришлось двигаться, на этот раз в поисках лучшей защиты от бомб.

Мальчик на развалинах дома в Варшаве.

Сентябрь 1939 года

Последующие дни принесли нашему народу голод, смерть и панику. Мы не могли ни есть, ни спать. Сначала в новом доме на улице Зеленая нам довелось ощутить настоящий комфорт. Хозяева сбежали из города, оставив нам чистую квартиру. Здесь даже была служанка, которая напоила нас горячим чаем, и впервые после нашего бегства из Лодзи мы ели настоящую еду, подаваемую на стол, покрытый белой скатертью. Еда состояла из селедки, помидор, масла и белого хлеба. Чтобы получить этот хлеб, моему отцу пришлось несколько часов стоять в длинной очереди у пекарни. Пока он ждал там, несколько немецких самолетов внезапно спикировали и обстреляли людей из пулеметов. Мгновенно очередь перед пекарней рассеялась, и остался только один человек. Не обращая внимания на стрельбу, мой отец занял место позади него. Спустя мгновение пуля попала мужчине в голову. Вход в булочную теперь был свободен, и отец сделал покупку.

После этого ужина мы слушали передачу, в которой американский репортер рассказывал американским слушателям о нацистских методах ведения войны: «Я стоял в поле и видел вдалеке женщину, копающую картошку. Рядом с ней был маленький ребенок. Внезапно вниз спикировал немецкий самолет, стреляя в безоружную женщину, которая тут же упала. Ребенок не пострадал. Он склонился над упавшей матерью и горько заплакал. Таким образом, ко многим сиротам войны в Польше прибавился еще один сирота. Президент Рузвельт! – воскликнул он низким голосом. – Умоляю вас, помогите этим матерям, которые копают картошку для своих детей; помогите этим детям, матери которых падают на мирных полях; помогите Польше в час испытаний!» Но помощь не пришла…

Наш дом на улице Зеленая, 31, находился рядом с телефонной станцией, которая во время осады являлась мишенью для немецких орудий. Несмотря на многочисленные обстрелы, высокое и прочное сооружение имело лишь незначительные повреждения, а телефонистки остались на своих постах. Многие соседние дома были разрушены, и нам снова пришлось ночевать в подвале. Потом одна из бомб взорвалась в передней комнате нашей квартиры, и мы были вынуждены вернуться в переполненный дом наших родственников.

Постепенно продовольственная база города истощалась. Время от времени, в зависимости от того, какой именно консервный завод пострадал от немецких бомб, на рынок выбрасывали различные виды консервов. Иногда в магазинах можно было купить только сардины или соленья.

Наш голод по новостям был так же велик, как и по еде. Единственной пока еще печатавшейся газетой был «Рабочий», орган Польской социалистической партии, выходивший специальными выпусками. Мы восхищались героизмом редакторов и работников типографии, которые в тяжелейших условиях следили за тем, чтобы население получало информацию о событиях. Нам рассказали, например, что британский флот бросил якорь в Гдыне. Очень часто новости, напечатанные в «Рабочем», воодушевляли нас, но преждевременные или ложно-оптимистичные сообщения только усугубляли наше последующее разочарование.

К 20 сентября радио замолчало, а система водоснабжения перестала функционировать. Нам начало казаться, будто мы на необитаемом острове. Я никогда не забуду 23 сентября, дату Дня Искупления³ в 1939 году. Немцы сознательно выбрали этот священный еврейский праздник для интенсивного обстрела еврейского района. В разгар бомбардировки произошло странное метеорологическое явление: посреди яркого солнечного дня начал падать сильный снегопад с примесью града. На какое-то время бомбежка прекратилась, и евреи истолковали снег как особый акт небесного вмешательства: даже самые старые из них не могли припомнить подобного случая. Но позже в тот же день противник с новой яростью наверстывал упущенное.

Несмотря на опасность, мой отец и еще несколько мужчин, живших в нашем доме, пошли в соседнюю синагогу. Через несколько минут один из них прибежал обратно с талитом (молитвенным покрывалом) на голове, с молитвенником в руке, и был так потрясен, что некоторое время не мог говорить. На синагогу упала бомба, и многие прихожане погибли. Затем, к нашей великой радости, мой отец вернулся целым и невредимым. Белый как мел, со смятым талитом под мышкой, он рассказал нам, что многие из тех, кто всего мгновение назад молился рядом с ним, погибли во время службы.

В ту ночь по всему городу полыхали сотни зданий. Тысячи людей были заживо погребены под руинами. Но ужасный десятичасовой артиллерийский обстрел не смог сломить сопротивления Варшавы. Наши люди сражались с повышенным упорством; даже после того, как правительство бежало и маршал Рыдз-Смиглы⁴ бросил свои войска, мужчины и женщины, молодые и старые, помогали оборонять столицу. Те, кто не имел оружия, рыли окопы; молодые девушки организовали в подъездах домов бригады скорой помощи; евреи и христиане стояли плечом к плечу и сражались за родную землю.

В последнюю ночь осады мы, съежившись, сидели в углу ресторана внизу нашего дома. Несколько пожилых евреев распевали псалмы со слезами на глазах. Мама завернула нас всех в толстые одеяла, чтобы защитить от крошечных осколков, наполнявших воздух. Когда она сама на мгновение высунула голову, осколок попал ей в лоб. Лицо ее покрылось кровью, но рана оказалась лишь небольшой царапиной. Мы поняли, что наше убежище – это ловушка, поэтому отправились на улицу Козла, чтобы найти более безопасное жилье у наших родственников; мы повсюду натыкались на изувеченные тела солдат и мирных жителей. Мы увидели только остов дома, возвышающийся над огромным подвалом, битком набитым людьми, лежащими на бетонном полу. Как бы то ни было, они освободили место и для нас. Рядом со мной лежал маленький мальчик, бьющийся в конвульсиях из-за раны. Когда мать перевязывала его, было видно, что в его теле торчит осколок снаряда и что уже началась гангрена. Чуть дальше лежала женщина, которой бомбой оторвало ногу. Медицинская помощь этим людям не оказывалась. Стояла невыносимая вонь. Углы были заполнены жалобно плачущими детьми. Взрослые с каменными лицами и пустыми глазами просто сидели или лежали неподвижно. Так шел час за часом. Когда рассвело, меня поразила внезапная тишина. От нее загудели уши, привыкшие к грохоту непрекращающихся взрывов. Это была ужасающая тишина, которая предшествует великому бедствию, но я не могла представить себе ничего хуже того, через что мы уже прошли. Внезапно кто-то ворвался в подвал с известием о капитуляции Варшавы. Никто не шевельнулся, но я заметила слезы в глазах взрослых. Я тоже чувствовала, как они застревают у меня в горле, хотя глаза оставались сухими. Получается, все наши жертвы были напрасны. Через двадцать семь дней после начала войны Варшава, продержавшаяся дольше любого другого города Польши, была вынуждена сдаться.

Выйдя из подвала, мы увидели наш разрушенный город под ясным сентябрьским солнцем. Спасательные бригады приступили к извлечению пострадавших из-под обломков. Тех, кто еще подавал признаки жизни, уложили на носилки и доставили в ближайшие медпункты. Мертвых сваливали на телеги и хоронили на ближайшем пустыре – во дворе разрушенного дома или на прилегающей площади. Солдат хоронили в общественных парках, а над их могилами ставили небольшие деревянные кресты.

Мы вернулись на свою улицу. На мостовой валялись трупы павших лошадей, из которых вырезали куски мяса. Некоторые лошади еще дергались, но голодные негодяи этого не замечали – они резали животных заживо. Мы обнаружили, что последнее место, где мы останавливались, квартира на Налевках, не тронута, если не считать разбитых оконных стекол. А вот есть было нечего. Дворник позвал нас поужинать вместе с ним уткой и рисом. Позже я узнала, что эта «уточка», которую поймал наш дворник, была последним лебедем в пруду Красинского парка. Несмотря на то что вода там была загрязнена гниющими человеческими телами, мы не испытали никаких побочных эффектов от этой странной еды.

Некоторые польские солдаты спешно переоделись в штатское. Ходили слухи, что другие бежали через границу в Румынию и Венгрию. Мы знали, что один из братьев моей матери служит в 56-м полку, который был полностью уничтожен; о другом брате мы вообще не имели никаких известий.

В тот день кузина, жившая на улице Сенная, пригласила нас пожить в ее просторной квартире, в которой она хранила большой запас еды. Итак, мы снова переехали. Это было кошмарное путешествие. На всех площадях копали братские могилы. Варшава походила на огромное кладбище.

Лодзь, 15 октября, 1939

Мы снова в Лодзи. Мы обнаружили, что наш магазин и квартира полностью разграблены; воры вырезали большие картины из рам. Отец горюет из-за потери Пуссена и Делакруа⁵, которые он купил в Париже за значительную сумму всего за несколько недель до начала войны. Мы пробыли в Лодзи только два дня, но теперь понимаем, что возвращаться сюда было ошибкой. Нацисты начинают усиливать террористические акты против коренного населения, особенно против евреев. На прошлой неделе они подожгли большую синагогу, гордость лодзинской общины. Они запретили евреям забирать священные книги, и «шеймс», или бидл, пытавшийся спасти святые мощи, был заперт внутри храма и погиб в огне. Моя мать не может простить себя за то, что уговорила отца вернуться сюда.

Лодзь, 1 ноября, 1939

Мы планируем снова уехать в Варшаву. Отец уже отправился туда. Ему пришлось бежать, потому что один из наших соседей-немцев⁶ сообщил гестапо, что он спрятал патриотические картины великого польского художника Матейко⁷. В прошлом этот человек часто заходил к нам и не раз занимал деньги у отца. Когда гестапо пришло искать картины, с ними был и подлый доносчик. К счастью, отцу удалось нанять частную машину у арийца, чтобы проехать пятьдесят миль до Варшавы. Эта короткая поездка стоила ему целое состояние.

Почти каждый день нашу квартиру посещают немецкие солдаты, которые под разными предлогами отнимают у нас имущество. Я чувствую себя так, будто нахожусь в тюрьме. И, даже глядя в окно, я не могу утешиться, потому что, выглядывая из-за занавески, я становлюсь свидетелем отвратительных происшествий, подобных тому, что я видела вчера.

Человек с ярко выраженными семитскими чертами лица спокойно стоял на тротуаре у обочины. К нему подошел немец в форме и, по-видимому, отдал ему какой-то неразумный приказ, поскольку я видела, как бедняга смущенно пытался что-то объяснить. Затем к месту происшествия подошли еще несколько немцев в форме и начали избивать свою жертву резиновыми дубинками. Они вызвали машину и попытались втолкнуть его туда, но он яростно сопротивлялся. Тогда немцы связали ему ноги веревкой, конец веревки прикрепили сзади к машине и приказали водителю тронуться. Несчастный ударился лицом об острые камни тротуара, окрашивая их кровью в красный цвет. Потом машина исчезла вдалеке.

Горящий Королевский дворец в Варшаве.

Сентябрь 1939 года

Перси, младший брат матери, вернулся из нацистского плена. Только чудо спасло его от смерти. На поле боя, увидев приближающихся гитлеровцев и поняв, что его часть сдалась, он решил покончить жизнь самоубийством. Так как он находился в медсанчасти, то имел доступ ко всевозможным лекарствам; он проглотил тридцать таблеток веронала и уснул. Так он лежал в открытом поле, когда полил проливной дождь. Он проснулся. «Не знаю, как это случилось, – рассказывал он нам, – но меня вдруг начало тошнить, и я почти совершенно избавился от яда». Он был слишком слаб, чтобы двигаться, и вскоре немцы подобрали его и поместили в лагерь для военнопленных. На следующий день ему с товарищем удалось перелезть через забор из колючей проволоки, и, побродив неделю по так называемой Кампиновской пуще, он добрался до Лодзи.

Лодзь, 23 ноября, 1939

Сегодня дядя Перси тайно отпраздновал свою свадьбу. Гестапо официально запретило евреям вступать в брак, но вопреки их приказу число еврейских браков увеличивается. Само собой разумеется, что все бланки свидетельств о браке просрочены. Из-за опасностей, которые нас окружают, все помолвленные пары хотят быть вместе. Более того, каждый задается вопросом, позволят ли нацисты ему вообще жить.

Чтобы присутствовать на этой свадьбе, мы как тени крались один за другим через несколько кварталов, отделявших нас от места церемонии. У дверей стоял караул на случай появления гитлеровцев, чтобы мы могли, если будет необходимо, сбежать через другой выход. Произнося благословение, раввин дрожал. Малейший шорох на лестнице заставлял нас всех бросаться к двери. Общее настроение характеризовалось ужасом и страхом. Мы все плакали, а после церемонии ушли тайком, опять по одному.

Распространяется все больше слухов о том, что Лодзь присоединят к Германии, а еврейское население отправят в гетто⁸. Евреев массово похищают и отправляют в различные трудовые лагеря. Родителей молодой жены моего дяди отправили куда-то в район Люблина. Однажды утром, когда они шли на работу, их схватили нацистские солдаты, бросили в грузовик и отвезли на вокзал. Позже мы узнали от кого-то, кто сбежал из их отряда, что они несколько дней ехали в пломбированных вагонах и им не давали еды. Измученных и голодных, их выгрузили в чистом поле и повели в городок Закликув, где они присоединились к нескольким тысячам других евреев, привезенных туда из других польских городов. Поляков тоже вывозили из Лодзи, главным образом интеллигенцию, но не в таких ужасных условиях, как евреев.

Лодзь, 1 декабря, 1939

Отец в Белостоке, в оккупированной Россией части Польши. Узнав об этом, мы вздохнули с облегчением. По крайней мере, к евреям относятся там как ко всем другим, и у них есть шанс выжить.

К нам до сих пор постоянно приходят наши немецкие «соседи», железнодорожники, живущие рядом. Каждый раз, когда они появляются, они о чем-то просят, но их просьбы на самом деле являются приказами. На прошлой неделе, например, они просили подушки, делая вид, будто им не на чем спать. Несколько дней назад нас посетили высокопоставленные немецкие офицеры, приехавшие купить картины. Мать сказала им, что нас ограбили и продавать нечего. Они не успокоились и начали рыться по всей квартире. Они нашли маленький рисунок и предложили нам за него смехотворно маленькую цену. Нам пришлось принять деньги, чтобы избавиться от них.

Еще более неприятным был визит двух пьяных гестаповцев. Они требовали то, чего мы не имели. Наши объяснения их не удовлетворили. Наконец мать предъявила документы, подтверждающие ее американское гражданство. Тогда один из пьяных военных выхватил револьвер и закричал: «Поклянись здоровьем Гитлера, что ты гражданка Америки, или я тебя пристрелю на месте!» Но евреям запрещено произносить священное имя фюрера. Мать спросила, будет ли сделано исключение в этом случае. Нацист улыбнулся и убрал револьвер обратно в кобуру. После безуспешных поисков вещей, которые он и его друг хотели заполучить, они ушли, щелкнув каблуками и отсалютовав американскому флагу, висевшему в коридоре.

Лодзь, 15 декабря, 1939

Нацисты изгнали евреев с улицы Петрковская, которая когда-то была главной артерией Лодзи, прорезавшей весь город и разделявшей его на две равные части. Ни одному еврею не разрешается жить на этой улице или даже ходить по ней. Таким образом, новый немецкий указ создал большие трудности для многих евреев. Но немцы наживаются на этом; они выдают евреям специальные разрешения на прогулку по улице Петрковская по пять злотых за пропуск.

Лодзь, 18 декабря, 1939

Немцы реквизировали наш магазин и квартиру. Сейчас мы живем у родственников на улице Нарутовича, недалеко от гимназии, в которой я учусь. Школа работает до сих пор, хотя очень мало учеников посещают занятия, потому что боятся выходить из дома. Жестокость немцев возрастает день ото дня, и они начинают похищать юношей и девушек для своих кошмарных «развлечений». Они собирают от пяти до десяти пар вместе в комнате, приказывают им раздеться и заставляют танцевать под аккомпанемент граммофонной пластинки. Двум моим одноклассницам довелось пережить это у себя дома. Несколько нацистов вошли в их квартиру и после тщательного обыска всех комнат загнали двух девушек в гостиную, где стояло пианино. Когда туда попытались зайти родители, нацисты ударили их дубинками по голове. Затем нацисты заперли дверь гостиной и приказали девушкам раздеться. Старшей велели играть венский вальс, а младшей – танцевать. Звуки рояля сливались с криками родителей в соседней комнате. Когда младшая девочка, танцуя, потеряла сознание, ее сестра из окна стала звать на помощь. Это оказалось слишком даже для нацистов, и они ушли. Одноклассницы показывали мне черно-синие следы, оставшиеся на их телах из-за сопротивления мучителям.

Варшава, 27 декабря, 1939

На прошлой неделе мы получили письмо из американского консульства с вызовом моей матери в Варшаву. Почтальон, принесший нам это письмо, не мог удержаться от зависти по поводу того, что у нас есть связи в Америке. Я уехала в Варшаву раньше матери благодаря одному нееврейскому другу, мужу подруги моей матери, который взял меня с собой и, рискуя жизнью, выдал за свою дочь. Я живу у него; на Рождество он также привез из Лодзи мою сестру. Мы проводим большую часть времени дома, выходя на улицу только с наступлением темноты, чтобы совершить короткую прогулку перед американским посольством. Почему-то в его тени мы чувствуем себя в большей безопасности⁹.

Варшава, 5 января, 1940

Мама приехала к нам только после Нового года. Она сказала нам, что есть новости от отца: он очень хорошо живет в России и работает смотрителем музея на Украине. Он хочет, чтобы мы немедленно приехали к нему, но об этом не может быть и речи¹⁰. Сейчас мы живем в двух маленьких комнатах на улице Сенная, 41¹¹, где также живет наш двоюродный брат. Поскольку этот многоквартирный дом принадлежит некоторым польским банковским чиновникам, немцы выделяют достаточное количество топлива для его обслуживания. Поэтому мы защищены от страшного холода.

10 января, 1940

Польская пресса, контролируемая нацистами, опубликовала неофициальные сообщения о планах создания гетто для варшавских евреев. Это известие вызвало большое ожесточение у всех наших людей, которым уже приказали носить белые нарукавные повязки со звездой Давида. В настоящее время эти нарукавные повязки не носят лишь те, чья семитская внешность не бросается в глаза; но вообще все евреи избегают показываться на улицах из-за частых нападений польских хулиганов, которые избивают и грабят любого еврейского прохожего. Эти хулиганы также пристают и к некоторым полякам, не наделенным нордическими чертами. Уже много дней полька средних лет, закутанная в длинную черную шаль и держащая в руке палку, является ужасом улицы Маршалковская. Она не позволяет ни одному еврею пройти мимо неизбитым, и она специализируется в нападении на женщин и детей. Немцы смотрят и смеются. Пока ни один поляк не протестовал против этого. Наоборот, когда еврею случается проходить через нееврейскую окрестность, жители указывают на него немцам со словами: «О, жид!»

Те же польские хулиганы водят гитлеровцев по квартирам зажиточных евреев и среди бела дня участвуют в мародерстве. Протесты ни к чему не приводят: закон не защищает евреев.

2 марта, 1940

Кажется, в Лодзи ситуация еще хуже, чем здесь. Моя одноклассница Эдзя Пясковская, дочь известного лодзинского фабриканта, приехавшая вчера в Варшаву, рассказала нам леденящие кровь истории о тамошних условиях. Там официально создано гетто, но ее семье удалось выбраться в последний момент, подкупив гестапо хорошей суммой в американских долларах. Переселение лодзинских евреев в гетто обернулось резней. Немцы приказали им собраться в назначенный час, взяв с собой не более пятидесяти фунтов багажа. В то же время гитлеровцы устраивали массовые обыски в домах, вытаскивая больных с постелей и здоровых из укрытий, избивая, грабя и убивая их. Квартал Лодзи, превращенный в гетто, является одним из самых бедных и старых районов города¹²; он состоит в основном из небольших деревянных домов без электричества и водопровода, в которых раньше жили бедные ткачи. В нем есть место всего для нескольких десятков тысяч человек – немцы втиснули в него триста тысяч евреев.

Главная улица Варшавы – Краковское предместье после немецких бомбардировок. Сентябрь 1939 года

Состоятельным евреям удалось разными способами бежать из Лодзинского гетто. Некоторые подкупили гестапо, как семья моего друга; другие тайно выехали в гробах. Еврейское кладбище находится за пределами гетто, и туда можно выносить мертвых. Некоторых людей закрыли в гробах, которые унесли с обычными похоронными церемониями. Не дойдя до кладбища, они выбрались из гробов и бежали в Варшаву. Был случай, что человек, запертый в гробу, встать уже не смог: во время этого короткого и страшного путешествия у него отказало сердце.

10 марта, 1940

Сегодня я стала свидетелем нападения польских хулиганов на пожилую еврейку: ее изрубили ножами. Такие случаи множатся, и со всех сторон раздаются крики беспомощных евреев. Немыслимо, чтобы поляки, забыв о собственных несчастьях, преследовали людей еще более слабых, чем они сами.

5 апреля, 1940

Весна прекрасна, но мы не смеем выйти на улицу. Повсюду немцы хватают и гонят на каторгу разных людей, в том числе женщин и детей. Но нас пугает не столько труд, сколько пытки, которым подвергаются жертвы. Хорошо одетых еврейских женщин заставляли драить штаб-квартиру нацистов. Им приказывают снять нижнее белье и использовать его в качестве тряпок для мытья полов и окон. Само собой разумеется, что часто мучители используют эти возможности, чтобы повеселиться.

Интересный случай произошел с еврейкой, которая является гражданкой США. Как правило, нацисты стараются щадить иностранцев, особенно американцев, но на этот раз они проигнорировали протесты женщины и заставили ее мыть полы дорогой шубой. После такого испытания женщина пожаловалась американскому консулу, который потребовал возмещения убытков от немецкого губернатора Франка. И тут же эта еврейка, которой посчастливилось быть американской гражданкой, получила 3000 марок¹³. Но польских граждан еврейского происхождения некому защитить, кроме них самих. В тот момент, когда немцы начинают облаву, прохожие-евреи сигнализируют друг другу, и через несколько мгновений улицы пустеют.

17 апреля, 1940

Вчера отец вернулся из России. Мы с трудом узнали его. Он был небрит, одет в крестьянскую одежду и походил на цыгана, только что вышедшего из какого-то дикого логова. Он тайно переправился через так называемую «зеленую границу» и был единственным из тридцати человек, которым удалось пройти; остальных арестовали, и их судьба неизвестна. Он прибыл в Варшаву пешком: шел ночью, а днем скрывался в лесу.

Сначала мы не могли понять, почему он вернулся в немецкий ад в то время, когда столько людей отдали бы все, что у них было, чтобы перейти на советскую сторону. В Галиции¹⁴ знакомые сказали отцу, что его семья уехала в Америку, но, когда он телеграфировал нашим родственникам в Америку, они опровергли это сообщение и дали ему наш варшавский адрес. Он не мог вывезти нас и потому решил вернуться и разделить нашу горькую участь.

Он рассказал нам интересные подробности о так называемой «русской стороне». Русские относятся к гражданскому населению намного лучше, чем немцы; по крайней мере, нет религиозной дискриминации. Многие евреи бежали с оккупированной немцами территории и попали в Россию. Большой процент из них сразу же вступил в ряды Красной армии, а другие пошли работать на военные заводы. Большая часть из них приняла российское гражданство. Тех, кто отказывался от этого, будь то евреи или нет, депортировали в Сибирь¹⁵. Положение с продовольствием там плохое, потому что казенных пайков не хватает, а черного рынка нет.

Про русскую армию ходят анекдоты. У русских танков, говорят, экипажи по сто человек, то есть один солдат внутри, а остальные девяносто девять толкают машину. Русские солдаты добродушны, хотя они могут быть жестокими из патриотических соображений. Многие женщины находятся на действительной службе, особенно в военно-воздушных силах. Они носят ту же форму, что и мужчины, и имеют те же привилегии. Многие офицеры привозят с собой жен. Никто и не догадается, что широкие крестьянские юбки и косынки скрывают весьма интеллигентных особ, в большинстве своем выпускниц университетов, занимающих высокие посты.

Курьезный случай произошел во львовском театре. Жена российского офицера пришла на вечернее представление в ночной рубашке. Эта русская женщина, как и все ее сестры, понятия не имела о европейском стиле одежды. Даже скромные платья кажутся им роскошными. О нарядных шелковых комбинациях в России не знают. Именно эта женщина приняла длинную розовую ночную рубашку за вечернее платье и очень обиделась, когда ее появление встретили взрывом смеха.

Возможно, наши шутки о русских – бессознательное выражение нашего разочарования тем, что Россия не воюет с Гитлером. Большинство жителей Варшавы уверены, сами не зная почему, что война между Гитлером и Россией рано или поздно разразится. Эта мысль помогает нам переносить испытания.

28 апреля, 1940

Нам удалось получить отдельную квартиру в том же доме, где мы жили в одной комнате. Мама приколола к двери свою визитную карточку с надписью: «Американский гражданин». Эта надпись стала прекрасным талисманом против немецких бандитов, которые беспрепятственно посещали все еврейские квартиры. Как только перед входной дверью нашего дома появляются немецкие мундиры, наши соседи умоляют нас впустить их, чтобы они тоже могли воспользоваться нашим чудесным талисманом. Две наши комнатки набиты до отказа, потому что как же мы можем отказать кому-нибудь? Все соседи дрожат от страха и с молчаливой молитвой на устах смотрят на два американских флажка на стене.

Евреев, имеющих паспорта нейтральных стран, не заставляют носить нарукавные повязки или выполнять рабские работы. Неудивительно, что многие евреи пытаются получить такие документы, но не у всех есть средства на их покупку или смелость их использовать. Двое моих друзей получили документы, подтверждающие, что они являются гражданами южноамериканской республики¹⁶. Благодаря им они могут свободно передвигаться по городу. Они смело отправились в штаб-квартиру гестапо во дворце Брюля, чтобы заверить эти бумаги свастикой, и немецкие эксперты не поняли, что они были поддельными. Они могут даже поехать в деревню, чтобы купить еды. С такими документами у них есть по меньшей мере девяносто процентов шансов на выживание, в то время как у остальных евреев – самое большее десять процентов.

20 мая, 1940

Мы с отчаянием следим за нацистским вторжением во Францию. Две недели назад американское консульство в Берлине сообщило моей матери, что ее паспорт будет готов к определенному сроку. Все иностранные консульства в Варшаве закрыты, и мама уже несколько недель мечется по разным чиновникам, пытаясь добиться разрешения посетить столицу Третьего рейха¹⁷.

16 июня, 1940

Мама вернулась. Ее поездка оказалась безрезультатной. Из-за вступления Италии в войну итальянские порты были закрыты, а кроме того, новым указом запрещалось покидать генерал-губернаторство (так немцы называют административную область Польши, в которой расположена Варшава). Мать уехала из Берлина 14 июня, в день падения Парижа. Нацистская столица ликовала, утопая в море свастик.

24 июня, 1940

Здесь сейчас находится младший брат моей матери, Аби, сбежавший из венгерского лагеря для интернированных польских офицеров. Одной из причин, толкнувшей его на риск и опасный побег, был его страх, что его как еврея переведут в концлагерь. Он не похож на еврея: высокий, широкоплечий, светловолосый и голубоглазый – настоящий нордический тип. Благодаря внешности ему не составило труда добраться из Венгрии в Варшаву. В начале пребывания в лагере его польские соратники не знали о его еврейском происхождении. Узнав об этом, они стали его преследовать и угрожать и в конце концов донесли на него венгерским властям. Так выражается солидарность польских офицеров с теми, кто разделял их борьбу против общего врага.

12 июля, 1940

Здесь, в Варшаве, нет гетто, как в Лодзи, но существуют неофициальные границы, которые евреи добровольно не переходят, чтобы избежать преследования со стороны немцев или нападения польских хулиганов. В пределах этих неофициальных границ они чувствуют себя в большей безопасности. Из маленьких городков продолжают прибывать новые партии еврейских беженцев: все они думают, что в столице им будет безопаснее и у них будет больше шансов заработать на жизнь здесь, чем в родных городах. Есть и психологическая причина этого движения: все евреи хотят быть вместе. В результате наплыва не хватает жилых помещений. Тем более что различные социальные учреждения реквизировали все большие квартиры для собственных нужд. Наконец, официальные правила предписывают, что в каждой комнате должны находиться не менее четырех человек. Мы сдали одну из наших комнат семье Р. из Лодзи. Мистер Р. был одним из четырех или пяти еврейских специалистов по производству тканей – ведущей промышленности Лодзи, – которых немцы нанимали за зарплату в 6000 злотых в месяц. Ему приходилось жить на фабрике за пределами гетто, и он мог навещать семью только раз в неделю. Как и другие немногие привилегированные евреи, он отдавал большую часть своего заработка комитету по оказанию помощи в еврейском квартале. От Р. мы узнавали некоторые подробности о жизни Лодзинского гетто. Рацион включал три унции хлеба в день, и все жители были обязаны работать в военных мастерских, изготовляя одеяла и обувь на деревянной подошве. Религиозные службы и браки запрещены. Из-за скученности и антисанитарных условий узкие улочки квартала Балуты являются местом многих эпидемий. Только те, у кого есть большие суммы денег, способны спастись от этой ужасной жизни.

Немецкие полицейские остригают бороды евреям в Варшаве. Октябрь 1939 года

На прошлой неделе в Варшаве начали функционировать хозрасчетные народные кухни. Одна из них находится недалеко от нас, на улице Сенная, 16¹⁸. Еда на такой кухне состоит из картошки или щей и крошечной порции овощей. Дважды в неделю человек получает крошечный кусок мяса, который стоит один злотый двадцать грошей.

Сейчас здесь огромное множество нелегальных школ, и их количество увеличивается с каждым днем. Люди учатся на чердаках и в подвалах, и в учебную программу включены все предметы, даже латынь и греческий. Примерно в июне немцы обнаружили две такие школы. Позже мы узнали, что учителей расстреляли на месте, а учеников отправили в концентрационный лагерь под Люблином¹⁹.

Наша лодзинская школа тоже начала свои занятия. Большинство учителей находятся в Варшаве, и занятия проводятся два раза в неделю у нас в доме, который является относительно безопасным местом из-за американского гражданства моей матери. Мы изучаем все обычные предметы и даже организовали химико-физическую лабораторию, используя стаканы и кастрюли с нашей кухни вместо пробирок и реторт. Особое внимание уделяется изучению иностранных языков, главным образом английского и иврита. Особенно страстный характер носят наши дискуссии о польской литературе. Учителя стараются показать, что великие польские поэты Мицкевич, Словацкий и Выспянский²⁰ предсказывали нынешнюю катастрофу. Все повторяют знаменитую цитату из «Свадьбы» Выспянского:

Неотесанная деревенщина, ты имел золотой рог.
А теперь у тебя осталась только веревка.

Учителя душу вкладывают в обучение, и все ученики учатся с образцовым прилежанием. Плохих учеников нет. Незаконный характер учебы и опасность, грозящая нам ежеминутно, наполняет всех нас какой-то странной серьезностью. Старая дистанция между учителями и учениками исчезла, и мы чувствуем себя товарищами по оружию, ответственными друг перед другом.

Трудно доставать учебники, так как их продажа официально запрещена. Мы записываем лекции наших профессоров и запоминаем их. Несмотря на эти чрезвычайные трудности, наше учебное заведение выдало настоящие дипломы бакалавров. Экзамены и выпускные церемонии проходили в квартире нашего директора, доктора Михаэля Брандштеттера. В полдень задернули все шторы, а перед домом выставили охрану из студентов. Учителя, сидящие за столом, покрытым зеленой скатертью, опрашивали выпускников каждого по отдельности. Все без исключения успешно сдали экзамен. Дипломы выдавало не министерство просвещения, как в старые времена, а правление нелегальной школы; они были напечатаны на обычных листах бумаги и имели подписи всех учителей. Со слезами на глазах директор произносил обычную речь перед новыми бакалаврами, которые, как и вся молодежь Польши, особенно еврейская молодежь, покидали школу без каких-либо перспектив на будущее, кроме как стать рабами в нацистском трудовом лагере.

24 июня, 1940

Население еврейского квартала приступило к организации своей общественной жизни. Условия ужасны, и приходится изобретать всевозможные хитроумные способы, чтобы собрать деньги и организовать помощь. Сформированы домовые комитеты, которые каждую ночь собираются в разных квартирах для обсуждения насущных проблем и установления размера взноса каждого дома в центральный орган помощи еврейской общине. Домовые комитеты также ведут воспитательную работу, подчеркивая важность мер против эпидемий. Молодые люди собираются вместе раз в неделю. Первая часть собрания посвящена обсуждению научных или литературных вопросов, а вторая – развлечению, танцам под пластинки. Доходы от этих дел передаются организациям по оказанию помощи.

Молодые евреи Лодзи основали клуб с целью сбора средств на помощь. Президентом избрали Гарри Карчмара, а членами правления стали Болек Гликсберг, Ромек Ковальский, Эдек Волкович, Тадек Зайер, Ольга Шмушкевич, Эдзя Пясковска, Стефан Мандельторт, Миша Бакшт, Долек Амстердам, Митек Фейн и я.

Как только мы создали организацию, представитель Объединенного распределительного комитета²¹ обратился к нам с просьбой устроить шоу по сбору средств для беженцев из Лодзи. Мы с энтузиазмом приступили к составлению программы, и каждый пытался открыть в себе какой-то талант. У нашего президента Гарри Карчмара прекрасный голос, и его попросили спеть сольный номер. Он самый взрослый из нас, среднего роста, с каштановыми волосами, и он выглядит намного старше своих двадцати трех лет. Он много страдал в жизни. Он сломал ногу в автокатастрофе и немного хромает, а недавно врачи обнаружили у него симптомы туберкулеза. Хотя он знает, что сейчас его не вылечить, он всегда весел и энергичен. Он много занимается и поэтому забывает о своих страданиях.

Его аккомпаниатор – Ромек Ковальский, смуглый девятнадцатилетний юноша аристократической внешности. Его нежное лицо с глубокими темными глазами, классическим носом и красными губами имеет какое-то детское выражение. А сам он несет на себе отпечаток той скороспелой военной зрелости, которая характерна для многих из нас. На самом деле это психологическая, а не биологическая зрелость. Ромек – добродушный парень, всегда готовый помочь другим и удивительно одаренный, – начал учиться игре на фортепиано всего за несколько месяцев до войны и теперь играет почти как виртуоз. Он имеет пристрастие к легкой музыке и обожает джаз.

Стефан Мандельторт, самый младший из наших парней (ему всего семнадцать лет), маленький и проворный, он выглядит типичным мальчишкой варшавских рабочих предместий. Он очаровательно читает и обещал сделать несколько пародий.

Митек Фейн – прирожденный чечеточник, высокий, стройный, светловолосый, с бледным узким лицом, очень похожим на лицо Фреда Астера, но более красивым. Ему двадцать лет, он сирота, у него не осталось в живых даже дальних родственников. Но он очень мало думает о своем несчастном положении: его ум занят танцами.

Долек Амстердам, высокий парень с каштановыми волосами и квадратным, довольно заурядным лицом; по натуре он флегматичен. Он говорит лишь изредка, да и то соглашается с остальными. Он очень легко поддается влиянию, особенно Гарри Карчмару. У него хорошо поставленный голос. Еще двое наших певцов – Эдек Волкович и Болек Гликсберг. Миша Бакст очень хороший церемониймейстер. Ему даже не нужно готовить свои речи, поскольку он умеет импровизировать под влиянием момента. В возрасте девятнадцати лет он уже зарекомендовал себя как прирожденный критик, он быстр на реплики и пользуется большим успехом у всех девушек. Ольга Шмушкевич, отец которой живет в Палестине, с детства училась игре на фортепиано. Она до сих пор берет уроки у известного учителя-пианиста, хотя ее материальное положение крайне тяжелое.

К моему большому удивлению, мои товарищи обнаружили, что у меня есть голос. Меня как «американку» – так меня везде называют – попросили спеть несколько легких американских песенок. Публично использовать французский или английский языки запрещено, но мы игнорируем эти запреты.

Эдзя Пясковска и Тадеуш Зайер – единственные члены нашей группы, не имеющие таланта исполнителя, поэтому они взяли на себя задачу поиска места для выступления.

Наша маленькая группа весело проводит время и находит увлекательной подготовку к шоу, но одного взгляда за окно достаточно, чтобы вернуться к реальности. В любой момент можно увидеть осязаемые свидетельства террора, царящего в городе. Охота на людей идет без перерыва. Нам всегда приходится уходить с собраний поодиночке. Девушки выходят первыми и следят, чтобы вокруг не было нацистов. Если все тихо, то они дают сигнал ребятам.

11 сентября, 1940

Наше первое выступление состоялось в начале этого месяца на Пшеязде, 5, в офисе Объединенного распределительного комитета. Наш успех превзошел все ожидания, а поступления были значительными. Нас тут же попросили дать другие спектакли, и все они тоже были очень успешными. Наша группа из Лодзи гордится таким успехом в Варшаве. Некоторые из нас теперь довольно известны среди еврейского населения. Голос Гарри завораживает всех девушек, остроумные выступления Стефана вызывают бурные аплодисменты, а Ольгу хвалят за ее игру. Что до меня, то обо мне ходят самые фантастические слухи – это работа Гарри. Люди задаются вопросом, правда ли, что я очень плохо знаю польский и что я выступала в Америке. На каждом концерте мне приходится несколько раз повторять свою первую песню «Лунный свет и тень». Другие участники нашей группы также очень популярны. Мы называем себя «Лодзинская художественная группа», или, как это сокращают по-польски, LZA. Любопытно, что это оказалось символичным: слово «лза» (Lza) по-польски означает «слеза».

Примерно в то же время, когда мы организовали нашу группу, на арийской стороне открылось несколько кафе, где известные польские артисты, отказавшиеся выступать в подконтрольных нацистам театрах, служат одновременно художниками и официантами.

2 ноября, 1940

Ходят упорные слухи, что еврейский квартал скоро закроют. Некоторые говорят, что так будет лучше для нас, потому что тогда немцы не посмеют так открыто совершать свои преступления и потому что мы будем защищены от нападений польских хулиганов. Но другие, особенно те из нас, кто бежал из Лодзинского гетто, в ужасе: они уже вкусили жизнь в изолированном еврейском квартале под немецким господством.

Глава II
Начало гетто

15 ноября, 1940

Сегодня официально создано еврейское гетто. Евреям запрещается выезжать за границы, образованные определенными улицами. Началось значительное волнение. Наши люди нервно снуют по улицам, шепча разные слухи, один фантастичнее другого.

Работы по возведению стен высотой три метра уже начались. Еврейские каменщики под присмотром нацистских солдат кладут кирпич на кирпич. Надсмотрщики бьют тех, кто работает недостаточно быстро. Это заставляет меня вспомнить библейское описание нашего египетского рабства. Но где тот Моисей, который освободит нас от наших новых оков?

В конце тех улиц, где движение остановлено не полностью, стоят немецкие часовые. Немцам и полякам разрешен вход в изолированный квартал, но они не имеют права вносить сюда какие-либо посылки. Перед всеми нами маячит призрак голодной смерти.

20 ноября, 1940

Улицы пусты. В каждом доме проходят внеочередные собрания. Напряжение потрясающее. Некоторые люди требуют организовать акцию протеста. Это голос молодежи; старшие же считают это опасной идеей. Мы отрезаны от мира. Нет ни радио, ни телефонов, ни газет. Только в больницах и польских полицейских участках, расположенных внутри гетто, разрешено иметь телефоны.

Евреям, которые жили на арийской стороне города, было приказано выселиться до 12 ноября. Многие ждали до последнего момента, надеясь, что немцев с помощью протестов или взяток можно будет склонить к отмене приказа о создании гетто. Но так как этого не произошло, то многие наши люди были вынуждены немедленно покинуть свои прекрасно обставленные квартиры и прибыть в гетто лишь с несколькими узлами в руках.

Христианским фирмам в пределах изолированного еврейского квартала разрешили временно остаться, если они находятся здесь в течение не менее двадцати пяти лет. Многие польские и немецкие фабрики расположены в пределах гетто, и поскольку там работают наши же люди, у нас мало контактов с внешним миром.

22 ноября, 1940

Гетто находится в изоляции уже целую неделю. Стены из красного кирпича в конце улиц гетто стали значительно выше. Наш убогий поселок гудит как улей. В домах и во дворах, где нет ушей гестапо, люди нервно обсуждают истинные цели нацистов, которые они преследуют, создавая изоляцию еврейского квартала. Как мы будем получать провизию? Кто будет поддерживать порядок? А может быть, так действительно будет лучше и, может быть, нас оставят в покое?

Сегодня днем все члены нашей группы LZA собрались у меня дома. Сидя в ступоре, мы не знали, что предпринять. Теперь все наши усилия бесполезны. Кому сейчас интересен театр? Все думают об одном и только об одном – о гетто.

15 декабря, 1940

Жизнь продолжается. Моей маме как американке до сих пор разрешено выходить за ворота гетто. Уходя, она показывает свой паспорт, и нацистский охранник, возвращая американский документ, с большим уважением отдает ей честь.

В последнее время мама уже совершила несколько таких выходов, выполняя всевозможные поручения для своих друзей. Они особенно благодарны, когда ей удается отправить их письма за границу, потому что почтовые отделения в гетто такие письма не принимают. Будучи гражданкой США, она может без особого труда отправлять письма с немецкой почты. В окошке проверяют ее паспорт – имя отправителя письма должно быть таким же, как в паспорте. Могу себе представить удивление людей за границей, когда они видят, что в письмах от их ближайших родственников в качестве отправителя указано незнакомое имя.

Территория Варшавского гетто в 1940 году

Служба помощи американской колонии в Варшаве находится на улице Мокотовская, 14. Раз в месяц все американские граждане получают большой пакет продуктов на сумму одиннадцать злотых, но его реальная стоимость составляет триста, и он часто содержит предметы, которые нельзя достать нигде ни за какие деньги.

Вопрос о добыче продуктов становится все более актуальным. По официальным продовольственным карточкам дают от одного до четверти фунта хлеба в день, одно яйцо в месяц и два фунта овощного джема (подслащенного сахарином) в месяц. Фунт картофеля стоит один злотый. Мы забыли даже вкус свежих фруктов. Ничего нельзя ввозить из арийских районов, хотя там всего в избытке. Но голод и жажда наживы сильнее всех наказаний, грозящих контрабандистам, и контрабанда теперь постепенно становится важной отраслью экономики.

Сенная, образующая одну из границ гетто, отделена стенами только от пересекающих ее улиц; дома, дворы которых выходят на улицу Злотая (Злотая параллельна Сенной), на так называемую «другую сторону», временно отделены от внешнего мира колючей проволокой. Через эти места и идет большая часть контрабанды. Наши окна выходят на такой двор. Всю ночь там суматоха, а к утру на улицах появляются тележки с овощами и в магазинах продают хлеб. Есть даже сахар, масло, сыр – разумеется, по высоким ценам, потому что люди рисковали жизнью, чтобы получить все это. Иногда подкупают часового-немца, и через ворота проезжает целый фургон, набитый всевозможным товаром.

Немцы потребовали от администрации еврейской общины принять меры по пресечению контрабанды. Они также приказали сформировать еврейскую милицию для помощи польской полиции в поддержании порядка в гетто. Община пытается набрать две тысячи трудоспособных мужчин в возрасте от двадцати одного до тридцати пяти лет. Предпочтение отдается ветеранам войны. Также необходим высокий образовательный стандарт – как минимум школьный аттестат.

22 декабря, 1940

Еврейская полиция – свершившийся факт. Кандидатов оказалось больше, чем требовалось. Их выбирал специальный комитет, и «рука» сыграла важную роль в их выборе. В самом конце, когда оставалось всего несколько должностей, помогли и деньги… Даже на Небесах не все святые²².

Главным комиссаром полиции гетто является полковник Шеринский, новообращенный еврей, который до войны служил начальником полиции Люблина. Ему подчиняются три помощника комиссара: Гендель, Лейкин и Фирстенберг, которые вместе образуют высший полицейский совет. Затем идут районные коменданты, районные начальники (области делятся на районы) и, наконец, рядовые полицаи, выполняющие рутинные обязанности.

Их униформа состоит из темно-синей полицейской фуражки и военного ремня, к которому прикреплена резиновая дубинка. Над козырьком фуражки металлический значок со звездой Давида и надписью Jüdischer Ordnungsdienst (Служба еврейского ордена). На синей ленте вокруг фуражки специальными знаками указан полицейский чин: один круглый жестяной диск размером с ноготь большого пальца – полицейский, два – старший полицейский, три – начальника участка; одна звезда – региональный комендант, две звезды – для трех помощников комиссара и четыре для самого комиссара.

Как и все остальные евреи, еврейские полицейские должны носить белую повязку с синей звездой Давида, но, кроме того, они носят желтую повязку с надписью Jüdischer Ordnungsdienst (еврейская полиция (нем.). —Прим. переводчика). Они также носят металлические значки со своими номерами на груди.

В обязанности этих новых еврейских полицейских входит охрана ворот гетто вместе с немецкими жандармами и польскими полицейскими, регулирование движения на улицах гетто, охрана почтовых отделений, кухонь и общинной администрации, а также выявление и пресечение контрабандистов. Самая трудная задача еврейской полиции – обуздание нищих, она фактически состоит в том, чтобы перегонять их с одной улицы на другую, потому что больше с ними ничего не сделать, тем более что их число растет с каждым часом.

Главное управление полиции, так называемое KSP²³, находится на улице Огродовая, 15; пять региональных отделений расположены на улицах Тварда, Огродовая, Лешно, а также на улице Геся возле Налевки и рядом с еврейским кладбищем.

Я испытываю странное и совершенно нелогичное чувство удовлетворения, когда вижу на перекрестке полицейского-еврея – таких полицейских в довоенной Польше не знали. Они с гордостью управляют движением, которое вряд ли нуждается в управлении, поскольку оно состоит только из редких повозок, запряженных лошадьми, нескольких извозчиков и катафалков – последние являются наиболее частыми транспортными средствами. Время от времени, совершенно не обращая внимания на указания полицейских-евреев, проносятся машины гестаповцев, и им все равно, если они сбивают людей.

24 декабря, 1940

Наше второе военное Рождество. Из моего окна, которое выходит на арийскую сторону, я вижу зажженные рождественские елки. Но даже маленькие сосенки продавались в гетто сегодня утром втридорога. Их привезли контрабандой вчера. Я видела дрожащих людей, спешащих домой с прижатыми к груди деревцами. Это были новообращенные или христиане в первом поколении, которых нацисты считают евреями и которых они заключили в гетто.

25 декабря, 1940

Сегодня в гетто появилась новая группа еврейских чиновников в форме. Они входят в состав специальной Комиссии по борьбе со спекулянтами, задачей которой является регулирование цен на различные товары. Некоторое время эта организация функционировала тайно, но теперь ее узаконили. Эти чиновники носят такие же фуражки, как и полицейские-евреи, но с зеленым околышем, а вместо желтых повязок полицейских они носят бледно-лиловые с надписью «Борьба со спекулянтами».

Если отношение еврейского населения к еврейским полицейским является сердечным, то к этим новым чиновникам относятся с заметной настороженностью, поскольку их подозревают в том, что они являются пособниками гестапо. Их организация получила прозвище «Тринадцать», потому что ее офис находится на улице Лешно, дом 13. Ее начальником является комиссар Штернфельд, а основными сотрудниками – Ганцвайх, Роланд Шпунт и адвокат Зайер из Лодзи.

В гетто есть еще одна группа еврейских чиновников в форме – работники скорой помощи, у которых синие околыши на фуражках и синие нарукавные повязки. Еще один отряд – гробовщики в черном; таких нанимают частные компании, среди которых наиболее популярна «Пинкерт», находящаяся рядом с домом общины на Гжибовской, и фирма Виттенберга, расположенная прямо через дорогу. В наши дни не так-то просто даже перейти в иной мир. Похороны ужасно дорогие, а участок на переполненном еврейском кладбище стоит дороже золота.

Тем временем жизнь в гетто налаживается. Работа помогает забыть обо всем, а работу здесь найти несложно. Открылось множество мастерских и фабрик, производящих всевозможные изделия, которые никогда раньше в Варшаве не делали.

Еврейские мужчины, арестованные немецкой полицией для принудительного труда, сопровождаются по улице Краковского предместья на рабочее место.

Варшава, март 1940

Наша театральная группа получила несколько приглашений на выступления в кафе. У нас также есть собственный зал, и мы намерены давать регулярные представления два или три раза в неделю во второй половине дня. Мы арендовали танцевальную школу Вейсмана на улице Панская, хотя до войны она имела сомнительную репутацию, потому что там собирался варшавский преступный мир. Жители квартала когда-то называли этот зал «старым заведением». Но теперь у нас есть своя публика, которая не станет обращать внимания на дурную славу зала и будет ходить на наши шоу, где бы их ни давали. Более того, во всем так называемом Маленьком гетто, что между улицами Сенная и Лешно, лучшего зала просто нет.

Путь из Малого гетто в Большое гетто начинается на углу улиц Хлодная и Желязная. Только проезжая часть, отделенная от остальной улицы Хлодная стенами с каждой стороны, считается частью гетто. Посередине улицы есть выход на улицу Желязная. Этот выход особенно хорошо охраняется нацистским жандармом, вооруженным автоматом, и двумя полицейскими – евреем и поляком.

2 января, 1941 года

Наши новогодние шоу неожиданно собрали огромную аудиторию. Зал был набит до отказа. Поскольку 31 декабря совпало с последним днем Хануки, мы импровизировали сцену, изображающую героическую битву Маккавеев, в которой содержалось много намеков на современность. Мы зажгли на сцене восемь свечей. Публика восторженно аплодировала, и в зале почти не было сухих глаз.

Все наши утренники проходят с большим успехом. Половина выручки идет в комитет по делам беженцев, потому что поток бездомных беженцев по-прежнему огромен.

4 января, 1941

Гетто покрылось глубоким снегом. Холод ужасный, и ни одна из квартир не отапливается. Куда бы я ни отправилась, я везде вижу людей, закутанных в одеяла или ютящихся под перинами, конечно, если немцы еще не забрали все эти теплые вещи для своих солдат. Лютый холод делает нацистских зверей, охраняющих входы в гетто, еще более свирепыми, чем обычно. Чтобы согреться, они шатаются взад-вперед по глубокому снегу, время от времени открывают огонь, и среди прохожих много жертв. Другие охранники, которым наскучило дежурство у ворот, устраивают себе развлечения. Например, выбирают жертву из числа случайных прохожих, приказывают человеку броситься в снег лицом вниз, а если он еврей с бородой, то сдирают ее вместе с кожей, пока снег не становится красным от крови. Когда такой нацист в плохом настроении, его жертвой может стать и полицейский-еврей, который стоит с ним на страже.

1.Мария Ваттенберг родилась в Лодзи 20 апреля 1924 года. Вполне вероятно, что она изменила дату своего рождения во время немецкой оккупации, потому что у евреев не могло быть дня рождения в тот же день, что и у Адольфа Гитлера. Возможно, она использовала новую дату, 10 октября, в опубликованном дневнике, чтобы защитить членов семьи, которые могли еще оставаться живыми в Польше во время войны; по этой же причине она использовала псевдоним Берг, а не свою фамилию Ваттенберг.

2.Один злотый по обычному (довоенному) обменному курсу стоил около двадцати центов США или пятнадцати пенсов. Один злотый = 100 грошей.

3.Йом Киппур. Во время войны немцы часто выбирали еврейские праздники для таких действий в гетто, как погромы и депортации.

4.Эдуард Рыдз-Смиглы (11 марта 1886 г. – 2 декабря 1941 г.). В ноябре 1939 года Рыдз-Смиглы сменил Юзефа Писудского на посту маршала Польши и главнокомандующего польскими вооруженными силами. Во время осады он бежал с польским правительством в Румынию, где и оставался. Позже он вернулся, чтобы присоединиться к Сопротивлению, но вскоре умер от сердечной недостаточности в Польше.

5.Николя Пуссен (1594–1665) – французский художник, работавший в стиле классицизма в период барокко. Эжен Делакруа (1798–1863) писал картины в стиле французского романтизма.

6.Сосед был фольксдойче (Volksdeutsche), то есть человеком, который жил в довоенной Польше и чья семья, возможно, жила в Польше в течение нескольких поколений. Во время оккупации фольксдойче решили подписать фолькслист (Volksliste), заявив, что они этнические немцы. Этот сосед, скорее всего, получил денежное вознаграждение или другие привилегии за донос на Ваттенбергов.

7.Ян Матейко (1838–1893) – польский художник, родившийся в Кракове; его любили за военные и патриотические портреты, особенно за картины, протестующие против раздела Польши.

8.Официально Лодзь уже стала частью Третьего рейха 9 ноября 1939 года.

9.Американское консульство переехало в здание посольства в Варшаве и оставалось открытым до весны 1940 года. Возможно, одной из причин, по которой Ваттенберги приехали в Варшаву в 1939 году, было то, что они находились рядом с ним.

10.Граница между новым генерал-губернаторством и Советским Союзом была закрыта.

11.Дом номер 41 по улице Сенной до сих пор стоит в Варшаве.

12.Был известен как район Балути.

13.В это время Америка была нейтральной, и Германия не хотела, чтобы она вступала в войну. Поэтому вполне вероятно, что женщине заплатили из дипломатических соображений.

14.Галиция – область на юго-востоке Польши. До 1918 года входила в состав Австро-Венгерской империи. Она находилась в районе, оккупированном Советским Союзом в 1939 году.

15.От 250 000 до 300 000 евреев бежали из Польши в Советский Союз после немецкого вторжения. Считается, что около половины из них пережили войну.

16.Вероятно, эти поддельные документы сделали в Варшаве.

17.Американское посольство в Берлине, расположенное на Парижской площади, было разрушено в 1939 году, и после этого посольство располагалось во временных зданиях возле Тиргартена в Берлине. Рузвельт отозвал американского посла Хью Р. Уилсона в 1938 году. Временный поверенный в делах оставался в Берлине до декабря 1941 года.

18.Улица Сенная была одной из элегантных улиц довоенной Варшавы. Расположенные в Маленьком гетто дома на нечетной стороне улицы примыкали к границе гетто. Здесь располагалась Школа графических искусств Берга, столовая, кафе и приют Корчака.

19.В первые месяцы оккупации возникли тайные школы, которые к лету 1940 года приняли более организованный вид.

20.Имеются в виду Адам Мицкевич (1798–1855), Юлиш Словацкий (1809–1849) и Станислав Выспянский (1869–1907). «Свадьба» (Wesele по-польски) – драма, впервые поставленная в Кракове в 1901 году.

21.Американский объединенный распределительный комитет (The American Joint Distribution Committee), который для краткости часто называли «Объединенный» (Joint), существовал в Варшаве и играл важную роль в обеспечении благосостояния гетто. Он предоставлял финансирование через Комитет еврейской социальной самопомощи (Jewish Social Self-Help Committee).

22.В 1940 году в еврейской полиции насчитывалось около 2000 человек. Многие полицейские были адвокатами или другими специалистами, а большинство руководителей были беженцами из Лодзи. Хотя полицейские не получали жалованья, но имели преимущества в продовольственном пайке и жилье. В последние дни гетто они помогали немцам в «акциях», собирая людей и направляя их на Умшлагплац для депортации в Треблинку.

23.KSP, вероятно, расшифровывается как Komendy Stolecznej Policji (Управление муниципальной полиции).

Bepul matn qismi tugad.