Kitobni o'qish: «Последний бокал осени»
Введение
Добро пожаловать в Золотую Бухту — маленький прибрежный городок в винном регионе Новой Зеландии, где пахнет солью, спелым виноградом и свежей выпечкой, а главная новость недели — чей пирог победил на ярмарке.
Здесь живут две лучшие подруги: Элеанор Хейс, бывшая библиотекарь, хозяйка книжного магазина «Вторая глава» и ведущая местечкового true-crime подкаста, и Маргот Эллингтон, винодел с лучшим нёбом в регионе и худшим характером. С ними — сердитый кот Барнаби, который спит на детективах и считает это работой.
Когда на церемонии первого пресса, прямо во время фестиваля урожая, погибает владелица соседнего винного погреба, подруги берутся за расследование: одна — с диктофоном, другая — с секатором. Им помогают весь городок, термос мичмана Билла и шесть осенних рецептов, которые вы найдёте в приложении.
Это честная головоломка в духе золотого века детектива: все улики показаны читателю, и убийцу можно угадать раньше героинь. Читайте не спеша, наливайте себе чаю — и добро пожаловать за общий стол.
Глава 1. «Вторая глава»
Утро в Золотой Бухте пахло солью, мокрой листвой и — совсем чуть-чуть — чужим счастьем. Элеанор Хейс стояла на пороге книжного «Вторая глава» с кружкой чая, успевшего остыть ровно настолько, чтобы стать идеальным, и смотрела, как просыпается гавань.
Порядок здесь не менялся: первыми подавали голос чайки, потом появлялся Билл Маккензи со своим термосом, а за ним уже подтягивались остальные. Билл поднял флаг — медленно и обстоятельно, как делал всё на свете, — и помахал Элеанор. Она отсалютовала ему кружкой. Без этого обмена приветствиями утро не считалось начавшимся.
«Вторая глава» занимала первый этаж старого дома с эркером. Именно здесь долгие годы назад Элеанор впервые поцеловалась с Томом: за стеллажом краеведения, между «Историей виноделия» и «Птицами побережья». Три года назад она выкупила дом у старого мистера Абернети вместе с полками, запахом и котом. Бесплатно прилагался только кот; всё остальное досталось в рассрочку, которую Элеанор выплатила прошлой весной и отметила бутылкой из погреба Маргот. Бутылка была превосходной, чего о рассрочке сказать не получалось. Зато теперь всё осталось позади, а магазин, его запах и кот принадлежали ей.
Внутри пахло так, как должны пахнуть все книжные мира: бумагой, пылью и чужими жизнями. Элеанор прошла между стеллажами, мысленно здороваясь с книгами, словно с постоянными читателями. Впрочем, книги и были её самыми постоянными посетителями. На полке местных авторов пылились три поэтических сборника и одна очень смелая кулинарная книга — та пылилась с вызовом. Самой потёртой и любимой оставалась полка детективов. Агата Кристи стояла здесь в трёх изданиях, в том числе в том самом, с пометками Тома на полях.
Её муж преподавал историю. Шесть лет назад у него остановилось сердце на их любимой прибрежной тропе. Элеанор достала «Восточный экспресс» и открыла на заложенной странице. На полях его почерком было выведено карандашом: «Эл, убийца врёт читателю! Это нечестно! Обсудим за ужином».
Она улыбнулась: они действительно обсудили. Многие годы за ужинами говорили о книгах, учениках, Бухте и вине Маргот, а потом совместные ужины кончились. Остались карандашные пометки и кружка с отбитой ручкой, из которой Том пил какао. Теперь Элеанор наливала в неё чай. Кружка не возражала — кружки вообще существа понимающие.
На кухне её уже ждали вчерашние булочки собственного изготовления — румяные, с трещинками на боках, внутри ещё хранившие тепло сливочного масла. Элеанор разломила один пополам: корочка негромко хрустнула, мякиш пах ванилью и лимонной цедрой, а кусочек с клубничным джемом Джесс таял во рту так, что хотелось зажмуриться. Чай она заваривала не спеша, как учили в библиотеке тихих утр: сначала прогреть чайник, потом дать листу раскрыться, потом первый глоток — терпкий, с молоком и лёгкой сладостью. Это был её утренний ритуал, маленький договор с днём, что всё пойдёт по порядку.
Библиотекарь часто думала, что наша Бухта держится не на уставах и расписаниях, а на вот таких молчаливых привычках. Люди здесь знали, кто как пьёт чай и кто приносит кому хлеб, когда болеет. Соседство в Золотой Бухте было не громким словом из брошюры, а привычкой замечать: не горит ли окно дольше обычного, не стоит ли корзинка у двери слишком долго. Забота здесь не требовала повода, она просто жила между людьми, как соль в воздухе с гавани.
Телефон вполголоса тренькнул: общий чат проснулся раньше хозяев. Кто-то искал пропавшую перчатку, кто-то отдавал лишние лимоны, а Билл Маккензи прислал фотографию флага с подписью «поднят, стоит ровно». Элеанор улыбнулась и поставила чашке лайк-флажку, хотя умная колонка на полке вновь приняла её «спасибо» за команду и бодро сообщила прогноз погоды. Пришлось поблагодарить и колонку, чтобы никому не было обидно.
— Барнаби, — сказала она в глубину магазина, возвращая томик на полку, — если ты опять спишь на детективах, я внесу тебя в каталог под рубрикой «стихийное бедствие».
Ответом было презрительное молчание, означавшее на кошачьем языке: «Слышу, не одобряю». Полосатый Барнаби, девяти лет от роду и весом в двенадцать фунтов чистого достоинства, возлежал на стопке Агаты Кристи, как монарх в изгнании на временно предоставленном троне. Он приоткрыл один глаз, оценил обстановку и ещё раз его закрыл. Династия продолжила отдых.
Девять лет назад его нашли во время шторма у дверей книжного, тогда ещё принадлежавшего Абернети: крошечный котёнок дрожал от холода. Купив магазин «с котом в придачу», Элеанор ни разу об этом не пожалела. Практически ни разу: когда Барнаби съел закладку из настоящего коллекционного первого издания, предназначенного для витрины, она жалела примерно час, а потом простила. Котам, как и читателям, прощают всё — без них слишком пусто.
В свои пятьдесят восемь Элеанор знала о людях две вещи. Во-первых, люди похожи на книги, но дело вовсе не в обложке. Смотреть надо на штамп возврата: куда книгу приносят снова и опять, там живёт её настоящий читатель. Во-вторых, за все эти годы библиотечной работы она узнала, что читает каждый, а значит, понимала, чем он живёт.
Миссис Пайк выбирала только романы, где героини старше пятидесяти «и не дуры». Старый Харди трижды перечитывал справочник по узлам. Джош Барретт в четырнадцать лет брал книги про моторы и возвращал их с масляными пятнами. А Дайана Флетчер, тихая партнёрша Виктории Эшфорд по поместью, читала о виноделии и всегда сдавала книги в срок, оставляя между страниц закладку-лепесток.
Люди возвращаются туда, где их ждут. Элеанор проверяла это каждый день и пока не нашла повода усомниться.
Утренние дела шли своим чередом. Она стёрла пыль с полок, разобрала часть почты: счета, издательский каталог, открытку от сына Питера из Веллингтона. «Мам, у нас дождь, скучаю, звони», — писал он. На фотографии внук стоял в луже, которая была больше него самого, а счастье на его лице — больше лужи. Затем пришла очередь герани на окне. Герань звали Гертрудой; она была старше Барнаби и обладала ещё более скверным характером.
Телефон зазвонил, когда Элеанор закончила полив. Это была Маргот — как всегда, без предупреждения, как и положено лучшим подругам.
— Эл! Ты видела программу? Фестиваль уже завтра, а я не готова. Вино готово, со мной сложнее. Приезжай после обеда пробовать... то есть дегустировать. Работать, в общем! И только без Барнаби. После того, что он устроил в прошлый раз, даже не думай его брать. Поняла?
— После обеда, без кота и с блокнотом, — ответила она, улыбаясь. — Всё поняла, включая то, чего ты не сказала. Особенно это.
— Вот и хорошо. Тогда отбой, всем работать. Народ пусть ждёт праздника, вино — выдерживается, а мы займёмся подготовкой. У нас тоже есть порядок и протокол, хоть и винодельческий.
Хозяйка книжного положила трубку, всё ещё улыбаясь. В шестьдесят три Маргот оставалась настоящим ураганом — с вином, секатором и твёрдым убеждением, что всему на свете найдётся применение. С ней можно было спорить, на неё можно было сердиться, но представить без неё жизнь Элеанор уже не могла. Хотелось верить, что эта дружба навсегда. Пока утро было тёплым и всё шло хорошо, верить было легко.
Голос миссис Пайк, как обычно, опередил дверной колокольчик.
— Элеанор, дорогуша! — Она вплыла в магазин с авоськой и списком. — Мне нужен новый детектив. Чтобы героиня была за пятьдесят и не дура. А убийцу чтобы можно было угадать, не как в прошлый раз: им оказался садовник, которого вообще в книге не было!
— Садовник был на сорок второй странице, с лейкой, — мягко возразила Элеанор, доставая новинку. — Вы просто его не заметили. На то и расчёт, иначе было бы неинтересно.
— Лейка — не улика!
Тем не менее миссис Пайк взяла книгу и ещё две «за компанию». Ушла она довольная, пообещав к выходным «разобрать садовника».
Элеанор налила себе второй чай — уже не утренний, а рабочий, с молоком и ложечкой мёда с рынка. Мёд пах разнотравьем Золотой Бухты и таял в чашке золотистой спиралью, а тут же на блюдце лежал вчерашний коржик, который она макнула в чай, чтобы он стал мягче и сговорчивее. Так учили её читательницы старшего возраста: всё твёрдое в жизни лучше размачивать теплом и терпением. Она подумала, что библиотека приучила её к главному: люди раскрываются медленно, как хорошая книга, и торопить их — значит пропустить самое важное. Спешка хороша для мессенджеров, где улица уже обсуждала, кто какие вымпелы повесил криво, а для людей нужно время и чай.
В тетради заказов появилась запись: «Пайк — новый детектив. Убийца должен быть честным». Привычка осталась библиотечная: долгие годы городок умещался для Элеанор в читательских формулярах, и она до сих пор невольно составляла их на каждого.
За окнами вовсю готовились к фестивалю. Джесс О’Коннор пронеслась мимо с подносом пирогов — первой, пробной партией для дегустационной комиссии. Запах яблок и корицы добрался даже в книжный, принеся с собой обещание простого домашнего счастья. Мальчишки Уилсон репетировали парад с новенькими яркими вымпелами и, размахивая от души, чуть не снесли вывеску булочной. Булочница их простила: перед праздником детям полагалась особая скидка на разрушения.
У гавани Шеймус О’Коннор настраивал гитару, устроившись на скамейке. Он старался играть едва слышно, чтобы никто не слышал репетиции. Слышали все и дружно делали вид, что не замечают: Шеймус стеснялся выступать уже сорок лет, и бухта берегла его застенчивость, как всё привычное и своё.
Колокольчик над дверью ещё раз подал голос, но сдался на полутоне: дверь снаружи удерживали локтем, коленом и стопкой глянцевых программок.
— Дайана! Давайте сюда, ради всего святого, — сказала подруга, поспешив на помощь.
Дайана Флетчер внесла с собой запах утреннего холода и типографской краски. Ей было пятьдесят девять, и сегодня, как часто бывало перед праздниками, усталость делала её чуть старше. Программы с золотой гроздью на обложке перекочевали на прилавок. Элеанор раскрыла одну: речи, хор, тост — всё ожидаемо. В разделе «Церемония первого пресса» значилось: «Кубок подаёт Д. Флетчер». За многие годы эта строчка чуть не не менялась.
— Мы с Викторией всё проверили, — сказала Дайана. На слове «мы» она слегка повысила голос, и Элеанор автоматически это отметила — библиотечная привычка замечать ударения. — Порядок церемонии, речи, отжима... Завтра открытие. Вы ведь придёте?
— Куда я денусь? Кто-то должен записать, как мэр произносит слово «дегустационная».
Дайана засмеялась — устало, но искренне. У неё всегда был вид человека, который спит на час меньше необходимого, а работает на два часа больше. Элеанор без спроса налила ей чаю: в Золотой Бухте это был местный язык заботы. Потом достала вчерашние пышки собственного изготовления, твёрдостью напоминавшие камни. Дайана взяла один и даже не поморщилась. На такое способен только терпеливый человек и настоящий друг.
— Как идёт подготовка? — спросила библиотекарь.
— Виктория хочет, чтобы всё было... — Дайана помедлила, подбирая слово. — Безупречно. Первый пресс, речь, тост. У нас лучший регион, и завтра все должны это запомнить. Вчера репетировали, так она меня трижды поправила: где стоять, когда подавать кубок, как улыбаться.
— А вы что на это говорите?
Пауза затянулась еле заметно, но Элеанор успела её почувствовать.
— А я подаю кубки, — ответила Дайана с тёплой, усталой улыбкой. — Занимаюсь этим тридцать лет, так что получается у меня отлично.
— У вас много чего отлично получается. Ваши вина, между прочим, лучшие в регионе. Все знают, даже Виктория. Она-то особенно: иначе не держалась бы за вас столько лет.
Дайана долго и внимательно смотрела на неё. В её глазах что-то вспыхнуло и тут же погасло, как фонарик с садящейся батарейкой.
— Спасибо, что заметили, — тихо сказала она. — Меня обычно не замечают. Я ведь тень поместья, как шутит Виктория. Это она в шутку, конечно.
В глубине магазина чихнул Барнаби — то ли от типографской краски, то ли от пафоса, то ли от слова «тень». Коты умеют чувствовать такие вещи.
Проводив Дайану, Элеанор осталась у прилавка. «Тень поместья» — хороша шутка для женщины, чьи вина все пьют и хвалят. Долгие годы стоять рядом и подавать кубки, пока замечают другого человека... Элеанор налила вторую кружку чая — задумчивую. Неужели никто до неё не сказал Дайане вслух того, что она сейчас произнесла так легко?
В обычном рабочем блокноте появилась запись: «Д. Ф.: “тень поместья” — шутка В. Вина её. Не замечают». Блокнота для расследования у Элеанор ещё не было, как не было и самого расследования. Зато привычка собирать наблюдения давно существовала.
Она вернулась к незавершённым делам: дочитала почту, проверила землю у Гертруды — та недовольно шевельнула листьями — и ответила Питеру: «У нас солнце, скучаю, сама позвоню. Целуй лужу». Оставалось записать трёхминутный тизер подкаста.
«Одно маленькое убийство за раз» — название придумала Маргот, и Элеанор до сих пор не решила, гордиться им или краснеть. Подкаст слушали двести человек, считай всех. В прошлом выпуске она двадцать минут рассуждала о том, почему убийца в «Убийстве в Восточном экспрессе» нечестно обошёлся с читателем, вспомнила Тома, и голос её дрогнул. Никто потом не сказал ни слова, а Джесс прислала пирог. Таким был этот городок.
Слушатели требовали выпуск с Барнаби, сам Барнаби требовал тунца. Тунец ему доставался по пятницам: Билл приносил из гавани. Бухта кормила кота, а кот в благодарность позволял Бухте существовать.
— Сегодня мы говорим о фестивалях, — начала Элеанор, поглядывая на Барнаби. — Почему в детективах всё важное случается на праздниках? Потому что каждый собирается в одном месте. Все надевают маски, и у всех эти маски чуть-чуть сползают. Завтра открывается фестиваль урожая Золотой Бухты. Приходите, слушайте и наблюдайте. И помните: в хорошем детективе убийцей часто оказывается тот, кому вы успели посочувствовать. Это не цинизм, друзья мои, а предупреждение. Сочувствуйте, но наблюдайте; любите, но замечайте. Как библиотекари. Как мы с вами.
Барнаби открыл оба глаза и коротко прошипел прямо в микрофон.
— Это была общая мысль, не про кого-то конкретно, — строго сказала Элеанор, останавливая запись. — А шипение я вырежу. Хотя поклонники требуют... Ладно, оставлю. Но тунец всё равно только по пятницам, шантаж не пройдёт.
Кот медленно моргнул.
За окном Билл Маккензи проверял канаты у поднятого флага. Чайки кричали о своём, а над виноградниками висел особенный свет южной осени — низкий, медовый, прощальный. Шёл март, собирали виноград. Наступило время, когда год подводит итоги и разливает их по бочкам.
Библиотекарь допила остывший, теперь уже совершенно идеальный чай, закрыла тетрадь заказов и погладила Гертруду, которая сделала вид, что терпит эту вольность. Пора было окончательно переходить от утренних дел к торговле: первые посетительницы, как обычно, не стали дожидаться формального открытия.
Завтра начинался фестиваль, а сегодня было обыкновенное тёплое утро — из тех, что в детективах задним числом оказываются последними спокойными. Элеанор этого не знала. Она радовалась свету, чаю и бухте, вспоминала, как Дайана съела гранитный кекс, не поморщившись. Хороший, терпеливый человек. Сегодня хотя бы кто-то сказал ей вслух спасибо — за кекс, за программы, за то, что пришла.
Глава 2. Дегустационная
Винодел Эллингтон верила в три вещи: в хорошую бочку, в плохую погоду как оправдание хорошего вина и в то, что люди говорят правду лишь тогда, когда думают, как их никто не слушает.
Поэтому дегустационная «Погреба Эллингтон» была лучшим местом для подслушивания во всей Золотой Бухте. Посетители пили вино, расслаблялись и выбалтывали такое, о чём потом жалели до следующего урожая. Маргот стояла за стойкой, кивала, подливала и всё запоминала. В шестьдесят три её принимали за милую старушку с вином, а лучшего прикрытия нельзя было и желать. Элеанор называла это невидимостью. Маргот фыркала, хотя в глубине души соглашалась — как и со многим другим из того, что говорила подруга. Признаваться вслух она не собиралась: должны же у человека оставаться принципы.
Погреб просыпался раньше бухты. В семь Маргот уже спустилась к бочкам с фонариком, блокнотом и ноющим коленом, которое к фестивалю непременно начинало капризничать, как тоже готовилось. Три года назад она упала с лестницы во время сбора, и с тех пор колено предсказывало погоду лучше метеослужбы. Сегодня оно обещало перемену.
— Поняла тебя, — сказала она, постучав по нему пальцем. — Посмотрим, что ты угадало на этот раз.
Седьмая бочка, та самая, нервная, дышала ровно. Маргот приложила ухо к клёпке и послушала. Привычка сохранилась с молодости: смеяться над ней разрешалось, но способ работал. Она кивнула, сняла пробу фестивального вина, которое завтра должно было пойти на столы, покрутила бокал, понюхала и пригубила. Подержав вино во рту, профессионально и без сожаления выплюнула его в плевательницу. Оно было хорошим, честным и вполне готовым. В журнале появилась дважды подчёркнутая запись: «№ 7 — готова. Не трогать. Нервная».
Вино пахло поздним летом Золотой Бухты: спелым абрикосом, липовым мёдом и тёплой корочкой свежего хлеба из соседней пекарни. Первый глоток ложился на язык шелковисто, с мягкой сладостью, за которой тянулась долгая сухая нотка, как послевкусие хорошего разговора. Маргот подержала его подольше, чувствуя, как раскрываются оттенки айвы и лимонной цедры, и довольно хмыкнула. К такому вину просился кусочек выдержанного сыра и тонкий ломтик яблочного пирога, чтобы сладость встретилась со сладостью и обе стали ещё лучше.
Подруга давно поняла, что возраст — это как выдержка в хорошей бочке: резкие углы уходят, а характер остаётся. Молодые торопятся доказать, что они уже готовы, а зрелые знают, что готовность приходит вполголоса и её нельзя поторопить. Дружба, как и вино, тоже требует времени и терпения, Зато потом достаточно одного взгляда, чтобы понять друг друга без слов. Элеанор понимала её именно так, и за это Маргот прощала подруге даже цементные плюшки.
— Тётя Маргот, улыбнитесь для заставки! — Хлоя уже целилась камерой, а туристы из Окленда поблизости целились смартфонами во всё подряд. — Скажите «сыр»!
— Скажу «не трогай седьмую», — проворчала Маргот, но послушно повернулась правильной стороной. Туристы снимали даже кран бочки, точно он мог станцевать, а один попросил сфотографироваться «с настоящей винодельней». Маргот подумала, что в две тысячи двадцать шестом году люди сначала снимают вино, потом пьют, а потом спрашивают в комментариях, какое оно было на вкус.
Под дегустационными журналами в ящике стола лежали счета от врача. Маргот достала их, посмотрела и убрала обратно, а затем передумала и засунула глубже, под журнал за 2019 год. Там их никто не найдёт — включая её саму. Колено и счета не подлежали обсуждению, особенно с Элеанор: та немедленно организовала бы врачей, обследования и режим. Маргот же хотела не режима, а фестиваля. И ещё ей нужно было обрезать розы, которые ждать не собирались.
— Тётя Маргот! Свет у вас — отвал башки! — Хлоя Пак ввалилась в погреб с камерой, штативом и рюкзаком, в котором, судя по грохоту, перевозила остальное имущество. — Можно поснимать бочки для заставки? Всего тридцать секунд!
— Снимай, только седьмую не трогай. Она нервная.
Хлоя рассмеялась и полезла со штативом между рядами. Ей было двадцать девять; у её блога «Вкус Золотой Бухты» насчитывалось десять тысяч подписчиков, а страха перед техникой, людьми и сроками сдачи работы не имелось вовсе. Маргот примерно поровну завидовала ей и гордилась ею. Завидовала молодости, лёгкости, тому, как камера становилась продолжением руки. Гордилась тем, что всего три года назад эта девочка приехала в городок с одним рюкзаком и идеей, а теперь у неё были собственный блог, имя и характер. Последнее особенно важно: всё остальное приложится.
— А правда, что Виктория Эшфорд грозилась подать на вас в суд? — спросила Хлоя, выставляя кадр.
— На меня нет, а на тебя да, — ответила подруга, протирая бокал. Это занятие успокаивало и помогало думать, а заодно говорить. — Я слышала, как и каждый. Виктория не умеет угрожать едва слышно: ей нужно, чтобы боялись сразу все.
— Ещё не отозвала угрозу? Жаль, хотя обзор всё равно выйдет. Вино у неё хорошее, а обращение с людьми дрянь. Я ведь могу так сказать? Это моё мнение как блогера.
— Говори, но после фестиваля. Не порти людям праздник. Ему, как вину, надо выстояться, а праздник уже завтра. Терпение, девочка, полезно и в виноделии, и в обзорах.
Маргот достала из-под стойки тарелку с козьим сыром и виноградом позднего сбора: ягоды лопались во рту сладким соком, сыр был нежным и сливочным, с лёгкой кислинкой, а корочка пахла погребом и орехами. Хлоя схватила виноградину и зажмурилась от удовольствия, а Маргот налила себе глоток воды, чтобы очистить нёбо, как учила молодых виноделов. Она часто думала, что соседство в Золотой Бухте похоже на дегустацию: каждый приносит свой вкус, и только вместе получается букет. Один человек — как отдельный глоток, а городок — как полное послевкусие, долгое и тёплое.
— Я терплю, — заверила Хлоя, наводя камеру на кран бочки. — Тётя Маргот, а вы её боитесь? Викторию?
Винодел помолчала, взялась за следующий бокал и только потом ответила с обычной своей прямотой:
— Нет, иногда мне её жалко. Построила империю, а живёт в ней одна. Муж умер, вместо подруг остались подчинённые. Вина отличные, только пить их не с кем. Власть как пробка: снаружи всё цело, зато внутри ничто не дышит. Но жалеть её не значит позволять ей давить всех. Можно человеку сочувствовать и всё равно не отступать. Учись совмещать, пригодится.
Хлоя посмотрела на неё внимательно и серьёзно, а затем кивнула, забыв о камере. Такие минуты Маргот ценила выше дегустационных медалей: молодые слушали её, а не снимали.
В дверях появился Дэниел Рейес с охапкой поздних роз и хризантем для праздничного украшения дегустационной. Тихий и неизменно вежливый, он вызывал желание обнять его — осторожно, чтобы не спугнуть. Цветы держал так, как другие держат детей: бережно, с нежностью и гордостью.
— Поставьте у входа, в высокие вазы, — распорядилась Маргот. — И вот что, Дэниел: ваши туту ещё на месте?
— Вчера пересчитал, все на месте. После той кражи каждый вечер считаю, совет требует отчёт.
Расставляя цветы, Дэниел преображался. Движения становились уверенными, руки работали как. Робкий с людьми, с растениями он был настоящим мастером.
— Отчитываюсь каждый вечер, — добавил он. — Пересчитываю, как молитву читаю.
— И правильно требуют. Яд и в питомнике остаётся ядом, а молитва в теплице ничуть не хуже любой другой. Считайте дальше: бумага помнит, что люди забывают. Заявление подано, пересчёты ведутся, с вашей стороны всё чисто. Пусть это знают.
Дэниел улыбнулся — редкой, сдержанной улыбкой.
— Спасибо, миссис Эллингтон. Мне сейчас важно, что вы верите. Все шепчутся про отраву, про меня, а я ведь выращиваю для совета, для восстановления зарослей. Документы есть, всё есть, но всё равно шепчутся.
— Пусть, значит, пока дышат. Ваши документы громче любого шёпота. Держитесь, Дэниел. А цветы, как всегда, прекрасные.
Неделю назад кто-то ночью срезал черенки туту в его питомнике «Папоротник и лепесток». Ядовитое растение Дэниел выращивал по договору с советом для восстановления местных природных зарослей. Срезы были аккуратными, профессиональными — это потом отметил Хеми. Заявление о краже лежало в полиции, с датой и номером, как положено. Бухта успела пошептаться и слегка не забыл об этом, но Маргот помнила.
Она вообще мало что забывала. Это было и благословением, и проклятием, и причиной, по которой её до сих пор приглашали во все дегустационные комиссии региона. В памяти винодела хранились урожаи, дожди, вкусы и лица, точно каждое воспоминание выдерживалось в отдельной бочке.
Туту — Coriaria — она знала с девяти лет. Отец показал ей на ферме в Отаго красивый куст с тёмными ягодами и предупредил: «Красивый, а убьёт. Не трогай». С тех пор прошло много десятилетий, но это детское знание вдруг стало тревожно важным. Маргот отогнала мысль: пока ничего не случилось. Знание могло полежать в памяти, как секатор в ящике, до той поры, когда понадобится.
За дальним столиком туристы из Окленда обсуждали, «какая милая старушка держит этот погребок». Говорили громко, без смущения, словно о предмете мебели. Маргот с радушной улыбкой подлила им ещё по полбокала, изображая полную глухоту, и услышала продолжение: они подумывали купить землю у гавани под некий «проект». Какой именно, не выяснилось — на подробностях пара перешла на шёпот. Однако землю у гавани успели упомянуть достаточно отчётливо.
Об этом следовало рассказать Линде: мэр должна знать, кто собирается скупать берег, с какой целью и за какую цену. Между дегустационными заметками Маргот мелко записала: «Окленд, пара, земля у гавани, “проект” — Линде». Блокнот завёлся у неё недавно, под влиянием Элеанор. Раньше она всё держала в голове, но память, как вино, с возрастом требовала ухода и уважительного обращения.
После обеда заглянула Дайана Флетчер — согласовать порядок церемонии первого пресса: кто где стоит, кто подаёт кубок и когда произносят тост. Под мышкой она держала программы, в руках список, за ухом карандаш. Собранная, усталая и напряжённая, она выглядела привычно для кануна фестиваля.
Подруга вдруг попыталась вспомнить, когда в последний раз видела Дайану без дела и без списка, пришедшую просто так. Не вспомнила. Возможно, такого вообще не бывало. Многие годы сплошных обязанностей; жить без поручения она не умела.
— Виктория хочет сама поднять первый кубок, — сказала Дайана, сверяясь с бумагами. — Речь будет перед прессом, тост после. Я, как всегда, подам церемониальный серебряный кубок. Вино позднего сбора, из резервной бочки. Всё проверили дважды.
— Как всегда, — отозвалась Маргот и неожиданно для самой себя спросила: — Дайана, ты в порядке?
Та замерла на секунду; карандаш за ухом чуть дрогнул. Потом появилась знакомая усталая улыбка.
— Перед фестивалем всегда суета. Я пойду, мне ещё речи печатать: Виктория трижды правила. Где стоять, когда подавать, как улыбаться... Представляешь, Маргот? Мне пятьдесят девять, а я должна улыбаться по инструкции.
— Послушай, Дайана...
— Всё нормально.
Она уже направилась к двери, но на пороге остановилась и обернулась.
— Маргот, а твоё вино действительно хорошее. Лучшее в регионе. Я всегда так думала, только вслух не говорила. Надо было говорить. Прости меня.
Дайана ушла быстро, не оглядываясь. Маргот осталась за стойкой с бокалом, который так и не протёрла. Что это было — извинение, прощание или просто усталость? Она не знала, и это тревожило сильнее, чем хотелось признать. Так тревожат старые счета, неотвеченные письма и всё, что откладываешь на потом, пока оно вдруг не становится главным.
Она долго смотрела в окно на виноградники. Все эти годы Дайана подаёт кубки и стоит тут же, пока награждают Викторию. Маргот знала цену такой жизни: однажды сама едва её не заплатила, когда Фрэнк решил продать землю застройщикам под коттеджи. «Прогресс», — говорил он. «Предательство», — отвечала она.
Пятнадцать лет назад они развелись. Фрэнку достались земля и новая жена, Маргот — погреб и секатор. Разница между ней и Дайаной заключалась в том, что Маргот вовремя сказала «нет». Дайана, похоже, за долгие годы не произнесла этого слова ни разу. А теперь по Бухте ползли слухи о продаже, о конгломерате «Southern Vines». Маргот старалась их отгонять, но слухи похожи на дрожжи: бродят сами по себе, не остановишь.
Колено ныло, обещая то ли перемену погоды, то ли беду, но уточнять не желало.
— Молчи, — сказала винодел, постучав по нему. — Без тебя тошно.
Она вновь открыла ящик и заглянула под журнал за 2019 год, хотя прекрасно знала, что счета никуда не делись. От этого взгляда они меньше не стали. Маргот прикрыла их журналом и задвинула ящик: отложенные заботы хотя бы оставались вне поля зрения. Элеанор всё равно ничего не узнает, иначе вместо фестиваля придётся заниматься обследованиями. Счета пока потерпят, а розы — нет.
Она достала отцовский секатор с потёртой ручкой и инициалами на лезвии и вышла в сад. Лезвия щёлкали ровно и уверенно: руки помнили то, чему их научили много лет назад.
«Режь смело, девочка, — говорил отец. — Роза прощает смелость, но не прощает жалости».
Маргот резала смело, как привыкла жить, и не собиралась осторожничать — ни из-за счетов, ни из-за слухов.
До фестиваля оставался один день — до пресса, до тоста и до кубка, который подаст Дайана. Маргот обрезала последнюю розу и выпрямилась. Колено прострелило болью, она поморщилась и взглянула на городок: гавань, рынок, книжный за углом. Там Элеанор, наверное, записывает свой подкаст. Всё это было её домом, её семьёй, всей её жизнью.
— Держитесь, — сказала она то ли розам, то ли бухте, то ли себе. — Завтра фестиваль, а сегодня мы занимаемся розами. Сначала одно, потом другое. Понятен порядок?
Розы молчали — в этом заключалась немалая часть их прелести и мудрости. Маргот кивнула им, как равным, и отправилась домой ужинать и спать. К завтрашнему дню следовало подготовиться: фестиваль был святым делом, особенно когда предчувствия не оставляли в покое.
