Kitobni o'qish: «Измена мужа. Ты лишил меня бизнеса ради любовницы, но шейх сделал меня своей невестой!»

Глава 1. Я подал на развод

Свадьба номер сто сорок семь закончилась в половине первого ночи салютом, который обошёлся жениху дороже, чем моя квартира за год. Тёща рыдала от счастья, невеста смеялась, тамада сорвал голос и втайне гордился этим до сих пор. Я сняла рацию, отправила команду грузить декор и поехала домой — на каблуках, которые сжимали ступни, как капкан, с мозолью размером с пятирублёвую монету и запахом лилий, не отбивавшимся даже скрабом.

Лилии — всегда знак. Если на свадьбе лилии, жди подвоха. За четырнадцать лет в профессии я поверила в это суеверие сильнее, чем в любовь.

В прихожей горел свет. На коврике, куда я обычно падала, не разуваясь, стоял чемодан. Твёрдый, с кодовым замком. Мы покупали его вдвоём на распродаже, я выбила десять процентов скидки, а Кирилл сказал: «Ты бы ещё фату поторговала».

Он сидел на кухне. Свежий, выспавшийся, в рубашке с закатанными рукавами — как с удачных переговоров. Перед ним лежала папка. Не счета, не квитанции — папка с завязками. Когда мужчине тридцать пять и он кладёт на стол папку вместо ужина, у женщины есть примерно секунда, чтобы выдохнуть.

— Я подал на развод, — сказал Кирилл.

Спокойно, ровно. Так сообщают, что в дом провели газ.

Я поставила сумку. Заметила, что из сушилки исчезла его чашка — та, с трещинкой, которую он не разрешал выбрасывать. Значит, собирался он не сегодня. Мозоль на пятке пульсировала в такт сердцу.

— Красиво подал, — сказала я. — С папкой. С чемоданом. Ты хотя бы конфетти не пожалел?

— Марго, я всё решил. Давай по-взрослому.

По-взрослому — его любимая присказка. По-взрослому мы год назад переписали доли в агентстве. Он тогда сказал: реорганизация, налоги, так надо, ты же в бумагах не сильна, я всё сделаю. И я подписала. Я вообще верила подписям и договорённостям — это единственное моё слабое место, если не считать каблуков.

— По-взрослому — это когда тебе сообщают, что твоей жизни конец, после того как ты отработала шестнадцать часов чужого счастья?

— Мы выросли из друг друга. — Он развёл руками, точно извиняясь перед клиентом за задержку доставки. — Ты строишь дни, Марго. А мне нужна жизнь.

— Жизнь с кем, если не секрет?

— Влада.

Я села. Не потому что ноги подкосились — просто так удобнее было смотреть на него снизу вверх, как на памятник, который пора сносить.

Влада Артёмова. Двадцать четыре года. Я помнила её по презентациям: дочка инвестора, заходила в наш офис в пальто стоимостью с мой квартал и говорила «наш золотой сезон» про мой рабочий график.

— Она моложе твоего агентства.

— Зато её отец старше. — Кирилл улыбнулся. Обаяние продавца, включённое в розетку. — Артёмов входит в дело. С деньгами, Марго. Настоящими.

— И моё агентство — приданое.

Кирилл не ответил сразу. Он взял папку, выровнял её по краю стола и провёл большим пальцем по завязке — будто разговор был не о моей жизни, а о неаккуратно собранном комплекте бумаг.

— Наше, — сказал он наконец.

— Ты только что сказал «моё».

— Я сказал юридически. Пятьдесят один процент, Марго. Ты подписывала, вспомни.

— Я помню, что подписывала реорганизацию. Не разрешение переименовать всё, что строила.

Он вздохнул и посмотрел на меня с тем терпением, которым продавцы встречают покупателя, уже выбравшего не тот товар.

— Поэтому я и говорю: наше. Но ты теперь, прости, медийно токсична. Бренд меняется. С понедельника мы «Дорохов и партнёры».

— Ты уже всё решил.

— Я всё оформил. Это разные вещи.

Я посмотрела на папку, на чемодан в прихожей, на его безупречно ровный воротник. Даже в моей квартире он оставлял мне роль человека, которому объясняют готовое решение.

— А «Дана»?

Вот тут он на долю секунды отвернулся. Первая честная секунда за вечер.

Сделка с катарским холдингом «Дана» была моим ребёнком. Два года переговоров. Сорок презентаций. Три вылета в Доху, где я в тридцать восьми градусах в костюме учила их свадебный оператор-проект говорить по-русски — то есть по-моему. Холдинг запускал свадебное направление — пишу это слово так, как оно звучало у них в презентациях, — и партнёром должна была стать наша компания. Моя. Я выносила этот контракт, как носят первенца: бессонными ночами, страхом потерять и гордостью на всех смотринах.

— «Дана» переоформлена в рамках реорганизации, — сказал Кирилл. — Всё, что было в агентстве, теперь в новой структуре. Всё.

— Ты забираешь сделку, которую я построила с нуля, в тот же вечер, когда подаёшь на развод?

— Я забираю своё. По бумагам. А бумагами, Марго, ты никогда не занималась — сама говорила, что это скучно.

Он встал, взял чемодан. Колёсики прошлись по моей прихожей со звуком, с которым выкатывают тело из операционной. В дверях он обернулся — и вот тут, кажется, ему стало чуть-чуть неловко. Чуть-чуть, на донышке.

— Юристы «Даны» звонили на неделе, — сказал он. — Спрашивали про допсоглашение к контракту. Подписывала ли ты.

— Какое допсоглашение?

— Ну вот и я им так же сказал: конечно, подписывала. Ты же не помнишь каждую бумажку, правда? — Он поправил воротник. — Лети, выспись. Ты отлично выглядишь, кстати. Для человека, который только что развёлся.

Дверь закрылась. За окном проревела машина — не наша, не его, чужая и дорогая.

Я сидела на кухне ещё минуту, потом встала и налила себе воды из-под крана, потому что чайник он, конечно, выключил. «По-взрослому». В квартире пахло его одеколоном, лилиями с чужой свадьбы и чем-то третьим — так пахнет жизнь, у которой уже выбили опоры.

Допсоглашение. Я перебирала в голове все бумаги за два года. Контракт с «Даной» я знала наизусть — я его строила. Но допсоглашение...

Я достала телефон, нашла письмо от их юристов, которое он переслал мне «на всякий случай» ещё неделю назад. Открыла вложение. Скан. Страница тридцать четыре, приложение семь, «уполномоченный представитель агентства — М. Тарасова».

Подпись.

Моя подпись. Размашистая, с хвостиком на «Т», как я ставлю на открытках молодожёнам. Идеально моя.

Только ставила её — не я.

Глава 2. Чёрный список

Москва вычёркивала меня три недели. Аккуратно, без свидетелей, как вычёркивают из списка гостей.

Первым ушёл «Платан» — банкетный дом, с которым мы дружили семь лет. Позвонил не директор, а его помощник: «Маргарита, ну вы понимаете, ситуация». Я не понимала, но кивала в трубку — привычка.

Потом флористка Лена, которая на моей свадьбе с Кириллом плакала громче моей матери, вернула депозит за совместный сезон и попросила больше не звонить. Голос у неё был, как у человека, которому угрожают. Или который очень боится. Лена — трусиха, но не предательница. Значит, боялась она по-настоящему.

На четвёртый день на отраслевом форуме появилась тема. «Правда о Марго Т.». Некий «гость-2012», представившийся бывшим сотрудником, рассказывал, как я якобы перекидывала клиентские деньги через свой счёт, брала наличными «для надёжности» и уходила от налогов. Детали были настолько точные — названия, даты, суммы почти правильные, — что я сама бы поверила. Так подделывают не клевету. Так подделывают правду, переврав в ней только главное.

Текст пах Стасом Литвиным, нашим коммерческим директором. Стас писал все наши официальные письма и ставил тире вместо дефиса — как «гость-2012».

Я встретилась с ним через день, в кофейне у Патриарших. Он заказал морковный торт, съел половину и смотрел на меня ласково, как смотрят на утопающую, стоя на берегу.

— Стас, скажи публично, что я не трогала деньги. Одна строчка. Ты знаешь меня девять лет.

— Я знаю, — согласился он. — Но я теперь работаю у Кирилла, Марго. И мне семью кормить. — Он аккуратно вытер рот салфеткой. — Я бы на твоём месте просто уехал. На полгодика. Пока не уляжется.

— Уехал куда?

— Куда-нибудь, где тёплое море и нет свадеб. — Он улыбнулся. — Ты же сильная. Ты всегда справлялась.

Тогда я ещё не знала, что «кормить семью» Стас будет с двух столов сразу.

В конце второй недели пришло письмо из банка. Кредит агентства, который мы «по-взрослому» реорганизовали, оказался обеспечен моей квартирой — я подписала и это, год назад, между примеркой чужого платья и доставкой чужих роз. Теперь агентства не существовало, долг повис на мне, и квартира уходила с торгов в счёт обеспечения. Дата торгов стояла в письме — через два месяца, машинным шрифтом, как приговор.

Я позвонила маме в Самару, потому что в такие вечера звонят мамам.

— Маргош, — сказала она после второго гудка. — Что случилось?

— Ничего. Позвонила.

— У тебя голос, как в двенадцать лет. Когда ты вазу разбила и два часа молчала в комнате.

Я подтянула колени к груди. На чашке у моего ботинка лимонный кружок прилип к стенке, а чай уже остыл совсем. За спиной теснились коробки: скотч цеплял выбившиеся волосы, и я всё никак не могла перестать смотреть на эту тонкую прядь — будто, отлепив её, я верну себе хотя бы один кусок прежней жизни.

— Ничего, мам. Позвонила. Просто сезон тяжёлый.

— Марго, ты мне сейчас про сезон рассказываешь или пытаешься не сказать, что у тебя всё рухнуло?

Я посмотрела на пустую полку. Кирилл забрал свои альбомы; мои я так и не решилась убрать. Ещё вчера там стояла наша общая жизнь в красивых обложках. Сегодня — пыльный прямоугольник на стене.

— Я справлюсь, — сказала я. Слова вышли привычно быстро, как готовая фраза для клиента, у которого сорвалась свадьба.

Мама не ответила сразу. В трубке шуршало что-то домашнее: крышка кастрюли, вода, её шаги по кухне. Я вдруг так ясно представила борщ на плите, что во рту появился кислый привкус щавеля.

— Я тебе борщ вчера варила. Полный котелок. Ты же его по телефону не съешь, дура.

— Мам.

— Не «мамкай». Приезжай. Я налью, ты поешь, а потом расскажешь столько, сколько сможешь. Хоть про одну коробку, хоть про всю эту беду. Здесь тебя никто из списка не вычеркнет.

Я поставила чашку рядом с коробкой. Чай оставил на полу тёмное пятно; я потянулась за салфеткой, но остановилась на полпути. Мама ждала ответа, а не отчёта о том, как я справляюсь.

— Я подумаю, — сказала я.

— Думай в электричке. Я тебя встречу. И возьму термос — дорога длинная, а у тебя, знаю, с собой опять будет один кофе.

Утром я поехала на электричке в Чехов, вести свадьбу за пятнадцать тысяч: площадка — шатёр у пруда, меню — шашлык, ведущий — племянник тамады. Хозяева праздника смотрели на меня с тихим ужасом — они тоже читали форум. Невеста шёпотом спросила: «А вы точно не... ну... с деньгами?» Я сказала: «Точно. Деньги я беру только за чужие слёзы счастья». Она не поняла, но успокоилась.

Свадьба была честная и тёплая. Под конец тётя Люда, мать жениха, обняла меня и сказала: «Доченька, у тебя руки золотые. Куда бы тебя ни выбросило — не потеряй их». Я чуть не разревелась над тазиком с оливье, но у меня не было времени — план Б всегда важнее слёз.

Звонок пришёл в среду, в девять вечера. Номер незнакомый, код чужой страны.

— Маргарита Тарасова? — Голос был мужской, выверенный, с аккуратным акцентом. — Юридический департамент холдинга «Дана», Доха. Вы фигурант дела о подделке документов в контракте с нашим холдингом. Ваше присутствие в Дохе обязательно.

— Фигурант — это мягко сказано. Я жертва.

— Это определит проверка. Билет выслан вам на почту. Рейс завтра, одиннадцать двадцать.

Я открыла письмо. Бизнес-класс. Классно живут люди, которые делают из тебя фигуранта.

— А обратный билет?

Пауза была короткой, но я успела прожить в ней всю оставшуюся жизнь.

— Это зависит от вас, госпожа Тарасова.

Глава 3. Билет в один конец, бизнес-класс

Обычно в бизнес-классе летят женихи с невестами — на медовый месяц, с шампанским и этой особой, физически ощутимой верой в вечность. Я летела как фигурант дела о подделке, но стюардесса этого не знала и называла меня «госпожа Тарасова» так, что я почти вспомнила, кем была месяц назад.

Доха встретила меня стеной жара в шесть утра. Тридцать восемь градусов — до восхода. Воздух был густой, как сироп, и пах одновременно пылью, морем и кардамоном — так, как я потом узнала, пахнет вся эта страна: специей поверх металла.

У трапа ждал мужчина в безупречной тройке, несмотря на жару, — смуглый, с планшетом в руке, как с оружием.

— Госпожа Тарасова. Фахад, канцелярия его высочества. Ваш паспорт, пожалуйста. Оформление документов займёт некоторое время.

— А если я не отдам паспорт?

— Тогда оформление займёт больше времени, — сказал он без всякой угрозы, как сообщают прогноз погоды. И улыбнулся. — Добро пожаловать в Катар.

Дворец назывался «Каср аль-Дана». Фахад перевёл по дороге, глядя на меня в зеркало заднего вида, проверяя реакцию: «дворец жемчужины». Мы проехали ворота с двумя рядами кипарисов, и я, профессионально поражённая чужими масштабами, присвистнула: одних только фонтанов было четыре, и каждый — с бюджетом областной свадьбы.

Мне дали виллу в персиковом дворе: три комнаты, бассейн, бедуинская… — нет, не буду, — кровать под балдахином, кувшины с розовой водой в ванной. На столе лежали финики, орехи и кофе с кардамоном — густой, горький, из маленького медного чайника. Пахло удом — сладким дымом, который здесь, оказывается, встречают гостей, а не провожают демонов.

Я успела поспать четыре часа, принять душ и достать блокнот, когда в дверь постучали. Вошёл Фахад — на этот раз без планшета, с лицом человека, у которого горе.

— Госпожа Тарасова. У нас чрезвычайная ситуация.

— Умирает жених?

— Что? Нет.

— Горит шатёр? Пропала невеста? Перепутали кольца?

— Сегодня вечерний приём у шайхи Фатимы. Семейный маджлис, сорок персон. Наш менеджер по событиям...

— Что с ним?

— Он сидит в кладовой и плачет. Он уволился. Сейчас.

Через двадцать минут я стояла в банкетном зале и понимала, почему. Белые хризантемы — сорок композиций белых хризантем, цветы прощания, которыми здесь не встречают, а провожают. Рассадка, по которой два кузена, не здоровающиеся четырнадцать лет, сидели рядом — за одним столом, локоть к локтю. И шафрановый крем — десерт на весь вечер — оседал в холодильнике, потому что холодильник ночью умер, а крем, как выяснилось, умер вместе с ним.

Сорок минут. У меня было сорок минут до подачи.

Я отправила садовников срезать жасмин — весь, который найдут, — и поставила его в медные чашки, по три ветки, просто и дорого. Кузенов рассадила по старшинству, а «трудного» посадила подле шайхи Фатимы: при матриархе не скандалят даже те, кто умеет только скандалить. Крем сняла с подачи полностью и объявила кухне новый план: подать финики, орехи и кофе с кардамоном как церемонию — медные подносы, два юноши, медленный проход между гостями. Люди всегда думают, что их спасают деньги. Их спасает ритм.

В восемь вечера зал звучал правильно: смех, звон маленьких чашек, жасмин. Я стояла у колонны с планшетом — уже моим, захваченным у канцелярии, — и слышала, как за спиной кто-то дышит.

В дверном проёме, опершись о косяк, стоял мужчина лет тридцати пяти. Тёмный европейский костюм, запонки, спокойствие человека, которому принадлежит всё, что я вижу, включая воздух. Он смотрел не на зал — на меня, и в глазах у него было выражение, которое я знаю лучше всех на свете: так выглядят люди, которые нашли подрядчика своей мечты.

— Вы уволили трёх моих менеджеров одним присутствием, — сказал он.

— Я не увольняю. Я использую. Уволились они сами.

— Хладнокровно. — Он шагнул ближе. — Юристы завтра в девять. Не опаздывайте: они считают опоздание признанием вины.

— А сейчас? Кто вы, чтобы объявлять мне расписание?

— Карим аль-Мазруи. — Он чуть наклонил голову. — Холдинг «Дана», Маргарита Тарасова. Всё, что вы сегодня починили, моё. Как и всё, что сломалось.

Я хотела сказать что-нибудь хлёсткое, но в этот момент мимо пронесли медные подносы с кофе, и весь зал, как один человек, потянулся к аромату кардамона — сорок персон одновременно выдохнули и потеплели. Он проследил за моим взглядом.

— И да, — сказал он уже из дверей. — Хризантемы заказывал мой дядя. Он любит точные послания. Запомните это качество — оно вам ещё пригодится.

Ночью под дверью моей виллы лежал лист расписания. Машинным шрифтом, по-деловому: «9:00 — юридический департамент. 20:00 — ужин. Его высочество. Один на один».

И ниже, от руки, другим почерком — живым, с нажимом: «Паспорт вернут, когда закончится то, зачем вы приехали».

Я так и не поняла, зачем я приехала. До девяти утра оставалось восемь часов, и я не спала ни одного из них.