Kitobni o'qish: «Развод с предателем. Ты хотел отобрать двойняшек, но сам оказался за решёткой!»

Глава 1

Парфюм Елены заполнил нашу гостиную. Сладкий запах лез в горло; я старалась дышать через рот, чтобы не выдать тошноту. Я стояла посреди гостиной, сжимая в руках тонкую папку с документами, пока Артемий Волков смотрел на меня так, будто я — не его жена, а случайно зашедшая в чужой дом бездомная собака. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сегодня горели от азарта хищника, загнавшего добычу в угол.

— Подпиши, Вера, — голос Артемия был мягким, почти ласковым, но от этой мягкости у меня сводило челюсти. — Дети уже спят у няни. Они не увидят сцены. Зачем портить им жизнь?

Я посмотрела на часы. Было одиннадцать вечера. Двойняшки — Миша и Аня — засыпали ровно в девять. Няни никогда не было. Мы держали гувернантку только для уроков английского по выходным. Ложь была такой наглой, что она резала слух хуже скрежета металла.

— Где они? — спросила я, чувствуя, как подкашиваются колени.

— В безопасности. От тебя.

В этот момент из коридора донесся приглушенный плач. Не громкий, истеричный, а сдавленный, захлебывающийся. Звук, который узнает каждая мать во сне и наяву. Это были мои дети. И их держали в другой комнате. Под замком. Чтобы я не смогла забрать их прямо сейчас.

— Ты закрыл дверь? — выдохнула я, делая шаг к коридору.

Артемий даже не повернулся. Он лишь бросил взгляд на охранника, который дежурил у выхода из спальни. Тот сделал два шага навстречу мне, блокируя проход.

— Хозяин приказал, — пробасил охранник. Его лицо было каменным, ни капли сочувствия.

— Пропустите меня! Там мои дети! — крик вырвался сам собой, сорванный, жалкий.

Артемий резко развернулся. В его руке блеснул мой телефон. Он вытащил его из моей сумки раньше, чем я успела до нее дотянуться.

— Истеричка, — презрительно бросил он, глядя на экран, где светились пропущенные вызовы от моей сестры. — Ты можешь навредить себе или детям, если будешь звонить в полицию прямо сейчас. Отдай ключи от машины и подписывай бумагу о добровольном уходе. Или я вызову скорую психиатрическую помощь. Тебя увезут, а детей заберут органы опеки.

Он говорил это спокойно, как инструктаж по технике безопасности. Я знала его методы. Знала схемы доставки грузов, которые он протаскивал через таможню, используя мои связи. Знала, как он манипулировал людьми. Теперь он держал мой телефон, а за запертой дверью плакали дети.

Из окна спальни, которое выходило на балкон, послышался смех. Высокий, визгливый. Елена Громова появилась в дверном проеме балкона. Она была в свадебном платье. Белом, пышном, с кружевами, которые стоили больше, чем вся моя жизнь до встречи с ним. Шлейф волочился по полу, задевая детские игрушки.

Она смотрела на меня сверху вниз, как королева на подданную. В ее руках были детские носки. Грязные, мокрые, с пятнами от прогулки. Она небрежно швырнула их в мою сторону. Ткань ударила меня в грудь, оставив на шелке блузки темное влажное пятно. Я стряхнула носки с блузки. Елена усмехнулась: именно этой брезгливости она и добивалась.

Мой взгляд метнулся к столу Артемия, который виднелся в глубине комнаты. Там лежала папка. На ней красовались свидетельства о рождении Миши и Ани. Рядом — проект договора дарения квартиры Елене. Дата: завтра.

Завтра квартиру подарят Елене. Свидетельства останутся у Артемия. Я буду стоять в приёмных с пустыми руками и доказывать, что я мать. Он уже всё подготовил. Доступ к криптокошельку, который он требовал вернуть ещё до этой ссоры, был нужен ему не для денег. Ему нужны были пароли. А дети... дети были заложниками.

Я сделала рывок к столу. Пальцы коснулись кожи папки. Холодной, гладкой, последней надежды.

Рука Артемия перехватила мое запястье. Боль была острой, внезапной. Он скрутил кисть внутрь, так, что хрустнули кости. Я вскрикнула, инстинктивно выпуская папку. Она упала обратно на стол, задев лампу. Свет мигнул, и тень Елены на стене стала похожа на крылья демона.

— Не трогай чужое, Вера, — шепнул Артемий, нависая надо мной. Его дыхание пахло мятой и ненавистью.

Но боль открыла глаза. Я запомнила приоткрытый сейф в кабинете. Ключи от машины и банковские карты лежали там. Он сильнее; второй раз к столу меня не подпустит. Пока он держал мою кисть, я старалась запомнить, что лежало в сейфе. Когда-нибудь он оставит кабинет открытым.

Артемий отпустил мою руку. Я осела на пол, хватая воздух ртом.

— Вынеси её, — сказал он охраннику.

Коридор заполнился звуками борьбы. Охранник схватил мою сумку и вывалил содержимое прямо на коврик перед входной дверью. Косметика, книги, зарядка, мелкие безделушки — все рассыпалось по полу, смешиваясь с уличной грязью, которую внесли на подошвах.

Соседи начали открывать двери. Кто-то шипел, кто-то снимал происходящее на телефон. Мне стало стыдно до тошноты. Животная, первобытная стыдливость обнаженного тела перед толпой.

Старая женщина из соседней квартиры, баба Нюра, тихо вышла в пижаме. Она посмотрела на меня, потом на разбросанные вещи. Ее морщинистые руки быстро подняли с пола фотографию. Мою любимую. Миша и Аня в обнимку, смеющиеся. Баба Нюра незаметно сунула фото в карман моего пальто, которое висело на крючке рядом. Она не сказала ни слова. Просто кивнула мне. Я поймала её взгляд и кивнула в ответ. Она сберегла хотя бы фотографию. Сейчас я не могла даже сказать ей спасибо.

Дверь захлопнулась за моей спиной. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Я оказалась на лестничной клетке. Дождь барабанил по окнам подъезда. Я выбежала на улицу, не помня, как надела пальто. Мокрый асфальт ударил в ноги холодом. Капли били в лицо, смешиваясь со слезами, которые я не могла остановить.

Такси проезжали мимо. Один остановился, водитель опустил стекло.

— Куда едем?

— До детской больницы на Морской. Там есть приёмный покой. Мне нужно позвонить, вызвать помощь детям.

— Карта? Наличка?

Я потянулась за картой. Карты остались в сейфе. Деньги. Все счета заблокированы. Наличных у меня не было. Артемий не давал мне наличных на продукты, оставляя только карту, которую он мог контролировать удаленно.

— Извините, — буркнул водитель и закрыл окно. Машина тронулась, плеснув мне в лицо грязной водой из лужи.

Я проводила такси взглядом, сунула руки в пустые карманы. Даже добраться до больницы — и то не на что. За дверью дома остались и карты, и телефон, и дети. Я стояла посреди улицы, мокрая, дрожащая, с пустыми карманами и разбитым сердцем. Возвращаться в подъезд было страшно. Там были дети. Там был враг. Но снаружи не было ничего. Только ночь и дождь.

Я побрела назад к дому. Решив ночевать в подъезде, если пустят консьержи, или хотя бы под козырьком. Голова гудела. Мысли путались. Как найти документы? Как связаться с юристом? Как спасти детей от пневмонии, которая уже начиналась, судя по кашлю?

И тут я увидела машину. Черный внедорожник с затемненными стеклами, припаркованный у края тротуара. Фары были выключены, но внутри кто-то сидел.

Дверца открылась. Шагнула фигура в длинном темно-синем пальто. Кирилл Ридер. Я видела его на собраниях инвесторов порта. Человек, который ломал хребты конкурентам без единого удара рукой. Инвестор из Швеции. Владелец конкурирующей судоверфи.

Он не подошел ближе. Просто стоял под козырьком, наблюдая за мной. Дождь стекал с его плеч, но он даже не моргнул.

— Ты знаешь схемы Волкова лучше, чем он сам, — сказал Кирилл. Его голос был низким, бархатным, но с металлическим оттенком опасности.

Я вздрогнула. Откуда он знает?

Кирилл сделал шаг вперед. Его глаза, серые как зимнее море, скользнули по моему лицу, задержавшись на синяке на щеке, который я получила, когда Артемий толкнул меня в дверь. Потом он посмотрел на папку, которую я инстинктивно прижала к груди, защищая от воды. Логотип «БалтТранса» был на обложке.

— И я знаю, что ты хочешь вернуть детей, — продолжил он. Никакого сочувствия. Только констатация факта.

— Помогите мне, — прошептала я. Слова вырвались сами собой, униженные, тихие.

Кирилл усмехнулся. Горько, цинично.

— В порту скоро будет аукцион списанных судов. Приходи туда. Если придёшь — я дам тебе шанс.

Он достал из кармана визитку. Простую, белую, с золотым тиснением имени. Он протянул её мне. Наши пальцы не соприкоснулись. Он положил её на мокрые перила под козырьком.

— Если нет, — добавил он, и в его глазах мелькнула тень чего-то старого, глубокого, как дно океана, — завтра же они улетят в частную клинику, откуда их не выпустят без согласия отца. А отец, как ты знаешь, не любит платить за лечение тех, кого считает обузой.

Он знал про клинику больше, чем я. Успел узнать планы Артемия — и пришёл именно сейчас, когда я готова схватиться за любую протянутую руку. Мне хотелось спросить, откуда всё это. Вместо вопроса я смотрела на визитку.

Но у меня не было выбора.

Машина Кирилла завелась. Черный внедорожник медленно тронулся с места, растворяясь в потоке дождей и городских огней.

Я осталась одна. Под козырьком, в мокрой одежде, с визиткой в руке.

В голове звучал его голос: «Приходи. Или потеряй их навсегда».

Вода текла за воротник пальто. Я перевернула визитку тиснением к ладони, прикрыла от дождя: размокнет, и даже имени не останется. Во рту появился вкус крови. Я укусила язык, когда сдержала крик, который хотел вырваться из горла, расколоть небо. Боль отрезвила.

Я посмотрела на закрытую дверь подъезда. Там остались дети. Я ещё слышала их плач, хотя с улицы он не мог доноситься. Хотелось бежать обратно, стучать, пока не откроют.

А впереди была ночь. И голод мести, который начал просыпаться во мне, холодный и твердый, как камень на дне моря.

Глава 2

К утру Артемий выставил детей вслед за мной. Охранник вывел их в подъезд, швырнул две сумки и мой старый телефон: «Забирай. Хозяин сказал, пусть сама попробует». Я успела обнять обоих раньше, чем дверь захлопнулась. Теперь могла хотя бы вызвать помощь — но стоять с ними под дождём больше нельзя было.

Общага воняла так, что хотелось вырвать: застарелым чужим потом, плесенью, въевшейся в обои, мазью для обуви и чем-то сладковатым, гнилым — как будто кто-то умер здесь неделю назад и никто не заметил.

Я стояла на пороге кабинета администратора «Приют», с двумя детскими сумками через плечо и телефоном в кармане. Аня висела у меня на руках, тяжелая, горячая, как печка. Миша цеплялся за подол моего пальто, его губы уже начали синеть, когда он пытался вдохнуть.

— Есть номер? — спросила я. Голос дрожал, но я старалась говорить четко. Бывшая стюардесса знает: интонация решает все.

Администраторша, женщина лет пятидесяти с поджатыми губами, смотрела в монитор. Я ждала, когда она хоть взглянет на Аню.

— Бронь есть?

— Нет, но…

— Тогда нет мест. Для вас, милочка, только койко-место в общем зале. Но там курят. И пьют. И дети ваши будут орать всю ночь. А мне платят за тишину.

— У меня дети болеют, — шепнула я.

Она наконец посмотрела. Её взгляд скользнул по моим растрепанным волосам, по дешевому пальто, по детским лицам. В глазах мелькнуло узнавание. Она знала Артемия Волкова. Его знал весь город. Все уже слышали, что жена капитана спала с кем попало или сошла с ума. Я узнала этот взгляд: прежде чем спросить, что случилось, человек уже верил Артемию. Хотелось закрыть детям лица от её любопытства.

— Пятьсот рублей за ночь, — отрезала она, бросив ключ на стол. — Без гарантий. Если соседи вызовут полицию из-за шума, выметаетесь сами.

Это была капля в море моих долгов, но это была единственная крыша над головой.

— До утра в долг, — сказала я. — Запишите мою фамилию.

Администраторша подвинула журнал, помедлив, отпустила ключ. Холодный металл обжег пальцы.

Комната пахла хлоркой и чужими обедами. Двухъярусная кровать скрипела под весом тела. Аня начала кашлять сразу, как только мы вошли. Не сухим лающим кашлем, а мокрым, булькающим звуком, который резал уши. Я положила её на нижнюю полку и села рядом, потому что ноги не держали.

Ночь стала испытанием на прочность. Аня металась в жару, сбрасывая одеяло, плача тонким, сдавленным голосом. Я искала в сумке жаропонижающее. Нашла. Просроченное полгода назад. Выбросила. Руки тряслись.

Аптечка осталась там. В квартире Артемия. На кухне, в шкафчике над плитой. Там же лежали документы детей, их страховые полисы, мои деньги. Всё то, что он забрал одним махом, оставив мне лишь одежду на себе.

Мысль позвонить ему казалась самоубийством. Он блокировал номера, если звонили слишком часто. Но кашель Ани стал свистящим, почти животным.

Я набрала номер. Ожидающий сигнал. Один раз. Два. Три.

Гудок прервался щелчком. Тишина. Потом голос Артемия, спокойный, бархатный, как всегда. Он не спрашивал, кто это. Он знал.

— Алло, Вера? — протянул он. На фоне слышались тихая музыка и смех. Живой, веселый смех Елены.

— Артём, Ане плохо, — выпалила я, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Высокая температура, задыхается. Мне нужны деньги на врача. Или полис. Пожалуйста.

Пауза была короткой, но бесконечной.

— Ты выбрала жизнь на улице, Вера. Теперь живи там.

— Это твои дети! — крикнула я, сорвавшись на визг.

— Мои дети находятся в безопасности, — ровным тоном ответил он. — А те двое, что ты таскаешь за собой, — это твой выбор. Твоя ответственность. И твоя ошибка.

— Артём, умоляю…

— Елена уже спит в нашей спальне, Вера, — сказал он мягко, почти ласково. — Не мешай людям отдыхать.

Гудки. Резкие, злые гудки отбоя.

Я сидела на полу общежития, прижав телефон к груди, слушая хриплый кашель дочери. Набрала скорую, назвала адрес; диспетчер велела ждать бригаду. Каждый шум в коридоре казался её шагами. Я снова посмотрела на имя Артемия в списке вызовов. Чуть не нажала: вдруг ещё раз, другими словами? Аня закашлялась, и я отложила телефон экраном вниз. Он слышал её. Всё слышал — и оборвал разговор.

Утро наступило серое, промозглое. Балтийский ветер выл в щелях окон. Миша кашлял так громко, что соседка снизу начала колотить в потолок шваброй. После ночного осмотра нам велели утром прийти в поликлинику; легче детям не стало.

Я схватила детей и побежала. Бежала к ближайшей государственной поликлинике, надеясь на чудо, на бюрократическую ошибку, на человеческое сострадание.

В регистратуре толпа. Запах мокрой шерсти, лекарств и отчаяния. Когда дошла очередь, я выставила перед врачом пустые руки.

— Полис ОМС, — потребовала медсестра.

— У меня нет полиса, — сказала я. — Дети без документов. Их отец…

— Тогда платите за прием. Платные услуги. Частный вызов скорой. Десять тысяч за выезд. Или пять за осмотр терапевта.

Я полезла в карман. Там было пусто. Абсолютно пусто. Ни рубля. Только крошки от вчерашнего печенья.

Врач, пожилая женщина в очках, посмотрела на Мишу, который сидел у меня на коленях, бледный, с открытым ртом, тяжело дыша. В её глазах мелькнуло сочувствие. Но она отвела взгляд.

— У нас тут плановый приём, без документов я вас не оформлю, — пробормотала она. — Идите в частную клинику. Или ждите скорую бесплатно. Но они едут долго. Очень долго.

Я вышла в коридор. Слушала, как дети задыхаются. Миша хватал воздух открытым ртом; я придерживала его спину, словно могла помочь вдохнуть. Надо было просить громче, остаться у кабинета, не уступать очереди. А я вышла, когда велели выйти.

Вернулась в общагу, чтобы собрать вещи. Нужно было уйти. Здесь становилось опасно: кашель распространялся, соседи жаловались администраторше, угрожая вызвать участкового.

На выходе меня встретил охранник. Крупный мужик с тупым, безразличным лицом.

— За порчу имущества, — буркнул он, показывая на осколок кружки, которая упала с тумбочки, когда я в панике хватала сумку. — Двести рублей.

— У меня нет денег, — сказала я тихо.

— Тогда платишь вещами. Или идешь в суд.

Я сняла ботинок и достала последнюю купюру из носка. О ней я не вспомнила даже у такси — и в регистратуре не показала: на приём всё равно не хватало, а детям нужно было хоть что-то поесть. Сто рублей. Половина суммы.

Охранник взял деньги, сунул в карман и молча распахнул дверь.

Улица встретила меня холодом. Ветер бил в лицо, пробирая до костей, выдувая последние остатки тепла из тела. Я шла к вокзалу, где были скамейки, где можно было усадить детей на колени и греть их своим телом, пока не станет совсем темно.

Сидели на лавке у перрона. Поезда уходили и приходили, шумели, пахли дизелем и железом. Аня уснула от изнеможения, её голова тяжело лежала на моей руке. Миша смотрел на меня стеклянными глазами. Он уже не плакал. Он экономил силы.

Рядом остановилась женщина с тележкой. Взгляд бегающий, одежда дорогая, но изношенная. Она присела рядом, положив руку на мое колено.

— Тяжело тебе, девочка, — прошептала она. — Есть выход. Быстрые деньги. Комната теплая, врач хороший. За услугу.

Я поняла, о чем она. Отвращение поднялось волной, тошнотворное, липкое. Я готова была продать себя. Готова была стать любой вещью, любым инструментом ради воздуха в легких моих детей. Но страх сковывал тело: если я пойду туда, я потеряю контроль. Я стану той самой грязью, которой меня назвал Артемий. И что тогда будет с детьми? Кто их заберет? Социальные службы? Он не отдаст. Он использует этот повод, чтобы лишить меня прав окончательно.

Телефон в кармане завибрировал.

Я вздрогнула. Посмотрела на экран. Неизвестный номер.

Сообщение: «Я знаю, где вы. И я знаю, что вам нужно. Приходите по адресу. Один раз.»

Ни имени, ни подписи. Только адрес и строка: «Спросите Ридера». Бизнес-центр «БалтТранс». Штаб-квартира Артемия.

Сердце пропустило удар. Ловушка? Насмешка? Артемий хочет добить меня, показать свою власть, заставить ползать у его ног в присутствии сотрудников?

Но Аня издала звук. Хриплый, свистящий, как сломанная флейта. Кожа на её лице приобрела отчетливый цианотический оттенок. Я уже не могла утешать себя тем, что после ночного осмотра разрешили ждать до утра. Дыхание менялось на глазах.

Страх перед бывшим мужем побледнел на фоне страха потери детей. Я встала. Колени подгибались, мир качался.

— Погодите, — крикнула я женщине с тележкой, не оборачиваясь. — Мне нужно идти.

И побежала. К маршрутке. К бизнес-центру. К тому месту, которое должно было стать моим концом.

Глава 3

Лобби «БалтТранса» было стерильно белым и холодным. Консьерж посмотрел на меня с таким презрением, каким обычно смотрят на таракана.

— Мне нужен Кирилл Ридер, — сказала я.

Он удивленно поднял бровь.

— Он занят.

— Скажите ему, что пришла Вера Соколова. По поводу сделки.

Консьерж переглянулся с коллегой. Что-то в моем голосе, в блеске глаз, заставило его нажать кнопку на внутреннем телефоне. Через минуту вышел не секретарь, а высокий мужчина в идеально скроенном темном костюме. Кирилл Ридер.

Он выглядел старше своих лет, но двигался пластично, как хищник. Его глаза, светлые, почти прозрачные, оглядели меня от макушки до подола грязного пальто. Он задержал взгляд на детских лицах, потом на моих руках. Мне хотелось прикрыть Аню пальто, спрятать от этого осмотра; вместо этого я подняла голову и ждала.

— Вы пришли раньше срока, — сказал он. Голос низкий, с легким акцентом.

— Аня уже задыхается. Сын тоже заболел, — ответила я. — Вы сказали, дадите шанс. Я пришла. Помогите мне довезти их до врача.

— Знаю. Поэтому я здесь.

Кирилл повернулся и пошел к лифту. Я следовала за ним, чувствуя спиной взгляды персонала. Страх смешивался с дикой, почти истерической надеждой.

В кабинете на последнем этаже было тихо. Шум города заглушался стеклопакетами. На столе лежала папка с документами.

— Я не благотворитель, Вера, — сказал Кирилл, садясь в кресло. — И Артемий Волков не мой друг. Мы враги. Но у нас общий интерес.

— Какой?

— Его схемы. Серые. Черные. Те, которые вы вели годами, будучи его бухгалтерией и тенью. Вы знаете, куда идут грузы. Вы знаете, какие контейнеры не проходят таможню. Вы знаете пароли.

Я сжала кулаки. Сколько раз Артемий повторял: наши дела остаются в семье. Дети едва дышали, а я всё ещё ловила себя на этой дурацкой верности. Кирилл ждал ответа. Теперь за сведения можно было выторговать помощь.

— Что я получу взамен?

— Экстренную госпитализацию. Лучшую клинику в городе. Персонального врача. И жилье. Пока вы работаете со мной.

Кирилл протянул мне визитку из плотного, матового картона. На ней не было телефона. Только адрес клиники и фраза, написанная от руки черными чернилами:

«Клиника ждёт. Решайте сейчас».

Я посмотрела на эту надпись. Затем на свои руки, дрожащие, покрытые пятнами от грязи и холода. Затем в глаза Кириллу. Он следил, возьму ли я визитку, и молчал. Я могла войти в эту клинику только на его условиях. Артемий выставил меня за дверь; Кирилл открывал другую — но прямо говорил, что платить придётся работой и сведениями о муже.

Но у меня не было выбора. У Ани заканчивался воздух.

Я взяла визитку. Пальцы коснулись бумаги.

— Я согласна, — сказала я.

Кирилл чуть заметно кивнул. Он достал телефон и набрал номер.

— Отправьте машину к бизнес-центру. Заберите двух детей. В реанимацию. Немедленно.

Он повесил трубку и посмотрел на меня.

— Добро пожаловать в игру, Вера. Здесь правила пишут те, кто сильнее. И вы только что выбрали сторону.

После госпитализации я вернулась к Волкову за невыплаченной зарплатой. Кирилл оплатил спасение детей, но этого было мало: зависеть от каждого его решения я не хотела.

Дождь в этом городе не проходит, а въедается в одежду. Он пахнет мазутом, гнилой рыбой и чужой победой. Я стояла у служебного входа «БалтТранса», сжимая в руке пластиковый поднос с двумя стаканчиками кофе. Мои пальцы онемели от холода, но внутри горел жаркий, тошнотворный огонь стыда.

Охранник, здоровенный лоб с лицом как битый кирпич, преградил путь плечом.

— Прохода нет. Приказ генерального.

Я знала его имя. Денис. Три года назад я угощала его сигаретами на балконе их же офиса, пока Артём подписывал контракты. Тогда он называл меня «Вера Сергеевна» и заглядывался. Теперь во взгляде было только пустое равнодушие исполнителя.

— Мне нужно к Артемию Волкову. Это срочно, — голос дрогнул, предательски сорвавшись на визг.

— Сказано же: нет. Иди, тетка, пока не вызвали полицию за приставание к персоналу.

Полиция. Точнее, частная охрана, которая была хуже полиции. Они бы просто вывели меня, а я опять ушла бы без своей зарплаты. Перед глазами стоял Миша, каким я привезла его в больницу: хриплый, мокрый кашель, втянутые плечи. Аня тогда спала урывками, её кожа приобрела землистый оттенок. В кармане лежали счета за платные осмотры — ещё до того, как Кирилл вызвал машину в реанимацию. Тогда в государственной клинике меня отфутболили при слове «без прописки», а частную страховку Артём аннулировал первым же звонком после выселения.

Я сделала шаг назад, опустив голову. Капюшон куртки натянулся глубже.

— Кофе для переговорной, — буркнула я, имитируя интонацию курьера из соседней кофейни. — Заказ на два эспрессо. Номер 402.

Денис хмыкнул. Ему было лень проверять. Лень думать. Он посторонился на полшага, пропуская «невидимую» фигуру внутрь.

— Быстро шевелись, там инвесторы сидят, они нервные.

Я проскользнула мимо него, чувствуя спиной его взгляд, но не оглядываясь. Внутри пахло дорогим паркетом, кондиционером и кожей. Здесь не было сырости моей общаги. Здесь был стерильный мир тех, кто имел право дышать полной грудью.

Лифт привез меня на четвертый этаж. Коридор тянулся до конца, освещенный холодным светом LED-панелей. В конце коридора находилась переговорная. Дверь была приоткрыта. Голос Артёма лился оттуда, уверенный, бархатный, голос, который когда-то обещал мне вечную любовь, а теперь раздавал команды слугам.

Я толкнула дверь.

Комната была огромной. Стол из темного дерева, шесть человек вокруг. Артём сидел во главе, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Рукава закатаны до локтей, часы блеснули золотом. Он говорил что-то о логистических цепочках, тыча указкой в проекцию на стене.

Он прервался на полуслове. Шесть человек повернулись ко мне; я вдруг услышала, как стаканчики постукивают о поднос в моих руках.

Мокрая куртка капала на дорогой ковер. Ботинки оставляли грязные следы. Поднос в руках казался нелепым реквизитом из дешевой комедии.

Артём не изменился в лице. Ни тени удивления, ни капли узнавания. Он продолжил говорить, глядя прямо сквозь меня, будто я была пятном на стекле.

— ...как видите, маржа растет именно благодаря исключению посредников. То есть, устранению лишних элементов, которые тянут ресурс, но не создают ценности.

Он сделал паузу, наконец посмотрев на меня. Его глаза были серыми, как зимнее море перед штормом.

— Что такое? Курьер ошибся этажом?

— Артём, — я выдохнула это имя, как молитву, хотя оно горчило во рту. — Нам нужны деньги. На детей. Они болеют.

Слово «болеют» повисло в воздухе. Один из инвесторов, грузный мужчина в очках, отвел взгляд, почувствовав неловкость. Другой, молодой и циничный, усмехнулся уголками губ.

Артём поднялся и обошёл стол. Я стояла у двери и ждала, пока он подойдёт: отступать было некуда. Запах его дорогого одеколона ударил в нос, смешиваясь с запахом мокрой шерсти.

— Дети? — переспросил он тихо. Так тихо, что слышали только мы. — Какие дети, Вера? Ты хочешь сказать, те, которых ты бросила в сырой комнате ради своей гордости? Те, кого ты не можешь обеспечить даже базовым минимумом?

Я сжала зубы так, что заскрипели челюсти.

— Ты забрал документы. Ты заблокировал карты. Я не могу снять квартиру. Их лечат платно, потому что государственная очередь...

— Замолчи.

Он сказал это вполголоса. Я осеклась, будто всё ещё сидела с ним за ужином и дети могли услышать нашу ссору.

Он кивнул охраннику, который возник за моей спиной.

— Уберите мусор.

Но я не сдвинулась. Я шагнула вперед, поставив поднос на стол и протянув счета, которые достала из кармана. Бумажки дрожали в моих пальцах.

— Посмотри. Пожалуйста. Просто посмотри цифры. Мне нужен аванс. Зарплата за прошлый месяц. Ты должен был выплатить ее при увольнении, но ты этого не сделал. Это незаконно.

Артём взял у меня бумагу. Пробежал глазами. Лицо его оставалось каменным.

— Подделка, — сказал он, роняя листок обратно на стол. — Или ошибка в расчетах. Моя бухгалтерия знает свое дело лучше, чем бывшая стюардесса, которая привыкла разносить бутерброды.

В этот момент дверь переговорной резко открылась. Вошла Елена.

Она была прекрасна в своем агрессивно-дорогом стиле. Платье цвета бордо, идеально уложенные волосы, алые губы. Она остановилась, увидев меня, стоящую посреди комнаты, мокрую, жалкую, с протянутыми руками.

Её лицо исказилось гримасой отвращения.

— Боже мой! Артём! Почему здесь эта... вещь? Она портит атмосферу! У меня сейчас важная встреча с партнерами из Роттердама, а тут какая-то бомжиха размахивает бумажками!

Артём не посмотрел на Елену. Он смотрел на меня. В его глазах плясали дьявольские искорки. Он медлил с ответом, давая Елене рассмотреть меня получше. Я стояла со счетами в руке и ненавидела себя за то, что ждала его разрешения продолжить.

— Елена, пожалуйста, — произнес он мягко, почти нежно. — Не мешай процессу. Я сам разберусь с этим... недоразумением.

Он повернулся ко мне и указал пальцем на пол, прямо перед порогом, в лужицу, натёкшую с моей куртки.

— Сядь.

Тишина стала абсолютной. Инвесторы замерли. Елена прикрыла рот рукой, чтобы скрыть злорадную улыбку.

— Что? — прошептала я.

— Ты просишь деньги. Ты унижаешься. Так давай доведем это до логического конца. Сядь на пол. Если ты хочешь быть услышанной, стань незаметной. Стань частью интерьера.

Я посмотрела на инвесторов: кто-нибудь остановит его? Мужчина в очках поправил дужку и опустил глаза. Мне предстояло встать на колени перед ними — или снова уйти без денег, которые он мне должен.

Я посмотрела на его туфли. Полированная кожа отражала свет ламп. Потом на свои грязные ботинки. Внутри меня что-то оборвалось. Не надежда. Надежды уже не было. Осталась только звериная необходимость выжить.

Я медленно опустилась на колени. Холодный пол у порога обжег через ткань джинсов. Я чувствовала каждый свой нерв, каждый удар сердца.

— Вы очень убедительны, Вера, — заметил один из инвесторов сухо. — Но бизнес не строится на эмоциях.