Kitobni o'qish: «Чернобыль: Тихий Сектор»
Глава 1
Предисловие
Из полевого дневника сталкера, найденного в лагере-призраке: «Сектор начинается не с границы. Сектор начинается с той секунды, когда ты перестаёшь удивляться, что твоя тень короче, чем должна быть. Дальше — дело привычки. Привычка — дело времени. А время здесь идёт рывками, так что привыкнуть можно быстро.»
Глава 1. Водитель
Клён стоял на границе Сектора и крутил зажигалку в кармане. Он смотрел на траву. Она была темно жирная как будто была полита чем-то. Ветер стих, и стало так тихо, что он услышал шум в ушах.
Машина появилась без звука. Старая, серая, с ржавчиной по краям. Она остановилась в двух шагах от Клёна. Водитель — мужик лет пятидесяти, с сигаретой в зубах — не смотрел на него. Просто открыл дверь.
Клён не двинулся.
— Садись, — сказал водитель. — Или ты пешком до лагеря?
Клён сел. Внутри пахло бензином и старым табаком.
Ехали молча. Дорога была ровная, но тени за окном дёргались — то длинные, то короткие. Как будто время спотыкалось.
— Зачем едешь туда, парень? — спросил водитель.
— Брата ищу, — сказал Клён.
Водитель долго молчал. Потом затянулся и выпустил дым в окно.
— Все ищут, — сказал он. — Никто не находит.
Клён опустил руку в карман. Зажигалка была тёплая. Как будто её только что держали в руке.
Они ехали молча минут двадцать. Тени за окном дёргались — то длинные, то короткие. Клён смотрел на них и не понимал, спит он или нет.
— У меня жена была, — сказал вдруг водитель.
Клён обернулся. Водитель смотрел на дорогу. Сигарета в зубах погасла, но он её не вынимал.
— Давно?
— Двадцать лет. — Он помолчал. — Рак. Быстро.
Клён не знал, что сказать. Он не умел говорить такие вещи. Поэтому молчал.
— Дети выросли, — сказал водитель. — Сын в Москве. Дочь в Питере. Звонят раз в год. На Новый год.
Он усмехнулся. Не зло. Просто устало.
— Я им звоню. Говорю: «Приезжайте». Они: «Пап, работа». Работа. — Он повторил это слово так, как будто оно было грязным. — А тут хоть кому-то нужен. Кто-то сядет, скажет «спасибо». Кто-то «сядь, брат». Кто-то...
Он замолчал.
— Кто-то, — тихо повторил Клён.
Водитель кивнул. Больше не сказал ничего.
Через минуту мотор чихнул. Раз. Другой.
— Приехали, — сказал водитель.
Он вышел. Хлопнул дверью так, что Клён вздрогнул. Открыл капот. Оттуда повалил пар — белый, густой, как будто машина выдохнула.
Клён тоже вышел. Воздух был холодный. Над лесом висела луна — большая, жёлтая, слишком близкая. Звёзд не было. Только луна.
— Что с ней? — спросил Клён.
Водитель не ответил. Он копался в моторе, светя себе зажигалкой. Клён подумал: у него тоже зажигалка. Только его — в кармане, и она тёплая.
— Ключи есть? — спросил водитель.
— Какие?
— От машины. — Водитель выпрямился. Лицо у него было тёмное, усталое. — Ладно. Утром поедем. Спи.
Он сел за руль. Откинулся. Закрыл глаза. Сигарета в зубах давно погасла, но он её не вынимал. Как будто она была частью его.
Клён сел рядом. Стекло было холодное. Он прижался к нему лбом и смотрел на лес.
Лес молчал. Не так, как обычно молчит лес — с шорохом, с ветром, с птицами. А совсем. Как будто там никого не было.
— Спи, — повторил водитель.
Клён не спал. Он смотрел, как зажигалка в его кармане медленно остывает. Как будто что-то уходило.
Потом луна мигнула. На секунду. Как будто кто-то закрыл её рукой.
— А ты почему один? — спросил водитель.
Клён не ответил.
— Брат — это понятно, — сказал водитель. — Все кого-то ищут. А до брата? Почему ты один?
Клён молчал. Стекло было холодное. Он прижался к нему лбом.
— Друг был, — сказал он наконец.
— Был?
— Утонул. Зимой. На карьере.
Водитель не сказал «соболезную». Не сказал «мне жаль». Он просто затянулся — хотя сигарета давно погасла. Привычка.
— Ты его держал? — спросил он.
Клён вздрогнул. Он никому этого не говорил.
— Держал, — сказал он.
— И?
— Разжались пальцы.
Водитель кивнул. Как будто ждал этого ответа.
— Все тонут, — сказал он. — Кто-то сам. Кого-то тянут. Ты его тянул — и не вытянул. Значит, теперь тянешь себя. Только так.
Клён не ответил. Слова были простые, но почему-то резали.
Они молчали долго. Лес за окном не двигался. Как будто ждал.
Потом луна мигнула. На секунду. Как будто кто-то закрыл её рукой.
Клён открыл глаза. Водитель тоже смотрел на луну.
— Что это? — спросил Клён.
— Ничего, — сказал водитель. — Спи.
Клён проснулся от того, что машина качнулась.
Раз. Другой.
За окном стояло что-то. Тёмное, высокое. Прямо у стекла. Не двигалось. Просто смотрело.
— Эй, — сказал Клён. — Проснись.
Водитель открыл глаза мгновенно. Посмотрел в окно. И не закричал. Не дёрнулся. Он потянулся к бардачку.
— Что это? — спросил Клён.
— Сейчас.
Водитель вытащил тетрадь. Старую, в кожаном переплёте, потрёпанную. Страницы были жёлтые, как будто их жгли.
— Что это? — повторил Клён.
— Дневник. — Водитель листал быстро. — Я его двадцать лет веду.
Он нашёл страницу. Остановился. Прочитал. Губы шевелились.
— Что там? — спросил Клён.
— Она не любит свет, — сказал водитель. — И не любит, когда на неё смотрят. — Он закрыл дневник. — Отвернись.
Клён отвернулся.
Стекло треснуло. Тонко, как иглой по тарелке.
Водитель уже шарил под сиденьем. Вытащил монтировку.
— Сиди тут, — сказал он.
— Нет.
— Сиди тут.
Он открыл дверь и вылез.
Дверь хлопнула. Клён остался один.
Сначала было тихо. Потом он услышал шаги — медленные, ровные. Водитель не бежал. Он шёл спокойно, как будто собрался на работу, а не драться с чем-то в темноте.
Потом был удар. Металл по чему-то мягкому. Тварь завыла — не по-звериному, а как человек, которому очень больно.
Клён не выдержал. Он открыл дверь.
Снаружи было темно. Луна куда-то делась — то ли зашла за тучи, то ли её вообще закрыли. Водитель стоял в двух шагах. Монтировка в руке. Перед ним — оно.
Клён не сразу понял, что видит. Что-то длинное. Слишком длинное для человека. Руки — почти до земли. Голова опущена. И не было лица. Только гладкая кожа, как будто её затянули.
— Отойди, — сказал водитель. Не громко.
Тварь повернула голову. Медленно. В сторону Клёна. И шагнула.
Водитель ударил её сбоку. Монтировка вошла во что-то. Тварь дёрнулась, развернулась и ударила в ответ. Водитель успел закрыться рукой, но не полностью. Что-то хрустнуло. Рука повисла.
