Kitobni o'qish: «Золотистый ретривер у изголовья кровати»

優しい死神の飼い方 YASASHII SHINIGAMI NO KAIKATA

知念 実希人 Mikito Chinen

Copyright © 2016 by Mikito Chinen

Russian translation rights arranged with KOBUNSHA CO., LTD through Japan UNI Agency, Inc., Tokyo

Перевод с японского Людмилы Белановой

Иллюстрация на обложке BARSUK

© Беланова Л., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

Холодный ветер вперемежку со снегом хлестал со всех сторон, пробирался прямиком под золотистую шерсть и постепенно лишал меня тепла. Чувство холода, неизвестное мне до сих пор, погружало в сонную негу. Но сейчас было не до неё. Босс почему-то дал мне летнюю шубу, и если я ничего не сделаю, то скоро замёрзну насмерть. Будет жаль, если моя земная жизнь закончится всего за три часа. Из-за ошибки начальника я не смогу исполнить волю Господина.

Ой, забыл представиться. Я пёс. Имени у меня пока нет.

Как-то странно это звучит. Позвольте перефразировать.

Я чересчур дотошный. Коллеги даже шутили, что я напоминаю человеческую свекровь. А я считаю, что только такая внимательность к мелочам позволит достойно служить нашему Господину.

Вернусь к рассказу о себе. Я благородный дух, которого три часа назад отправили на Землю в облике собаки. Господин дал мне прекрасное имя, которое, к моему большому сожалению, не сможет воспроизвести ни одно живое существо на этой планете. Лучше сказать, что у меня пока нет земного имени. Сейчас я выгляжу как крупный кобель с длинной золотистой шерстью. Кажется, таких называют золотистыми ретриверами. Это мой временный вид, всего лишь сосуд, ведь в качестве духа я невидим как для человеческого глаза, так и для приборов. Но нельзя сказать, что люди не знают о нашем существовании. Они в нём сомневаются, но при этом дают нам разные прозвища.

Нас называют… О чёрт, как же холодно, голова совсем не работает. Честно говоря, несмотря на всю дотошность, меня никогда не интересовало, как нас называют на Земле. Вспомнил! Синигами. Точно, в Японии нас называют «синигами», а ещё – «боги смерти». Нас часто изображают в виде скелета с косой, облачённого в чёрный балахон и пожинающего жизни. Ужасно грубо! Мы так не выглядим и уж точно не занимаемся такой дикостью.

Когда человек умирает, мы помогаем душе вырваться из плена тела, а затем показываем путь к Господину. Я был сборщиком душ и их проводником. Был…

Почему же меня, такого благородного духа, сослали на Землю, да ещё и в облике собаки? Долгая история. Если вкратце – меня понизили. Как я уже говорил, все души мы направляем к Господину. Однако, если человек умирает, охваченный сожалением, его душа может остаться на Земле, став призраком.

Призраки – настоящая головная боль для синигами (хоть головы, как и других частей тела, у нас нет). Иногда случается так, что они ни в какую не соглашаются идти к Господину, как бы их ни уговаривали. И насильно привести их к нему мы тоже не можем. Если душа надолго остаётся на Земле без защиты телесной оболочки, она, подобно железу под воздействием морского воздуха, постепенно разрушается и в конце концов исчезает. Для синигами нет большего позора, чем исчезнувшие души, которые они не смогли доставить к Господину.

Считается, что чем больше у синигами исчезнувших душ, тем хуже он работает. И к сожалению, в последнее время таких душ у меня стало необычайно много. Причина отнюдь не в моих навыках, а в стране и эпохе, которыми я заведовал. К слову, у остальных синигами, кто работал в Японии XXI века, результаты от моих не сильно отличались.

– Мы не можем нормально работать. Что-то странное происходит в жизнях людей в этой стране и в этой эпохе, – сообщил я боссу с помощью котодамы¹.

Босс слушал во все уши (напомню, ушей и других частей тела у нас нет). Я, заметив его желание разобраться, добавил:

– Пока мы не начнём взаимодействовать с ними при жизни, результаты нам не улучшить.

– Что ж… Вот и займёшься этим.

Слова босса меня обескуражили. Ведь люди не могут видеть нас, живущих в абсолютно другом измерении. Мы можем контактировать напрямую с душами, иногда общаемся с помощью котодамы или являемся во снах. Но такие методы вряд ли помогут: большинство земных жителей посчитает это всего лишь плодом воображения, а кто-то может и к психиатру обратиться.

Сначала я подумал, что босс шутит. Но он был серьёзным духом и никогда не шутил. Осознав это, я запаниковал.

– Люди не смогут увидеть нас, пока не станут душой. Да и нельзя им знать о нашем существовании. Нет ни единого способа предстать перед живым человеком.

– Поместим тебя во временное тело. Тогда мы и себя не раскроем, и с людьми получится пообщаться.

Временное тело? Паника нарастала.

– А что делать с моей основной работой?

– За это не переживай. Ты отличный проводник, но есть и другие. Будем работать все вместе, чтобы решить проблему, которую ты обнаружил.

– Но… – Я хотел было начать спорить. Для такого благородного духа, как я, жить в мире жадных и уродливых людей было настоящим кошмаром.

– Подожди! – перебил меня босс и погрузился в молчание.

Я понял, что происходит, и тоже затих. Спустя несколько секунд он с большим почтением промолвил:

– Господин желает…

Я успокоился. Наверняка Господин хочет сказать, что негоже такому великолепному проводнику иметь дело с жалкими людишками. Но босс продолжил говорить, и все мои надежды улетучились.

– Господин желает посмотреть, что из этого получится. Идея отправить тебя на Землю кажется ему интересной.

Дальше сопротивляться смысла не было. Выступить против начальника я ещё мог, но вот против Господина… Я существую только для того, чтобы исполнять его волю.

– На всё воля Господина, – почтительно ответил я, так, чтобы не было заметно моё отчаяние. В этот момент я не смел произнести ничего другого.

Пока я увлечённо рассказывал вам свою историю, заснеженный пейзаж вдруг начал трястись. Это что, землетрясение? Нет, точно не оно. Во время землетрясения мир не должен вертеться на триста шестьдесят градусов. По-моему, люди называют это «головокружением». Чувствую себя я действительно неважно. Кажется, будто все органы пляшут внутри меня. Как же называются эти отростки для ходьбы? Вроде бы «ноги». В них совсем не осталось сил, идти становилось сложнее. Измождённый, я рухнул на землю.

Хотелось забыть обо всём и просто закрыть глаза. Я пока не очень разбираюсь в земных телах, но, сдаётся, состояние моё критическое. Однажды я забирал душу с заснеженной вершины: этот человек без конца повторял, что засыпать ни в коем случае нельзя, иначе жизнь окончится. Перед глазами одна за другой проносились сцены, которые я успел увидеть на Земле за эти несколько часов. Это и есть «калейдоскоп жизни»? В моём не было смысла – познать удалось немного, лишь заиндевевшие деревья да занесённую снегом горную тропу. И вот по ошибке босса я оказался посреди метели вдали от своей задачи, ещё и в летней шубе. И пока ум лихорадочно искал оправдание для Господина, моей головы коснулось что-то мягкое и тёплое.

– Что ты тут делаешь?

Голос доносился откуда-то сверху. Из последних сил я поднял голову и увидел молодую человеческую самку – если не ошибаюсь, правильно это называется «девушка». Слегка наклонившись, она погладила меня по голове.

На вид ей было чуть больше двадцати. Миниатюрное тельце утопало в объёмном пуховике. Нос – правильной формы, а глаза со слегка нависшим двойным веком казались удивительно большими на фоне крохотного личика. Такие девушки в мире людей считались красавицами, это я точно знал благодаря долгой работе проводником душ.

– Я потерялся. Где здесь можно согреться? – хотел сказать я на языке людей, но изо рта вырвался только невнятный стон.

Видимо, собаки не способны к человеческой речи. Какие-то способности синигами в моём нынешнем теле сохранились, при необходимости можно использовать котодаму. Если я обращусь напрямую к душе девушки, она, скорее всего, меня услышит. Но это раскроет мой секрет: я не совсем обычная собака. Мне только и оставалось, что бросить на неё грустный взгляд. Буду говорить глазами.

– Ты потерялся?

Уж не знаю, насколько точно она поняла меня, но девушка продолжила меня гладить. Её тёплая ладонь была настолько приятной, что я непроизвольно начал вилять хвостом. Откуда же взялась эта девушка? Вдруг я заметил, что из-под её пуховика торчит белый халат, похожий на те, что обычно носят работники медицинских учреждений.

– Тут рядом больница, где я работаю. Сможешь встать?

Девушка указала куда-то в метель. Я прищурился и увидел огромную железную дверь. Она оказалась приоткрыта, и в щель виднелся сад, укрытый снегом. Вдалеке, почти растворяясь в разгулявшейся непогоде, стояло трёхэтажное здание в западном стиле. Взгляд скользнул к воротам, на которых висела табличка. «Больница Ока-но Уэ»².

Из пасти вылетело радостное урчание. Вот моё новое место работы! Меня не понизили, а просто перевели. Из последних сил я встал и направился за девушкой в сторону ворот.

– Ну слава богу, ты можешь идти! Кстати, меня зовут Нахо. Нахо Асахина. А тебя? – спросила она, продолжая поглаживать меня по спине, побелевшей от снега.

Не подумав, я уж было хотел представиться именем, которое даровал мне Господин, но смог лишь громко гавкнуть. Ничего страшного, люди всё равно не способны воспроизвести имена синигами.

– Тогда я придумаю тебе имя, если ты не против. – Нахо нахмурилась и глубоко задумалась. – Как тебе «Лео»? У тебя причёска замечательная, прямо как у Ди Каприо.

Кто такой этот Ди Каприо?

– Лео. Как тебе? – Нахо трепала меня по голове, улыбаясь.

Лео… Звучит неплохо. Легкомысленность западного звучания немного раздражает, но в то же время в нём есть некая элегантность.

– У-у-о, – пробурчал я в знак одобрения.

– Нравится? Ну и здорово! Пойдём поскорее внутрь, согреем тебя.

Меня вновь поразила точность, с которой Нахо понимала меня.

Теперь, когда новая знакомая даровала мне земное имя, позвольте ещё раз представиться.

Я синигами в теле собаки. И зовут меня Лео.

Глава I. Синигами берётся за работу

1

Нахо поставила передо мной глубокую миску с чем-то, что она назвала кормом для собак. Наевшись до отвала, я облизнулся, наслаждаясь оставшимся на языке насыщенным вкусом говядины. Мне казалось, что в земном теле я буду испытывать только боль и другие неприятные ощущения, но сытость вызывала сладкую истому. Теперь мне, благородному духу, следует быть внимательным, чтобы не оказаться в плену удовольствий, как это случается с более примитивными существами – например, с людьми.

– Ты всё съел? Какой молодец! Хочешь вкусняшку? – обратилась Нахо ко мне, улыбаясь. У неё в руке было три коричневых комочка, которые очень аппетитно пахли.

Думаю, ничего страшного не случится, если парочка таких штук окажется в моём желудке. Я сел и поднял лапу, подавая её Нахо. Против воли у меня потекли слюни.

– Какой ты умненький! – Девушка положила лакомство в миску.

Я тут же набросился на аппетитную мясную печеньку. Нет, я не стал пленником еды, я просто веду себя как обычная земная собака, чтобы никто ничего не заподозрил.

– Вкусно было? – Нахо присела и заглянула мне в глаза.

– Гав! – радостно ответил я. Печенька была вполне неплохой. За три дня в больнице, где работала Нахо, я научился очень умело выражать эмоции в теле собаки.

Девушка потрепала меня по голове и начала прибираться. Она взяла миску и понесла её в глубь столовой, где стоял специальный столик для грязной посуды. Я наблюдал за удаляющимся хрупким силуэтом, облачённым в белый халат. Всё-таки она очень хороший человек. Несмотря на тяжёлую работу, она находит время ухаживать и за мной. А ещё ей удалось уговорить очень строгого главного врача оставить меня в больнице.

Если бы Нахо не смогла этого сделать и если бы ещё раньше не обнаружила меня, когда проверяла, заперты ли ворота в метель, то моя собачья жизнь уже бы закончилась. А мне пришлось бы судорожно придумывать отговорки для Господина и перекладывать вину на босса. За то короткое время, что я нахожусь на Земле, я накопил такой долг перед Нахо, что не смогу его выплатить, пока нахожусь в теле собаки. Как же тогда её отблагодарить? Точно, когда настанет время для Нахо умирать, встречу её душу и с почестями провожу к Господину.

Я широко зевнул. После еды меня клонило в сон. Обычные собаки, без всяких сомнений, проводят жизнь в праздной лености, но меня сюда отправил Господин с благородной миссией.

Встряхнув головой, чтобы прогнать сон, я со всем изяществом двинулся вперёд по коридору. Подушечки лап приятно утопали в мягком ковре. Любопытная больница. Здесь пахло затхлостью, хотя всё вокруг было дорогим и элегантным. Гигантские напольные часы, которые уже не показывали время, и другая мебель излучали божественное присутствие.

По обе стороны коридора находились две большие двери: одна вела в столовую, вторая – в гостиную, где я в основном и проводил время. Обе комнаты были достаточно просторными, при желании в них можно было устроить танцевальный вечер. Рядом с часами находилась ещё одна дверь поменьше, она вела в кухню. В противоположном конце коридора – четыре огромных окна, через которые в здание проникал мягкий солнечный свет.

Мне часто приходилось забирать души из больниц, но эта определённо отличалась от тех, где я бывал раньше. Ни разу не видел, чтобы в них разрешали находиться такому разносчику заразы, как собака. По правде говоря, когда Нахо привела меня сюда, старшая медсестра, широкоплечая женщина средних лет, попросила увести меня обратно. Но Нахо начала уговаривать оставить меня, пока не найдётся хозяин. На секунду между женщинами вспыхнуло напряжение, но под решительным взглядом Нахо старшая медсестра сдалась. Она согласилась, но только если разрешит главный врач.

Как только я отогрелся и немного восстановил силы, Нахо повела меня к главному врачу и по совместительству директору больницы. Она смогла противостоять старшей медсестре, но вот перед встречей с ним определённо волновалась. Я обратил внимание, как тряслась её рука, когда она стучала в дверь кабинета начальника.

– Входите… – раздался из-за двери безразличный голос.

Мы вошли в мрачный кабинет с потёртым рабочим столом и большой книжной полкой, заполненной медицинской литературой.

– Ты по какому вопросу?

– Тут такое дело… Этот пёс потерялся, можно, он немного побудет здесь?

– Ты понимаешь, что это за учреждение? – Худощавый мужчина средних лет поднял голову и стал сверлить меня взглядом сквозь толстые стёкла очков.

– Да… – тихо ответила Нахо, сжавшись от страха.

– И ты считаешь, что здесь можно держать собак?

Нахо ничего не могла ответить и виновато склонила голову. Из глубины моего горла вырвался невольный рык. Нахо опустилась на колени, обняла меня за шею и принялась гладить по голове. Возможно, она подумала, что я сейчас наброшусь на главного врача. Но я – благородное существо и на такое варварство не способен.

– Мы будем держать его на улице. А для пациентов…

– Ни в коем случае! – резко прервал Нахо главный врач.

Какой же бессердечный мужчина. Внутри меня начало нарастать отвращение. Когда он умрёт, отправлю-ка его душу на морское дно на парочку дней. Я зарычал громче. Мне нужно здесь остаться, поэтому главному врачу лучше изменить своё мнение. Это не просто больница, это – моё новое место работы. Если я не выполню миссию, вверенную мне Господином, то не смогу вернуться к работе проводника душ.

Я сосредоточился. Даже будучи собакой, я всё равно могу использовать силы синигами. Мы умеем соприкасаться с душами низших смертных, чтобы управлять их словами и действиями. Это не самая лёгкая операция, но благодаря телесной оболочке люди могут меня видеть. А значит, взаимодействовать с их душами станет проще. В первую очередь мне нужно наладить зрительный контакт, ведь взгляд напрямую связан с душой. У людей похожая способность называется гипнозом, но она не сравнится с тем, чем обладают синигами. Мы можем не только манипулировать поведением, но и читать мысли или проникать во сны. Только я собрался применить свои способности, как главный врач произнёс:

– Пусть живёт внутри.

– Можно его оставить? – И Нахо, и я не ожидали такого ответа, поэтому в изумлении уставились на мужчину.

– Да, животное поможет пациентам легче переносить болезнь. Но нужно поселить его там, где они могли бы контактировать.

– Ой… Э-э-э… Ну… – От волнения Нахо начала запинаться.

– Что-то ещё?

– Нет, спасибо большое! – Нахо поклонилась, я повторил за ней.

– Что ж, позаботься о нём хорошенько, – строго сказал главный врач, с подозрением глядя на наши склонённые головы, а затем перевёл взгляд на документы, лежащие на столе.

Так было решено, что моя умилительная внешность перевешивает риск распространения микробов, поэтому три дня назад меня назначили талисманом этой больницы. Люди называют таких животных маскотом или питомцем. Однако будь это обычная больница, мне бы точно не разрешили так свободно разгуливать по зданию.

Я сосредоточенно бродил по коридору, как вдруг уловил неприятный запах, гнилостный, но при этом сладковатый. Он доносился со стороны широкой лестницы, ведущей наверх. Но учуял я его отнюдь не благодаря острому собачьему нюху. Этот уникальный запах был знаком мне из-за моей истинной сущности синигами. Его источают люди, чувствующие приближение смерти. Те, кто был доволен жизнью и спокойно принимает свой уход, пахнут свежестью молодых листьев. Такие души, как правило, следуют нашему наставлению и направляются прямиком к Господину. А вот те, у кого остались сожаления о прожитом и кто никак не может смириться, что скоро умрёт, пахнут гниющими фруктами. Мы называем смрадом отвратительную ауру, которую они распространяют.

Чем интенсивнее смрад, тем сильнее сожаления умирающего. После смерти он с очень большой вероятностью станет призраком, блуждающим по Земле. Запах, доносившийся с лестницы, был настолько тяжёлым, что я невольно поморщился.

Точно, я же нахожусь не просто в больнице, а в центре паллиативной помощи, известном также как хоспис. Место последнего упокоения тех, кто болен неизлечимыми болезнями. Здесь их телесную и душевную боль смогут облегчить в оставшиеся мгновения жизни.

Я посмотрел на лестницу и потянулся. За три дня на Земле мне удалось привыкнуть и к собачьему телу, и к больнице. Пора бы поскорее приступить к работе, а то босс начнёт ворчать. Он это любит. Мне нужно найти потенциальных призраков в больнице и избавить их от сожалений. Такова миссия, вверенная мне Господином. Не самая приятная задача, но я сделаю всё, чтобы поскорее с ней справиться. Я направился на второй этаж, прямиком к источнику смрада. Настало время моего первого задания в этом теле.

2

Я поднялся на второй этаж. В трёх ступенях от меня находился пост медсестёр. Я присел, чтобы меня не заметили. Почему-то в Японии это место иногда называют «нёрс стейшн»³. Что такое нёрс стейшн? Должно быть, слово заимствованное, смысл его совсем непонятен. За долгое время работы в этой стране к самим людям не возникло никакого интереса, но вот созданное ими искусство, например, живопись или музыка, пришлось мне по нраву. Возможно, я немного предвзят, но считаю, что эстетика ваби-саби, созданная в Японии, – это наивысшая культура, облагораживающая дух спокойным, но одновременно с тем величественным образом. В последнее время сюда хлынул поток заимствованных культур, постепенно вытесняя местную, такую мимолётную и прекрасную, как падающие лепестки сакуры. Я всегда относился с неприязнью к чужой культуре. А лишь от одной мысли об активном использовании иностранных слов меня начинало тошнить. Но сейчас не время думать об этом.

Приподнявшись, я заглянул наверх. На посту суетились две медсестры, одной из них была Нахо. Обе были заняты проверкой журналов и учётом лекарств, в мою сторону они даже не смотрели. Мне разрешили жить в больнице, но велели не уходить дальше первого этажа. Если меня поймают на незаконном проникновении на второй этаж, где находятся палаты, боюсь, могут и выгнать.

В горле пересохло, сердце начало бешено биться. Сейчас! Оттолкнувшись всеми четырьмя лапами, я одним прыжком одолел оставшиеся три ступени, а затем быстро пробежал мимо сестринского поста. Оказавшись в коридоре второго этажа, я спрятался за большим растением в горшке, затем осмотрелся. Медсестёр не было видно. Повезло, меня не заметили. Я с облегчением выдохнул. До того как меня заключили в это тело, меня не касались переживания о том, что меня могут заметить, ведь синигами спокойно передвигались, игнорируя стены и гравитацию.

Я пробежался взглядом по коридору – такому же длинному и широкому, как на первом этаже. С каждой стороны было по пять палат. Из того, что говорила Нахо, я уловил, что в центре всего десять палат, каждая из которых рассчитана на одного больного. Другими словами, сюда могут одновременно госпитализировать всего десять человек. Как больница вообще остаётся на плаву с таким-то небольшим количеством пациентов? Сейчас не была занята даже половина палат.

Нос уловил сладковатый смрад, наполнявший широкий коридор с высокими потолками и роскошной мебелью. Где же наш потенциальный призрак? Невыносимая вонь не отпускала. Ещё пара вдохов, и наступил полный ступор.

Один…

Два…

Три…

Четыре…

Пахло сразу из четырёх мест! И у каждого пациента запах был особенным. Другими словами, почти у каждого из них есть шанс стать призраком, а значит работы у меня хоть отбавляй.

У меня закружилась голова. В этой стране и в этой эпохе призраком становится каждый десятый человек. Такого бы не случалось, если бы у них не было сильных сожалений о прожитых жизнях. Для беззащитной души оставаться надолго в этом мире – всё равно что выйти голышом на мороз. То, что почти от всех пациентов исходил гнилостный смрад – определённо аномалия. Видимо, поэтому меня сюда и отправили. Работа предстоит нелёгкая.

Ни единой медсестры на горизонте – можно было действовать. Следовало лишь приблизиться к источнику запаха. Подцепив лапой дверь, я слегка сдвинул её в сторону, затем протиснулся в образовавшуюся щель.

Взгляду открылась просторная комната размером примерно в десять татами⁴. Не теряя бдительности, я осмотрел её. Помещение не было похоже на обычную больничную палату. За спиной тихо хлопнула дверь. Кажется, она была спроектирована так, чтобы закрываться автоматически. Комната была обставлена старинной, но при этом изысканной мебелью в европейском стиле, создававшей непередаваемую элегантную атмосферу. Возле большого окна стояла массивная, одновременно с тем изящная кровать, украшенная резьбой. На ней лежал мужчина.

– Пёс? – удивился он, заметив меня.

Больной был похож на засохшее дерево. Из-под пижамы виднелись худые руки, покрытые сухой жёлтой кожей, которая, казалось, вот-вот треснет. Щёки ввалились, а под глазами залегли тёмные круги. Белки глаз цветом напоминали яичный желток. Благодаря опыту работы проводником душ я знал, что такое состояние называется желтухой. Оно возникает, когда печень перестаёт нормально функционировать. Не нужно быть синигами, чтобы понять – этот мужчина скоро умрёт.

– Ах да, Нахо же говорила, что ей разрешили завести здесь собаку, – пробормотал мужчина себе под нос.

Нахо уже рассказала пациентам обо мне. Замечательно, это упрощает работу! В очередной раз убеждаюсь, какая она хорошая девушка. Стоит мне только подумать о Нахо, как хвост сам начинает энергично шевелиться из стороны в сторону. Интересная реакция.

Заметив, что я виляю хвостом, мужчина смягчился и поманил меня к себе. Так вот в чём заключается задача питомца – согревать сердца людей своим природным обаянием. Это очень значимая работа, хоть она и не сравнится с тем, чем занимаются проводники душ. Я приблизился к кровати. Мужчина вытянул обессилевшую руку и потрепал меня по голове. По сравнению с Нахо его ладонь была грубой и мозолистой, но я не возражал. Было бы крайне грубо, если бы низшее существо вроде человека гладило благородного духа вроде меня, но тело собаки, похоже, создано таким образом, чтобы ему были приятны прикосновения людей. Временное тело дарит мне много замечательных открытий.

Что же делать дальше? Господин создал меня проводником, и, кроме как собирать и отводить к нему души, я больше ничего не умею. Уверен, что, окажись другие синигами в моей шкуре, они тоже не знали бы, как поступить. Высшие существа из других измерений, подобные нам, редко отправляются на Землю и контактируют с живыми людьми. Буду делать всё, что в моих силах.

Я вздохнул и прищурился. Старик продолжал меня гладить, пока мой взгляд изучал его тело, чтобы обнаружить пустоши. Наконец-то зрение начало проникать сквозь ткани: мне открылось всё вплоть до внутренних органов. Вот она, справа. Огромная раковая опухоль размером с голову младенца. Она глубоко проникла в печень и уже просачивалась в окружающие ткани, словно растворяясь. Движению желчи из протока мешало скопление жидкости. Мужчина проживёт не больше месяца. Синигами не могут влиять на длительность жизни, но мы наделены рядом способностей, которые помогают в нашей работе. Например, мы способны видеть болезни и прикидывать, сколько человеку осталось. Если жизнь старика оборвётся через месяц, то я должен избавить его от сожалений за это время.

– Как звать-то тебя? – обратился мужчина ко мне.

– Лео, – хотел ответить я, но из пасти вновь вырвался нелепый лай.

– Точно, Лео.

Я раскрыл глаза от удивления. Как он смог понять это из моего лая? Но все вопросы тут же отпали.

– Нахо говорила, что назвала тебя Лео.

Почему он задаёт мне вопросы, если знает, что собаки не умеют говорить? Как сложно понять людей! Я повернулся к нему и стал ждать продолжения разговора. Он спросил моё имя, а значит, по правилам сейчас должен представиться сам. Но мужчина лишь молча смотрел в окно и продолжал меня гладить. Уж не знаю, он по своей природе груб, или с собаками этикет соблюдать не нужно? Я бросил взгляд на капельницу, из которой раствор подавался в тонкую руку мужчины. На ней значилось: «Тацуо Минами». Значит, так его зовут. Профиль Минами был освещён мягким светом из окна, но был бледным и безжизненным.

Он взял с подоконника маленький чёрный комочек и поднёс к лицу, глядя на него с любовью. Интересно, что это такое? Со стороны выглядит как обычный чёрный камешек, но то, как бережно старик с ним обращается, говорит, что этот предмет ему очень дорог. Старик несколько минут рассматривал небольшой, грязный, похожий на кусок угля комочек, а затем, повернувшись ко мне, приоткрыл сухие губы и тихо заговорил:

– Я ведь скоро умру…

Как будто я не понимаю.

Сколько же он молчал? Я размышлял, пока Минами продолжал меня гладить. Сказав о приближающейся смерти, он смотрел то на свой чёрный камушек, то на ясное небо за окном, на котором не осталось ни единого намёка на прошедшую три дня назад метель. Я надеялся, что дальше он расскажет мне о своих сожалениях, но этого не произошло. Старик так долго меня гладил, что макушка под его рукой разогрелась. Не поредела бы от этого моя прекрасная золотистая шевелюра.

Так дальше не пойдёт. Я подал голос, обдав мужчину запахом собачьих консервов изо рта. Минами вздрогнул и посмотрел на меня. Я заглянул ему в глаза и тут же завладел его сознанием. Это несложно сделать, если душа человека ослаблена страхом смерти и сожалениями о прожитой жизни. Извини, старик, но мне придётся это сделать, чтобы вытащить из тебя хоть какую-нибудь информацию. Но тебе это будет только на пользу.

– А теперь расскажи мне о своих сожалениях, – обратился я напрямую к душе Минами.

– Это случилось незадолго до конца войны… – начал говорить он, будто одержимый чем-то. Уж не мной ли?

Но мне недостаточно было просто выслушать его. Я сосредоточился и вновь обратился к сознанию Минами. Образы, окрашенные в светло-серые оттенки, хлынули в мой разум. Это были моменты памяти, глубоко запечатлённые в душе старика. Цепи воспоминаний, сковывающих его. Не самая интересная часть работы, но это всё равно нужно сделать. Я прикрыл глаза и погрузился в поток его мыслей.

3

– Неужели это реальность? – спрашивал себя Тацуо Минами, сидя на заросшем травой берегу реки.

И чем больше он это делал, тем сильнее мир перед глазами мутнел и искажался. Он как будто смотрел через грязную, сморщенную плёнку, а течение времени чувствовалось более тягучим. Казалось, что он провёл у реки уже десятки часов. Однако пришёл он сюда чуть за полдень. Солнце уже приобретало красноватый оттенок, но всё ещё висело высоко над горизонтом.

Прошло не больше трёх часов с тех пор, как Тацуо выбежал из дома, но за это время он как будто заново пережил восемнадцать лет своей жизни. Перед глазами мелькали воспоминания, он словно смотрел слайд-шоу о себе. Он внимательно глядел на воду, не отрывая взгляда, как вдруг сзади раздался шелест травы.

– Что ты здесь делаешь? – раздался откуда-то сверху холодный голос, разрывая плёнку между Тацуо и реальностью.

– Ничего, – ответил Тацуо, не оборачиваясь. Он и так понял, кто с ним говорит.

– Ничего, значит? Тебе не очень-то идёт быть таким задумчивым.

Тацуо недовольно скривился, услышав этот насмешливый тон. Он был в ярости от того, что кто-то позволяет себе шутить в моменты его страданий.

– Отвали! – Слова были такими резкими, что он сам удивился.

Ответа сзади не последовало. Неужели обиделась и ушла? Сожаление и страх сковали его грудь. Прежде чем Тацуо успел обернуться, воздух слегка дрогнул, рядом с ним на траву кто-то сел.

– Ты можешь мне сказать, если что-то случилось. – Ёко Хияма, одетая в фиолетовое кимоно, прищурила миндалевидные глаза и мягко улыбнулась. От этого мир вокруг как будто стал ярче.

Тацуо рефлекторно опустил голову. Он не хотел показывать своё жалкое, как у бродячей собаки, лицо подруге детства, старше его на год, и любимой женщине.

– Не твоё дело, Ёко, – пробормотал Тацуо, не поднимая лица.

– Не говори так. Мы же ещё недавно были близки…

– Недавно? Уже год как прошёл.

– Да? Как быстро время летит.

– В Токио есть чем заняться, вот ты и не заметила.

Год назад Ёко поступила в женскую школу в Токио, оставив Тацуо прозябать на местной фабрике.

– Там невероятно скучно. Все такие серьёзные. Дети даже по деревьям не лазят.

– В Токио это и не нужно.

– Но ведь иначе не сорвать мандарин.

– Мандарины можно и купить. У твоей семьи есть на это деньги, – не подумав, зло выпалил Тацуо, и его лицо исказилось от ненависти к себе.

– С дерева вкуснее, – дурашливо ответила Ёко.

– А тебе можно выходить из особняка? Твой отец недавно так злился из-за этого. – Тацуо посмотрел на холм вдали.

Примерно в тридцати минутах ходьбы отсюда на вершине холма возвышался огромный особняк в западном стиле – это было дом Ёко. С того момента, как её семья эвакуировалась сюда из Токио, который всё чаще подвергался бомбардировкам, Ёко приходила на этот берег каждый день, хоть и обещала этого не делать. Тацуо тоже спешил сюда каждый день после работы на фабрике, где производство замедлилось из-за нехватки материалов.

– Сюда я спускаюсь с холма, поэтому мне не тяжело. А вот дорога домой меня выматывает. Но я стараюсь отдышаться, чтобы он не заметил.

– Зачем ты приходишь сюда каждый день? – Тацуо был похож на обиженного ребёнка.

– К тебе, конечно же, – без колебаний ответила Ёко, а затем, достав из мешочка большой круглый леденец, указательным пальцем запихнула его Тацуо в рот. – Я из дома принесла, попробуй, очень вкусно.

Не зная, что ответить на признание Ёко, Тацуо молча принялся рассасывать леденец. Язык окутала приятная сладость. За четыре года войны дефицит продовольствия становился всё острее, а такие предметы роскоши, как сладости, было невозможно достать, особенно беднякам вроде Тацуо.

Она что, просто дразнит его? Наслаждаясь уже подзабытой сладостью, Тацуо нахмурился.

В детстве Тацуо и Ёко ходили в одну школу и много времени проводили вместе, поскольку шли домой одной дорогой. Больше всего им нравилось играть тут, на берегу реки. Когда они немного повзрослели, Ёко начала приглашать Тацуо в гости. Тогда он начал замечать, что они живут в двух разных мирах. Отец Ёко, с которым Тацуо часто пересекался в особняке, был не похож на остальных мужчин крохотного городка: его поза, манера говорить и одежда – всё говорило о том, что он другой. Тацуо восхищался им, а вот он, напротив, не испытывал добрых чувств к мальчишке, который стал слишком близок к его дочери. Чуть позже отец запретил им видеться.

В это же время чувства Тацуо к Ёко стали меняться от дружеских к любовным. Отец девушки был очень занятым человеком и часто ездил по миру, особенно после начала войны, поэтому скрыть встречи от его глаз не составляло труда. Наплевав на запрет, эти двое встречались на берегу реки, обсуждая всё, что произошло с ними за дни разлуки. Год назад, за день до отъезда в Токио, Ёко поцеловала Тацуо, прижавшись мягкими губами к его щеке. После того как она покинула родной город, общение не прекратилось – они обменивались письмами. Но внутри Тацуо нарастало недовольство. Его чувства к Ёко становились всё сильнее. Но он понятия не имел, что она испытывает к нему. Считала ли она себя лишь другом детства или же чувствовала нечто похожее, что и он? Тацуо понимал, что с течением времени пропасть между ним, простым рабочим, и Ёко становилась всё шире.

– Так что случилось? – Ёко достала леденец и для себя.

– Не твоё дело.

– Ну раз не моё, то больше не буду спрашивать, – обиженно бросила Ёко.

Тацуо поднял голову. Он больше не волновался о своём выражении лица, ему вдруг стало страшно, что девушка, сидящая рядом с ним, может уйти навсегда. Ёко смотрела на Тацуо с мягкой улыбкой, как обычно мать смотрит на своего ребёнка.

– Может, лучше поговоришь сам с собой?

– Сам с собой? – повторил Тацуо, не понимая, что она имеет в виду.

– Да, сам с собой. Может, хоть это тебя развеселит.

Тацуо стиснул зубы. Ему казалось, что иначе чувства, которые долго копились внутри, вырвутся наружу. Да и нет смысла рассказывать о случившемся Ёко, ведь всё будет звучать как нытьё. А мужчина, сын Великой Японской империи, не должен жаловаться женщине. Тацуо стиснул зубы сильнее, пытаясь проглотить слова, но они, дойдя до желудка, попытались вырваться наружу вместе с сильным позывом к рвоте.

– Повестка пришла… – вырвался сквозь стиснутые зубы крик, похожий на рыдания. – Повестка пришла! Я иду на войну! Я скоро умру!

Ноги стали ватными, и это ощущение начало растекаться по всему телу. Тацуо знал, что рано или поздно это случится. В прошлом году с обострением военной обстановки призывной возраст снизили с девятнадцати до семнадцати лет, а Тацуо, с детства бегавший по горам и полям, был абсолютно здоров и годен к службе. Удивительно, что его не призвали в первую очередь. Только когда пришла повестка и Тацуо осознал, что скоро отправится на войну, он почувствовал приближение смерти. Ёко подвинулась к нему и обняла за шею. Тацуо начал успокаиваться.

– Тебе страшно? – окутал Тацуо нежный голос.

– Ничего подобного. – Тацуо вздёрнул голову. – Я готов умереть за свою страну! С чего мне должно быть страшно? Я готов до самого конца сражаться за победу Японской империи.

– Мы проиграем… – Шёпот Ёко прервал хриплый крик Тацуо.

– Что? – Тацуо удивлённо уставился на Ёко, приоткрыв рот. Он не понимал, о чём она говорит.

– Война скоро закончится, мы проиграем… Отец так говорит. – Печально улыбаясь, Ёко повторила эти слова медленно, будто пережёвывая.

Тацуо лихорадочно огляделся. Вряд ли в этой глуши могла быть военная полиция, но нужно было убедиться, что их никто не подслушивает.

– Тут больше никого нет, не переживай. – Ёко словно прочитала его мысли.

– Но как? Почему Япония проиграет? – с трудом выговорил Тацуо.

– Все друзья отца об этом знают. Японии не видать победы. Правительство просит Советский Союз выступить посредником в переговорах с Америкой.

– Чушь какая-то…

«Япония – божественная страна, поклоняющаяся императору»; «Если народ объединится, подует божественный ветер, принося нам победу». Эти слова Тацуо с детства слышал от родителей и учителей, они были частью его самосознания. В любой другой ситуации он бы посмеялся и ответил, что Япония не может проиграть. Но слова отца Ёко звучали убедительно. Он был видным человеком, который переехал из провинции в Токио, основал торговую компанию и сколотил неплохое состояние. Расширяясь, он основал в родном городе фабрику, принеся этим огромную пользу. Он был негласным правителем региона.

– Отец хочет вывезти нас из Японии. Мы уже готовимся.

– Это шутка? – Тацуо уставился на Ёко, ожидая, что она сейчас признается, что пошутила.

Но Ёко лишь печально смотрела на него. Тацуо почувствовал, как начал рушиться мир. Япония проиграет. Любимая женщина бросит страну и сбежит. Его охватил сильный, ни с чем не сравнимый страх – тёмное неприятное чувство. Раньше чувство долга перед страной и желание защищать Ёко не давали боязни смерти вырваться наружу. Но сейчас крышка была снята. Звериный ужас взбесился, сдержать его было уже невозможно.

«Не хочу умирать. Не хочу умирать. Не хочу умирать…»

Все мысли Тацуо были сосредоточены только на спасении от смерти – фундаментальном желании любого живого существа. Взор затянула пелена страха.

– Всё хорошо. – Шею продолжало обнимать что-то мягкое, а ноздри наполнил запах молодой травы. Раскалённый до предела разум Тацуо начал успокаиваться. – Успокойся, всё хорошо. Тацуо, мне тоже кое-что нужно тебе сказать. Выслушаешь? – прошептала Ёко ему на ухо, продолжая обнимать.

Что же это может быть? У Тацуо было дурное предчувствие, но он тем не менее кивнул.

– Я скоро выхожу замуж, – нерешительно сказала Ёко.

– Что? – растерянно пробормотал Тацуо.

Смысл её слов всё глубже проникал в мозг. Ужас, сравнимый с тем, когда он получил повестку, пронзил его тело.

– Правда? За кого? Почему? – Хриплый, будто чужой, голос вырвался из горла Тацуо.

– Сын главы торговой компании, хорошего знакомого моего отца. – Ёко отодвинулась от Тацуо и перевела взгляд на реку. – Он из знатной семьи. Ну как, знатной… Это бедные дворяне, у которых сейчас проблемы и с делами, и деньгами. Его эвакуировали из Токио, сейчас он живёт у нас. – По её тону сложно было догадаться, что она говорит о женихе.

– Он тебе хотя бы нравится? – Голос Тацуо всё ещё был хриплым.

– Нет, конечно. Он на жабу похож. У меня от него мурашки.

Ёко подняла с земли маленький камушек и бросила его в сторону реки. Тот плюхнулся в воду.

– Тогда почему ты с ним?

– Так решил отец. Семья женишка хочет наши деньги. А отцу нужен их дворянский титул. Это так глупо. Какой смысл в этих титулах, если мы всё равно проиграем? Скажи мне, Тацуо!

Он не знал, что ответить. Зачем вообще Ёко начала этот разговор?

– Эй, Тацуо, – решительно начала Ёко, приблизившись губами к его уху. – Давай сбежим? Далеко-далеко…

– Что? Что ты такое говоришь? – Язык перестал слушаться Тацуо. Он точно ослышался. Наверное, разум играет с ним, обескураженный известиями о призыве на фронт и свадьбе Ёко.

– Сбежим вдвоём? – продолжила Ёко. Нет, Тацуо не ослышался. – Сбежим туда, где нас никто не знает. Начнём спокойно жить, забудем о повестке и моей свадьбе.

– Я… Я не могу. – Лицо Тацуо застыло в возмущении. Он не мог представить, как он бежит от долга стране. Совесть не могла позволить ему совершить такой ужасный поступок.

– Почему? – Ёко повернулась к Тацуо и посмотрела ему в глаза, отчего тот потерял дар речи.

– У тебя же нет семьи. Даже если ты сбежишь от службы, никому не доставишь этим неприятностей.

Слова Ёко пронзили Тацуо, его лицо исказилось. У него действительно никого не было. Мать рано умерла от болезни, её он толком даже не помнил. А отец погиб пару месяцев назад в результате несчастного случая на фабрике. Дядю, чья семья сейчас заботилась о Тацуо, откровенно раздражал лишний рот, поэтому, когда пришла повестка, он сиял от радости. Отсутствие семьи было огромной раной на сердце Тацуо. Шрам, оставленный смертью отца, только начал затягиваться, но от слов Ёко он разошёлся и начал сочиться душевным гноем. Тацуо не мог игнорировать настолько обидные слова даже от любимого человека. Только он хотел открыть рот, чтобы возразить Ёко, как почувствовал лёгкий тычок. Девушка прижалась своим лбом к его.

– Я стану твоей семьёй, – прошептала она. Гнев Тацуо испарился, так и не успев извергнуться из его рта. – Я стану твоей новой семьёй, чтобы мы смогли вечно быть вместе. И ты будешь защищать… Но не страну, меня.

– Ёко…

В голове роились мысли, мешая Тацуо дать ответ.

– Мне нужно подготовиться. – Ёко оторвалась от Тацуо и поднялась. На её лице сияла яркая, как подсолнух, улыбка. – Выдвигаемся завтра в полночь. Встречаемся здесь. С тобой или нет – но я решила бежать. Но лучше делать это вдвоём, чем одной. Я буду ждать.

Тацуо только и оставалось молча наблюдать, как Ёко проворно удаляется вдоль берега реки. Ещё с полчаса после того, как фигура любимой скрылась из виду, он сидел, уставившись на воду, и размышлял над их разговором. Серьёзна ли была Ёко? Как ему следует поступить?

Сзади раздались шаги. Решив, что вернулась Ёко, Тацуо обернулся. Но к нему приближался незнакомый мужчина лет сорока. Несмотря на то что на улице не было жарко, по его обрюзгшему лицу стекал пот. Жирный свисающий живот обтягивала плотная ткань дорогого костюма. За мужчиной стоял чёрный автомобиль, за рулём которого сидел крупный, похожий на медведя водитель. Уже с первого взгляда Тацуо почувствовал отвращение к незнакомцу. И причиной была не только уродливая внешность, но и его взгляд: он смотрел на Тацуо как на пустое место.

– О чём вы говорили? – выпалил мужчина. Его двойной подбородок трясся, когда он говорил.

– Мы знакомы?

– О чём вы говорили с Ёко?

– Ты кто такой вообще? Не твоё дело! – Услышав имя любимой изо рта этого урода, Тацуо сжал кулаки от злости.

– Ещё как моё. Она моя невеста, в конце концов. – На лице мужчины появилось откровенное превосходство.

В этот момент Тацуо понял: именно о нём рассказывала Ёко.

– Не смей приближаться к Ёко. Мы с тобой из разных миров, – надменно бросил мужчина, выводя из себя Тацуо.

– Замолчи! Я…

– Тацуо Минами, ты же друг детства Ёко?

Тацуо опешил, услышав своё имя.

– Вполне естественно проверять прошлое девушки, которая станет моей женой. И я знаю, что вы видитесь с ней каждый день с тех пор, как мы приехали из Токио. Но не зазнавайся: эта женщина – моя. – Взгляд мужчины стал сальным, в нём проскользнула похоть.

– Вы же ещё не женаты. – Ненависть Тацуо к мужчине нарастала.

– Но скоро будем. А теперь представь её в моих объятиях и отвали.

Тацуо вскипел, в глазах потемнело от ярости. Он занёс кулак, чтобы ударить мужчину, но кто-то схватил его за запястье. Оглянувшись, он увидел водителя, который протянул к нему толстую, как бревно, руку. Непринуждённо подняв ногу, обутую в кожаный ботинок, мужчина пнул Тацуо в живот с такой силой, что казалось, пробил в нём дыру. Изо рта прыснул жёлтый желудочный сок. Женишок Ёко, тряся двойным подбородком, от всей души наслаждался видом Тацуо, лежащего на земле.

– Ты всего лишь бедный дворянин… – процедил Тацуо сквозь зубы.

Эти слова стёрли ухмылку с лица мужчины. Он так широко растянул губы, что обнажились дёсны, а затем подмигнул водителю. Тот молча кивнул, а затем несколько раз со всей силы пнул Тацуо. Он сжался, пытаясь защититься от шквала ударов, а женишок со всем презрением плюнул в Тацуо. Не в силах пошевелиться от боли, он поймал плевок лицом.

– Ёко от меня не убежать. А ты не смей даже думать о ней. Она будет счастливее со мной. А что её ждёт, если она сбежит с таким голодранцем? – Лицо мужчины раскраснелось от гнева, он снова сплюнул.

Он что, знает об их плане? Тацуо из последних сил поднял голову.

– Пошли. – Мужчина кивнул водителю и, покачивая тучными телесами, поднялся на насыпь.

В нос Тацуо ударила вонь выхлопных газов. Мужчина уехал.

Прошёл день, наполненный болью и тревогой. Теперь с наступлением вечера Тацуо, стиснув зубы, шёл на встречу с Ёко, и каждый шаг отзывался ноющей болью. Но куда мучительнее была неопределённость, снова и снова заставлявшая его возвращаться к одному вопросу.

Что же делать?

Тацуо вновь и вновь повторял этот вопрос, идя по дороге, освещённой бледным лунным светом. Его терзали сомнения: сбежать с любимой или уйти на войну? Ответ менялся каждую минуту, но решить он так и не смог.

Тацуо должен был отправиться на фронт завтра. Дядя, который был рад избавиться от нахлебника, подбадривал Тацуо, прося его постараться для страны. Хоть его слова и были искренни, но «постарайся» из его уст звучало для Тацуо как «умри». В течение дня он не раз думал о том, насколько бесполезно его существование. Во всём мире существовал только один человек, которому он был нужен. Чувства к Ёко продолжали расти в его сердце, именно поэтому он колебался. Тацуо не был уверен, что она будет счастлива, если они сбегут. От мыслей заболела голова.

Тацуо добрался до насыпи. Сейчас он поднимется, и они встретятся.

– Ёко! – выкрикнул он, дойдя до места встречи.

Ночной ветер унёс его голос. Тацуо застыл. На берегу никого не было. Он истерично рассмеялся. А чего он ожидал? Она просто играла с ним. Не в силах остановиться, Тацуо закрыл лицо обеими руками и с силой впился ногтями в виски, так, что выступила кровь. Завтра он уедет на фронт и умрёт за страну, как пророчил ему дядя.

– Что за странные звуки? – раздался голос сзади. – Извини, я немного задержалась.

Тацуо выдохнул и обернулся. Перед ним стояла Ёко в элегантном европейском платье и с большим чемоданом. Лунный свет освещал её смущённое лицо. Тацуо молча обнял Ёко, так, будто боялся, что она сейчас уйдёт.

– Тацуо, что случилось?

Тацуо продолжал молчать. Если он скажет хоть слово, то разрыдается. Наконец-то его терзания закончились. Он хочет защищать любимую женщину, несмотря ни на что. Тацуо стиснул зубы и принял решение. Как только буря эмоций улеглась, он медленно отпустил Ёко.

– Я же обещала прийти, – сказала девушка с лучезарной улыбкой.

– Тебе так идёт это платье.

– Правда? В кимоно было бы сложно передвигаться.

– Отец или тот дворянин тебя не заметили?

– Это было самое сложное. Жаба-сан будто почувствовал, что я хочу сбежать, поэтому с самого обеда следил за мной. Он даже рылся в моей комнате, пока меня не было. Отвратительно! Когда стемнело, мне удалось через окно перелезть на дерево и убежать. – Ёко театрально пожала плечами.

– Всё-таки это очень важное умение, – рассмеялись влюблённые. Но в груди Тацуо нарастало волнение. – Ты уверена? У меня и денег нет, и от повестки я бегу…

– Молчи. – Ёко приложила палец к губам Тацуо. – Я хочу тебе кое-что показать.

Из чемодана она достала мешочек. Из него Ёко извлекла круглый леденец, такой же, как и вчера. Тацуо с недоумением посмотрел на него. Девушка сделала глубокий вдох, леденец выпал из её рук.

– Подожди немного, Тацуо. Я сейчас вернусь.

– Что-то случилось?

– Я быстро. Жди меня здесь. – Ёко, так и не ответив Тацуо, развернулась и побежала вниз по насыпи.

Тацуо не мог вымолвить ни слова, глядя вслед любимой. Что же случилось? Куда убежала Ёко? Он застыл на вершине насыпи, словно пугало. В чувство его вернул оглушительный рёв: по берегу нёсся огромный автомобиль. Машина с визгом остановилась возле Тацуо. Дверца пассажирского сиденья резко распахнулась, из машины на берег вылетел жабообразный мужчина – жених Ёко.

– Где Ёко? – Мужчина схватил Тацуо за грудки и орал, брызжа слюной. Тот ничего не мог ответить. – Чёрт возьми, куда она запропастилась?

Взгляд мужчины упал на чемодан, лежащий в ногах Тацуо. На его лице расплылась премерзкая улыбка.

– О, так тебя бросили?

– Что? – Тацуо удивился, не понимая, о чём говорит мужчина.

– Это же чемодан Ёко. Она поняла, что у вас нет будущего, поэтому выбрала меня. Она наверняка уже вернулась в особняк и раскаивается в своём идиотском поступке.

– Ничего подобного. Ёко бы так не поступила! – прокричал Тацуо, прогоняя сомнения, зародившиеся в его сердце.

– Тогда где она? Почему ты тут один?

– Я…

– Продолжай ждать. А я вернусь домой и накажу Ёко.

– Это место – не твой дом!

– Скоро станет моим. И дом, и Ёко. – Из-под раскрасневшегося от выпитого алкоголя носа вырвался противный смешок. Мужчина не воспринимал всерьёз слабые возражения Тацуо. Он развернулся и спокойно пошёл к машине.

Автомобиль с оглушительным рокотом уехал. Вокруг повисла тишина. Холодный ночной ветер развеял жар, возникший в сердце. Неужели Ёко действительно бросила его? Правда ли она только что была тут? На секунду показалось, что их недавняя встреча привиделась Тацуо. Он опустил взгляд. На земле лежал чемодан Ёко – единственное доказательство того, что она приходила на берег.

Внезапно в уши ударил раскатистый вой сирены, заставив трепетать и барабанные перепонки, и сердце. Это был самый ненавистный звук для всех жителей Японии – воздушная тревога. Тацуо посмотрел на небо. Огромная тень пролетела перед бледно сияющей луной.

– Би двадцать девять⁵… – Изо рта вырвался хриплый шёпот.

От огромной, похожей на дракона, тени отделилась круглая тень поменьше. Через несколько секунд раздался оглушительный взрыв, вдали вспыхнуло пламя. В этом городе не было военных объектов, поэтому авианалётам он не подвергался. Вероятно, американцы сбрасывали остатки снарядов на населённые пункты, которые попадались им на пути после основной атаки. Бомбардировщики один за другим пересекали небо. Сирена продолжала отчаянно выть.

– Ёко!

Тацуо бросился бежать вниз по насыпи: нужно было спешить к особняку. Он находился на холме, поэтому стал бы лёгкой мишенью для бомбардировки. В глубине души Тацуо надеялся, что жених Ёко ошибся и она не возвращалась домой. Мысль о том, что ему нужно спасти любимую, прогнала из головы даже намёки, что его могли бросить.

Тацуо бежал изо всех сил через лес, объятый пламенем, пока не добрался до холма, поглощённого огнём. Ещё чуть-чуть – и он достигнет цели. Жар обжигал кожу, густой дым наполнял лёгкие. Каждый вздох давался с трудом, но Тацуо даже и не думал сбавлять темп. Всё ли в порядке с Ёко? Переживания о любимой женщине заставляли забыть о боли. Сквозь красное пламя виднелся особняк, рядом с воротами стояла машина женишка Ёко. Ещё немного…

Тацуо сделал последний рывок, закричав от боли, разрывающей переутомлённые ноги. Издалека он увидел, как в машину садится здоровяк, избивший его позавчера. От досады Тацуо цокнул – вряд ли этот урод пропустит его к Ёко.

Что же делать? Но вдруг автомобиль охватило пламя, он взмыл в воздух. Тацуо испуганно уставился на нереальную картину. Рядом взорвалась бомба и огонь, будто пылающий дракон, вцепился в кузов. Покачиваясь, Тацуо добрался до ворот и мельком осмотрел догорающую машину. Внутри тлел тёмно-красный предмет, похожий на глиняную куклу. Сложно было представить, что всего несколько минут назад это было живым человеком. В нос ударил резкий тошнотворный запах горелой плоти, отчего Тацуо тут же вырвало. Это настоящее поле боя… Он должен спасти Ёко из этого ада.

Тацуо прошёл сквозь ворота, выбитые взрывом. Ноги почти перестали его слушаться. В саду, обычно наполненном яркими цветами, сейчас танцевали лепестки огня. Сквозь марево пламени виднелись колышущиеся очертания особняка: он не пострадал от прямого попадания бомбы, но местами был разрушен. Входная дверь открылась, сначала показалась Ёко, а потом и её жабоподобный женишок. Он держал девушку за запястье, а она изо всех сил дёргалась и извивалась, пытаясь освободиться. В это же мгновение до Тацуо донёсся зловещий звук – рёв двигателя вперемешку со свистом ветра. Высоко в небе парил бомбардировщик, сбросивший снаряд. А прямо под ним…

– Бегите! – закричал Тацуо что было сил.

Но его голос не достиг сцепившихся людей. Взрывная волна и пламя накрыли Ёко и держащего её мужчину, сметая их, будто сухие листья.

Раздался настолько душераздирающий крик, что захотелось заткнуть уши. Тацуо не сразу понял, что крик вырывается из его собственного рта. Он побежал прямиком к Ёко, не обращая внимания на пламя, преграждающее ему путь. Её жених, охваченный огнём, корчился от боли, но на него Тацуо было плевать.

– Ёко! – Тацуо обнял лежащую на земле девушку.

– Тацуо? – Ёко приоткрыла глаза.

– Ох… – Тацуо издал невнятный звук. Ему было тяжело смотреть на Ёко, чьё тело от правого плеча до живота истерзали клыки огня.

– Это ты, Тацуо? – Девушка улыбнулась такой мимолётной улыбкой, что, казалось, и сама исчезнет, стоит к ней прикоснуться.

– Не разговаривай. Всё будет хорошо… Я клянусь. – Тацуо понимал, что жизнь Ёко вот-вот оборвётся, но не мог ей об этом сказать.

– Прости меня… Прости.

Левой рукой, не пострадавшей от огня, Ёко погладила Тацуо по щеке. Из её глаз катились крупные слёзы. Услышав извинения, Тацуо осознал – его действительно бросили, Ёко предпочла ему своего жабоподобного жениха. Но это уже не важно, главное, чтобы она выжила.

Ёко протянула руку к мешочку, который лежал рядом. Он обгорел и был почти неразличим. Она вытащила оттуда что-то и вложила Тацуо в руку. Раскрыв ладонь, он обнаружил уголёк размером с перепелиное яйцо. Похоже на обугленный леденец.

– У меня больше ничего не осталось… Возьми хотя бы это, – еле слышно прошептала Ёко.

Что она имеет в виду? Тацуо положил уголёк в карман и открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Чувство вины разъедало его сердце. Почему он дал Ёко уйти? Почему он не смог её защитить? Мягкие губы Ёко дрогнули, но она не издала не единого звука. В объятиях Тацуо её тело покинула неуловимая сущность, называемая жизнью. Он разрыдался, чувствуя, как тело любимой начало холодеть.

Навсегда, навсегда, навсегда…

Пожар, охвативший особняк, сад и лес, утих, когда солнце уже поднялось высоко в небе. Горожане, стянувшиеся к вершине холма, оторвали Тацуо от бездыханного тела Ёко – сил сопротивляться больше было. Его отвезли в город, чтобы вылечить ожоги по всему телу. Спустя какое-то время завалы разобрали. Родителей Ёко и слуг, работавших в их особняке, обнаружили сгоревшими заживо в бомбоубежище в лесу.

Когда Тацуо выносили из особняка на носилках, он, глядя в чистое безоблачное небо, достал уголёк. Зрение в мгновение затуманилось от слёз, которые, как он думал, были выплаканы до последней капли. Тацуо попытался выбросить чёрный комочек, но не смог – руку будто парализовало. Это – последнее воспоминание о Ёко, это – последнее, что она ему подарила. Он не смог отпустить его.

Пока Тацуо восстанавливался дома, Япония проиграла войну, как и говорила Ёко. Дядя, услышав радиообращение императора, разрыдался, но внутри Тацуо в этот момент была пустота.

После войны Тацуо стал полицейским. Когда ему было под тридцать, начальники одну за другой сватали ему невест, но Тацуо всем отказывал. Он чувствовал, что не может жениться, пока в его сердце живёт та единственная. Ближе к сорока годам попытки женить Тацуо прекратились. Возможно, из-за холостяцкой жизни он не добился больших успехов и прослужил в полиции до самой старости, а после вёл скромное существование на ежемесячную пенсию.

Иногда одиночество было настолько невыносимым, что Тацуо казалось, что он живёт по обязанности. Поэтому, когда ему сообщили о терминальной стадии рака печени, он сначала почувствовал облегчение и только потом уже отчаяние. Тацуо отказался от лечения, продлевающего жизнь, и врач порекомендовал ему паллиативную помощь. В списке хосписов Тацуо увидел больницу, переоборудованную из того самого особняка, поэтому твёрдо решил провести последние месяцы жизни именно там. Он считал, что ему суждено умереть там, где он не смог защитить Ёко.

Тацуо поместили в палату с видом на сад, тот самый, где умерла Ёко. Конец своей жизни он проводил, глядя то в окно, то на уголёк, который он бережно хранил почти семьдесят лет.

4

Когда Минами закончил говорить, его взгляд снова сфокусировался. Я открыл глаза и посмотрел на него, проверяя, всё ли хорошо. Старик выдохнул, выпуская воздух, скопившийся в лёгких, и безвольно опустил голову. Его лицо, освещённое мягким солнечным светом, выглядело необычайно усталым. Мои способности не должны забирать силы у людей, но, учитывая его душевные раны, неудивительно, что он был истощён. Смрад, который исходил от тела Минами, будто стал сильнее.

– Не мог бы ты оставить меня одного? – тихо сказал он.

В палате были только мы вдвоём – вероятно, он обращался ко мне. Ну что ж, если он хочет, чтобы я ушёл, вежливо было бы исполнить эту просьбу. К тому же мне тоже нужно было кое о чём подумать. Я встал и поплёлся к двери, подцепил её лапой и, слегка отодвинув, протиснулся в щель. До чего же неудобная дверь! Людям надо бы побольше думать о чувствах собак и приделать снизу небольшую ручку – так у питомцев не будет проблем с открыванием дверей.

Я вышел в коридор и снова спрятался за растением, затем оглянулся на палату, из которой только что вышел. Интересно, удивился ли Минами тому, что простой пёс понял его слова и сразу вышел из комнаты? Но, если так подумать, вряд ли это удивит мужчину, который разговаривает с собаками.

А у меня тем временем были более важные темы для размышлений. Как же мне спасти душу Минами? Осмотревшись и выбрав подходящий момент, я выскочил из-за растения и направился на первый этаж. Мне снова повезло – медсёстры меня не заметили и на обратном пути. Оказавшись внизу, я сразу пошёл в гостиную, где уютно свернулся калачиком на диванчике возле окна. Послеобеденный солнечный свет приятно согревал, а потрескивание дров в камине успокаивало. Я прикрыл глаза, но спать не собирался. Наблюдая за сожалениями Минами, такое мудрое существо, как я, не могло не заметить несколько странностей. Если всё пойдёт, как я планирую, я смогу найти ключ к спасению его души.

С того момента, как я погрузился в воспоминания Минами, я без остановки продумывал свой план, лёжа на диване, и прервался только на ужин. Но теперь настало время действовать. Я встряхнул большими висячими ушами и посмотрел в окно. Высоко в небе плыла большая круглая луна, время близилось к полуночи. Скоро должен был наступить новый день. Одна из медсестёр шутливо сказала, что завидует моей беззаботности, но она не знала о плане, зреющем у меня в голове. Я прокручивал в мыслях все странности, которые заметил в памяти Минами, пока наконец мой блестящий ум не понял, что же нужно делать, чтобы избавить его от сожалений.

Я слез с дивана и направился к лестнице. Мне предстоял тот же путь, что и днём, вот только сейчас я не волновался. На посту виднелась лишь одна медсестра средних лет, которая погрузилась в отчёты и не обращала внимания на то, что происходит вокруг.

Быстро взбежав на второй этаж, я сразу же направился к Минами. Подцепив дверь лапой точно так же, как днём, я открыл её и протиснулся внутрь. В палате было темно, но, к счастью, собачье зрение позволяет хорошо видеть даже в бледном лунном свете. На кровати мирно спал Минами, истощённое состояние делало его похожим на покойника. Он тихо вздохнул – возможно, ему что-то снилось. Очень вовремя, пора проникнуть в его разум.

Я свернулся клубочком и сосредоточился, чтобы настроить свой мозг на ту же волну, что и у души Минами. Постепенно моё сознание растворилось в его.

5

Я оказался на берегу реки на закате. Это место было в воспоминаниях Минами – здесь они виделись с Ёко. В поле моего зрения попал и сам Минами, сидящий на насыпи. Но это был не семнадцатилетний парнишка, а глубокий старик со сморщенным, жёлтым от болезни лицом.

– Что ты тут делаешь? – спросил я, приблизившись к нему.

Сейчас мы находились в мире снов, в мире подсознания. Здесь духи являются в своей истинной форме, поэтому могут стать кем угодно и использовать любые способности. Я решил остаться собакой, чтобы сильно не испугать Минами.

– Почему ты разговариваешь? – Старик удивлённо посмотрел на меня, присевшего рядом с ним.

– Мы во сне. Тут собаки умеют не только говорить, но и летать. Ничего странного в этом нет. – Я пожал плечами, подражая тому, как делают это люди.

– Сон, значит… Ну ладно.

Это было проще, чем я думал. Или же ему просто нет дела до меня?

– Так ответь на вопрос, что ты делаешь в таком месте совершенно один?

– Ничего особенного… – безразлично ответил Минами.

– Правда? А я думал, ждёшь любимую.

– Она не придёт.

– Конечно, не придёт, ты же никого не ждёшь.

Минами молча проглотил мои слова.

– Но ты же хочешь увидеться с ней?

– Но… Но она не хочет видеться.

– С чего ты это взял?

– Она предпочла мне своего отвратительного женишка. А ещё я не смог её защитить. Она умерла у меня на руках. – Минами говорил с такой болью, будто эти слова разрывали его душу на кусочки.

– Ты действительно не сумел её спасти, но… – Я повернулся лицом к нему и, глядя в его пустые глаза, начал медленно говорить: – Ты уверен, что она тебя бросила?

– Замолчи. Что ты вообще знаешь о моей жизни?

Я подошёл ещё ближе, прервав его речь. Наши носы почти соприкоснулись.

– Всё, абсолютно всё. В отличие от тебя, идиот. – Я напирал с такой силой, что Минами испугался и не мог сопротивляться. – Она оставила тебя на берегу и вернулась в особняк. Как ты думаешь, почему?

– Глупый вопрос. Она бросила меня и выбрала жениха!

– Хочешь сказать, она предложила бежать, пришла к тебе, а потом её чувства резко переменились? Хочешь сказать, она выбрала вместо тебя эту уродливую жабу, которую ненавидела всей душой? – выпалил я. – Неужели она испугалась будущего, которое ждало её после побега? Вместо того чтобы прозябать в нищете с неудачником, сбежавшим от войны, она выбрала связать себя узами брака с мужчиной, уродливым как телом, так и душой, обеспечив тем самым себе сытую жизнь? Это в каком-то смысле мудрое решение. Твоя возлюбленная была простой женщиной, которая считала деньги всем в этой жизни.

Я пытался спровоцировать его.

– Она совсем не такая! – Минами был готов наброситься на меня.

– Ты так уверенно говоришь об этом, – вздохнув, продолжил я, – но почему-то не веришь ей. Вместо этого ты предпочёл сидеть тут в одиночестве и дуться, как ребёнок.

– Но она же оставила меня на берегу и вернулась в особняк. – Минами начал дрожать, словно его подстрелили, и опустил голову.

– И ты сразу решил, что она предала тебя? Другие причины ты не рассматривал?

– Она была с тем мужчиной. Да и последнее, что она мне сказала, было «прости», – процедил Минами сквозь зубы.

– Успокойся и подумай хорошенько! У тебя что, зря голова на плечах?

– Подумать?

– Да. Сейчас ты не можешь мыслить рационально. Успокойся и не дай эмоциям взять над тобой верх.

– Я всё равно не смогу изменить прошлое.

– Замолчи! – крикнул я, пытаясь прервать возбуждённый шёпот Минами. – Закрой рот и начинай вспоминать!

– Вспоминать что? – Старик замер в замешательстве.

– Что случилось, когда вы расстались. Что именно произошло, когда она оставила тебя и вернулась в особняк? – Я испепелял его взглядом.

Синигами способны только направлять людей. Если он сам не найдёт ответ, если не примет его, то однозначно станет призраком. Сейчас мне было не важно, что случилось на самом деле. Минами должен был увидеть историю с такой стороны, чтобы все его сожаления исчезли. Благородным духам нет дела до прошлого никчёмных людишек.

– Перед тем как Ёко ушла?

– Да. Она не делала ничего странного?

– Кое-что случилось… Леденец. Она уронила леденец.

– А после?

– Она изменилась в лице. Потом оставила меня и убежала домой.

– Почему она решила уйти из-за леденца?

– Возможно, она подумала, что больше не сможет наслаждаться такой роскошью, если сбежит со мной.

– Гр-р-р! – рявкнул я, чтобы прервать это нелепое бормотание. Это действует куда эффективнее, чем человеческие слова.

Как и ожидалось, Минами замолчал и откинулся назад.

– Я же говорил, что у тебя не зря есть голова. Включи её и подумай о других вариантах. Тебе не стыдно, что тебя просит включить голову собака?

Но не будем забывать, что я не был обычной собакой.

– Так… Она уронила леденец и испугалась, – сказал Минами, глядя перед собой.

Молодец. Давай, думай. Почему она испугалась?

– Возможно, в мешочке должны были быть не конфеты.

Ну наконец-то. Хорошо, что мы были во сне, поэтому я от всей души улыбнулся абсолютно человеческой улыбкой.

– Пошли.

– Куда? – нахмурился Минами.

– В особняк. В тот самый, в котором ты готовишься встретить смерть и где потерял любимого человека.

Жёлтое лицо старика задёргалось, будто в конвульсиях.

– Что случилось? Давай, вставай.

Минами истерично замотал головой.

– Ты решил остаться здесь? – Я снова повернулся к нему. – Сколько ты ещё будешь избегать правды?

– Отстань… уйди! – Минами отвёл взгляд, уходя от неприятного разговора.

Но я успел перехватить его и пристально посмотрел старику в глаза.

– Ты скоро умрёшь.

Минами издал странный звук, будто у него в горле что-то застряло.

– Тебе осталось немного. Неужели хотя бы под конец ты не хочешь избавиться от этого проклятия? Ты прожил долгую жизнь. Но жил ли ты на самом деле?

Старик изо всех сил старался отвести взгляд, но каждый раз я перехватывал его со скоростью, невозможной в реальности. Во сне не было ничего невозможного.

– Ты существовал, обвиняя давно погибшую женщину в том, что твоя жизнь сложилась не так, как ты хотел. Может быть, ты и не помнил о ней, пока не осознал, что скоро умрёшь? – Я ухмыльнулся, продолжая провоцировать Минами.

– Нет, я любил её! Она была для меня всем! – Он наклонился ко мне и закричал так, будто хотел снести меня с места голосом.

– Тогда ты должен знать точно, что произошло, когда она умерла.

Мышцы на лице Минами дёрнулись. Кажется, он начал что-то осознавать.

– Пошли. Узнаем наконец, что же произошло в тот день, и избавим тебя от этого проклятия.

Минами медленно, нерешительно кивнул. Сзади доносилось тяжёлое дыхание. Как же медленно. Я раздражённо посмотрел вниз на Минами, который, хрипя, еле взбирался на холм. Нельзя отрицать, что пожилому человеку, да ещё и больному раком, непросто подниматься в гору. Но мы сейчас были не в реальном мире, а во сне. Если бы Минами захотел, он мог бы бегать как молодой, летать или, в конце концов, просто телепортироваться в особняк в одно мгновение. Но он двигался чрезвычайно медленно. Возможно, его подсознание так сильно боялось прошлого, что не давало нам приблизиться к особняку. Как это низменно. Если я сейчас что-нибудь не предприму, мы до него никогда не доберёмся. Расстояние до особняка определяет разум Минами. Придётся мне тогда… Я немного спустился, чтобы идти вровень со стариком.

– Долго же мы идём, – обратился я к нему.

– Да уж, особняк довольно далеко, – продолжая хрипеть, ответил мне Минами.

А из-за кого он так далеко?

– Значит, нам ещё идти и идти. Может, пока поговорим о мире?

– О мире?

– Да, поболтаем обо всём, что нас окружает, чтобы убить время.

И без того морщинистое лицо Минами сжалось ещё сильнее, он выглядел растерянным. Но я продолжил говорить, несмотря на это. Ведь сложно ожидать от собаки, что она всецело понимает человеческие эмоции.

– Какой она была?

– Она… Она была очень красивой.

– Я не о внешности. Мне интересно, что было внутри.

Черты лица – это всего лишь складки и неровности кожи.

– Она была очень умной женщиной. Возможно, из-за того, что она была старше, она была намного более собранной, чем я.

– Значит, такая замечательная женщина отказалась от богатой жизни и хотела сбежать вместе с тобой.

– Возможно, она колебалась. Может быть, поэтому она и вернулась домой в последний момент…

– Ой, да прекрати ты уже! Ты сам себе придумываешь наихудший исход. Я имел в виду… – Я замолчал на мгновение. – Я имел в виду, что она очень сильно тебя любила.

– Любила меня? – Минами остановился.

– Конечно. Если бы не любила, захотела бы прожить с тобой всю жизнь? Почему, ты думаешь, она сбежала из дома?

– Ей не нравился жених, которого выбрал ей отец, – неуверенно пробормотал Минами.

– Да нет же. Почему она тогда выбрала именно это время? В стране хаос, непонятно, куда бежать, где безопасно. Если бы ей нужно было просто исчезнуть, она могла бы сделать это и за границей. Но по какой-то причине она выбрала время, когда поражение неизбежно, когда жених рядом и постоянно следит за ней. Почему она так спешила?

Глаза Минами, которые до этого лишь бессмысленно моргали, распахнулись в осознании. Зрачки расширились. Во сне такие детали становятся ещё заметнее.

– Неужели, чтобы меня…

– Да, она хотела тебя спасти, – перебил его я. Эта женщина собиралась сбежать не ради себя, а ради близкого человека, который должен был отправиться на войну. – Если бы она просто попросила тебя не идти в армию, это бы не помогло, ведь ты уже решил, что умрёшь за свою страну. Поэтому она убедила тебя, что Япония проиграет, а потом попросила спасти её от жениха. Чтобы побег был оправдан. Она действительно очень умная женщина.

– Но, в конце концов, она вернулась в особняк. Она бросила меня.

– Ты уверен, что такая расчётливая женщина, которая продумала всё до мелочей, чтобы спасти тебя от призыва, поменяла бы свои планы в последний момент?

– Тогда зачем она вернулась?

– Подумай. Она вышла из дома, а потом поспешила обратно.

– Неужели… – Минами замешкался. – Она что-то забыла?

Ну наконец-то догадался. Я довольно ухмыльнулся уголком рта. Минами, заметив это странное, абсолютно несвойственное собаке выражение, начал сомневаться в правильности своего предположения.

– Но ради чего стоило возвращаться в такой ситуации?

– Это мы скоро узнаем. Тем более мы уже пришли. В особняк, незадолго до авианалёта.

Вдруг истошно завыла сирена, а дорога, залитая лунным светом, окрасилась в бордовый. Листья на деревьях, охваченных огнём, выглядели так, будто внезапно наступила осень. Минами был знаком этот пейзаж. Наконец-то он столкнулся с прошлым, от которого раньше бежал.

– Ёко… – пробормотал Минами и бросился бежать с такой скоростью, будто был хищником, догоняющим добычу, а не умирающим стариком.

Я еле поспевал за ним. Ещё мгновение назад он плёлся, задыхаясь, а сейчас нёсся, будто ретивый жеребец. Сон сном, но последовательности хотелось бы побольше. Поднявшись на холм, я увидел знакомый сад и особняк в западном стиле. Вот только сад был охвачен пламенем, а особняк частично разрушен. Перед воротами замер Минами, дрожа от страха. Он так бойко преодолел этот путь, но в последний момент испугался.

– Дальше не пойдёшь? – спросил я у Минами, который не двигаясь смотрел на особняк.

Чего он так испугался? Не хочет снова пережить смерть возлюбленной? Или боится, что его действительно бросили?

Как же сложно с этими смертными!

– Девушка слышала сирену, но, вместо того чтобы спрятаться в бомбоубежище, побежала в особняк, – задумчиво сказал я в пустоту.

Сзади раздались торопливые шаги. Обернувшись, я увидел девушку, бегущую вверх по холму и тревожно вглядывающуюся в небо. Её лицо показалось мне знакомым. Это была возлюбленная Минами – Ёко Хияма.

Минами вряд ли видел эту сцену вживую. Скорее всего, мои слова пробудили его воображение, которое и нарисовало во сне образ Ёко, бегущей к особняку.

– Стой… – Минами протянул руку, но она лишь прошла сквозь девушку.

Старик чуть не потерял равновесие и в изумлении наблюдал за фигурой Ёко, скрывающейся внутри дома.

– Что стоишь? Думай! Зачем она вернулась в особняк?

– Зачем мне это? – воскликнул Минами, хватаясь за голову.

– Ты должен узнать, ради чего погибла твоя любимая женщина до того, как сам умрёшь.

– Разве это важно?

– Важно. Очень. Думай!

– Она очень удивилась, когда увидела леденец. – Мои настойчивые слова немного успокоили Минами. – Возможно, в мешочке должно было быть что-то другое. Ёко случайно их туда положила? Нет, это на неё совсем не похоже…

Пока Минами был занят размышлениями, рядом со мной остановился чёрный автомобиль, из которого вышел грузный мужчина с озлобленным взглядом. Никаких сомнений, это был жених Ёко.

– Тебе от меня не сбежать! – Высунув язык, словно змея, мужчина направился к особняку, тряся жирным телом.

– Он подменил мешочек! Чтобы Ёко не смогла сбежать. Так вот почему он так уверенно это говорит, – выпалил Минами. – И всё же, что так важно было забрать?

Неужели люди не способны догадаться о таких простых вещах? Полагаю, что я смог додуматься только благодаря развитому интеллекту. Что ж, тогда придётся ему помочь. Думаю, в этом нет ничего страшного: до этого он пользовался своим умом. Если он сможет принять действительность, то наконец избавится от сожалений.

– Она планировала сбежать с тобой. Что в этом случае было самым важным?

– Что? – Минами прикусил нижнюю губу и глубоко задумался.

– Деньги! – У меня не было времени ждать ответа, да и наверняка он сказал бы о чём-то неуместном, например, о любви.

Деньги – одна из самых удобных, но при этом греховных вещей, созданных людьми. Запретный плод, толкающий людей на самые низменные поступки. Ёко была действительно умной женщиной, поэтому понимала, что больше всего в бегах им будет не хватать именно денег. Было бы глупо не позаботиться о них, будучи из богатой семьи.

– Деньги, значит… – Минами приоткрыл рот. Он совсем не ожидал такого ответа.

– Именно. Она понимала, что в стране, охваченной хаосом, деньги – самое важное для выживания. А её жених, узнав о побеге, подменил мешочек… А? – Продолжая говорить, я поднял голову вверх, всматриваясь в багровое небо.

По нему плыли хищные стальные птицы. Лицо Минами исказилось от ужаса.

Одна из птиц выплюнула из живота большой круглый сгусток, будто снесла яйцо. Я видел эту сцену раньше. Во времена войны, когда у синигами было чрезвычайно много работы, мы не раз наблюдали, как эти сгустки превращали города в огненные моря. От вида яйца смерти, летящего на землю под силой гравитации, проснулась ностальгия.

Из особняка выбежали двое: мужчина крепко держал женщину за руку. Через мгновение рядом с ними разорвался стальной шар. Огненные крылья сбили с ног пару, подкинули тела в воздух.

– Не-э-э-эт! – Из горла Минами вырвался абсолютно звериный крик.

Сзади раздались шаги. Я обернулся и увидел молодого Минами с красным как пламя лицом, который изо всех сил бежал к любимой. В одну секунду парень слился со стариком и продолжил нестись к особняку. Я последовал за ним. Всё было точь-в-точь как в его воспоминаниях: Минами обнимал Ёко, обожжённую от живота до правого плеча. Единственное отличие заключалось в том, что Минами был уже не юношей с молодым лицом, а иссохшим стариком с желтушной кожей.

– Прости меня… Прости. – Ёко погладила Минами по щеке левой рукой, не пострадавшей от огня, затем дотянулась до обгоревшего мешочка и, достав оттуда уголёк, протянула его Минами: – Возьми хотя бы это.

Девушка закашлялась, искра жизни покидала её. Неожиданно для меня Минами стал вести себя не так, как в воспоминаниях. Он оттолкнул руку любимой, уголёк выпал и покатился по земле. Минами прижал к себе Ёко, рыдая и сотрясаясь.

– Что ты делаешь? – обратился я к нему, глядя на его дрожащие плечи.

– Отвали.

– Ты понимаешь, что мы во сне, созданном твоими воспоминаниями? Не нужно так убиваться, она не только что умерла.

– Замолчи. Я же сказал тебе отвалить.

Я слышал. Не нужно так злиться! Почему старик так разрыдался? Он же понимает, что мы во сне. Всё-таки высшим существам вроде меня не понять этих низменных людишек. Сколько времени ему потребуется, чтобы успокоиться? Пастью я поднял с земли маленький уголёк.

– Ты потерял. – Я бросил уголёк к ногам Минами, но тому было плевать. – Да что, чёрт возьми, с тобой не так? Возьми этот уголёк.

– Это мусор. Выброси его.

– Это не мусор. – Меня раздражало, что Минами так цепляется за фантомную покойницу, поэтому повернулся к нему и повторил, чеканя каждое слово: – Это не мусор.

– Это мусор, обгоревший леденец! – Глаза Минами налились кровью от злости.

– Ты думаешь, что это леденец?

– А что ещё? В этом мешочке у неё всегда были именно они.

– По-твоему, она, рискуя жизнью, вернулась в особняк во время бомбардировки, чтобы взять ещё леденцов? Там то, что она изначально планировала взять.

Минами замолк, обескураженный этим логичным и рациональным объяснением.

– И что же это? Что может быть настолько важным, чтобы ради этого так рисковать? – Минами сжал уголёк изо всех сил. – Ты говорил, что для неё важны деньги. Но это же не деньги. Ты ошибся. Она просто бросила меня.

Минами смотрел на меня глазами, блестящими от слёз. Я встретил его взгляд.

– Подумай хорошо. Её отец знал, что Япония проиграет. А она продумывала всё наперёд и понимала, что бумажные деньги могут обесцениться после войны.

Взгляд его на мгновение потерялся в пространстве, затем Минами широко распахнул глаза и уставился на чёрный комок в руке.

– И, если бы она бежала за границу, купюры занимали бы много места…

Всё правильно. Ещё немного, и он догадается.

– Её отец сделал так, чтобы богатство было легко перевозить. Это… Драгоценные металлы? – Минами снова посмотрел на уголёк.

– Я подскажу тебе. Самый уязвимый перед огнём драгоценный камень – это алмаз, ведь он изначально состоит из углерода. Они могут превратиться в уголь.

– Алмаз? – Минами, открыв рот, смотрел на комочек.

И стоило этому слову вылететь из его рта, как тёмный тусклый уголёк внезапно ярко засиял. Белое свечение разливалось, закрашивая багровый пейзаж, искажённый огнём. Оно слепило.

Наконец свет угас. Ко мне вернулось зрение, поэтому я сразу же осмотрелся. Незаметно для меня мы перенеслись из особняка на берег реки, залитый заходящим солнцем. Минами смотрел на сгусток света в своей руке.

– Она хотела отдать мне это?

– Да, она хотела, чтобы ты бежал, взяв с собой её драгоценность. Даже несмотря на приближающуюся смерть, она продолжала думать о тебе.

– Она… Не бросала меня. Она так сильно любила меня. Я… – Он не мог говорить дальше, и глубокий крик горя разнёсся по берегу реки, освещённому заходящим солнцем.

Я лежал и смотрел на реку. А Минами продолжал кричать, будто выпускал все эмоции, которые накопились у него за шестьдесят восемь лет. Он наконец-то избавился от сожалений, ведь теперь он знал, что женщина, которую он любил, испытывала к нему такие же чувства. Да, в душе его останется печаль. Но мысли о любви Ёко помогут уйти ему мирно. «Любовь» – всего лишь пустяковое, преходящее чувство, рождённое смесью различных желаний, но для существ низшего класса оно очень важно, поскольку помогает чувствовать удовлетворение от жизни.

Что ж, настало время попрощаться. Мне не было смысла дальше смотреть, как рыдает этот иссохший старик. Я сделал свою работу. Наверное… Я не знал, стоит ли мне оставлять Минами одного в таком состоянии, но начал постепенно растворяться, уходя из этого мира.

– Что ты тут делаешь? – раздался приятный, словно весенний ветерок, голос.

Минами поднял заплаканное лицо.

– Ёко?

Женщина, только что умершая на руках Минами, подошла к нему и, придерживая длинные чёрные волосы, развевающиеся на ветру, села рядом с ним, как и в тот вечер.

– Тацуо? И ты здесь? – небрежно бросила Ёко, будто они не виделись всего пару часов. – Ты постарел.

– Ох… – невнятно пробормотал Тацуо, ошарашенно глядя на возлюбленную. Сделав глубокий вдох, он неуверенно разжал дрожащие губы. – А ты совсем не изменилась.

Минами попытался улыбнуться, но безуспешно – мышцы лица жили своей жизнью, не давая понять, какие эмоции он сейчас испытывает.

– Конечно. Я же умерла в этом возрасте, – рассмеялась Ёко. Заметив грусть, появившуюся на лице старика, она продолжила: – Но не нужно из-за этого печалиться. Такова была моя судьба. Да, мне было тяжело и страшно, но я была счастлива. Потому что ты был со мной. И я рада, что ты остался жив.

Плотно сжатые губы Минами снова задрожали. Белой и нежной, будто облако, рукой Ёко сжала пожелтевшую, напоминающую ветку засохшего дерева ладонь старика. От этого прикосновения по телу Минами начало распространяться тёплое свечение. Его обезвоженная кожа вновь обрела упругость, морщины разгладились, а желтушность сменилась лёгким загаром. Когда свет, пробегавший по его телу подобно ряби, исчез, на берегу сидел уже не умирающий старик, а юноша, полный жизненных сил. Молодой Минами обнял Ёко и уткнулся лицом ей в плечо. Из его груди вырвался сдавленный крик.

– Всё хорошо. Теперь всё в порядке. – Ёко гладила его по чёрным волосам, будто успокаивала ребёнка.

Крики боли, доносившиеся до меня, сменились криками радости и облегчения, которые были похожи на плач потерявшегося малыша, который нашёл мать. Вскоре они стихли. Минами разомкнул объятия и чуть отодвинулся от Ёко. Смущённо опустил глаза.

– Успокоился?

Минами лишь молча кивнул. Заходящее солнце – не единственная причина его румянца.

– Мне так много хочется тебе сказать. – Ёко подняла глаза на ночное небо.

– И мне. – Минами последовал её примеру.

Багровое закатное солнце сменилось звёздами. Как же хорошо во сне!

– Расскажи, как прошла твоя жизнь?

– С чего бы начать?

– Что ты делал после того, как закончилась война?

Я наблюдал, как они воркуют, склонившись друг к другу. Интересно, эта Ёко – образ, который создало подсознание Минами после того, как он узнал правду? Неужели у поглощённого горем старика хватило сил на такое? Конечно, могло случиться и так, что душа женщины, погибшей почти семьдесят лет назад, смогла проникнуть в сон Минами точно так же, как и я. Теоретически, души умеют так делать, но… Ещё немного поразмыслив, я сдался. Мои догадки невозможно было подтвердить. В конце концов, работа сделана, и мне остаётся только одно: прикрыв глаза, позволить себе раствориться в ночной тьме. Минами на мгновение глянул на меня.

– Тацуо, всё в порядке?

– Да, всё хорошо. Важнее… – С искренним удовольствием Минами улыбнулся и продолжил говорить с Ёко.

Я не смел больше мешать: всё же это их первая за шестьдесят восемь лет встреча. Лучше быть тактичным синигами.

Я медленно поднял веки. Перед глазами была тёмная больничная палата. Ну, здравствуй, реальность! Настенные часы сообщили, что я провёл во сне Минами не более пяти минут. Определённо, там время бежит абсолютно по-другому.

Эта работа меня вымотала. Да, в реальном мире прошло всего пять минут, но на деле мне пришлось несколько часов общаться с угрюмым стариком. Сил совсем не осталось. Вытянув передние лапы, я бросил взгляд на Минами, чьё суровое лицо смягчилось в умиротворении. На секунду мне даже показалось, что желтушность ушла.

Гнилостный запах, наполнявший палату до сих пор, сменился ароматом утреннего леса. Я остался доволен: Минами теперь не станет призраком. Проще простого. Уж не знаю, действительно ли кусок угля, который дала ему Ёко, был обгорелым алмазом. А может, как и говорил старик, это был всего лишь леденец и она в последний момент решила его бросить. Но это уже было не важно. Моей задачей было показать ему историю так, чтобы он избавился от сожалений и не стал призраком.

Как бы то ни было, первое задание завершилось успехом. Довольный, я собирался выйти из палаты, но вдруг краем глаза заметил маленький чёрный комочек на подоконнике. Ну, пожалуй, можно. В мгновение комочек оказался у меня в пасти, затем раздался хруст. Рот наполнил неприятный горький вкус. Во сне он был абсолютно безвкусным, но в реальности дело обстояло иначе. Я выплюнул комок на пол и довольно ухмыльнулся. Содержимое треснувшей чёрной оболочки отражало струящийся через окно лунный свет и сверкало, словно осколки звёзд.

Глава II. Синигами расследует убийство

1

Я посмотрел на стену и склонил голову. Да что же это такое? На часах было почти восемь, утреннее солнце лилось в окно, освещая коридор.

Прошло три дня с тех пор, как завершилось моё первое задание. Что я делал всё это время? Да ничего особенного. Нет, не подумайте, вовсе не бездельничал. В день помощи Минами я почти непрерывно использовал свои силы синигами, поэтому вымотался настолько, что не мог работать. Голова была тяжёлой, как свинец, даже встать было проблематично. В духовной форме я никогда не испытывал усталости. Вероятно, мои способности создают огромную нагрузку на земные тела. Как же ужасно быть запертым в клетку из плоти!

Унизительно, но сейчас я просто пёс, неспособный использовать свои силы. Я слишком слаб, чтобы исполнить миссию, возложенную на меня Господином.

В эти три дня мне ничего не оставалось, кроме как слоняться по привычным местам: коридору и гостиной на первом этаже, а также по саду, где благодаря солнечной погоде снег уже растаял. Ещё я старательно вилял хвостом и одно за другим поглощал лакомства, которые давала мне Нахо, надеясь, что это поможет мне восстановить силы.

Бродя по особняку, я заметил несколько подозрительных вещей. Какие-то мог увидеть только синигами, а что-то и внимательный человек. Сейчас я смотрел на одну из них.

– Что ты делаешь, Лео?

Сзади раздался голос, и я запрокинул голову назад, чтобы посмотреть на его обладателя. За мной вверх ногами стояла Нахо. Хотя нет, постойте, это просто я видел мир наоборот. Я развернулся, приведя голову в нормальное положение, Нахо тоже перевернулась. Сегодня она была не в привычном белом халате, а в голубой одежде, которую на Земле называют платьем. Сегодня у неё был выходной.

Старшая медсестра, закончив смену, обычно садилась в огромную металлическую глыбу, изрыгающую на ходу вонючий дым, и уезжала домой. Эта глыба, кажется, называлась автомобилем. Нахо же, по-моему, была из тех сотрудников, которые постоянно жили в больнице.

– Лео, ты иногда ведёшь себя странно. Ты точно собака? – сделала неожиданное замечание Нахо, взявшись за подбородок тонкими бледными пальцами.

Я отчаянно завилял хвостом, тяжело задышал и начал протягивать ей лапы, чтобы отвести от себя подозрения.

– Ну ладно… – Нахо подозрительно прищурилась. – Чем это тебя так стена заинтересовала?

Она протянула руку к стене, на которой виднелось два отверстия – маленькие, но при этом глубокие. Три похожих были в других частях коридора. Ещё два я нашёл по обе стороны деревянного корпуса огромных напольных часов. Может быть, поэтому они не показывают время?

– Так вот на что ты смотришь… Какие-то странные вещи тебя интересуют, Лео, – со скучающим видом сказала Нахо. Ей, судя по всему, было неинтересно об этом говорить.

Я собрался пойти обратно в гостиную, но резко остановился. Раз уж я работаю в этом особняке, стоило бы узнать его поподробнее. Я поднял голову на Нахо.

– Что такое, Лео? Ты проголодался?

Чего-чего, а еды ей для меня совсем не жалко. Я встретился с ней взглядом, слегка вводя её в гипноз. Мне не нужно было глубоко погружаться в её душу, как я делал с Минами. Сейчас достаточно немного подтолкнуть и заставить сказать то, что и так вертится у неё на языке. Нахо нахмурилась и удивлённо заморгала. Вероятно, она была сбита с толку порывом, зарождающимся в её сердце. Её мягкие розовые губы нерешительно приоткрылись:

– Об этом особняке рассказывают страшные истории. Раньше тут даже был дом с привидениями.

Дом с привидениями? Это же такое тёмное место, где одни люди наряжаются в странные костюмы и пугают других людей? Если честно, мне смысл этого заведения не очень понятен.

– Гав! – буркнул я, побуждая Нахо к продолжению рассказа.

– Здесь не очень хорошая транспортная доступность, да и после войны особняк был сильно разрушен, поэтому долгое время тут никто не жил. Но примерно восемь лет назад одна семья купила этот дом, отреставрировала и переехала сюда жить. Пара средних лет с сыном… – Нахо перешла на загадочный шёпот. – Но это была не обычная семья. Они почти не выходили из дома, лишь изредка их видели в городе после захода солнца. На них всегда были огромные солнечные очки, маски и шляпы – никто и никогда не видел их лиц. А ещё поговаривают, что они заложили досками все окна изнутри. Горожане их побаивались и за глаза называли «семьёй вампиров». Я раньше жила в городе у подножия холма, поэтому часто слышала эту историю.

Да уж, действительно подозрительная семейка. Но как это связано с отверстиями в стене? Нахо поджала губы, будто не хотела продолжать.

– Гав! – Мне не терпелось услышать, что случилось дальше.

– А через год после того, как они здесь поселились, в особняке произошло убийство, – серьёзно продолжила Нахо.

А вот убийство – это интересно. Я широко раскрыл глаза и усилил гипноз. Сначала я слушал эту историю вполуха, но сейчас должен был собрать как можно больше информации. Наверняка она пригодится мне в дальнейшей работе.

– У семьи была горничная. Она не жила в особняке, а приходила каждый день, чтобы помочь с домашними делами. И вот однажды она, как обычно, пришла на работу и обнаружила супругов мёртвыми. А вокруг были лужи крови… Их застрелили, а дом обчистили. В городе жил ювелир, вроде его звали Канэмура… Так вот, его сразу же объявили в розыск, но до сих пор не нашли.

Значит, это отверстия от пуль. Нахо, явно уставшая от своего рассказа, глубоко вздохнула и сложила руки на груди. Разговор об этом происшествии оказался для неё более напряжённым, чем я предполагал. Извини, Нахо. Потерпи ещё немного, совсем чуть-чуть. Нельзя обрывать рассказ на самом интересном месте. История, конечно, трагичная, но для страшной деталей пока не хватает.

– А потом история начала обрастать ужасными подробностями. Во-первых, тело ребёнка так и не нашли. Сначала полицейские думали, что преступник его похитил и увёз в неизвестном направлении, а потом горничная рассказала об очень странной вещи. Она приходила три или четыре раза в неделю, готовила и убиралась примерно до обеда. Но ни разу не видела ребёнка. Кроме того, семья никогда не прятала лиц при горничной. Она была из соседнего города, поэтому не знала, что эта парочка так странно себя ведёт.

Не видела ребёнка? Он исчез? Что вообще произошло? История настолько запутанная, что даже моему проницательному уму пока ничего непонятно.

– Я не знаю, чем закончилось расследование, существовал ли ребёнок на самом деле, но по городу поползли слухи. Кто-то говорил, что убитая парочка не была на самом деле семьёй, скрывающей лица, кто-то – что они поменялись с кем-то жизнями и скрываются. Самой ужасной версией стало то, что ребёнок оказался вампиром, убил своих родителей, а потом исчез. Это маленький город, сплетни для людей – почти единственное развлечение. В конце концов, этот дом начали называть «проклятым особняком». – Нахо поморщилась.

Мне всё ещё было мало информации. Но странно ожидать от Нахо большего, ведь когда произошло убийство, ей было чуть больше десяти лет. Был ли ребёнок вампиром? Точно нет. Люди почему-то боятся несуществующих вещей, ещё и получают от этого удовольствие. Высшим духовным существам такой вульгарщины не понять.

– Родственник семьи унаследовал дом и выставил его на продажу. Но из-за неудобного места и этой жуткой истории его долго никто не покупал. В итоге на него обратили внимание мы. Особняк окружён лесом, тут очень свежий воздух, да и стоимость была низкая. Ещё в нём осталась мебель, которую мы могли бы использовать. Мы переоборудовали особняк в хоспис и до сих пор тут находимся. – Нахо глубоко вздохнула, закончив свой рассказ, и вопросительно склонила голову.

Вероятно, она удивилась, что так долго разговаривает с собакой. А я, в свою очередь, собрал больше информации, чем планировал.

– Лео, как ты думаешь, а был ли мальчик? Надеюсь, что его пощадили, если он на самом деле существовал…

Нахо принялась гладить меня по голове. По опыту прошедшей недели мне стало понятно, что ответа от меня не требуется. Люди задают вопросы собакам, когда нужно поговорить с самими собой. Я считаю это безумной глупостью.

Вернёмся же к истории об убийстве. Из рассказа Нахо я многое понял, поэтому пора было отпустить её подсознание. Я старался сильно не вмешиваться, поэтому особых изменений в Нахо не заметил. Но в глубине души я чувствовал себя виноватым из-за того, что ей пришлось вспомнить такие неприятные события. Мысленно извинившись перед ней, я отвернулся и пошёл в прихожую.

– Куда ты собрался, Лео? – Нахо лениво последовала за мной к открытой входной двери. – Тебе, наверное, надо в туалет? Не задерживайся сильно, скоро будет готов завтрак.

Потрепав меня по голове, она пошла обратно по коридору. Проводив взглядом её нежный силуэт, я вышел на улицу. Бодрящая атмосфера зимнего утра была мне приятна. Из рассказа Нахо прояснилось не только происхождение отверстий в стене, но и ещё одной странной вещи. Надо бы проверить моё предположение.

Я шёл по саду. Погода в последние дни стояла чудесная, снега почти не было. Метель, в которую меня нашла Нахо, была редкостью даже для этой местности. Неужели босс так сильно меня ненавидел, что отправил на Землю в тот ужасный день?

Вдруг я почувствовал чьё-то присутствие и обернулся. В тени особняка мои глаза уловили сероватый туман. Но не физические глаза, а духовные. Так вот вы где. Я прищурился. Всего несколько минут назад Нахо вскользь бросила: «Вот бы ребёнок был жив». Мимолётное желание, которому не суждено сбыться.

В глубине сада, в затенённом углу, скрытом от человеческих глаз, стояли, молча прижавшись друг к другу, три человека. Вернее, три души, ставшие призраками.

– Вы знаете, кто я? – Я приблизился к душам, каждая из которых была размером с тэмари⁶, и обратился к ним с помощью котодамы.

Люди не могли меня услышать. Ведь котодаму, в отличие от человеческого голоса, может уловить лишь душа, к которой она обращена. Призраки никак не отреагировали. Я прищурился и присмотрелся к ним. Обычно поверхность души гладкая, как отполированный хрусталь, слабо мерцающая. Но субстанции передо мной были размытые и шершавые. Видимо, они разрушились до такой степени, что больше не могли контролировать свою котодаму. Эти трое были жертвами кровожадного убийства, совершённого семь лет назад. Время достаточное, чтобы хрупкая, как желток разбитого яйца, душа начала разрушаться, оставшись без защиты телесной оболочки. Если я ничего не сделаю, то они растают подобно снегу в солнечный день.

– Вы ведь семья, которую убили в этом особняке? – вновь обратился к ним я. Поверхность одной из душ слегка дрогнула, вероятно, подтвердив мою догадку. – Такими темпами вы скоро исчезнете. Не делайте глупостей и следуйте указаниям моих коллег. Синигами отведут вас к Господину.

Я пытался направить их, как сделал бы, если бы до сих пор был проводником. Однако в ответ на мою котодаму все три души медленно поднялись, будто воздушные шарики, выпущенные ребёнком из рук, а затем исчезли за крышей особняка, словно убегая. Я с досадой вздохнул. Многие из тех, чьи жизни прерываются по чужой вине, после смерти остаются на Земле в форме призраков. Возможно, к этому миру их привязывает глубокая обида на убийцу. Высшему существу такое поведение непонятно. Сколько бы они ни находились в земном мире, они не смогут вернуть свои тела. Лучшим решением было бы не совершать бессмысленных действий и последовать за проводниками к Господину.

Каждый раз, когда я поднимал этот вопрос, босс смеялся надо мной и говорил, что я просто не понимаю человеческих эмоций. Хочу сказать громко и ясно: люди, похоже, считают эмоции чем-то очень важным, но, будучи синигами, я был свидетелем бесчисленных случаев, когда они поддавались им и вели себя совершенно нерационально. Сильные эмоции – это всего лишь нечистоты, проникшие в душу, и они, по сути, не нужны.

Как высшее духовное существо я не хотел понимать подобные вещи. У синигами тоже есть эмоции, но они в корне отличаются от человеческих. Мы никогда не позволим им сбить нас с толку и повести за собой.

Я отвёл взгляд от точки, в которой исчезли души. В конце концов, не я должен их направлять к Господину. Эту работу оставлю коллегам. А мне есть кого спасать тут, на Земле. Да, прямо тут, в этом особняке.

Я направился в небольшой палисадник перед особняком. Вокруг кучек влажной земли, которые в другие сезоны представляли собой прекрасные цветущие клумбы, петляли тропинки. Посередине возвышался небольшой холмик, на котором в окружении пожелтевшей травы гордо возвышалось раскидистое дерево без единого листочка. Предположу, что это сакура, которая с наступлением весны расцветёт дивными розовыми цветами.

На днях Нахо, сажая семена цветов на этих клумбах, призналась, что всегда мечтала работать в этой больнице. Я могу понять её чувства. В окружении живописной природы забываешь, что находишься в хосписе.

Я перевёл взгляд на скамейку, стоящую под деревом. Там, опустив голову и глядя в землю, сидел мужчина средних лет. Вокруг него витала какая-то унылая атмосфера, неуместная в этом саду. Теперь, когда я хорошо отдохнул, пора было вернуться к работе. Я прошёл по оставшемуся снегу, наслаждаясь чувством прохлады на подушечках лап. Среди свежего, чистого запаха морозного воздуха мне в нос вдруг ударил сладковатый, гнилостный запах.

2

– Это ты? – хриплым голосом обратился ко мне мужчина, сидящий на скамейке.

Он хоть и выглядел чуть лучше Минами, но из-за истощения, свойственного многим онкологическим больным, был очень худым. У него выпали волосы – вероятно, из-за химиотерапии, а заострённое лицо было покрыто тёмно-красной сыпью. Но больше всего выделялись его глаза с такими тёмными кругами, что казалось, будто он накрашен. Он бросил на меня взгляд, полный враждебности.

Кажется, этого мужчину звали Сон. За те дни, пока я отдыхал, из разговоров медсестёр я запомнил имена ещё двух пациентов помимо Минами. Рядом с Соном стоял небольшой металлический баллон, от которого ко рту тянулась полупрозрачная трубка с воронкой на конце. Было похоже, что оттуда идёт какой-то газ.

Я прищурился, чтобы заглянуть внутрь мужчины. Бесчисленные раковые опухоли облепили почерневшее правое лёгкое, словно гравий, разрастаясь во все стороны. Понятно, поэтому ему и нужен кислородный баллон.

– Пшёл вон! – злобно выпалил Сон и попытался меня пнуть.

Уф, еле увернулся! Восстановив равновесие, я обнажил клыки и зарычал. Как посмел этот никчёмный человечишка нападать на синигами?! Какое бесчинство!

Я не собирался нападать в ответ. У меня было тело собаки, но это совсем не значит, что и разум опустился до звериного. Мне необязательно кусаться, чтобы наказать человека за его проступок. Я фыркнул, глядя на Сона. Вопреки расхожему мнению, синигами не могут преждевременно прерывать жизни или, наоборот, самовольно продлевать их. Однако мы обладаем способностью управлять болезнями, но только так, чтобы это не влияло на длину жизни.

Сон, всё ещё сидевший на скамейке, вдруг схватился за грудь и закашлялся с такой силой, что почти не мог вздохнуть. Он захлёбывался кашлем, отхаркивая кровавую мокроту, а я лишь хладнокровно наблюдал, как его лицо багровеет. Я снова фыркнул – и его кашель вмиг прекратился. Сон поднёс ко рту воронку и начал жадно глотать кислород, одарив меня жутким взглядом. Наши глаза встретились. Надеюсь, дружок, ты остыл. А теперь дай посмотреть на твои сожаления.

Пора снова прибегнуть к гипнозу. Сон поморщился и застонал. Ну же, перестань сопротивляться, это бессмысленно. Твой разум настолько слаб, что ты после смерти определённо станешь призраком, ты не в силах противостоять моему вмешательству. Взгляд Сона потерял фокус. Он приоткрыл мясистые губы и начал говорить:

– В Гонконге я купил документы на имя Сона. На самом деле меня зовут Ясудзи Канэмура…

Канэмура? Где-то я уже слышал эту фамилию. Но мне твоё имя совсем неинтересно. Давай-ка быстрее рассказывай, что тебя волнует. Сон – вернее, Канэмура – открыл рот, чтобы продолжить, но наружу вырвался лишь глухой хрип. Если ты так сопротивляешься, когда твоя душа под моим контролем, это означает только одно – у тебя постыдное прошлое. Не переживай. Я с лёгкостью смог освободить от сожалений Минами, который копил их шестьдесят восемь лет, справлюсь и с тобой.

Канэмура покачал головой, а затем выдавил:

– Семь лет назад я совершил здесь убийство.

Ой-ой, это как-то слишком… Признавшись в убийстве, Канэмура замолчал и опустил голову. Гнев, который он испытывал, когда пытался меня пнуть, исчез, и мужчина стал похож на пустой кокон цикады. О каком убийстве он говорит? Не о том ли, о котором рассказала мне Нахо?

Я взглянул на особняк. Мне стало интересно, знают ли три души, которые я встретил в глубине сада, что их вероятный убийца вернулся на место преступления. Скорее всего, знают. Жертвы убийств часто становятся призраками, однако они легко поддаются уговорам синигами. Сам факт убийства вызывает сильные сожаления, но они легко улетучиваются, и путы, привязывающие души к Земле, со временем ослабевают. Эмоции после смерти ослабевают точно так же, как при жизни. Опасны в основном случаи, подобные Минами, когда человек долгое время варится в своих сожалениях.

Возможно, те три души привязаны к Земле существованием этого человека. Осознание того, что тот, кто жестоко убил их семь лет назад, находится рядом, не давало им избавиться от сожалений. Я был растерян. Спасение Канэмуры было частью миссии, вверенной мне Господином. Но следует ли действительно его спасать? Не лучше ли его наказать? Из-за этого человека три несчастных души обречены скитаться по Земле в ожидании неизбежного исчезновения.

О чём я вообще думаю? Я покачал головой. Мне не нужно принимать решений, смысл моего существования – в выполнении воли Господина.

Я посмотрел на бледное, полное боли лицо мужчины. Интересно, почему он вернулся сюда? Какую жизнь он вёл после того, как зверски убил ту семью? Почему, в конце концов, сменил имя и выбрал именно этот хоспис для последних моментов своей жизни? Пожалуй, для начала найду ответы на эти вопросы, а уже потом подумаю, что делать с негодяем.

С выражением боли на лице Канэмура вспоминает преступление, которое совершил семь лет назад. Позвольте же мне заглянуть в разум этого жестокого человека, отобравшего сразу три жизни. Я прикрыл глаза и начал настраиваться на его подсознание.

3

Откуда-то доносились весёлые рождественские песни. За десять дней до Рождества мрачный городок погрузился в праздничную атмосферу, будто пытался этим скрыть стремительно убывающее население. В маленькой ювелирной лавке на углу торговой улицы Ясудзи Канэмура в полном отчаянии перелистывал бухгалтерскую книгу. Холодный пот сочился из каждой клеточки его тучного тела.

Тридцать лет назад он начал управлять семейным ювелирным делом в крохотном городке, некогда бывшем родиной высококачественных агатов. Но ни при нём, ни при его отце лавка не сталкивалась с такими серьёзными убытками. Всё началось около года назад. Несмотря на то что лопнул пузырь⁷, потянув за собой экономический застой, Канэмура удерживал лавку на плаву, понемногу растрачивая наследство, оставленное покойными родителями, и поставляя украшения в сеть ювелирных магазинов по всей стране. Однако эта спасительная, как ему казалось, сеть внезапно обвилась вокруг его шеи, затягивая узлы.

В прошлом году сеть неожиданно для всех обанкротилась, не успев оплатить часть поставленного товара. Канэмура судорожно бросился искать деньги, которые бы могли спасти его лавку от разорения. Но ни банки, ни ростовщики не хотели оставлять свои деньги на этом тонущем корабле.

Канэмура почесал голову, впиваясь в тонкую кожу ногтями. На стол полетели белые хлопья перхоти. Несмотря на боль, пронизывающую голову с редеющими волосами, мужчина продолжал её царапать. Ему казалось, что он сойдёт с ума, если не будет этого делать. Сейчас он понимал, что лучше всего было бы объявить себя банкротом. Правда, ему пришлось бы влезть в долги и разрушить семейный бизнес, существовавший много лет, но это позор ему нужно было принять. Однако в тот момент он утратил способность мыслить трезво. Утопая в море смятения, Канэмура ухватился за плавающую перед ним соломинку, хоть и знал, что это ядовитое растение.

Сразу после того, как Канэмура остался без денег, в лавку зашёл молодой крепкий парень, который занимался продажей драгоценных камней, добытых не самым легальным путём. Он представился как Судзуки, но, скорее всего, это было фальшивое имя.

– Канэмура-сан, я слышал, у тебя сейчас с деньгами туго? – спросил Судзуки низким голосом с небольшой хрипотцой.

Канэмура поднял на мощного, похожего на медведя мужчину опухшие глаза, обрамлённые тёмными кругами.

– А ты что, можешь с этим что-то сделать?

Глаза Судзуки заблестели, стало понятно, что намерения его отнюдь не самые добрые. Но Канэмура заткнул внутренний голос, который изо всех сил умолял не вступать в сделку с дьяволом. Более того, ему было всё равно, откуда стали известны подробности его затруднительного положения.

– Не сомневайся. – Судзуки хитро улыбнулся, а его голос в мгновение стал настолько елейным, что абсолютно не соответствовал суровой внешности.

На следующий день он принёс деньги, даже больше, чем просил Канэмура. Будто мотылёк, добровольно летящий на огонь, дрожащей рукой тот потянулся за пачкой купюр, которые Судзуки небрежно бросил на стойку.

Канэмура был уверен в себе. Он думал, что его не оберут до нитки, как многих других должников. На крайний случай у него были драгоценности, которые всегда можно продать. Главное – знать, когда остановиться. Но Канэмура не знал, что большинство должников когда-то думали так же, как он. Не знал, как сложно будет остановиться.

Немного тут, немного там – и вот Канэмура уже по уши в долгах. Чем дальше он шёл, тем больше их становилось. Сначала он выплачивал ежемесячные платежи, используя ювелирные камни из своих запасов, но вскоре начал задерживать выплаты. Долг рос, будто раковая опухоль. Судзуки, давая деньги, поставил условие: оформить страховку на жизнь, где получателем была бы указана неизвестная женщина. Канэмура не был настолько глуп, чтобы не понимать, что это означает. Если он не вернёт долг, придётся расплачиваться жизнью.

Незаметно для себя Канэмура оказался в самом центре паутины. Ещё чуть-чуть – и он попадёт в смертельные объятия паука, который опутает его шёлком и высосет все соки до последней капли. Надо было бежать, бросив всё: и лавку, и камни, оставшиеся в ней.

Канэмура осознавал, насколько это опасно. Судзуки наверняка понимал, что у должника заканчиваются деньги. Естественно, он будет бдителен, чтобы предотвратить побег среди ночи. Город маленький, поэтому о любых странных действиях тут же начнут судачить. Если и бежать, то не взяв с собой абсолютно ничего. Но удастся ли выбраться из города? Судзуки – всего лишь мелкая сошка, за ним, скорее всего, стоит организация, занимающаяся нелегальным бизнесом. За Канэмурой точно следят, чтобы в момент, когда он всё-таки решит бежать, обменять его жизнь на деньги.

Из горла Канэмуры вырвался крик отчаяния. В это же мгновение дверь ювелирной лавки со скрипом распахнулась. На пороге стоял мальчик младшего школьного возраста в больших очках и маске. Внутри Канэмуры в комок сбились раздражение, отвращение и лёгкий страх. Мальчик был своего рода знаменитостью в городе. В негативном смысле.

Примерно год назад его семья поселилась в старом особняке на холме на окраине города. Они забили все окна в доме, а выходя на улицу, всегда надевали очки, маски и шляпы. Такие диковинные персонажи очень возбуждали любопытство жителей маленького городка, у которых было не так уж много развлечений. Поначалу ходили слухи, что они беглые преступники, но с наступлением лета их нарекли вампирами, ведь даже в самую сильную жару они ходили в одежде, которая закрывала каждый клочок кожи.

Канэмура не верил байкам, которые распускали скучающие домохозяйки, но вид мальчика с полностью закрытым лицом был действительно жутким.

– Чего тебе? – угрожающе спросил Канэмура.

– Мне… – Голос мальчика дрожал, как у малыша, который только учится говорить.

Канэмура собирался прогнать мальчика, но его остановила яркая искра, вспыхнувшая в маленькой ладошке.

От удивления у Канэмуры глаза полезли на лоб. Многолетний опыт работы ювелиром дал понять, что это был за комочек, испускавший слабое, эфемерное свечение, похожее на застывший лунный свет. Он никогда не видел ничего более прекрасного, хоть камней в его жизни было много, как звёзд на небе.

– Прошу прощения за беспокойство, – раздался взрослый голос.

Ослеплённый драгоценным блеском, Канэмура вдруг осознал, что возле входа в лавку стоял ещё один человек. Судя по огромным очкам и маске на лице, он был отцом мальчика.

– Скажите, пожалуйста, вы делаете оценку камней? – спросил высокий мужчина звонким голосом.

– Да-да, делаем. – Канэмура, который до этого пытался отобрать у мальчика блестяшку, поспешно отдёрнул руку.

– Сын нашёл эту стеклянную бусину в особняке и настаивает, что это драгоценный камень. – Мужчина неловко засмеялся, будто оправдываясь. Обычное поведение отца во власти ребёнка.

– Можно взглянуть? – хрипло выдавил ювелир, протянув руку к мальчику.

Тот на секунду замешкался, но под напором отца отдал блестящий камушек Канэмуре. Отчаянно сдерживая бешено бьющееся сердце, тот достал из ящика стола лупу, чтобы поближе рассмотреть камушек, принесённый странной семейкой. Но делал он это для вида, ведь даже без увеличительного стекла он знал, что перед ним искусно огранённый бриллиант редчайшего размера.

Канэмура прикинул в уме его стоимость – десятки миллионов иен. Эта сумма не только помогла бы расплатиться с долгами, но и на какое-то время обеспечила бы беззаботную жизнь. Для Канэмуры этот камень был той самой паутинкой, что спускается в адские глубины⁸. Его сейчас волновал только один вопрос: как сделать эту паутинку своей?

В лавке стояла гробовая тишина, которую нарушало лишь тиканье настенных часов. Спустя пару минут Канэмура наконец оторвался от бриллианта и поднял голову.

– К сожалению, это просто стекляшка.

Изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, он попытался вернуть камень мальчику, но тот будто прирос к коже.

Мальчик нетерпеливо вырвал свою драгоценность из рук ювелира. Боль пронзила сердце Канэмуры, казалось, будто от него оторвали кусок.

– Вот оно как… Спасибо большое. Сколько мы должны вам за оценку? – Отец не был удивлён и достал роскошный фирменный кошелёк.

– Я не возьму с вас денег за оценку. Но вот бусина… Да, это всего лишь стекло, но очень искусно огранённое. Её можно использовать для подвески или другого украшения. Я бы заплатил вам за неё десять тысяч иен. Вас устроит? – предложил Канэмура, скрывая под маской вежливости напряжение, от которого, казалось, вот-вот разорвётся сердце.

– Пожалуй, мы откажемся от вашего предложения. Сыну они настолько нравятся, что, боюсь, он ни с одной не расстанется.

– Ни с одной? – Канэмура не мог поверить своим ушам.

– Да, он нашёл с десяток подобных бусин у нас дома. Ну, что ж, не будем больше вас отвлекать.

Вежливо поклонившись, отец с сыном направились к выходу. Паутина вот-вот могла оборваться. Страх охватил Канэмуру.

– П-подождите! – крикнул он, выскочив из-за прилавка. – За все бусины я готов заплатить пятьсот тысяч, нет, даже миллион иен. Если не готовы отдать все, за эту сумму я заберу хотя бы половину. – Разгорячённый мозг не мог остановить эту мольбу.

– Извините, но нет… – настороженно сказал отец. Даже через очки и маску было видно, что на его лице застыло недоумение.

Отец и сын быстро вышли из магазина, не сказав Канэмуре больше ни слова. Дверь громко скрипнула, отчего его барабанные перепонки затряслись. Смотря на закрытую дверь абсолютно пустым взглядом, Канэмура мысленно проклинал себя. Зачем он, в конце концов, сказал такую глупость? Он практически предлагал людям усомниться в своей оценке. Отец мог бы обратиться к другому оценщику. Тогда паутина окончательно бы оборвалась.

Времени нет. Ему нужно во что бы то не стало добыть эти бриллианты. В голове роились мысли – Канэмура, не моргая, думал, что же делать дальше. Спустя десяток минут он потянулся к телефону. Едва коснувшись трубки, он одёрнул руку, будто дотронулся до раскалённого железа. Но, собравшись с мыслями, начал набирать номер, по которому в последние месяцы он звонил так часто, что запомнил его наизусть. В трубке раздался дрожащий электронный звук.

«Что ты делаешь? Брось трубку немедленно», – пытался предостеречь Канэмуру от ошибки тихий внутренний голос. Но было уже поздно: на том конце провода ответили.

– О, Канэмура-сан. Рад тебя слышать. Неужели деньги хочешь отдать? Или… Может, надо ещё? – Это был тот самый человек, который несколько месяцев назад заманил Канэмуру в ловушку.

– Достанешь мне кое-что? – Голос ювелира был жёстким и холодным, сложно было поверить, что он принадлежит человеку.

Морозный ночной воздух до боли обжигал кожу. Шёл снег. Канэмура прислонился спиной к толстому стволу дерева и пытался отогреть онемевшие кончики пальцев своим дыханием. Прошло чуть более получаса с тех пор, как он припарковал машину в нескольких сотнях метров отсюда и добрался до этой точки через лес. Ледяная звенящая тьма постепенно забирала тепло тела.

Канэмура выглянул из-за ствола и взглянул на особняк, величественно возвышающийся в ста метрах от него. Стрелка часов перевалила за полночь. В доме не горел свет, но Канэмура не знал, было ли это связано с тем, что жильцы спали, или же виной этому были заложенные окна.

Тяжело дыша, Канэмура сунул руку в карман пальто и достал тяжёлый кусок железа – револьвер. Оружие, предназначенное исключительно для убийства людей, маслянисто блестело в лунном свете. Через час после звонка Судзуки принёс в ювелирную лавку револьвер, небрежно завёрнутый в газету.

– Для чего он тебе, Канэмура-сан? Неужто меня прикончить хочешь? – Судзуки фыркнул и рассмеялся.

– Шутишь? Меня тут же прибьют твои дружки.

– А у тебя хорошо котелок варит. И всё же, для чего тебе револьвер? – Подтвердив, что всё именно так и будет, Судзуки одарил Канэмуру таким взглядом, будто видел его насквозь.

– Тебе не обязательно это знать.

– Возможно. Главное, деньги верни. К слову, этот «сувенирчик» тебе обойдётся в пятьсот тысяч. Не забудь.

– Пятьсот тысяч – это ерунда. Не стоит так переживать. На следующей неделе я отдам всю сумму. Просто наберись терпения, – грозно буркнул Канэмура.