Kitobni o'qish: «Измена мужа. Ты променял меня на любовницу, но твой начальник выбрал меня!»

Глава 1. Сюрприз

Смена выдалась из тех, после которых хочется не жить, а стоять под горячим душем и молчать. Одиннадцать часов в воздухе, пассажир с температурой в двадцать третьем ряду, мальчишка, который орал при заходе на посадку так, что закладывало уши всему салону. Но я летела в Маскат, а в Маскате — Глеб. Три недели командировки. Три недели я считала дни, как девчонка.

— Вер, ты глупая? — Тала смотрела на меня в отсеке экипажа так, будто я предложила ей прыгнуть без парашюта. — Кто меняется сменами ради мужчины?

— Я. Потому что прилечу на сутки раньше и застану его до его дедлайна.

— Ты прилетишь на сутки раньше, чтобы стирать его рубашки.

— Я прилечу, — сказала я, — и сделаю ему сюрприз.

Тала закатила глаза, но смену мне отдала. Она всегда мне всё отдавала — за пятнадцать лет в небе я так и не научилась говорить «нет» тем, кого люблю. Может, поэтому и живу так, как живу.

Десять лет назад я ушла из магистратуры, из лаборатории, из города, где у меня была своя койка в общежитии и своя жизнь, — ради его перевода. Потом был второй перевод. Третий. Каждый раз я говорила себе: его карьера важнее, он мужчина, ему расти. А потом они позвали меня в «Сокол» — чартерный флот холдинга Аль-Фахри, — и впервые в жизни что-то в этой семье было моим. Мои крылья. Моя лицензия. Моё имя в лётной документации.

Глеб встретил новость о моём рейсе в Мускат вялым «отлично, зайчонок, у меня как раз тут завал». Так я и решила: прилечу раньше. Застану его между его завалом и его дедлайном. Ужин на крыше, море внизу, свечи — пусть не удивляется, что я умею не только ждать.

В «Маджане» я была сотню раз — флагманский отель нашей сети, тяжёлые двери, пахнущие удом, кофе с кардамоном, который подают даже уволенным, вот столько сердечности в этом доме. Глеб жил в корпусе для менеджеров, четыре-двенадцать. Я попросила на ресепшене соседний. Четыре-четырнадцать. Мальчик за стойкой, у которого был такой вид, будто вся его жизнь — подбор ключей, щёлкнул картой и улыбнулся:

— Тихие соседи, мадам. Вам повезёт.

Мне повезёт. Вот именно так я и думала, да.

Я приняла душ, надела то самое платье — синее, покупали вместе в позапрошлом отпуске, он говорил: «цвет твоих глаз под халатом моря». Волосы высушила. Взяла коробку фиников в сиропе — он без ума от них. И пошла по коридору тридцать шагов, считая двери, как в детстве считала ступеньки.

Четыре-четырнадцать.

И тут я услышала.

Голос мужа. Смех. Женский смех — низкий, домашний, тот смех, которым женщины смеются не с людьми, а с мужчинами, которых любят. Я стояла с коробкой фиников в руке, и смех был за этой дверью, за этими тридцатью шагами, которые я прошла за минуту чужой жизни.

Может, телевизор. Может, коллеги. Может, может, может.

Я не постучала. Рука сама опустила ручку — дверь была не заперта, мир не запирают, когда хозяевам нечего скрывать, — и я вошла.

Глеб стоял посреди номера без рубашки. Сабина Ким — менеджер по продажам, я видела её на корпоративах; дважды при мне она хвалила галстук Глеба. Теперь сидела на краю его кровати в его рубашке. Моего бы не было — его. На тумбочке — два бокала. На экране телефона — моя фотография, я в этом самом синем платье, вчера, перед вылетом, отправила: «скучаю, кот».

Кот обернулся. У него было время — целых две секунды — сделать лицо. Он не успел.

— Вера, — сказал он.

— Зайчонок, — сказала я. Голос у меня был ровный. Как у стюардессы, объявляющей о жёсткой посадке. — Я прилетела на сутки раньше.

Сабина даже не встала. Она натянуто улыбнулась и произнесла тоном корпоративной рассылки: — Ой, а я думала, мы встречаемся только на брифингах.

Финики в моей руке стали весить килограмм. Я поставила коробку на шкаф. Аккуратно. До сих пор не понимаю, зачем — наверное, чтобы руки чем-то занять, чтобы не схватить что-то тяжёлое и не швырнуть.

— Десять лет, — сказала я. — Магистратура. Три переезда. Всё это — ты знал, что это всё?

— Вер, не при людях, — он сделал шаг ко мне, и я увидела его настоящую маску — ту, что под обаянием. Злую, скуластую, чужую. — Ты всё не так поняла.

— Что именно я не так поняла? Уточни. Что там «так»?

Сабина хихикнула. Он её одёрнул одним взглядом — хозяин и собачка, всё как всегда, у него всегда всё было разложено по полочкам, а я думала, полочки — это для счастья.

Я развернулась. Он схватил меня за локоть на пороге, пальцы — горячие, свои, родные, десять лет родные, — и я впервые за десять лет вырвалась. Вышла в коридор, пахнущий удом и свежими лилиями, услышала за спиной щелчок — он захлопнул дверь.

Не я. Он захлопнул дверь у меня за спиной. Вот что самое смешное. Даже это он у меня отнял.

Я пошла к лифту, ровно, спина прямая, как учат на выживании: паника убивает, дыши, считай. Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь. В лифте было пусто и прохладно, зеркальные стены, и в них была я — в синем платье цвета его лжи, с идеально уложенными волосами, с макияжем, который я делала сорок минут ради ужина на крыше.

Ужин на крыше, море внизу, свечи.

Я прошла лобби — мрамор, прохлада, где-то пела тихая музыка, какой-то мужчина в белом кандуре что-то говорил по телефону, мир шёл своим чередом, мир не знал. Мир не знал, что десять лет только что кончились. Ночь снаружи была тёплая, как выдох, море шумело где-то слева, я дошла до скамейки у фонтана, села — и тут меня наконец прорвало. Я сидела у чужого фонтана в чужой ночи, прижимала к лицу рукав синего платья и ревела так, как не ревела даже на похоронах бабушки.

Телефон завибрировал. «Кот. ВЕРНИСЬ. Ты всё не так поняла».

Я долго смотрела на экран. Потом — сама не знаю зачем, уже без слёз, с какой-то звенящей ясностью — открыла переписку с фотографией в синем платье. «Скучаю, кот». Удалила. Вместе с котом.

Хорошо хоть, — думала я, глядя на воду в фонтане, — финики не открыла. Их же не вернуть.