Kitobni o'qish: «Собачье сердце. Повести»

Shrift:

* * *

Повести
Михаила Булгакова

Повести «Дьяволиада», «Роковые яйца» и «Собачье сердце» были написаны в первые московские годы, когда никому не известный врач без связей и практически без литературных знакомств приехал в столицу, чтобы стать писателем. В этом своем намерении Михаил Булгаков проявил невероятную стойкость – отказавшись от доходной врачебной практики, он сразу и с невероятной энергией погрузился в водоворот бурной московской послереволюционной жизни. В письме к матери от 17 ноября 1921 года он писал: «Коротко могу сказать, что идет бешеная борьба за существование и приспособление к новым условиям жизни <…> В числе погибших быть не желаю». Меньше года спустя он уже был узнаваемым и любимым фельетонистом респектабельной берлинской газеты «Накануне», а еще немного позднее появился на страницах солидного альманаха. «Итак, впервые я напечатан не на газетных листах и не в тонких журналах, а в книге альманаха. Да-с. Скольких мучений стоит! Скольких?» – записал Булгаков в своем дневнике 25 февраля 1924 года.

Московские повести немало способствовали его читательскому успеху, хотя и вызвали нескрываемое раздражение и подозрение властей в их контрреволюционности. Первой была написана повесть «Дьяволиада», о которой писатель сообщал своему другу Юрию Слезкину в августе 1923 года: «„Дьяволиаду“ я кончил, но вряд ли она где-нибудь пойдет». Редакции не хотели принимать рискованную прозу и отказывали автору, но неожиданно Булгакову повезло – осенью 1923 года он познакомился с Николаем Семеновичем Ангарским, главой издательства «Недра». Злободневная, фантастическая, со стремительной фабулой и закрученным сюжетом повесть чрезвычайно понравилась редактору «Недр», писателю Викентию Вересаеву, и уже в феврале следующего года она была издана в четвертой книге альманаха «Недра». В этом же издательстве еще через год, в феврале 1925-го, была напечатана повесть «Роковые яйца», весной появились планы публикации «Собачьего сердца», а летом был издан первый и единственный в СССР прижизненный сборник рассказов и повестей Булгакова «Дьяволиада». Все это оказалось возможным благодаря вере в талант Булгакова и усилиям главы издательства «Недра» Николая Ангарского. К тому же он обладал ценными знакомствами и связями во власти, поэтому был одним из немногих, кто мог обходить цензуру и добиваться разрешения на публикацию сомнительных, с точки зрения бдительных цензоров, вещей. К слову, критики его за это ненавидели. В обзоре о работе издательства в 1925 году Н. Чужак, возмущенный в том числе публикациями Булгакова, писал: «…постоянные обходные действия издательства, упорно добивающегося своих целей всеми путями, можно парализовать только одним путем: лишением редакции издательства отдельных „кулуарных“, но влиятельных поддержек».

Вышедшая в 1924 году повесть «Дьяволиада» не привлекла особого внимания критиков, хотя будущий друг Булгакова Евгений Замятин упомянул ее в рецензии, предположив, что «от автора, по-видимому, можно ждать хороших работ», а другой критик в «Звезде» отмечал, что вещь написана «живо и с большим юмором».

Героя повести, скромного служащего советского учреждения Главцентрбазспимат, увольняют в результате совершенной им ошибки – так начинается повесть. Вся дальнейшая цепь событий предстает в виде фантасмагорического калейдоскопа – уволенный Коротков пытается найти руководителя Спимата, объясниться и вернуться в должность, но сталкивается со страшным двойником и демоническими потусторонними силами, навлекающими на героя постепенное безумие. Повесть «Дьяволиада» своими корнями связана с русской и западной классикой – тихий и незаметный Коротков продолжает тему маленького человека из произведений Николая Гоголя, любимого писателя Булгакова, а фантасмагоричный и абсурдный мир раннесоветской бюрократии отсылает к гротеску Достоевского. Один из критиков повести назвал ее «гофманиадой из советского быта», и это было очень точное определение – слово «гофманиада» в то время было в ходу у Булгакова и его друзей-литераторов, а много лет спустя уже по другому поводу и о другом романе Булгаков писал своей жене Елене Сергеевне: «Я случайно напал на статью о фантастике Гофмана. Я берегу ее для тебя, зная, что она поразит тебя так же, как и меня. Я прав в „Мастере и Маргарите“! Ты понимаешь, чего стоит это сознание – я прав!» В «Дьяволиаде» соединились новый причудливый московский быт начала 1920-х годов, классические традиции русской литературы и монтажный принцип повествования – прием, отсылающий, по мнению Е. Замятина, к быстрой смене картин в кинематографе. Проба пера в описании дьявола и могущественных демонических сил найдет свое продолжение в конце 1920-х годов на страницах романа о дьяволе, который уже в 1930-е годы получит название «Мастер и Маргарита». А пока Булгаков, временно оставив тему потустороннего, развивает тему фантастического, теперь уже научно-фантастического, в двух следующих произведениях.

В октябре 1924 года в доме 10 на Большой Садовой Михаил Булгаков закончил повесть «Роковые яйца» о фантастическом луче жизни, способном ускорять эволюцию и развитие клеток. Изобретатель луча профессор Персиков готовится к серии экспериментов с лучом, но в результате роковой ошибки на свет появились гигантские змеи, крокодилы и другие твари, со страшной скоростью размножающиеся, захватывающие все новые районы и уничтожающие все живое. В финале повести орды змей двинулись на Москву, но внезапно их остановил лютый мороз – на несколько дней в жарком августе температура опустилась до –20 градусов, – и все чудовища погибли. Повесть была напечатана в сборнике «Недра» и привела в восторг не только рядовых читателей (тайный осведомитель ОГПУ писал с возмущением: «Как эта книга свободно гуляет – невозможно понять. Ее читают запоем»), но и маститых писателей. Максим Горький с восхищением писал Марии Андреевой 14 мая 1925 года: «…прочитай там ра<с>сказ Булгакова «Роковые яйца», это тебя очень рассмешит. Остроумная вещь!..» Тогда же, в мае, он упомянул повесть еще раз в письме к литератору Михаилу Слонимскому: «Булгаков очень понравился мне, очень, но он не сделал конец рассказа. Поход пресмыкающихся на Москву не использован, а подумайте, какая это чудовищно интересная картина!»

Булгаков и сам чувствовал, что финал повести мог быть эффектнее. «В повести испорчен конец, п. ч. писал я ее наспех», – записал он в дневнике 18 октября 1924 года. Скорее всего, писатель просто не успевал закончить повесть так, как хотел. Секретарь редакции «Недра» Борис Леонтьев торопил Булгакова: «Садитесь, пишите и заканчивайте! Что за стыд! Бальзак мог в один присест написать целый роман в 8-10 листов, а Вы не можете закончить повесть в 3 л.». Вполне вероятно, что у повести мог бы быть финал, предугаданный Горьким, – в берлинской газете «Дни» в январе 1925 года был напечатан краткий пересказ еще не напечатанной повести «Роковые яйца» с другой концовкой: «…необозримые полчища гадов двинулись на Москву, осадили ее и сожрали. Заключительная картина – мертвая Москва и огромный змей, обвившийся вокруг колокольни Ивана Великого». Впрочем, далее сообщалось: «Конец Булгаков решил переработать в более оптимистическом духе. Наступил мороз, и все гады вымерли». Остается только гадать, почему Булгаков отказался от такого потрясающего финала. Вполне возможно, что не хотел рисковать, предчувствуя осложнения с цензурой.

О том, как была принята повесть, свидетельствуют не только рецензии критиков, быстро заметивших «несколько двусмысленную» ее пародийность, как писал один из них, но и тайные донесения в ОГПУ. Так, например, один осведомитель констатировал, что «повесть „Роковые яйца“ обнаруживает Булгакова как типичного идеолога современной злопыхательствующей буржуазии», а другой протестовал против самого факта публикации: «Можно просто поражаться долготерпению и терпимости Советской власти, которая до сих пор не препятствует распространению книги Булгакова (изд. „Недра“) „Роковые яйца“. Эта книга представляет собой наглейший и возмутительнейший поклеп на Красную власть. Она ярко описывает, как под действием красного луча родились грызущие друг друга гады, которые пошли на Москву». Булгаков, вероятно, предвидел возможность такой реакции и сам в дневнике задавался вопросом: «Что это? Фельетон? Или дерзость? А может быть, серьезное? <…> Боюсь, как бы не саданули меня за все эти подвиги „в места не столь отдаленные“».

Следующая повесть «Собачье сердце» вызвала возмущение не только властей, но и родственников Михаила Булгакова. Светило науки профессор Филипп Филиппович Преображенский проводит эксперимент по омоложению собаки, но результатом становится ее превращение в человека – Полиграфа Полиграфовича Шарикова. В конце концов профессор проводит обратную операцию и возвращает «милейшего пса» Шарика. Среди прототипов профессора Преображенского исследователи называют самые разные имена – знаменитого физиолога Ивана Павлова, Сергея Воронова, проводившего эксперименты по омоложению во Франции, Леонида Воскресенского, экспериментировавшего уже в Москве, и других. Основным же прототипом колоритной фигуры профессора Преображенского послужил дядя Михаила Булгакова – Николай Михайлович Покровский, а прототипом Борменталя стал ассистент Н. М. Покровского – Блументаль. Совпадают очень многие биографические детали, например, Преображенский, как и Покровский, живет на Пречистенке в огромной квартире из шести комнат, с прислугой (у Покровского их даже семь), и герой, и прототип отличаются вспыльчивостью характера, очень любят застолья, часто напевают себе под нос. Николая Покровского даже пытались уплотнить, но для него это, в отличие от героя повести, закончилось плохо: «Дядю Колю, несмотря на его охранные грамоты, уплотнили <…> поселилась пара, которая ввинтила две лампы: одну в 100, другую в 50 свечей – и не тушит их ни днем ни ночью» (письмо Михаила Булгакова к сестре Надежде Земской от 24 марта 1922 года). Булгаков очень точен даже в мелочах: «– Какой там черт… Отец был судебным следователем в Вильно, – горестно ответил Борменталь, допивая коньяк. – Ну вот-с, не угодно ли. Ведь это же дурная наследственность. Пакостнее ее и представить ничего себе нельзя. Впрочем, виноват, у меня еще хуже. Отец – кафедральный протоиерей». Это действительно так – отец Николая Михайловича и дед Булгакова Михаил Васильевич Покровский был протоиереем Казанского кафедрального собора в Карачеве. Неудивительно, что Покровский сразу опознал себя в профессоре Преображенском и, по свидетельству первой жены Булгакова Татьяны Лаппа, «очень обиделся на него. Ну, и я как взяла читать, сразу догадалась, что это Николай Михайлович».

С изданием повести возникли ожидаемые сложности. Николай Ангарский убрал из текста наиболее острые, на его взгляд, моменты, задействовал все свои связи, но ничего не вышло. Повесть, отправленная Льву Каменеву для ознакомления, получила краткий, но выразительный отзыв: «<…> это острый памфлет на современность, печатать ни в коем случае нельзя». Тем временем повесть расходилась в самиздате и читалась самим автором в кругу друзей и знакомых. Один из тайных агентов побывал на чтении повести автором 7 марта 1925 года и докладывал: «„Да, – сознается профессор, – я не люблю пролетариат“. Все это слушается под сопровождение злорадного смеха никитинской аудитории. Кто-то не выдерживает и со злостью восклицает: – Утопия!» Осведомитель предупреждает ОГПУ о недопустимости публикации вредного текста и заключает: «Булгаков определенно ненавидит и презирает весь Совстрой, отрицает все его достижения».

В мае 1926 года у Булгакова прошел обыск, и хотя его самого не арестовали, но при обыске изъяли его дневники и рукопись повести «Собачье сердце».

На допросе 22 сентября того же года следователя снова интересовала повесть, и Булгакову пришлось признать: «Считаю, что произведение „Повесть о собачьем сердце“ вышло гораздо более злободневным, чем я предполагал, создавая его, и причины запрещения печатания мне понятны». Напечатана в СССР повесть была только в 1987 году.

Мария Котова

Дьяволиада

Повесть о том, как близнецы погубили делопроизводителя

I
Происшествие 20-го числа

В то время, как все люди скакали с одной службы на другую, товарищ Коротков прочно служил в Главцентрбазспимате (Главная Центральная База Спичечных Материалов) на штатной должности делопроизводителя и прослужил в ней целых одиннадцать месяцев.

Пригревшись в Спимате, нежный, тихий блондин Коротков совершенно вытравил у себя в душе мысль, что существуют на свете так называемые превратности судьбы, и привил взамен нее уверенность, что он – Коротков – будет служить в базе до окончания жизни на земном шаре. Но, увы, вышло совсем не так…

20 сентября 1921 года кассир Спимата накрылся своей противной ушастой шапкой, уложил в портфель полосатую ассигновку и уехал. Это было в одиннадцать часов пополуночи.

Вернулся же кассир в четыре с половиной часа пополудни, совершенно мокрый. Приехав, он стряхнул с шапки воду, положил шапку на стол, а на шапку портфель и сказал:

– Не напирайте, господа.

Потом пошарил зачем-то в столе, вышел из комнаты и вернулся через четверть часа с большой мертвой курицей со свернутой шеей. Курицу он положил на портфель, на курицу – свою правую руку, и молвил:

– Денег не будет.

– Завтра? – хором закричали женщины.

– Нет, – кассир замотал головой, – и завтра не будет, и послезавтра. Не налезайте, господа, а то вы мне, товарищи, стол опрокинете.

– Как? – вскричали все и в том числе наивный Коротков.

– Граждане! – плачущим голосом запел кассир и локтем отмахнулся от Короткова. – Я же прошу!

– Да как же? – кричали все и громче всех этот комик Коротков.

– Ну, пожалуйста, – сипло пробормотал кассир и, вытащив из портфеля ассигновку, показал ее Короткову.

Над тем местом, куда тыкал грязный ноготь кассира, наискось было написано красными чернилами:

«Выдать. За т. Субботникова – Сенат».

Ниже фиолетовыми чернилами было написано:

«Денег нет. За т. Иванова – Смирнов».

– Как? – крикнул один Коротков, а остальные, пыхтя, навалились на кассира.

– Ах ты, господи! – растерянно заныл тот. – При чем я тут? Боже ты мой!

Торопливо засунув ассигновку в портфель, он накрылся шапкой, портфель сунул под мышку, взмахнул курицей, крикнул: «Пропустите, пожалуйста!» – и, проломив брешь в живой стене, исчез в дверях.

За ним с писком побежала бледная регистраторша на высоких заостренных каблуках, левый каблук у самых дверей с хрустом отвалился, регистраторша качнулась, подняла ногу и сняла туфлю.

И в комнате осталась она, босая на одну ногу, и все остальные, в том числе и Коротков.

II
Продукты производства

Через три дня после описанного события дверь отдельной комнаты, где занимался товарищ Коротков, приоткрылась, и женская заплаканная голова злобно сказала:

– Товарищ Коротков, идите жалованье получать.

– Как? – радостно воскликнул Коротков и, насвистывая увертюру из «Кармен», побежал в комнату с надписью: «Касса». У кассирского стола он остановился и широко открыл рот. Две толстых колонны, состоящие из желтых пачек, возвышались до самого потолка. Чтобы не отвечать ни на какие вопросы, потный и взволнованный кассир кнопкой пришпилил к стене ассигновку, на которой теперь имелась третья надпись зелеными чернилами:

«Выдать продуктами производства.
За т. Богоявленского – Преображенский.
И я полагаю – Кшесинский».

Коротков вышел от кассира, широко и глупо улыбаясь. В руках у него было четыре больших желтых пачки, пять маленьких зеленых, а в карманах тринадцать синих коробок спичек. У себя в комнате, прислушиваясь к гулу изумленных голосов в канцелярии, он упаковал спички в два огромных листа сегодняшней газеты и, не сказавшись никому, отбыл со службы домой. У подъезда Спимата он чуть не попал под автомобиль, в котором кто-то подъехал, но кто именно, Коротков не разглядел.

Прибыв домой, он выложил спички на стол и, отойдя, полюбовался на них. Глупая улыбка не сходила с его лица. Затем Коротков взъерошил белокурые волосы и сказал самому себе:

– Ну-с, унывать тут долго нечего. Постараемся их продать.

Он постучался к соседке своей, Александре Федоровне, служащей в губвинскладе.

– Войдите, – глухо отозвалось в комнате.

Коротков вошел и изумился. Преждевременно вернувшаяся со службы Александра Федоровна в пальто и шапочке сидела на корточках на полу. Перед нею стоял строй бутылок с пробками из газетной бумаги, наполненных жидкостью густого красного цвета. Лицо у Александры Федоровны было заплакано.

– Сорок шесть, – сказала она и повернулась к Короткову.

– Это чернила?.. Здравствуйте, Александра Федоровна, – вымолвил пораженный Коротков.

– Церковное вино, – всхлипнув, ответила соседка.

– Как, и вам? – ахнул Коротков.

– И вам церковное? – изумилась Александра Федоровна.

– Нам – спички, – угасшим голосом ответил Коротков и закрутил пуговицу на пиджаке.

– Да ведь они же не горят! – вскричала Александра Федоровна, поднимаясь и отряхивая юбку.

– Как это так, не горят? – испугался Коротков и бросился к себе в комнату. Там, не теряя ни минуты, он схватил коробку, с треском распечатал ее и чиркнул спичкой. Она с шипеньем вспыхнула зеленоватым огнем, переломилась и погасла. Коротков, задохнувшись от едкого серного запаха, болезненно закашлялся и зажег вторую. Та выстрелила, и два огня брызнули от нее. Первый попал в оконное стекло, а второй – в левый глаз товарища Короткова.

– А-ах! – крикнул Коротков и выронил коробку. Несколько мгновений он перебирал ногами, как горячая лошадь, и зажимал глаз ладонью. Затем с ужасом заглянул в бритвенное зеркальце, уверенный, что лишился глаза. Но глаз оказался на месте. Правда, он был красен и источал слезы.

– Ах, боже мой! – расстроился Коротков, немедленно достал из комода американский индивидуальный пакет, вскрыл его, обвязал левую половину головы и стал похож на раненного в бою.

Всю ночь Коротков не гасил огня и лежал, чиркая спичками. Вычиркал он таким образом три коробки, причем ему удалось зажечь шестьдесят три спички!

– Врет, дура, – ворчал Коротков, – прекрасные спички.

Под утро комната наполнилась удушливым серным запахом. На рассвете Коротков уснул и увидал дурацкий, страшный сон: будто бы на зеленом лугу очутился перед ним огромный, живой биллиардный шар на ножках. Это было так скверно, что Коротков закричал и проснулся. В мутной мгле еще секунд пять ему мерещилось, что шар тут, возле постели, и очень сильно пахнет серой. Но потом все это пропало; поворочавшись, Коротков заснул и уже не просыпался.

III
Лысый появился

На следующее утро Коротков, сдвинув повязку, убедился, что глаз его почти выздоровел. Тем не менее повязку излишне осторожный Коротков решил пока не снимать.

Явившись на службу с крупным опозданием, хитрый Коротков, чтобы не возбуждать кривотолков среди низших служащих, прямо прошел к себе в комнату и на столе нашел бумагу, в коей заведующий подотделом укомплектования запрашивал заведующего базой, – будет ли выдано машинисткам обмундирование. Прочитав бумагу правым глазом, Коротков взял ее и отправился по коридору к кабинету заведующего базой т. Чекушина.

И вот у самых дверей в кабинет Коротков столкнулся с неизвестным, поразившим его своим видом.

Этот неизвестный был настолько маленького роста, что достигал высокому Короткову только до талии. Недостаток роста искупался чрезвычайной шириной плеч неизвестного. Квадратное туловище сидело на искривленных ногах, причем левая была хромая. Но примечательнее всего была голова. Она представляла собою точную гигантскую модель яйца, насаженного на шею горизонтально и острым концом вперед. Лысой она была тоже как яйцо, и настолько блестящей, что на темени у неизвестного, не угасая, горели электрические лампочки. Крохотное лицо неизвестного было выбрито до синевы, и зеленые маленькие, как булавочные головки, глаза сидели в глубоких впадинах. Тело неизвестного было облечено в расстегнутый, сшитый из серого одеяла френч, из-под которого выглядывала малороссийская вышитая рубашка, ноги в штанах из такого же материала и низеньких с вырезом сапожках гусара времен Александра I.

«Т-типик», – подумал Коротков и устремился к двери Чекушина, стараясь миновать лысого. Но тот совершенно неожиданно загородил Короткову дорогу.

– Что вам надо? – спросил лысый Короткова таким голосом, что нервный делопроизводитель вздрогнул. Этот голос был совершенно похож на голос медного таза и отличался таким тембром, что у каждого, кто его слышал, при каждом слове происходило вдоль позвоночника ощущение шершавой проволоки. Кроме того, Короткову показалось, что слова неизвестного пахнут спичками. Несмотря на все это, недальновидный Коротков сделал то, чего делать ни в коем случае не следовало, – обиделся.

– Гм… довольно странно… Я иду с бумагой… А позвольте узнать, кто вы так…

– А вы видите, что на двери написано?

Коротков посмотрел на дверь и увидал давно знакомую надпись: «Без доклада не входить».

– Я и иду с докладом, – сглупил Коротков, указывая на свою бумагу.

Лысый квадратный неожиданно рассердился. Глазки его вспыхнули желтоватыми искорками.

– Вы, товарищ, – сказал он, оглушая Короткова кастрюльными звуками, – настолько неразвиты, что не понимаете значения самых простых служебных надписей. Я положительно удивляюсь, как вы служили до сих пор. Вообще тут у вас много интересного, например эти подбитые глаза на каждом шагу. Ну, ничего, это мы все приведем в порядок. («А-а!» – ахнул про себя Коротков.) Дайте сюда!

И с последними словами неизвестный вырвал из рук Короткова бумагу, мгновенно прочел ее, вытащил из кармана штанов обгрызанный химический карандаш, приложил бумагу к стене и косо написал несколько слов.

– Ступайте! – рявкнул он и ткнул бумагу Короткову так, что чуть не выколол ему и последний глаз. Дверь в кабинет взвыла и проглотила неизвестного, а Коротков остался в оцепенении: в кабинете Чекушина не было.

Пришел в себя сконфуженный Коротков через полминуты, когда вплотную налетел на Лидочку де Руни, личную секретаршу т. Чекушина.

– А-ах! – ахнул т. Коротков. Глаз у Лидочки был закутан точно таким же индивидуальным материалом с той разницей, что концы бинта были завязаны кокетливым бантом.

– Что это у вас?

– Спички! – раздраженно ответила Лидочка. – Проклятые.

– Кто там такой? – шепотом спросил убитый Коротков.

– Разве вы не знаете? – зашептала Лидочка. – Новый.

– Как? – пискнул Коротков. – А Чекушин?

– Выгнали вчера, – злобно сказала Лидочка и прибавила, ткнув пальчиком по направлению кабинета: – Ну и гу-усь. Вот это фрукт. Такого противного я в жизнь свою не видала. Орет! Уволить!.. Подштанники лысые! – добавила она неожиданно, так что Коротков выпучил на нее глаз.

– Как фа…

Коротков не успел спросить. За дверью кабинета грянул страшный голос: «Курьера!» Делопроизводитель и секретарша мгновенно разлетелись в разные стороны. Прилетев в свою комнату, Коротков сел за стол и произнес сам себе такую речь:

– Ай, яй, яй… Ну, Коротков, ты влопался. Нужно это дельце исправлять… «Неразвиты»… Хм… Нахал… Ладно! Вот ты увидишь, как это так Коротков неразвит.

И одним глазом делопроизводитель прочел писание лысого. На бумаге стояли кривые слова: «Всем машинисткам и женщинам вообще своевременно будут выданы солдатские кальсоны».

– Вот это здорово! – восхищенно воскликнул Коротков и сладострастно дрогнул, представив себе Лидочку в солдатских кальсонах. Он немедля вытащил чистый лист бумаги и в три минуты сочинил:

«Телефонограмма
Заведующему подотделом укомплектования точка. В ответ на отношение ваше за № 015015 (6) от 19-го числа запятая Главспимат сообщает запятая что всем машинисткам и вообще женщинам своевременно будут выданы солдатские кальсоны точка Заведующий тире подпись Делопроизводитель тире Варфоломей Коротков точка».

Он позвонил и явившемуся курьеру Пантелеймону сказал:

– Заведующему на подпись.

Пантелеймон пожевал губами, взял бумагу и вышел.

Четыре часа после этого Коротков прислушивался, не выходя из своей комнаты, в том расчете, чтобы новый заведующий, если вздумает обходить помещение, непременно застал его погруженным в работу. Но никаких звуков из страшного кабинета не доносилось. Раз только долетел смутный чугунный голос, как будто угрожающий кого-то уволить, но кого именно, Коротков не расслышал, хоть и припадал ухом к замочной скважине. В три с половиной часа пополудни за стеной канцелярии раздался голос Пантелеймона:

– Уехали на машине.

Канцелярия тотчас зашумела и разбежалась. Позже всех в одиночестве отбыл домой т. Коротков.