Kitobni o'qish: «Петр I. Материалы для биографии. Том 2. 1697–1699.»

© Художественное оформление, макет, «Центрполиграф», 2022

Англия
Саксония
Вена
Польша

Петр I

Гравюра П. Шенка. 1697. По оригиналу Г. Кнеллера. 1697

I. Сборы в Англию

Корабли, назначенные перевезти Петра в Англию, стояли наготове в голландской гавани Гельветслюйсе. «Московского царя ждут с часу на час в Лондоне без посольства, только со свитою из 9 человек», – доносил своему правительству в Вену цесарский резидент в Лондоне Гофман от 29 декабря 1697 г. (8 января 1698 г.)¹. С 20-х чисел декабря начались сборы к отъезду. «Декабря в 24 день, – читаем в «Расходной книге» посольства, – куплено для аглинского походу волентером Гаврилу Кобылину, Гаврилу Меншикову, Лукьяну Верещагину, Федосею Скляеву, Ивану Кочету, португалцу Антону на немецкое платье верхнее и нижнее сукна доброго 45½ аршин по 2 еф. по 10 денег аршин; итого 95 еф. 9 алт. 2 д.». Из купленного сукна шьется платье волонтерам и самому царю². Покупается «для аглинской поездки» целый ряд разных принадлежностей костюма: «ленты с кистями, что бывают на плече», что-то вроде аксельбантов – предмет, которым обзаводится и сам Петр; далее: «накладные волосы» (парики), шляпы, шпаги и перевязи к шпагам, галстуки, пояса, манжеты, лучки, башмаки, трости и ввиду зимнего времени – епанчи и какие-то особые меховые «муфи», т. е. муфты, или рукава росомашьи, выдровые, бобровые, волчьи и лисьи с серебряными и стальными кольцами и поясами. Царь запасся также лисьей шубой, которая была им куплена у Лефортова пажа Павла Вуда³. Тем, кому платье не делалось в натуре, выдавались деньги на его приобретение⁴.

Кроме упомянутых лиц (из которых португалей Антоний не есть ли мальтийский рыцарь Антоний Десенжула, знаток огнестрельных вещей?), к отъезду с царем готовились еще волонтеры царевич Имеретинский, Александр Меншиков и Филат Шанский, лекарь Иван Термант, лекарский ученик Иван Левкин, переводчик Петр Шафиров, доктор Петр Посников, полковник Яков Брюс и государевы повара Яков Пенюгин и Осип Зюзин, которым также было сделано немецкое платье⁵. Добывались финансы для путешествия, для чего, во-первых, приобреталась в Амстердаме английская монета: «Генваря в 3 д… куплено в Амстрадаме аглинских 157 гиней золотых с полугинеею, дано по 2 руб. 13 алт. 2 д. золотой (гинея). Итого за все дано 756 ефимков. Те гинеи куплены для походу в аглинскую землю и отданы на Остинской двор Александру Меншикову», который и в Англии должен был нести обязанности личного государева казначея; во-вторых, куплены были переводные векселя на Лондон: «Генваря в 5 д… дано для аглинского походу за переводные писма, по которым в Лондоне взять аглинскою манетою деньги, торговому человеку Ивану Михайлову по двум росписям 3 811 еф. 7 алт. 2 д.»: взято было с собой червонными золотыми 50 золотых на покупку всяких запасов на дорогу. Отпускалась соболиная казна для подарков в Англии: сорок соболей в 300 рублей, сорок в 250 рублей, пара в 60 рублей, пара в 55 рублей, две пары по 50 рублей, 8 пар по 30 рублей, «и отданы Александру Меншикову». Для перевоза соболиной казны куплен был особый сундук⁶. Устраивались дела в Амстердаме на время отсутствия: с Ост-Индского двора перевезены были в посольский дом, вероятно, в помещение Лефорта, фарфоровая посуда и коллекция морских редкостей в скляницах, для которых впоследствии заказаны были особые деревянные футляры – «ковчеги», куда их поместили, перекладывая хлопчатой бумагой. Прислан был к послам с Ост-Индского двора живший там при государе арап Генрих Сирин⁷. Производилась в первые дни января выдача вознаграждений лицам, оказывавшим царю какие-либо услуги: упоминавшимся уже выше Швертнеру и специалисту по расчистке каналов фон-дер-Валу, мальтийскому рыцарю Десенжуле, Брюсу за покупку какой-то книги и инструмента математического, доктору Рюйшу за показывание анатомии, торговому иноземцу Туртону, корабельному мастеру басу Яну Полю, адмиралу Шею, который 3 января прислал в подарок «палестинского строения» кресты и четки⁸.

II. Прощание с посольством. Путешествие. Прибытие в Лондон

6 января накануне отъезда по установившемуся уже обыкновению устроен был у Лефорта прощальный пир, о котором сам Петр выразился на другой день: «а се въчера зело утрудились на пърошанье». За пиром царь несколько раз обнимал своего любимца перед предстоящей разлукой. В тот же день устроен был обед для волонтеров в доме Керстермана, где стоял «комендор» князь А.М. Черкасский и те волонтеры, которые не жили на Ост-Индском дворе⁹. Отъезд состоялся 7 января после полудня.

«Генваря в 7 день, – читаем в «Статейном списке» посольства, – из Амстрадама поехали в аглинскую землю валентеров 16 человек»¹⁰. Также по установившемуся обыкновению перед самым отъездом Петр написал несколько писем в Москву, сообщая известия о себе и отдавая разные распоряжения. «Min Her Konich, – пишет он Ромодановскому. – Писмо ваше, государское, декабря 3 дня писанное, мне отдано декабря в 31 день, в котором изволишь писать о здравии своем; и я о твоем здравии по всяк час слышать желаю. Здесь, слава Богу, все здорово. Сего же часу пришла почта, на которой отдано мне ваше, государское, письмо, в котором писано, будто я об (вашем?) фейерверке, в Гаге ради миру учиненном, не писал до вашей пресветлости: о чем покорственно доношу, что еще в то же время писал; разве письмо пропало. При сем доношу, что к службе вашей, государской, куплено здесь 15 000 ружья (а какова столько, о том буду впредь писать, только зело дешево); на 10 000 подряжено; также в Любке велено сделать к службе же вашей 8 гоубиц да 14 фелтштук. Piter. Из Амстрадама, генваря в 7 день»¹¹. Последние слова письма касаются заказа 22 пушек, которые должен был сделать в Любеке посылавшийся туда дворянин Илья Ко-берт. На имя бургомистра и ратманов Любека была составлена царская грамота с просьбой оказать содействие Коберту в исполнении заказа, а когда пушки будут готовы – переслать их в шведский город Ругодив (Нарву). Коберту в данном ему наказе предписывалось, приехав в Любек и передав городскому магистрату грамоту, отыскать «лиятельного» мастера, с которым договориться об отливке пушек по принятому образцу¹².

В тот же день Петр писал Л.К. Нарышкину и касался в письме путешествия в Россию архиепископа Анкирского; А.С. Шеину он давал какие-то указания о строении гавани на реке Миусе; в письме к А.М. Головину вел речь о пушках и о форме солдатских лядунок, вводившихся в подчиненном Головину Преображенском полку¹³. В коротеньком письме к Виниусу Петр затронул неизбежную в переписке с Виниусом тему «о железных мастерах»; но подробно говорить ни о чем уже не мог; письмо, видимо, было продиктовано перед самым отъездом в путь. «Min Her Vinius, – читаем мы в этом письме. – Писмо твое, декабря 3-го дня писанное, мне отдано декабря в 31 день, в котором пишешь о железных мастерах, которых здесь отнюдь сыскать нельзя, разве, как будем в немецкой земле. Сего же часу пришла почта другая, о которой по всем писмам отповеди учинить не могу, потому что сего часа едем в Ангелию, а [е]стьли в которых дела есть, учин[им] отповедь з будущею почтою». К этим строкам, написанным рукой писца, Петр прибавил еще собственноручно: «А се въчера зело у[т]рудились на пърошанье; i того для, пожалуй, покълонись всемъ, писавъшимъ мънѣ по достоiнству; а протиѳ прошъло[й] почьты писана ко въсемъ. Piter. Изъ Амстрадама, генваря въ 7 день»¹⁴. Племянник фаворита Петр Лефорт так описывал в письме к родным в Женеву отъезд Петра. Утром 7 января, когда подан был экипаж, он удалился с Витзеном и Францем Лефортом в кабинет последнего и продолжительное время с ними говорил. Витзен передавал Петру Лефорту, что он никогда не видал ничего более трогательного, чем прощание царя с его другом. Они обнимались так крепко, что оба начали плакать. Сам Петр Лефорт присутствовал вместе с реформатским проповедником Эйро (Eyraud) при последнем моменте прощания и видел то же, о чем говорил и Витзен. При расставании царь звал Лефорта в Англию в том случае, если он останется там на продолжительное время¹⁵.

Путешествие из Амстердама совершалось водой на яхте. «Из Амстердама, – читаем в «Юрнале», – с Ост-Инского двора поехали в аглинскую землю в яхте в полдни». В половине второго ночи проехали город Лейден. 8 января утром прибыли в Дельфт, «нарочито укрепленный и добре построенный город, в котором делают делфтскую порцелину, тако имянуемую», как замечает гюйсеновская редакция «Юрнала», город, изрезанный многочисленными каналами, берега которых усажены липами. Двинувшись отсюда, приплыли в местечко Мааслюйс (Maasluis) на берегу реки Маас при его устье. Здесь пересели на другие суда, больших размеров, и, пробравшись в другой рукав Мааса, прибыли в городок Брилле (Brielle). Путь из Брилле до военного порта Гельветслюйс (Hellvoetsluis) Петр сделал по острову Форне (Voorne) пешком. «Десятник отсель изволил идти пешком, – как записано в «Юр-нале», – для того, – поясняет гюйсеновская редакция «Юрнала», – что дороги водяные и другие проспекты зело красивы и увеселительны»¹⁶. Придя в Гельветслюйс вечером, «переезжали в мелких судах на корабли и на яхты» ожидавшей английской эскадры под флагом вице-адмирала Митчеля. На кораблях провели ночь. Рано утром 9 января эскадра, состоявшая из двух кораблей, двух яхт и одного «гукора», снялась с якорей и направилась к берегам Англии. Погода, судя по отметке «Юрнала», была бурная, но благоприятная: «Великий ветр был ост-норд-ост, и шли в полпаруса; в точи тако ж». Плыли весь день 9-го и всю ночь на 10 января. Рано утром 10-го завидели английский берег и прошли в виду городка Орфорда (Orford), приветствовавшего эскадру пушечной пальбой. За милю до устья Темзы военные корабли, не могшие плыть по реке, отделились от эскадры и, салютуя выстрелами, направились в военную гавань Чатам, а вице-адмирал Митчель и капитаны кораблей перешли на яхту: «Не доехав до реки Темся за милю, на кораблях и на яхтах была из пушек стрельба; и после адмирал сошел с корабля на яхту, капитаны тако ж, а корабли пошли к пристанищу, где воинские корабли стоят. В сумерках въехали в реку Темс и шли во всю ночь». Рано утром 11 января яхты стали на якорь против доков Св. Екатерины (ниже Тауера, по соседству с ним), и царь с сопровождавшими перешли на мелкие гребные суда, на которых и продолжали путь вверх по Темзе. «Проехали, – отмечает «Юрнал», – на правой стороне (для плывущего вверх по реке) здание, именуемое Тур (Тауер), где аглинских честных¹⁷ людей сажают за караул; проехали мост, на котором дворы построены. Приехали в город Лондон, поставлены в трех дворах мещанских и тут кушали в одном дворе»¹⁸. «Мост, на котором дворы построены», – это Лондонский мост, единственный в городе до 1769 г., построенный в начале XIII в., сооружение, состоявшее из ряда неправильных арок, на которых находилась часовня Св. Фомы Кентерберийского и стоял ряд ветхих домов, так что мост казался как бы продолжением улицы. На обоих его концах возведены были укрепленные ворота, на шпили которых втыкались головы казненных преступников. «Городом Лондоном» в заметке «Юрнала» названо, конечно, лондонское Сити (City), где и были приготовлены для Петра и его спутников три расположенных на самом берегу Темзы дома на улице, теперь носящей название Букингам-стрит (Buckingham-street) в Адельфи. Помещение, нанятое для царя, описывал в депеше в Вену цесарский резидент в Лондоне Гофман: «По его непременному желанию для него приготовлен на берегу реки небольшой дом, всего только по две комнаты в каждом этаже со стороны двора (ein kleines Haus so nur 2 Zimmer per Stock hat von Seiten dec Hoffes bestehen), откуда он может выходить на Темзу, не будучи замечен, чего он до крайности терпеть не может»¹⁹.

Тотчас по приезде «кушали», как отмечено в «Юрнале», собравшись в одном из отведенных царю со свитой домов. После обеда явился посланный от короля камергер Бертон поздравить с прибытием, выразить благодарность за приезд в Англию и заявить о готовности короля к услугам. Бертон спросил также царя по королевскому поручению, когда ему угодно будет видеться с его королевским величеством. Камергер говорил по-английски; слова его переводил на голландский язык находившийся при царе вице-адмирал Митчель. Петр, поблагодарив за приветствие, отвечал, что готов видеться с королем, когда его королевскому величеству будет угодно, и к этому ответу присоединил просьбу, чтобы при нем назначен был состоять кто-либо из королевских приближенных, который бы о его желаниях мог доводить до сведения короля, а лучше всего он желал бы иметь при себе вице-адмирала Митчеля, как знающего голландский язык. Видимо, вице-адмирал сумел во время морского переезда приобрести расположение царя. Камергер обещал доложить королю и откланялся. «После кушанья, – так описан этот разговор с камергером в «Юрнале», – присылал королевское величество своего подкормного господина Бертона с поздравлением счастливым приездом, благодарствовать за показанную любовь и за приезд в англинскую землю, объявляя всякую королевскую услугу и желая ведать, когда изволит его царское величество видеться с королевским величеством. И за то поздравление благодарствовал и говорил, что он с королевским величеством видеться готов, когда королевскому величеству угодно будет; говорил англинским языком, а переводил те речи по-галански вице-адмирал Мичель; желал, чтоб кого-нибудь приставить ближнего человека, который бы мог всегда доносить его желание королевскому величеству, а и лучше того и вице-адмирала, потому что он галанскому языку доволен. И тот подкоморный человек королевского величества донесть хотел и, поклонясь, и пошел»²⁰.

В день приезда Петр написал несколько писем в Москву и Амстердам. Из сохранившегося письма в Москву к Виниусу видно, что даже и новые впечатления, испытанные при въезде в Лондон, все же не могли заслонить собой мысли о тех предметах и даже мелочах, о которых он вел переписку с этим корреспондентом. «Min Her Vinius, – пишет ему царь. – Письмо твое, декабря в 10 д. 1697 писанное, мне дошло прошлой пятницы с прочими (на которые отповедь я писал из Амстердама, только за скорою поездкою подлинной отповеди не успел отписать, а иные и не прочел), на которое ответствую, что о железных мастерах многажды говорил Витцену; только он от меня отходил московским часом. А ведомости золотых разных земель, уведомяся, пришлю. Росписку, которую ты прислал к Федору Плещееву, забыли у него, только по нее писал²¹, и как получу, отповедь учиню. Пожалуй, поклонись всем знаемым по достоинству. А мы под правлением господина виз-адмирала Мецеля сюды приехали в добром здоровьи сегодня по утру, и как при отъезде, так и при приезде, для отшествия почты, пространнее писать не успел. Piter. Из Лондона, генваря в 11 д. 1698». Действительно, Петр писал в день приезда о забытой расписке Ф.Ф. Плещееву в Амстердам; писал также Лефорту и Ф.А. Головину²².

III. Первые дни пребывания в Лондоне. Лондон в конце XVII в

О прибывшем московском царе в Лондоне пошли разговоры. Начал их сам король. «Сегодня утром, – доносил депешей от 11/21 января в Вену цесарский резидент Гофман, – прибыл сюда московский царь, о привычках и поведении которого я слышал сегодня, рассказывал король, что он, царь (во время переезда в Англию), не пожелал воспользоваться яхтой, а поместился на одном из военных кораблей, что всю дорогу он разговаривал с контр-адмиралом, который его сопровождал, о мореплавании и желал знать об этом до последних мелочей; что он одет был в костюм голландского матроса, а при входе в Темзу надел здешнее платье и парик; что он лазил на верхушку мачты и приглашал влезть туда же за собой адмирала, но тот отказался, сославшись на свою полноту; что, вместо того чтобы перейти в одну из посланных ему навстречу в Грэвзенд королевских лодок, он, чтобы не быть узнанным, поместился на барке, предназначенной для перевоза багажа, и, таким образом, не будучи никем замечен, достиг своего жилища, расположенного на берегу Темзы; что с ним находятся 27 человек, а послов он оставил в Голландии. К этим подробностям о его прибытии сюда король прибавил, что это – государь, который забавляется только кораблями и мореплаванием и совершенно равнодушен к красотам природы, великолепнейшим зданиям и садам и что он говорит и понимает по-голландски лишь о том, что касается мореходства. Как прибыл он сюда инкогнито без всякой церемонии и приема, то и поместился со своей свитой в трех маленьких соседних домах, так что слишком любопытная толпа не будет знать, на какой из домов устремить глаза, чтобы его увидеть»²³.

В толпе было возбуждено сильное любопытство; лондонская чернь сбегалась смотреть на царя. «Его величественная фигура, – пишет Маколей, – его лоб, показывавший ум, его проницательные черные глаза, его татарский нос и рот, его приветливая улыбка, выражение страсти и ненависти тирана-дикаря в его взгляде, когда он хмурил брови, и в особенности странные нервические конвульсии, по временам обращавшие на несколько секунд его лицо в предмет, на который нельзя было смотреть без ужаса, громадное количество мяса, которое он пожирал, пинты водки, которые он выпивал и которая, по рассказам, была заботливо приготовлена его собственными руками, шут, юливший у его ног, обезьяна, гримасничавшая у спинки его стула, – все это было несколько недель любимым предметом разговоров. А он между тем избегал толпы с гордой застенчивостью, разжигавшей любопытство»²⁴.

12 января, на следующий день по приезде, вице-адмирал Митчель явился к царю с объявлением, что его желание королем исполнено и ему, Митчелю, поручено состоять при его царском величестве, оказывать ему всякую услугу и доносить королю обо всех его желаниях. 14 января адмирал предупредил Петра о предстоящем визите короля, который и посетил царя вскоре затем в этот же день запросто в сопровождении лишь небольшой свиты. «Вильгельм, – говорит, описывая этот визит, Маколей, – благоразумно сообразовался с капризами своего высокого гостя и пробрался на его квартиру так тихо, что никто из соседей не узнал его величества в сухощавом джентльмене, вышедшем из небогатой кареты у царского подъезда»²⁵. «Приходил вице-адмирал, – читаем под 14 января в «Юрнале», – говорил… что хотел быть королевское величество. И после того был у нас король и был с полчаса; а с ним были 4 человека, ближние люди». 15 января у царя был с визитом принц Георг Датский, брат датского короля Христиана V, муж принцессы, наследницы английского престола, будущей королевы Анны. «Был у нас датский принц», – лаконично отмечено в «Юрнале»²⁶. Подробности об этих двух визитах сообщал своему двору в депеше от 18/28 января цесарский резидент Гофман. «В прошлую пятницу, – пишет он, – король перед тем, как отправиться в парламент, совершенно инкогнито сделал визит царю в карете графа Ромни и в сопровождении только этого графа, Альбермаля и одного гвардейского капитана и застал его неодетым, в одном только жилете. Датский принц сделал также визит, причем это свидание происходило стоя. Царь еще не отдал ответных визитов. Его образ жизни совершенно необыкновенный. Он спит вместе с так называемым князем Александром (Имеретинским), с одним медиком и еще с тремя или четырьмя лицами в одной небольшой комнате, отчего, когда король вошел к нему в комнату, надо было, несмотря на сильный холод, открыть окно, чтобы избавиться от испорченного воздуха»²⁷. В Лондоне тогда рассказывали, что во время визита короля к царю произошел неприятный эпизод. Едва только король сел, как находившаяся при Петре обезьяна, помещавшаяся за спинкой его стула, с яростью прыгнула на короля, и большая часть визита прошла в улаживании этого неприятного эпизода²⁸.

Вечер 15 января проведен был в театре – «в комедии», по отметке «Юрнала». Давалась пьеса под названием «Королевы-соперницы, или Александр Великий». Царь, появившись в ложе со спутниками, тотчас же стал сам предметом зрелища и, заметив, что публика из партера, лож и галерей смотрит не на сцену, а на него, принужден был прятаться за спинами спутников. Театры в Англии при господстве пуритан в эпоху первой революции были закрыты. По возобновлении их деятельности во время Реставрации они стали щеголять роскошью обстановки, декораций и костюмов и отличаться крайней скабрезностью даваемых пьес. Последнее свойство театральных представлений оттенялось еще тем, что со времени Реставрации впервые в женских ролях, ранее исполнявшихся мужчинами, стали выступать лица женского пола. «К обаянию искусства, – говорит Маколей, изображая английский театр в последней четверти XVII в., – присоединилось обаяние пола, и молодой зритель с волнением, незнакомым современникам Шекспира и Джонсона, увидел миловидных женщин в ролях нежных и веселых героинь… Ничто так не характеризует этих времен, как заботливость, с какой поэты влагали все самые беспутнейшие стихи свои в уста женщин. Произведения, отличавшиеся наибольшей вольностью, были эпилоги. Они почти всегда декламировались любимыми актрисами, и ничто так не очаровывало испорченных слушателей, как чтение грубо неприличных стихов какой-нибудь красивой девушкой, о которой предполагалось, что она еще не утратила невинности»²⁹. В смысл пьесы Петр мог вникать, разумеется, только при посредстве переводчика и особой склонности к театру не обнаружил: побывал в нем, судя по отметкам «Юрнала», всего один раз. Но к «обаянию пола», о котором говорил Маколей, он не остался равнодушен, и можно думать, что при этом именно посещении театра свел знакомство с актрисой Кросс, с которой и вступил в кратковременную, впрочем, связь. К этому новому знакомству, вероятно, относится отметка следующего дня, 16 января, в «Юрнале»: «были дома и веселились довольно», или «веселились довольно с гостьми», как читаем в другой редакции «Юрнала», может быть, именно в обществе очаровательной артистки³⁰.

За следующие три дня, 17, 18 и 19 января, нет отметок в «Юрнале», но трудно допустить, чтобы кипучая энергия Петра позволила ему оставаться дома и быть праздным в новом месте, и пропуск в «Юрнале» вернее объяснить случайностью. По крайней мере, упоминавшийся неоднократно цесарский резидент Гофман от 18/28 января доносил своему правительству об осмотре царем города: «При осмотре города он обыкновенно ходит пешком, а когда устает, садится в извозчичью карету. Раз он побывал в опере и сажал свою свиту перед собой. Но как он ни старается не быть узнанным, его легко узнать по постоянным конвульсиям в руке и ноге и особенно в глазах. Сильный холод, который держит лед на Темзе, мешает ему отправиться в Чатам осматривать большие военные корабли, что только и доставляет ему удовольствие»³¹.

Лондон конца XVII в. мог поразить осматривавшего его чужестранного путешественника теми же чертами, какими он поражает и современного нам наблюдателя: громадностью размеров, множеством сохранившейся старины и тем умением сочетать старину с требованиями новых условий, которое составляет отличительное свойство и секрет английской жизни. И тогда уже Лондон был самым большим городом Европы. Правда, в конце XVII в. городская территория охватывала не все местности, входящие в нее теперь. Некоторые в наши дни лучшие и густонаселенные кварталы Лондона были в те времена не более как пригородными селами или пустырями, где паслась скотина и где бродили охотники с собаками, стреляя вальдшнепов. Через Темзу существовал всего один, так называемый Лондонский, описанный выше, мост. Но, будучи в несколько раз меньше нынешнего, Лондон занимал тогда по размерам и по числу жителей первое место среди европейских городов. В нем насчитывалось тогда более полумиллиона жителей.

Внимание путешественника невольно должны были привлекать к себе громадные здания, также редко превзойденные по размерам зданиями других городов. В то время когда Петр был в Лондоне, собор Св. Павла, этот величественно возносящийся теперь над городом достойный собрат римского сбора Св. Петра, еще достраивался и не был закончен; но и в таком виде он уже мог поражать зрителя величием своих выступавших сквозь неснятые еще леса очертаний. Высились над крышами бесчисленных домов громады Ратуши (Guildholl), выстроенной в эпоху Возрождения, Вестминстерского аббатства и Тауера, при взгляде на который воображение уносится ко временам Цезаря. Нигде, может быть даже в Венеции, не было тогда стольких громадных и роскошных дворцов, королевских и частных, принадлежавших знати и богатому купечеству, как в Лондоне. Купеческие дворцы находились тогда еще в центральной древнейшей части Лондона, там же, где помещались банки, склады и магазины. Коммерческие короли еще не переносили своих резиденций на новые широкие улицы в роскошные виллы, окаймленные зеленью садов и парков. Купцы жили еще там, где торговали, и оживление Сити, теперь с правильностью морского прилива и отлива нарастающее днем и прекращающееся к вечеру, когда разного рода торговые заведения закрываются и эта исключительно деловая часть города пустеет, – тогда поддерживалось равномернее. По размерам торговых оборотов, создававших богатство Англии, Лондон соперничал еще с Амстердамом, который уступил ему первое место только впоследствии. В Лондон стягивались нити мировой торговли. Корабли, выгружавшие громадные запасы товаров в склады Сити, бороздили моря земного шара; лес мачт виднелся на Темзе до Лондонского моста; многочисленные и обширные верфи и доки, устроенные по берегам этой реки в восточной части Лондона, столь привлекавшие Петра, свидетельствовали о размерах английского судостроения и заморской торговли. Одно из двух средоточий мировой торговли, Лондон в конце XVII в. был также центром огромного промышленного производства. Правда, этого нельзя было заметить по внешнему виду города, как это сразу бросается в глаза теперь. Не было тогда еще бесчисленного множества фабричных труб, окутывающих город клубами черного дыма, так как фабрики не работали еще на паровых машинах, были «мануфактурами» в полном смысле этого слова. Но число этих мануфактур и количество производимых ими изделий, относительно, конечно, по тому времени были внушительными.

Во время пребывания Петра Лондон продолжал еще отстраиваться после громадного пожара 1666 г., истребившего несколько тысяч зданий, и гений Христофора Рена (Wren), создателя собора Св. Павла, находил себе широкое приложение. Но все же и такой грандиозный пожар не мог истребить всей лондонской старины, восходящей ко времени норманнского завоевания, набегам датчан или даже к нашествию римлян, и эта старина глядела на зрителя в каждом углу громадного города готическими фасадами церквей, видевших под своими сводами закованных в железо крестоносцев и баронов, добывавших Великую хартию вольностей. Может быть, еще более, чем в фасадах и сводах зданий, старина выступала в Лондоне в нравах и обычаях его населения: в парламентской и судебной процедуре, в уличных процессиях, в разного рода обрядах публичной и частной жизни. Но привязанность к старинным формам и обычаям не мешала развиваться ни новым потребностям, ни новым средствам их удовлетворения. Старина отлично ладила и уживалась с прогрессом. Рядом со средневековой готикой строились здания новых стилей, заводилась новая обстановка, бывшая последним словом роскоши, появлялись и пользовались успехом новые моды, прививались новые привычки. С 1680-х гг. улицы города, до тех пор погруженные по ночам в непроницаемый мрак, стали освещаться фонарями. Со времени Реставрации нововведением в Лондоне, быстро привившимся и все размножавшимся, были кофейни, куда привыкало сходиться общество, обсуждавшее политические и торговые новости, городские слухи, явления литературы, театрального искусства и науки. Приманки и прелести жизни громадного города, разного рода сооружения и учреждения, возбуждавшие интерес, окна магазинов с множеством невиданных ранее редких и занимательных предметов, привлекающих внимание и любопытство, городские удовольствия и развлечения, словом, весь этот шумный поток городской жизни не мог так или иначе, в большей или меньшей степени не захватить или, по крайней мере, не коснуться даже и такого неподготовленного к особенностям чужого быта путешественника, каким был русский путешественник конца XVII в.

IV. Маркиз Кармартен. Переписка Петра с посольством

20 января «в первый раз, – как замечает «Юрнал», – были в Детфорде». Детфорд, теперь слившийся с Лондоном и составляющий один из кварталов столицы, тогда был еще отдельным маленьким городком ниже Лондона на правом берегу Темзы при впадении в нее речки Равенсбурн. Здесь находились привлекавшие Петра корабельные верфи и доки. 21 января царь со спутниками испытали новый род удовольствия – «были в мошкаре», т. е. на маскараде, «при дворе» по случаю «начала корновала», как добавляет редакция «Юрнала» барона Гюйсена³². Наконец, 23 января Петр отдал визит королю в Кенсингтонском дворце. «Был после полудня десятник у короля, – читаем в «Юрнале», – и, быв с два часа, приехали домой». Некоторые подробности этого визита сообщены австрийским резидентом Гофманом, доносившим своему правительству о пребывании царя в Англии: «Третьего дня в воскресенье после полудня, в 4 часа, царь впервые отдал королю визит в Кенсингтоне в сопровождении только двух лиц и здешнего адмирала, который его сюда привез (Митчеля). Король говорил с ним по-голландски, и он в своих ответах почти всякий раз предупреждал переводчика, знак, что он достаточно знает язык. Ни гвардия и никто другой ничего не знали о его визите. Он был одет в московское платье³³. В Лондоне рассказывали тогда, что при посещении Кенсингтонского дворца царь не обратил никакого внимания на украшавшие дворец картины и другие художественные произведения, но очень заинтересовался находившимся в королевском кабинете прибором, показывавшим направление ветра³⁴. Ремесло, техника и в особенности инструменты, имеющие хотя бы некоторое отношение к мореплаванию, интересуют Петра гораздо более, чем недоступное его пониманию чистое искусство, вкус к которому начнет у него развиваться впоследствии. К числу рассказов в подобном же роде относятся и рассказы о том, как царь, посещая лондонские фабрики и мастерские, побывал в мастерской знаменитого часовщика Карте, купил там замечательные географические часы и до того заинтересовался техникой производства часов, что сам выучился безукоризненно собирать и разбирать их, или как он купил у одного гробовщика гроб и отправил его для образца в Россию³⁵.

Под 24 января «Юрнал» отмечает, что «были в вечеру у адмирала Кармартена»; «на ассамблее адмирала Кармартена, у которого и ужинали», по редакции «Юрнала» барона Гюйсена³⁶. Перегрин-Осборн маркиз Кармартен, строитель подаренной Петру королем яхты «The Transport Royal», особенно полюбился Петру, и царь с ним близко сошелся. Это был сын первого министра Вильгельма III, графа Данби, маркиза Кармартена, и с 1694 г., когда отец был пожалован титулом герцога Лидса, он унаследовал отцовский титул маркиза Кармартена. Отец, первый министр, один из вождей партии кавалеров во время первой революции, выдающийся политический деятель при Карле II, участник революции 1688 г., человек, горячо преданный королеве Марии, пользовался большим доверием Вильгельма, но в 1695 г. был уличен в крупной взятке в несколько тысяч фунтов с Ост-Индской компании, впал в немилость, принужден был удалиться от политики и ограничивался только участием в заседаниях палаты лордов. Королевская опала не распространялась на сына, и, как видим, Перегрин Кармартен получил поручение от короля построить для царя яхту и уведомить царя письмом о королевском подарке. Он служил во флоте, командовал в качестве капитана последовательно несколькими кораблями, участвовал в битвах и в 1693 г. получил чин контр-адмирала. Потерпев в июне 1694 г. неудачу при высадке, предпринятой англичанами в бухте Камарэ у Бреста, он более не назначался на ответственные должности на морской службе. Ко времени знакомства и дружбы с Петром ему было 40 лет. Это был страстный моряк и кораблестроитель, любитель морских приключений, храбрец, дуэлянт, веселый человек и занимательный собеседник за бутылкой. В тех пасквилях, которыми виги немилосердно травили его отца, первого министра, не щадя его семейства, Перегрин, очевидно за веселый и подвижный характер, называется «сынком-плясуном» (dancihgson). Кармартен постоянно плавал на собственной, построенной по его чертежам, небольшой, но замечательно быстроходной яхте «Перегрин», которая благодаря своей быстроте оказала услуги правительству при поимке на Темзе в 1690 г. якобитских заговорщиков, плывших во Францию с важными письмами. На этой же яхте он делал смелую до дерзости разведку, подходя к французским берегам перед высадкой у Бреста. Понятно, почему Кармартену, строителю такой яхты, было поручено королем построить судно «The Transport Royal», предназначенное в подарок московскому царю.

Вышеупомянутые письма маркиза к царю и к Лефорту по поводу подарка сопровождались еще письмом на французском языке к Лефорту от некоего Шаслупа, как он рекомендовался, «английского короля служителя», находившегося под начальством Кармартена. В этом препроводительном письме Лефорту сообщалась целая характеристика Кармартена, и так как письмо, несомненно, было доведено до сведения Петра, то он заранее мог составить себе представление о маркизе и заинтересоваться им. Письмо это сохранилось в современном переводе, который, надо думать, и был в руках Петра³⁷. «Мой господине, – писал Шаслуп. – Понеже я имею честь по указу королевскому быть под владетелством у милорда маркиза фон Кармартон, полковника первого полку салдат морских в службе королевского величества великобританского обретающихся, и тот милорд повелел мне себе честь дати, сию грамоту к тебе, господину моему, писати для того, что он сам не может на ином языке, кроме аглинского, писать, тебя прося, чтоб ты такую милость показал и сию при сем обретающуюся грамотку его кесарскому величеству великому царю государю своему в собственные руки вручил. Сия грамотка есть о фрегате, имянуемой «Королевской транспорт», которую королевское величество цесарскому величеству в дар приносит. А строил оную помянутой милорд по указу королевскому и мнит он, что та фрегата есть так построена, что может во удовольство быть такому великому кесарю. И не мог оставити помянутой милорд притом послати Виллима Реплиа капитана, владетелство всегда над тою фрегатою имеющего в такой надежде, что он пристоен будет к сохранению и управлению такой изрядной фрегаты, которого капитана помянутой милорд чрез долгое время выучил. Как ему такое владетелство иметь и на море ездить. Многие корабли в аглинской земле строиваны скорого и лехкого бегу, но еще никоторой таков скороходом никогда не бывал, как сия фрегата. Я могу дерзнути и молвить, что он, милорд маркиз фон Кармартон, есть токмо единая особа изо всей Европы, которой совершенно в знании строения всяких кораблей имеет, каковы оные быть ни могут, так что король почасту ему сам удивлялся. Его великая власность и честь не пременила и не отвела его намерения от учения и прилежания непрестанно к строению и ходу корабел-ному. А имел он иные многие чины в сей последней войне и был един из адмиралов, владетелствующих над караваном морским, в котором достоинстве он многократно великие дела исполнял, а наипаче на бою Лагурском, где он девять болших французских караблей зжег, и в том случае имел он, милорд, владетелство над всем караваном. Я не буду здесь писать о всех иных случаях, в которых он всегда бывал; его мужество и поступки в житии прославят его в пред идущие лета, как в животе, так и долгое время по смерти его. Я прошу, мой господине, прощения, что дерзаю вас толь многим писмом обеспокоивать, ибо за благо почел тебя, господина, уведомить о знатных заслугах и мужестве того благородного господина. Он имеет многие чрезвычайные моделли³⁸ к строению караблей, как и та фрегата есть собственной его работы. И не сумневаюся в том, что естли его кесарское величество пожелает какого наставления или моделлей к строению караблей по аглинскому обрасцу, то он, милорд Кармартон, будет всегда то за великую честь и утеху себе почитать его кесарскому величеству служити во всем том, чего он от него возжелает. Что же о мне приналежит, мой господине, хотя я тебе незнаем, однако ж естли бы я таков счастлив мог быти в некоторых делех его кесарскому величеству, твоему государю, служити, и я б то за славу себе почел. И прошу о своей особе, чтоб изволил тако учинити, како сам изволишь. Аз пребываю с нижайшим почтением ваш подданнейший послушный раб. Петр Шаслуп. Из Лондона ноября в 9 день».

Петр ехал в Англию закончить курс кораблестроительного искусства и именно желал «наставления и моделей к строению кораблей по английскому образцу»; естественно поэтому, что ему особенно интересен был Кармартен, если и не как «единая особа из всей Европы, которая совершенство в знании строения всяких кораблей имеет», то как кораблестроитель, не только знающий хорошо методы английского кораблестроения, но и вносивший в это искусство какие-то свои собственные оригинальные принципы, притом обладатель коллекции моделей разных судов. Все это побуждало царя сблизиться с интересовавшим его адмиралом, а открытый и веселый нрав последнего облегчал такое сближение. Он мог рассказать Петру, по словам Маколея, «о всякой мелочи на корабле от носа до кормы». Он охотно сопровождал царя в его прогулках на яхте по Темзе, и нет ничего невероятного в передававшихся в Лондоне известиях, что царь любил поговорить с ним, попивая особый напиток Pepper and brandy – коньяк, настоянный на перце.

27 января Петр посетил музей основанного в 1660-х гг., но уже к концу столетия стяжавшего почтенную известность Королевского общества: «Был на дворе, на котором всякие денежные вещи, а тот двор Роял-Социетет», – как отмечено это посещение в «Юрнале». 28 января по желанию короля живший тогда в Лондоне знаменитый художник, ученик Рембрандта, Готфрид Кнеллер начал писать с Петра портрет. Портрет, изображающий молодого двадцатипятилетнего Петра с крупными чертами открытого лица, с мужественным и полным энергии взором больших красивых глаз, с длинными вьющимися волосами, в металлической кирасе, в перекинутой через правое плечо царской, опушенной горностаем мантии с застежкой из драгоценных камней и жемчуга, так верно передавал оригинал, что иностранец-путешественник Корнелий Дебруин, через три года посетивший Москву и впервые увидевший Петра в доме голландского резидента, тотчас же узнал его по виденному им портрету Кнеллера. Портрет этот находится во дворце Гамптон-Корт, бывшем любимой резиденцией короля Вильгельма III³⁹.

Январь был закончен пиром 31-го у английского коммерсанта, ведшего торговые дела с Россией, Андрея Стейлса: «Были у Андрея Стелса и у него кушали, и приехали домой веселы».

«У сего Стелса, – замечает «Юрнал» в редакции Гюйсена, – есть в Москве сродники домовитые и богатые»⁴⁰.

1 февраля Петр опять у Кармартена. «Были в вечеру у Кармартена; у него кушали» и беседовали с ним «много о посольских делах», – как добавляет гюйсеновская редакция «Юрнала». 3 февраля вечером, как мы узнаем из депеши Гофмана, царь отдал визит принцу Георгу Датскому и принцессе Анне, соблюдая также строжайшее инкогнито. Царь приехал в обыкновенном наемном экипаже в сопровождении трех человек. Во время визита, по известию того же дипломата, царь и принцесса сидели, а принц с находившимися при этом дамами стояли. При расставании принц обнаружил намерение проводить царя до экипажа, но Петр ни за что не хотел допустить этого⁴¹. 6 февраля он вторично побывал Дептфорде, куда намеревался переехать на житье и куда привлекали его находившиеся в Дептфорде королевские верфи.

7 февраля почта доставила царю письма из Амстердама от Лефорта, Ф.А. Головина и Ф.Ф. Плещеева.

По отъезде царя в Англию посольство продолжало ту же деятельность, которой оно занято было при нем по возвращении из Гааги: нанимало на русскую службу иноземцев-специалистов и приобретало необходимые для флота вещи и припасы. В расходных книгах за январь 1698 г. упоминается о принятии на службу голландца-поручика Павла Болия и бомбардиров Якова Геринга и шведа Рудольфа Горшоу; о покупке у торгового человека Бергейса большой партии картузной бумаги – 200 стоп – к корабельным припасам; об изготовлении для образца трех больших блоков с колесами, векшами и стержнями для подъема кораблей; уплачен был очередной взнос в 2000 ефимков за заказанное оружие – мушкеты. Но расходные книги дают лишь некоторый намек на эту деятельность, не входя, конечно, во все ее детали. Большое участие в этих трудах посольства, в переговорах с иноземцами-специалистами и в приобретении корабельных припасов принимал сблизившийся с послами капитан Корнелий Крюйс⁴².

Досуг проводился в осмотре достопримечательностей и в развлечениях. 12 января к Лефорту приехали из Женевы брат его Яков и племянник от сестры Шуэ; их принимали у себя и угощали и товарищи Лефорта по посольству. 14 января послы посетили Ост-Индский двор, где им «были показываны разных родов остинские пряные зелья и многие разные вещи»⁴³. Из записи «Расходной книги» за 22 января: «дано комедианту Филиппу Фангеле за комедии, которых смотрили все великие и полномочные послы и дворяне, и люди их, 22 ефимка 2 алтына», видно, что состав посольства интересовался театром. 25 января Ф.А. Головин выезжал большим поездом со свитой в санях, причем на этот выезд потребовалась 21 лошадь, в Саардам навестить работавшую там русскую знать. «Генваря в 25 д., – читаем в «Расходной книге», – ездил второй великий посол из Амстердама в деревню Сардам; на всякие потребы в дорогу дано 15 золотых»⁴⁴. Об этой поездке Головина в Саардам находим рассказ и в записках Ноомена с точным указанием даты: «4 февраля/26 января приезжал сюда в Зандам по льду на тройке в санях один из его послов. При нем находился какой-то молодой князь, священник с длинной бородой (вероятно, Иоанн Поборский) и некоторые другие лица. Они остановились у своих земляков в вышеупомянутой каменной комнате, нанятой москвитянами у Дирка Классона Гейнеса недалеко от улицы Финкепада: там они изрядно веселились, хорошо ели и пили и до полуночи заставляли играть музыканта. 5-го числа упомянутый посол отправился с двумя или тремя лицами из своей свиты по Геренвегу в дом Мейндерта Арентсона Блума, где им подавали хороший чай и разные другие угощения. 6-го числа они уехали на лошадях и в санях в Амстердам по высокому Зедейку, так как была сильная оттепель»⁴⁵.

Чувства, настроения и занимавшие мысль дела отражались в письмах послов к царю. Лефорт, разлучившись с царем, писал к нему часто, иногда даже по нескольку раз в день. Так, от января 1698 г. сохранилось семь его писем – от 10-го, 14-го, два от 20-го и три письма от 27 января. Все эти письма и были доставлены Петру с одной почтой 7 февраля, так как тогда неблагоприятные ветры служили препятствием к регулярным сношениям между Англией и Голландией и временами задерживали их. В первом из писем, писанном по поручению Лефорта от его имени, но не собственной рукой, Лефорт сообщает царю, что ему писал из Берлина ближний человек курфюрста Бранденбургского фон Фукс о том, что узнал из курантов о поездке Петра в Англию и просит известить, когда царь оттуда вернется, так как курфюрст желает с ним вновь встретиться. Фон Фукс уведомляет также о другой любезности курфюрста – о его указе давать из своей казны пяти русским оставленным в Берлине для науки бомбардирам по 5 ефимков в месяц до прибытия в Бранденбург, так что эти бомбардиры не будут уже докучать своими жалобами. В заключение Лефорт сообщает царю, что на завтра, 11 января, он ждет приезда в Амстердам своих племянников⁴⁶. Это единственное деловое письмо, потому, должно быть, и писано не самим Лефортом, а, судя по слогу, кем-либо из посольских подьячих⁴⁷. Остальные собственноручные, писанные по-русски латинскими буквами за исключением двух на немецком языке или, вернее, на чем-то вроде немецкого – все шутливо бессодержательные, но свидетельствующие о теплом чувстве к Петру, о преданности ему и о минутах искренней печали в разлуке, вполне отражающие их неглубокомысленного, ветреного, но доброго сердцем и верного в дружбе автора. Отсутствие известий о Петре сильно беспокоит Лефорта. «Господин Коммандёр! – пишет Лефорт. – Ад твоя милость не бевали письме ис Англески земля. Пужалест, пиши нам про своя здорова и как вы веселити; а я радусь буду, если вам доброй. Из Москва поста пришла: славе Бог, все здоровой. Изволись преказать цетать: весте бодре есть сто татары биты. Прости надёзе мой. Твой верный слуга Лефорт г. ад. Анст. 14 января 1698»⁴⁸. То же беспокойство и в следующем письме, от 20 января: «Я не получил еще ни одного письма от тебя. Ветер противный. Надеюсь, что ты в добром здоровье. Что касается до нас, мы еще по обыкновению. Я желаю, чтобы ты скоро возвратился к нам здоровым. Сегодня московская почта еще не пришла. Прошу тебя приветствовать от меня всех добрых друзей, которые при тебе. Я буду всегда твоим слугою. Лефорт г. ад. Амст. 20 января 1698»⁴⁹. Когда это письмо, извещавшее Петра, что московская почта еще не приходила, было уже написано, почта эта пришла, и Лефорт пишет в тот же день другое письмо: «Господин Командёр. Из Москва почта прешла: изволись письме примать. Из англески земли некоторе письме мы дастали. Пужалест, покази милось своя: пиши про твоя здорова. Я из духа радусь буду, сто ты изволил веселить. Ад мене, пужалест, солобит (челобитье) скажи вашу компанью. А если у вас добре секту, изволишь ко мне послать: питье здешне не очень добре. Прости надёзе моё! Дай Бог тебе здорова на многи леты. Твоя верной слуга Лефорт г. ад. Амст. 20 января 1698»⁵⁰. Наконец, были получены в Амстердаме первые письма Петра из Лондона от 11 января. Обрадованный Лефорт горячо благодарит царя и от 27 января пишет три письма: «Тысячу раз благодарствую (письмо на немецком языке), что вы ко мне писали. Радуюсь сердечно, что вы здоровы. Да продлит Бог надолго ваши лета. Что касается до нас, мы живем по-старому: один спит, другой скучает, третий так и сяк по-старому. Недостает ему хорошего вина, лакрима кристи или доброго секу. Прошу господина что-нибудь прислать. Прошу господина написать, когда он сюда будет? Скоро придет время – в Вену, к императору: путь нам далек. Если же господин Коммандёр не думает ехать в Вену, то лучше остаться в Англии, чем здесь, когда ему там нравится. Я поистине не нахожу здесь никакого удовольствия. Лучше поехал бы в Женеву. Приветствие вашей компании. Мы часто пьем ваше здоровье. Пиши, господин коммандёр, поболее. Остаюсь слуга твой по смерть Лефорт г. ад. Амст. 27. Я получил от шкипера две шляпы и два белые пера, также два соболя»⁵¹. В других двух письмах от этого дня те же речи: Лефорт рад, что друг его веселится в Лондоне, сам он не очень весел, причина – нет лакрима-кристи и английского секу. Он очень кручинится отсутствием друга: «али я с кручина умру, али к тебе поееду…» «А как я увижу милось твоя, в та врему буду чрез меру веселить…»⁵² и т. д.

Письмо Ф.А. Головина по обыкновению деловое, касалось тех целей, ради которых посольство задерживалось в Амстердаме: найма людей на русскую службу и покупки оружия и других необходимых для флота вещей; говорилось в нем также о деньгах, потребных на эти расходы. Особенно Головин настаивает перед Петром на необходимости нанять на русскую службу голландца капитана Крюйса, хотя бы это и обошлось дороже, чем думали:

жаль упустить такого сведущего и искусного человека, без него трудно будет управляться во флоте. Он оказал уже Головину значительную помощь при переговорах с другими лицами, нанимаемыми в русский флот. «Милостивой государь, – пишет Головин. – Здравие твое, милостивого государя, со всеми приналежащими воле твоей, всесодержащая десница Божия на веки счастливо да соблюдет. Писма, государь, присланные от милости твоей из Лондона, которые писаны генваря 11 дня, первые мы приняли в Амстердаме генваря в 25 день. Зело, государь, урадовались, что благополучно всемогущий препроводити чрез море милость вашу благоволил. Дай Боже, чтоб нам слышати, где ни есть, толко б тебя, милостивого государя, здрава. О которых, государь, надлежащих делех писал я наперед сего, прикажи, государь, дать мне отповедь, а наипаче о капитане Креусе, потому, государь, что зело человек истинно добр. Жаль такова пропустить.

Хотя что бы и лишнее дать, мочно инде наградить; и о том, государь, как воля твоя будет. А без такова, государь, человека трудно нам во флоте управливатца будет. По мере, которая положена коликое число принять в службе, уже, государь, мало что не все по воле твоей исправлено; токмо несколько персон камондоров и порутчиков и лекарей не принято. А обожду совершенно, государь, принимати, докамест изволишь по сему моему писму ко мне отписать, ради того, что и в то время исправити возможно будет.

Токмо б получить нам вексели о денгах с Москвы в скором, государь, времяни с пятьдесят тысечь ефимков надобно за покупку ружья, за литье пушек, на заплату за парусное полотно и иные корабельные вещи, к тому ж на первую дачю начальным, и мастеровым, и матрозом. А при договорех, государь, поставил я с ними, что начать им первые кормовые денги, а не уставленное жалованье, марта с 1-го числа по новому календарю, а без того, государь, ни по которому образу итти не хотели и просили целого жалованья. Толко уже в том зело помочьствовал мне капитан Креус.

И истинно, государь, тебе доношу, естьли бы не ево в том вспоможение, с превеликим бы трудом нам сие исправлять во многом времяни невозможно…» и пр. К письму Головина сделал приписку П.Б. Возницын: «Нищей твой и богомолец Пронка премного, премного тебе, милостивому государю, челом бью»⁵³. Крюйс занимал тогда должность экипаж-мейстера при Адмиралтействе или инспектора материальной части во флоте, был опытен во всех отраслях морского дела и, между прочим, искусен в морских картографических работах. Не с большой охотой принимал он предложение поступить на русскую службу и согласился только после неоднократных уговоров со стороны Шея, Витзена и других амстердамских бургомистров⁵⁴.

Из двух писем десятника третьего десятка волонтеров Ф.Ф. Плещеева в первом, от 29 января, он, поблагодарив Петра за полученное от него письмо и, попросив не забывать и впредь, передает некоторую часть содержания письма царя к нему в словах: «Изволит милость твоя ко мне писать, что у вас хотя черно, да тепло и добро, а что от секу у вас бока болят, и то истинно не диво, потому что вы мало заживаете». Плещеев сообщает далее, что в Амстердаме «ныне по вся дни улицы моют». Расписку, присланную ему Виниусом, он уже переслал царю ранее, 14 января, в одном пакете с письмами Головина (не дошедшими до нас). В другом письме, от 4 февраля, полученном Петром одновременно с первым 7 февраля, Плещеев, ссылаясь на слова Петра из письма к Головину, что у него в Лондоне мало денег на покупку инструментов, все же просит его купить хотя бы небольшие инструменты, самые необходимые, об остальных он будет просить впредь и пришлет нужные на покупку их деньги. Кроме того, Плещеев повторяет еще просьбу, высказанную в одном из предыдущих писем, чтобы Петр купил для него «книгу корабельного строения»: «пожалуй, не презри моего прошения, хотя на аглинском языку купи». Если пойдут вскоре из Англии корабли в Италию или в Испанию, он почему-то просит уведомить его об этом⁵⁵.

В этот день, 7 февраля, Петр обозревал один из королевских дворцов: «был десятник на королевском дворе, где всякие вещи и инструменты видел», как отмечено в «Юрнале»; но какой именно дворец – Кенсингтонский или Сент-Джеймсский – здесь имеется в виду, сказать трудно; очевидно, только не Вайтголл, потому что этот последний дворец был истреблен пожаром, происшедшим 4 января 1698 г., перед самым приездом Петра в Лондон. Неясна и следующая непосредственно затем отметка «Юрнала»: «и у Контона кушал». Неизвестно, кого «Юрнал» разумеет под этим именем⁵⁶.

От 8 февраля сохранилась коротенькая шутливая записочка царя из Лондона в Москву к Кревету: «Ракъ (игра слов; crevette – морской рак), буть здороѳъ! А мы во отечествиi твоемъ, слава Богу, здоровы. Piter. Изъ Лондона, ѳевраля 8 дня»⁵⁷.

V. Петр в Дептфорде

9 февраля, как отмечено в «Юрнале», «после полудня в третьем часу, совсем перебравшись, переехали в Детфорт». Таким образом, Петр прожил в Лондоне почти месяц. Переселиться в Дептфорд побуждало желание быть поближе к корабельным верфям, а может быть, также желание укрыться от надоедавшей толпы любопытных; небольшой городок с королевскими верфями обещал удобные условия для занятий. Не без труда английское правительство подыскало там подходящее ко вкусам московского царя помещение. Был нанят дом, принадлежавший писателю, одному из членов-основателей Королевского общества – Джону Эвелину (Evelyn), специалисту по вопросам садоводства и лесоводства и автору «Дневника», в котором нашли себе отражение события той эпохи. Дом Эвелина, носивший название Says-Court, «издавна бывший, – по словам Маколея, – центром литераторов, просвещенных людей и ученых»⁵⁸, был достаточно поместителен, отлично меблирован и окружен обширным садом и, что главное, примыкал к находящимся на Темзе докам. Перед приездом Петра его арендовал у хозяина некто адмирал Бенбоу, который, несмотря на предложенные ему выгодные условия, неохотно согласился отказаться от аренды и переехал в гостиницу. Владение приспособили для царя, пробив в стене дома, или в стене, которой был обнесен сад, особую дверь, так что Петр мог беспрепятственно ходить к докам, наблюдать постройку кораблей и разговаривать с корабельными рабочими, показывавшими ему чертежи, по каким строились суда⁵⁹. В изучении этих чертежей и пропорций, принятых в Англии при постройке кораблей, по-видимому, и заключался, главным образом, теоретический курс кораблестроения, пройденный Петром в Дептфорде. Теоретические сведения он тут же мог проверять на практике по строившимся кораблям. Есть известия, что ему давал указания по интересовавшим его вопросам инспектор флота сэр Антон Дин. Но собственноручно на дептфордских верфях царь уже не работал.

Сохранилось письмо слуги Эвелина, остававшегося в доме во время пребывания там Петра, к хозяину, описывающее образ жизни царя в Дептфорде. «Дом полон народа, ужасно грязного (right nasty), – пишет слуга. – Царь спит рядом с вашей библиотекой, а обедает в гостиной, что за кабинетом. Ест он в 10 часов утра и в 6 часов вечера. Иногда бывает дома целый день. Часто ходит на верфь или плавает по реке в разных костюмах. Сегодня ждут короля. Лучшая гостиная достаточно чиста для его приема. Король платит за все»⁶⁰. Любимым развлечением Петра во время житья в Дептфорде были прогулки на парусной яхте или на гребном судне по Темзе. В свободные часы он посещал кабачок на улице Great Tower Street, где отдыхал с собеседниками за трубкой табаку и за стаканом пива или коньяка. Есть местное предание, что хозяин кабачка написал портрет московского царя и выставил его, конечно по отъезде Петра, над дверью своего заведения как вывеску, которая и провисела там до 1808 г. В этом году она была куплена неким Вакселем, вероятно, собирателем редкостей, и заменена копией, занимавшей место оригинала до перестройки дома. После перестройки портрет царя над дверями уже не появлялся, но кабачок продолжал носить название «Czars of Moscow Tavern»⁶¹.

Устроившись в Дептфорде, Петр пишет Виниусу от 11 февраля: «Писма твои по двум почтам и протчих, писанные мне, дошли, за которые благодарствую. Пожалуй, поклонись всем, писавшим ко мне по достоинству и сану их; а которые о делех писаны, и на те ответствование послано. Piter. Из Детфорда февраля в 11 день»⁶². В тот же день он писал в Амстердам Ф.Ф. Плещееву, Ф.А. Головину, князю А.М. Черкасскому и, может быть, другим оставленным в Амстердаме лицам. Письма эти не сохранились. Из ответного письма Плещеева видно, что царь прислал друзьям в Амстердам какой-то «инструмент образцовой», из-за которого они много ссорились, и Плещеев предупреждает Петра, что если не будет прислан «подлинный инструмент», то и из-за присланного будет «поединок немалый». Из того же ответа Плещеева видно, что Петр в своем письме давал ему какой-то загадочный совет «соловьем не петь». «И я, – отвечает Плещеев, – благодаря Бога, чаю, бес того пробуду, потому что мала ахоты имею»; на что здесь намек, неясно. Неясно также, на что намекал царь в письме в Амстердам к начальнику отряда волонтеров князю А.М. Черкасскому, когда вел речь об устройстве последним какого-то Охотного ряда и о продаже каких-то чижей. «Да изволил ты писать, – отвечает Черкасский, – что я завел ахотной рят и чтоп за бесценак чижей не продавать, и тебе, государь, тому тавару цена извесна, потому что ты сам тот [то]вар преже сего изволил продавать; а и я по той же цене тот товар продал, по которой ты изволил продавать»⁶³.

12 февраля отмечена в «Юрнале» прогулка на яхтах вниз по Темзе за Вулич: «ходили на двух яхтах за Улич». Теперь Вулич – юго-восточное предместье Лондона, а тогда еще особый городок. В этот день, 12 февраля, пришли письма из Амстердама от Лефорта и Возницына с приложением полученной посольством 7 февраля ответной грамоты от города Данцига на царскую грамоту, посланную в Данциг 1 ноября⁶⁴. Три письма Лефорта от 1 и 3 февраля, написанные по обыкновению на русском языке латинскими буквами, полны излияниями чувств. Он жалуется, что долго не приходит английская почта, просит писать побольше; слышать о Петре для него радость, быть с ним в разлуке – кручина: «без тебя потирял того, которой я на земля люблю. Кали ты, сердц мое, видал, как он тебе любит, ты не покидал мене здеся…» и т. п. Он готов приехать в Англию; зовет Петра побывать в Женеве, там их ждут: «а если ты изволись пошлать про мене, готовой буду. Али изволись сюды скора быть, поедум озер Женева смантрить: нам дазидают и поспеом у Вена напереду Вашу пошлов»⁶⁵. «Господин коммандер! – писал Лефорт 8 февраля. – Письма твоe дастал, которои ты изволил писать первой февраля. Славе Бог, сто ты здоровой. Пужалесте, пиши, кали вы станите сюда быть. Здеся доку-чена жить без твоя милость. Из города Данциха писали граммат, катора изволись цитать, с Москва саводня поста не бевала; если она будет, с письме стану твоя милось поселать. Пужалест, не забувать купить араби и красны ленты, а секу добро али лакримакристи: воистине, доброй питья здесь нету. Прости, надёже моё! Дай Бог тебе здоровой на многи леты. Твоё верной слуга Лефорт г. ад. Амст. день 8 февр. 1698»⁶⁶.

Возницын после нелишенных особого дьяческого красноречия вступительных строк с выражением благодарности за то, что не забыт Петром в его переписке, радости, вызываемой известиями о здоровье царя, и желания вскоре видеть его самого лично, также сообщает содержание ответной грамоты города Данцига, говорит о допущенных в ней ошибках в именовании царя, но зато указывает на ту радость, которую доставила данцигцам царская грамота, и на ту честь, какую данцигцы видят для себя в ее получении. «Посторонних, государь, вестей, – читаем в его письме, – у нас мало что есть; толко гданчане прислали соответствующий свой лист, с которого перевод на сей почте к тебе, государю, отпустили. Правда, первое достойни вины, еже не умели и не знали, како превысочайшее имя и честь по достоинству написать; другое же, в какую они присланную к ним грамоту получили радость и честь и в каковой силе и мочи по ней обязуются поступать и ее хранити хотят, то вашему, государя моего, премудрому рассуждению предаю. Однако ж и я, убогий, дондеже жив, пою Богу моему, каковыми праведными его судбами и монаршеским премудрым смотрением вся строитца, о чем много глаголати несмь достоин. При сем доброго и долголетнего здравия и всех благ от Господа Бога тебе, государю моему милостивому, усердно желая, весма недостойный и в последних нижайший раб и сирота Пронка Возницын премного, премного челом бью»⁶⁷.

Среди писем от послов, полученных Петром 12 февраля, не было или до нас не сохранилось письма от Ф.А. Головина. Обширное и обстоятельное донесение от него о занимавших посольство делах было получено в Дептфорде позже, 14 февраля. Головин сообщал, что с бомбардиром, которого царь прислал из Англии для приема его в русскую службу, заключен договор с условием давать ему жалованье по 10 рублей в месяц, как и прочим бомбардирам, которые наняты были в Амстердаме. Речь идет, по всей вероятности, о том бомбардире Даниле Грундале, который, по свидетельству посольской «Расходной книги», «из аглинской земли приехал», был принят на русскую службу и с 12 февраля стал получать кормовые деньги⁶⁸. Для справки, очевидно, Головин приводит, что бомбардиру, нанятому в Кенигсберге, положено давать по 15 рублей в месяц, а когда он прибудет в Москву, то по 25 рублей, наравне с бомбардирами, присланными от курфюрста Бранденбургского. Двум капитанам, командорам и прочим нанятым чинам кормовые деньги начнут выдаваться с 1 марта по н. ст.

Вновь Головин просит распоряжения Петра относительно принятия на русскую службу Крюйса, дело, которое Головина очень интересовало и все еще не получило окончательного разрешения.

10 февраля была получена в Амстердаме московская почта, письма, адресованные Петру, пересылаются ему в Англию. В числе этих писем на одном, именно на письме Л.К. Нарышкина, не было обозначено адресата, и Головин, не зная, кому оно предназначено, распечатал его, в чем и просит извинения: «Февраля в 10 день получили, государь, мы с Москвы почту. И которые надлежат до твоей, государя, милости писма, послал с сим моим писмом в Лондон, из них же одно не было подписано, Лва Кириловича, что истинно, государь, не ведая, роспечатал, и Богу свидетелствующу, что ево не чел; но когда сначала увидел, в тот час запечатал моим перстнем, в чем у тебя, милостивого государя, прощения прошу за свидетелством Божиим, что кроме хитрости учинил». Пересылается также к Петру письмо от А.П. Протасьева, воронежского адмиралтейца, адресованное на имя Головина. Идет далее ряд известий о денежных делах: есть несколько переводных писем, но не все еще из Москвы получены; подробная им ведомость будет прислана государю впредь. Состоявший при посольстве голландский коммерсант Захарий Дикс предлагал купить хранившийся в Москве запас «чехов» – цехинов. По этому делу Головин снесся с управляющим приказом Большой казны боярином князем П.И. Прозоровским, который писал, что если их отдать по 10 рублей за пуд, то «хотя их сплавить, отделить серебро и переделать в деньги», то будет убытка более 2000 рублей, на что Головин в свою очередь ответил ему, чтобы делал с цехинами, что казне прибыльнее, только бы они даром не лежали. Об этом деле Головин хотел бы доложить государю при личном свидании. На покупку оружия в Амстердаме требуется 20 000 рублей: из этой суммы придется уплатить 10 000 товаром, именно поташом, а остальные 10 000 деньгами, и когда все векселя придут, с этим можно будет управиться. При каких-то покупках, каких именно, неясно из письма, обещал содействие амстердамский купец Тессинг; ему делается об этом частое напоминание, и важно было бы, чтобы он не обманул. Помощь его была бы очень существенной. «О котором деле к тебе, государю, доносил я в Амстрадаме, что Тесинк предлагал, и я о том ево зело часто напоминаю; обещается делать с клятвою. Жаль, мой милостивой государь, чтобы не солгал, а то б помочь нам была в купле не мала». Со своим письмом Головин посылал царю очередные дипломатические бумаги: краткую выписку-экстракт из «польских писем», т. е. из донесений русского резидента в Варшаве и, может быть, каких-либо других документов, касавшихся хода дел в Польше, сопровождая эти выписки замечанием: «изволишь уведомиться, кажется, за помощию Божиею идет счастливо, и кординал уже склонился (т. е. на сторону Августа). Дай, дай боже во всем намеренном конец благополучен».

Пересылается Петру также полученная накануне послами из Москвы из Посольского приказа шифрованная бумага: «Некакая, государь, прислана выписка о Волошанине цыфирью, которую переписав (дешифрировав), послал к милости твоей, государя. Изволишь, государь, мне дать ведать, что мне о том отписать к Москве; а послал ее в своих писмах господин Лефорт». «Статейный список» посольства вскрывает нам до некоторой степени содержание этого загадочного документа. «Февраля в 10 день, – читаем там, – подана великим и полномочным послом в Амстрадаме с Москвы почта, а в ней из Посолского приказу присланы распросные речи некоего волошанина Михайла, которой объявил в Седмиградцкой земле в городе Деве (?) сокровище стародавнее». К письму Головина после его подписи «нижайший твой, государя моего, раб Фетка» приложил руку также и Возницын: «тебе, государю моему милостивому, последней и весьма недостойный раб и сирота Пронка премного челом бью⁶⁹.

VI. Петр и епископ Бёрнет

Прожив несколько более трех месяцев в Англии, Петр не мог, конечно, отчетливо и ясно заметить и усвоить все особенности столь своеобразной английской жизни. Великая хартия вольностей, петиция о праве, Habeas Corpus, билль о правах, на которых покоится английское государственное устройство; запутанные отношения между королем и парламентом и в парламенте между двумя палатами, сложное устройство английских судов и оригинальность судебного процесса – все это не могло, конечно, Петру стать известным. Такие стороны английской жизни не поддавались наблюдению неподготовленного глаза; да «московский дикарь» и не мог питать к ним особого интереса. Не входя, впрочем, в поле его сознания в целом в законченных формах или в виде систем, эти явления все же должны были неизбежно попадать туда в виде обрывков, оторванных частей, отдельных эпизодов хотя бы из бесед с теми англичанами, с которыми Петру пришлось соприкасаться. У него, например, едва ли создалось законченное и систематическое представление о значении аристократии в современном ему английском обществе; но все же такая ее особенность, как крупное, поддерживаемое майоратом землевладение, могла и не ускользнуть от него и до некоторой степени подготовить его сознание к реформе, которую он будет проводить впоследствии и цель которой будет путем закона о единонаследии, изданного в 1714 г., создать и в России крупную землевладельческую аристократию.

Итак, многое в английской жизни осталось для Петра незаметным. Но одна ее сторона не могла укрыться от его внимания, до такой степени она била тогда в глаза. Притом же эта сторона нашла себе в Петре более подготовленного воспитанием наблюдателя и могла вызвать в нем значительный интерес. Это – отличавшая английское государство XVII в. церковность. Нигде, может быть, церковная реформация не отразилась так глубоко на государстве, нигде религиозное исповедание не сплеталось так тесно с государственными отношениями, как в Англии. Англиканская церковь признала супрематию королевской власти; догматы веры устанавливались парламентом. Революция середины XVII в. развернулась в своем последовательном ходе в борьбу не только политических, но и религиозных течений. Аристократическое епископальное англиканство было вытеснено из Долгого парламента более демократическими пресвитерианами, сторонниками соборного, синодального управления церковью и более простых форм богослужения. Но в свою очередь, с пресвитерианами вступили в борьбу еще более демократически настроенные индепенденты, враги всякой церковной иерархии и всяких внешних форм в богослужении. Индепендентство также не осталось единым и раскололось на умеренное и крайнее направления. Церковные вопросы волновали общество наряду с государственными; но и обсуждение политических вопросов было проникнуто церковностью или, по крайней мере, носило на себе ее следы. Во время Великой революции парламентские речи, обращения военачальников к солдатам, памфлеты и публицистические статьи были уснащены и пересыпаны текстами из Ветхого Завета. И впоследствии, во время Реставрации и второй революции, связь церкви с государством выступала еще очень выпукло: не прекратилась еще борьба и не замолкли еще оживленные споры между отдельными исповеданиями. Католики не допускались к общественным должностям.

Чтобы поступить на государственную службу, надо было дать присягу, отвергающую пресуществление. Продолжались споры о епископальном и синодальном устройстве церкви, о писаных и импровизированных молитвах, о белых и черных облачениях, о погружении или обливании при крещении, о принятии причастия стоя или сидя, о чтении и пении при церковных службах и т. п. В самой англиканской церкви обозначились две спорившие партии: высокоцерковников, строго охранявших устройство, полученное англиканской церковью во время реформации, и низкоцерковников, снисходительнее относившихся к протестантам, несогласным с этим устройством, к так называемым нонконформистам. Вильгельму III приходилось много заниматься церковными делами в Англии. Сам он, воспитанный в пресвитерианской религии, сочувствовал партии низкоцерковников. Он стремился, говоря словами Маколея, «произвести в законах о церкви три великие реформы. Первой его целью было доставить диссидентам возможность свободно и безопасно отправлять свое богослужение. Второй его целью было произвести в англиканском богослужении и церковном устройстве перемены, которые бы, не оскорбляя людей, приверженных к этому богослужению и устройству, примирили умеренных нонконформистов. В-третьих, он хотел доставить протестантам без различия сект доступ к гражданским должностям. Все три цели были хороши; но только первая из трех была в то время достижима. Для второй он жил слишком поздно. Для третьей слишком рано»⁷⁰.

Итак, церковные дела в английской жизни XVII в. имели такое важное значение, так выступали на первый план, что не могли не бросаться в глаза даже иностранцу, в особенности если он притом был заинтересован этой стороной жизни. Чужие исповедания вообще интересовали Петра; различие вер было темой, которую он охотно поддерживал в разговоре, и в таких разговорах он занимал твердую позицию как знаток своего православного обряда и большой начетчик в Священном Писании. На амстердамского бургомистра Витзена, с которым Петр часто видался и много беседовал во время своего пребывания в Голландии, он производил впечатление человека очень сведущего в делах веры и усердного к ней. «Его величество, – писал Витзен Лейбницу, – очень усерден к вере христианской, очень сведущ в церковных делах и начитан в Священном Писании, которое он знает в совершенстве. Я имел честь говорить с ним об этом предмете»⁷¹. Знание обряда и церковных книг он приобрел, конечно, не путем каких-либо богословских изучений, а благодаря практике, присутствуя постоянно при богослужении в детстве и юности. И в зрелые годы, ведя очень подвижный образ жизни, он все же не пропускает церковной службы, когда это возможно. Притом годы его юности совпали как раз с полосой оживления религиозных вопросов и споров в Москве. Таков был известный спор о времени «пресуществления Св. Даров» в «таинстве евхаристии», в котором принимали участие Сильвестр Медведев и братья Лихуды; появилась так называемая «хлебопоклонная» ересь; не отзвучали еще голоса раскольников, и можно думать, что это религиозное оживление все же хотя бы до некоторой степени задевало и Петра, так как и до него, несомненно, должны были долетать отголоски церковных споров. Вместе с тем он проявляет также интерес и к чужому богослужению, и еще в Москве, до выезда за границу, он сделал неслыханный для московского государя шаг, посетив католическую службу. Путешествуя за границей по Германии и Голландии, он заглядывал в иностранные церкви. Поэтому естественно видеть у него тот же интерес и в Англии, в особенности когда церковность в этой стране была таким заметным явлением.

С другой стороны, и в англиканской церкви, может быть, уже в то время появляется стремление познакомиться ближе с восточным православием. Возможно, что этими именно побуждениями был вызван визит к Петру английских епископов, отмеченный в «Юрнале» под 15 февраля: «были у нас аглинские епископы и, быв с полчаса, поехали». Епископы должны были найти в московском царе готового вести с ними речь собеседника; поэтому, конечно, они и были приняты. Среди посетивших Петра английских иерархов был и знаменитый епископ Солсберийский Бёрнет, принимавший такое видное участие в церковных и государственных делах в царствование Вильгельма III, сановник церкви, принадлежавший к направлению низкоцерковников и потому непопулярный в кругах строгого англиканского духовенства. «Что бы ни думали о мнениях Бёрнета, – говорит о нем Маколей, – относительно гражданского и церковного управления или о характере и уме, выказанных им в защите этих мнений, крайняя неприязнь партий не осмеливалась отрицать, что рвение, деятельность и бескорыстие этого пастыря были достойны самых чистых веков церкви. Его ведению подлежали Вильтшир и Беркшир. Эти графства он разделил на округи, которые посещал прилежно. Каждое лето он около двух месяцев объезжал церкви, проповедуя, катехизируя и конфирмуя. Когда он умер, в его епархии не было уголка, население которого семь или восемь раз не имело бы случая слушать его поучения и спросить его совета. Худшая погода, худшие дороги не препятствовали ему исполнять этот долг. Однажды во время водополья он подверг свою жизнь явной опасности, чтобы только не обмануть сельского прихода, ожидавшего речи епископа. Бедность низшего духовенства постоянно беспокоила его доброе и великодушное сердце. Он хлопотал неутомимо и, наконец, успел исходатайствовать низшему духовенству у короны назначение, известное под названием дара королевы Анны. Во время объездов своей епархии он особенно заботился о том, чтобы не обременять низшего духовенства. Вместо того чтобы требовать от них содержания, он сам их продовольствовал. Бёрнет всегда останавливался в городе с рынком, держал стол, скромным гостеприимством и великодушной щедростью старался примирить людей, предубежденных против его учения. Когда он назначал бедный приход, – а ему часто приходилось раздавать такие приходы, – то обыкновенно прибавлял к доходу из собственного кошелька двадцать фунтов в год.

Десять способных молодых людей, которым он назначил в содержание каждому по тридцати фунтов в год, изучали богословие под его собственным надзором в Солсберийской обители»⁷².

Еще осенью 1697 г. Лейбниц в письме к епископу от 24 августа обратил внимание Бёрнета на московского царя, путешествующего по Европе. В письме Лейбниц высказывает мысль, что союз императора, царя и курфюрста Саксонского, избранного на польский престол, может оказаться гибельным для турок, и варварство может быть изгнано из Европы:

 
Et si fatavolunt Caesar, Czar, Saxogne juncti
Europa poterunt pellere Barbariem.
 

«По поводу московитов, – продолжает, приведя это двустишие, Лейбниц, – надо сообщить вам о Великом посольстве, при котором сам монарх находится инкогнито. Мы их видели, когда они проезжали по соседству. Хотя у этого государя и не наши манеры, но у него очень много ума. Он находится инкогнито при своем посольстве… Царь, говорящий немного по-голландски или по-немецки, сказал курфюрстинам, которые с ним ужинали в замке Коппенбрюгге, принадлежащем курфюрсту Ганноверскому, где угощали царя, что он намерен построить 75 военных кораблей, чтобы действовать с ними на Черном море. В настоящее время он думает только о войне с турками. Главное удовольствие его – морское дело, которое он изучил хорошо и хочет изучать в совершенстве, так как он имеет намерение овладеть Черным морем. Теперь он, вероятно, в Голландии, где намерен лично познакомиться со всем, что касается мореплавания. Полагают, что он проедет до Венеции, чтобы посмотреть там на галеры и на знаменитый арсенал. Впрочем, он желает остаться в совершенном инкогнито и требует, чтобы все притворялись, как будто не знают его. Только в присутствии курфюрстин он хотел быть тем, что он есть»⁷³.

Может быть, личные качества епископа Солсберийского содействовали возникновению той привязанности, которую стал испытывать к Бёрнету, познакомившись с ним, Петр. О сношениях царя с английскими иерархами и о знакомстве его с Бёрнетом доносил в Вену австрийский резидент Гофман: «Здешнее духовенство сочло себя обязанным поставить его (т. е. Петра) в известность и ознакомить со здешним богослужением и ритуалом и для этого отправило к нему знаменитого доктора Бёрнета, теперешнего епископа Солсберийского, предложило ему, не угодно ли ему будет посетить их богослужение, на что он охотно согласился, но поставил им на вид, что он никуда не может отправиться, чтобы не сбегался весь народ, что для него невыносимо. Он оказал особенное и с его стороны совершенно необычное уважение к епископам, так откровенно и благосклонно держал себя с ними, как ни с кем еще не делал, из чего заключают, что он должен иметь большое почтение к духовенству»⁷⁴.

Неизвестно точно, о чем шла беседа царя с епископами во время их визита 15 февраля. Гюйсеновская редакция «Юрнала» говорит, что «разговаривали о разных материях, а больше о греческой вере». О содержании этой и других подобных же бесед можно составить представление по несколько более позднему письму Бёрнета. 27 февраля Петр, вероятно отдавая визит, посетил примаса английской церкви архиепископа Кентерберийского Тенисона в его резиденции Ламбетском дворце: «После обеда ездил десятник к архиепископу Контебехскому (Кёнтерберийскому)», – читаем в «Юрнале» под этим днем⁷⁵. «Царь оказал честь здешнему духовенству, – сообщал Гофман в депеше в Вену от 1/11 марта. – Третьего дня, в воскресенье, он присутствовал инкогнито в капелле архиепископа Кёнтерберийского, а затем завтракал с означенным архиепископом stante pede (стоя)»⁷⁶. Лондонское предание добавляет, что при этом визите на царя особенно сильное впечатление произвела громадная библиотека Ламбетского дворца, и он будто бы сказал, увидев ее, что никак не думал, чтобы на свете было столько печатных книг⁷⁷.

О посещении Петром резиденции архиепископа упоминает и Бёрнет в письме от 9/19 марта к доктору Фаллю, начальнику певческой капеллы в Йорке, говоря в этом письме вкратце о содержании своих разговоров с царем. «Дорогой сэр! – пишет Бёрнет. – После вашего отъезда царь приезжал однажды в Лам-бет, видел таинство причащения и рукоположения и остался очень доволен. Я часто бываю с ним. В прошлый понедельник я провел у него четыре часа. Мы рассуждали о многих вещах;

он обладает такой степенью знания, какой я не ожидал видеть в нем. Он тщательно изучил Св. Писание. Из всего, что я говорил ему, он всего внимательнее слушал мои объяснения об авторитете христианских императоров в делах религии и о верховной власти наших королей. Я убедил его, что вопрос о происхождении Св. Духа есть тонкость, которая не должна была бы вносить раскола в церковь. Он допускает, что иконам не следует молиться, и стоит лишь за сохранение образа Христа, но этот образ должен служить лишь как воспоминание, а не как предмет поклонения. Я старался указать ему великие цели христианства в деле усовершенствования сердца человеческого и человеческой жизни, и он уверил меня, что намерен применить эти принципы к самому себе. Он начинает так сильно привязываться ко мне, что я едва могу от него оторваться… Царь или погибнет, или станет великим человеком»⁷⁸. Как известно, впоследствии в своих воспоминаниях Бёрнет дал довольно невыгодную характеристику Петра. «Я упомянул, – читаем мы в его «History of his own time» под 1699 г., – в рассказе о прошлом годе о прибытии царя из его страны; об этом я скажу теперь подробнее. Он приехал в ту зиму в Англию и пробыл у нас несколько месяцев. Я часто его посещал, и мне было поручено как королем, так, с другой стороны, архиепископом и епископами быть к его услугам и давать ему те объяснения относительно нашей религии и конституции, которых он пожелает. У меня были хорошие переводчики, так что я мог рассуждать с ним вполне свободно. Он – человек весьма горячего нрава, очень вспыльчивый и крайне жестокий в своей страстности; свою природную горячность он возбуждает еще тем, что пьет много водки, которую с большим прилежанием сам приготовляет; он подвержен конвульсивным движениям во всем теле, и его голова также поражена этим; у него нет недостатка в способностях, и он обладает даже более широкой мерой познаний, чем можно было бы ожидать по его воспитанию, которое было очень недостаточным; недостаток суждения с непостоянством нрава проявляются в нем слишком часто и слишком очевидно;

он имеет наклонность к механическим работам, и, кажется, природа скорее предназначила его быть корабельным плотником, чем великим государем. Это было его главным занятием и упражнением, пока он был здесь; он много работал собственными руками и заставлял всех окружавших его изготовлять модели кораблей. Он рассказывал мне, что он имеет намерение завести большой флот в Азове и с ним напасть на Турецкую империю; но он не казался способным провести такое большое предприятие, хотя с тех пор его образ действий в его войнах обнаружил в нем больший гений, чем казалось в то время. Он выражал желание уразуметь наше учение, но не казался расположенным исправить положение в Московии. Он действительно решил поощрять учение и дать внешний лоск своему народу, посылая некоторых из своих подданных в чужие страны и приглашая иностранцев приезжать и жить среди них. Он все еще опасался замыслов своей сестры. В его характере была смесь страсти и жестокости. Он решителен, но мало смыслит в военном деле и, кажется, вовсе не любознателен в этом отношении. Часто с ним видаясь и много с ним беседуя, я не мог не преклониться перед глубиной провидения Господа, что оно возложило на такого свирепого человека такую неограниченную власть на весьма большой частью мира.

Давид, созерцая великие дела, какие Господь сотворил на пользу человека, восклицает в размышлении: «Что есть человек, что ты помнишь его?..»⁷⁹ Но здесь и там бывает случай опровержения этих слов, и человек кажется очень ничтожным в видах Господних, когда такое лицо, как царь, может держать у себя как бы под ногами такое множество народа, подвергая его своей ненасытной подозрительности и дикому нраву. Отсюда он отправился к венскому двору, где предполагал остаться некоторое время, но был вызван домой скорее, чем думал, по поводу открытия замыслов или по подозрению о замыслах его сестры. Иностранцы, которым он очень доверял, были так верны ему, что эти замыслы потерпели крушение раньше, чем он вернулся; но по этому случаю он дал волю своей ярости по отношению ко всем, кого подозревал: несколько сот их было повешено вокруг Москвы; говорили, что несколько голов он отрубил собственной рукой, и он так далек был от раскаяния или проявления какой-либо мягкости, что, казалось, даже услаждался этим. Как долго будет он бичом этой нации или своих соседей, один только Господь знает»⁸⁰.

Эта суровая оценка личности Петра, как видим, несколько расходится с тем суждением о нем, которое высказано было Бёрнетом в приведенном выше его письме к Фаллю. Она составлена много позже его личных сношений с Петром; очевидно, что на благодушного епископа-христианина произвели тяжелое впечатление известия о кровавой расправе царя с мятежными стрельцами по возвращении его в Москву. Под этим впечатлением и написан им отзыв о Петре.

VII. Переписка из Дептфорда с Москвой

16 февраля Петр писал в Москву к Виниусу, князю Б.А. Голицыну, Т.Н. Стрешневу и, вероятно, к другим лицам. Сохранилось только письмо к Виниусу, в котором речь шла по обыкновению о неизбежных железных мастерах. Виниус неправильно понял письмо к нему Витзена, где тот сообщал об их найме. Наняты оружейные мастера, а не мастера для железных заводов. Царь не раз говорил о железных мастерах бургомистру; он каждый раз отвечал, что «тотчас» наймет, но этот его «тотчас» оказывался очень растяжимым «московским» часом. Однако Петр не теряет надежды исполнить желание Виниуса. В заключение письма сообщаются Виниусу известия о дурной погоде: холод, снег и сильные ветры; за противными ветрами задерживается уже четвертая очередная почта. «Min Her Vinius, – пишет царь, – письмо твое, писанное генваря 14, мне отдано февраля в 14, в котором пишешь, что писал к вам Витцын, бутто железные мастеры приговорены. И то неправда: приговорены оружейные, а не те, которым завод заводить, о которых многожды я ему говорил, но он всегда отходил московским часом; только где-нибудь сыщем и пришлем. Здесь с первых дней сего месяца зело была погода хорошая; а ныне зело стало холодно, и выпал снех, и ветры великие, за которых противностию уже сия четвертая почта стоит. И того для, хотя замешкаетца, изволте рассудить. Piter. Из Детфорта, февраля в 16 1698»⁸¹.

К Т.Н. Стрешневу Петр писал о корпусе князя М.Г. Ромодановского на литовской границе: если польский король скажет резиденту, что ему русская помощь более уже не нужна, то войска Ромодановского распустить, а на их место передвинуть четыре стрелецких полка, зимовавших в Азове. В письмо к Стрешневу была вложена особая записка («цыдулка»), в которой Петр сообщал о подарке ему английским королем яхты, а затем, на втором месте, судя, по крайней мере, по последовательности в ответе Стрешнева, касался интимного, занимавшего его тогда дела: просил Стрешнева уговорить царицу Евдокию к разводу, о чем он одновременно со Стрешневым писал также дяде Л.К. Нарышкину и духовнику царицы⁸².

18 февраля Петр писал к П.М. Апраксину в Новгород, что им наняты в Англии двое «балберов» (barber – брадобрей; из этого видно, что тогда уже у Петра сложилась мысль о бритье бород в России), которые по окончании войны в Европе искали себе службы. Они высылаются морем через Нарву и Новгород в Москву, и самое письмо отправлено с ними. «Min Her, – пишет Петр. – Понеже сии балберы (которые тебе вручат сие письмо) искали себе службы ради учиненного мира Европы, того ради приняты суть в службу московскую будущих ради потреб, которые отсель путь свой возприяли на Нарву, и оттоль чрез Новград к Москве. Но понеже в приеме и в иных поведениях имеют должность до твоей милости, того для просили себе письма сего, дабы по обычаю в службу едущих приняты и провождены были. Корму по десяти рублев на месяц с того числа, как приедут на рубеж. Имена тем балберам: Матеус Белендорф, Ян Бекман. Piter. Из Детфорта, февраля в 18 день 1698»⁸³.

Вероятно, к 19 февраля дурная погода, о которой Петр уведомлял Виниуса, изменилась к лучшему. В этот день, как отмечает «Юрнал», «ходили на маленькой яхте с Кармартеном», т. е. предпринимали прогулку по Темзе. 23 февраля «были у Стельса и у Кармартена ночевали»⁸⁴. «С тех пор как Темза освободилась ото льда, – доносил своему правительству от 25 февраля / 7 марта австрийский резидент Гофман, – царь здесь развлекается, плавая вверх и вниз по реке, для чего он пользуется маленьким судном и заставляет своих придворных служителей грести вместо английских матросов»⁸⁵. 27 февраля, как нам уже известно, Петр был у архиепископа Кентерберийского в Ламбетском дворце.

1 марта некоторую часть дня пришлось посвятить почте. Петр писал в Амстердам к посольству⁸⁶ и в Москву. Из этих писем сохранилось только письмо к Виниусу в ответ на письмо последнего от 21 января. Виниус как начальник Сибирского приказа доносил царю о том, что прекратились злоупотребления сибирских воевод, которыми они отличались прежде, шла затем неизбежная речь о найме железных мастеров и, наконец, о посылке Петру каких-то золотых китайских чашечек, которые будут за границей в диковину. «Min Her Vinius, – отвечает Петр. – Писмо твое, писанное генваря 21, мне отдано февраля 24 д., в котором пишешь о Сибирском поведении, что от воевод чинитца лутче, нежели прежде, и то слава Богу. О мастерах, чаю, добьюся здесь: в Галанской земле не мог добитца. А что пишешь ваша милость, что чашечки золотые, посланные от вас, будут здесь в диковинку, и то не чаю, потому что от роду таких я на Москве китайских вещей не видал, как здесь. Piter. Из Детфорта, марта 1 д. 1698⁸⁷».

Получен был в этот день ряд писем от московских друзей, и из них Петр узнал, что делали, о чем говорили и думали в Москве 28 января – число, которым датированы все эти письма. Боярин А.С. Шеин уведомлял о получении от царя «статей» с распоряжениями его «о Миюсе», т. е. о гавани в Азовском море при впадении в него реки Миус⁸⁸. Л.К. Нарышкин сообщал, что царский приказ о выдаче корма датскому посланнику исполняется. Об укреплении городка Тавани и о походе гетмана вниз по Днепру соответствующие указы посланы. Почта, полученная в Посольском приказе, представлена будет царю через великих послов⁸⁹.

Того же дела, о Таванском походе прошлого 1697 г. и о проекте нового похода в текущем 1698 г., подробно касался в своем письме и начальствовавший над Разрядом Т.Н. Стрешнев. Петр спрашивал его, «каким злым порядком отступили от Таванска белгородский воевода и гетман, оставя неприятеля близко?» Стрешнев объясняет, что, насколько он мог уведомиться через письма от белгородского воеводы (князя Я.Ф. Долгорукого) и через расспросы лиц, приехавших из тех мест, что «будто отступили за скудостью запасов», а «запасами оскудали» оттого, что промешкали многое время при переправе через днепровские пороги, испытывая при том «пущую докуку» от черкас. Впрочем, Стрешнев давал это объяснение с оговоркой: «О запасех толко я то пишу, сколка мог ведать, а подлинно о том Бог весть».

Для оберегания Таванска и иных мест принимаются меры. Белгородскому воеводе посылаются подкрепления: «людьми их доволим». Гетману предписано, спустившись по Днепру «плавным ходом», занять этот город ранее прихода туда неприятелей. Город будет укреплен: к тому инженеру, который находится уже в Таванске, посылается еще другой инженер – Индрик Голцман. Кроме того, в Киеве находится еще инженер барон, имя которого в письме стерлось. С такими предосторожностями Таванск можно будет удержать за собой, в этом Стрешнев успокаивает Петра: «И о сем вашей милости доношу: чаять, мошно тот город Тованской и гораздо уберечь от неприятеля; и сумневатца много не изволь, потому людей не мало с нашими будет, и притить мошно к городу рано, и неприятель каков – то видели летось: мочно им отпор дать». У наших есть мнение, продолжает Стрешнев, что у неприятеля хороши суда и есть люди «заобычные» к «плавному ходу». Наш плавный поход будет устраиваться в зависимости от того, «каково время будет», т. е., вероятно, когда вскроются реки. Белгородский воевода писал, чтобы в Брянске сделать 200 стругов по образцу того судна, которое в прошлом году строилось в Преображенском и послано в Брянск, только мерою побольше прошлогоднего; такие суда велено делать в Брянске. Он же, воевода, просит прислать тех иноземцев, которые в прошлом году были в Брянске и с ним в Таванском походе, а именно: корабельного плотника Ивана Рейса, матросов Ларонса Эверса, Курта Крестьяна, парусного дела мастера Генкеля Хорторха; они уже высланы в Брянск и опять пойдут с ним в поход в Таванск. Просьбу же воеводы о присылке сверх этих еще других иноземцев нельзя было исполнить: таких иноземцев более в Москве нет; если можно, хорошо бы нанять их там, за границей, и прислать к Москве, такие надобны будут в плавном походе. В особой записке – «цыдулке», приложенной при письме царя к Стрешневу, передавалось ему какое-то для нас не совсем теперь понятное приказание о кирпиче: «кто станет бить челом о кирпиче и об ином о чем, чтоб дать немедленно». В ответ на это приказание Стрешнев сообщает, что «и челобитье, и указ был Федору Алексеевичу о даче кирпича и извести, и то дано, а иного челобитья о кирпиче, и об извести, и об ином по се число нет»⁹⁰.

Письмо Г.И. Головкина касалось личных и семейных дел. Петр, по-видимому, высказывал ему в своем письме от 24 декабря из Амстердама какие-то жалобы на пищу в Голландии, говоря, что в Голландии лучше русского только масло да сыр. «А что вспоминаешь, – пишет ему в ответ Головкин, – о недостатке пищи лутчае масло да сыр, и естли бы не ты писал, истинно бы я никому не поверил, и в мысли моей николи о том попечения не было, и чаели, что во всем удоволство, а у нас за за милостию божию всего того с ызбытком». Головкин пишет далее, что Петру пора уже возвращаться домой, так как он свое намерение выучиться кораблестроению осуществил: «только намерение свое исправил, пора к нам возвращатца». Следуют далее семейные подробности, обычные в письмах Головкина: «…а Павлюк и сват, хотя и неволею, только учатца, и сват учением Павлюка упредил и малчик у рук смирен». Заканчивая письмо, Головкин говорит о том удивлении, которое вызвали присланные Петром Кревету из-за границы английские инструменты. «Крефт показывал мне сундук, который прислан с ынструментами из Англии; вещи изрядные и дивные; и где делали, и те де дивились (англичане, т. е. в настоящем случае Кревет), потому что у них таких инструментов обрасцами нет. А которые лимоны с тем сундуком вывезены, и мы к ним коснулись; о том просим прощения. Ганка челом бью. Генваря в 27 день»⁹¹.

В декабре 1697 г., как припомним, Петр из Амстердама писал Ромодановскому о переводе одного корабля переславской флотилии с Переславского озера в Волгу⁹². Ромодановский от 28 января отвечает, что он посылал в Переславль Ивана Инехова, генерального писаря Преображенского полка, а с ним голландского плотника Яна Ренса, который строил этот корабль вместе с Класом, и велел им корабль осмотреть, можно ли его везти водой. Тот плотник пишет из Переславля, что «никакими мерами везти его нельзя», но весь сгнил, а также и кривули, и дно; разве что царь укажет новый такой же сделать, а этого починить никоим образом невозможно. Подлинное письмо плотника на голландском языке Ромодановский прилагает при своем письме. В письмах Петра к Ромодановскому в ноябре и декабре 1697 г.⁹³ шла речь о посылке в Курляндию капитана Преображенского полка Рихмана за женой полковника того же полка Блюмберга. Теперь князь Федор Юрьевич уведомляет царя, что полковник послал не Рихмана, а своих людей. В письме от 22 декабря Петр делал Ромодановскому выговоры по поводу задержки в выдаче жалованья полковнику Преображенского полка фон Менгдену и за пытку, которой Ромодановский, слишком знаясь с «Ивашкой Хмельницким», подверг Я. Брюса. В ответе князь дает объяснения по этим делам и оправдывается. Фамендину жалованье не выдано потому, что неизвестно, какой оклад ему давать, полковничий или генеральский. Полковничий оклад ему посылали, но он его не принял: просил генеральского оклада. «А о присылке окладу генералского, – продолжает Ромодановский, – как бы ты был на Москве, я тебя докладывал, какой ему оклад давать, а ты мне приказал полков-ничей оклад давать, а не генералской; и ты ко мне, пожалуй, отпиши: генералской ли оклад ему давать или полковничей. А на нынешней 206-й год посылал я х князь Петру Ивановичу⁹⁴ по оклад ево полковничей, и он сказывает, что денег нет. Толко прошу, пожалуй, отпиши ко мне, какой ему оклад давать, а денги сыщем. В твоем же писме написано ко мне, будто я знаюся с Ывашком Хмелницким и то, господине, неправда; некто к вам приехал прямой московской пьяной да сказал в беспаметстве своем. Неколи мне с Ывашкою знатца: всегда в кровях омываемся; ваше то дело на досуге стало знакомство держать с Ывашкою, а нам недосуг. А что Яков Брис донес, будто от меня руку обжог, и то зделалось пьянством ево, а не от меня»⁹⁵.

В тот же день, 1 марта, Петр получил письмо из Амстердама от Ф.А. Головина с донесением в особо приложенных к письму статьях о всем, что ему приказано было сделать. Статьи эти не сохранились, но «Расходная книга» посольства за февраль содержит несколько указаний на те предметы, которых, надо думать, касались и статьи. Продолжали приниматься люди на службу. «Расходная книга» упоминает о выдаче принятым и отпущенным в Москву штурманам Аристу Федорову и Лаврентью Кою жалованья на три месяца вперед и денег на проезд; о приеме отряда из 28 человек матросов греков с боцманом Яном Анфендополем во главе;

далее о поступлении на русскую службу венецианца Александра Малины, о выдаче денег двум лекарям, которых подрядил на русскую службу капитан Крюйс; о приеме поляков Давида Лидерта и Станислава Войцеховского, взятых для толмачества; о пожаловании кормовых денег черкашенину Ивану Петрову, приехавшему из Венеции вместе с вернувшимся оттуда Григорием Островским. Куплена была корка к корабельным припасам. Железный мастер, подданный курфюрста Кельнского, Антоний Аренс поставил 96 больших и 95 малых железных пил, которым производилась экспертиза плотниками. Уплачена была на этот раз значительная сумма за заказанное оружие, для чего волонтер Иван Гумор, через которого производилась эта уплата, должен был реализовать полученный из Москвы переводный вексель в 13 723 ефимка⁹⁶. Итак, осада Таванска в 1697 г. и отступление от него белгородского воеводы и гетмана, предположения о новом походе против турок вниз по Днепру в текущем 1698 г., постройка для этой цели флотилии в Брянске, постройка гавани на Миусе, перевод корабля из Переславского озера в Волгу, корм датскому посланнику, дела преображенских офицеров, наем мастеров, требуемых Виниусом, отпуск какого-то кирпича и извести, семейные дела Г.И. Головкина, какие-то диковинные золотые китайские чашечки, которыми хотел удивить Западную Европу Виниус, наконец, «статьи» Ф.А. Головина – вот вереница разнообразных представлений, крупных и мелких, важных и неважных, мелькавших в мысли Петра при писании и чтении им писем 1 марта.

2 марта царь со спутниками предпринял поездку на двух яхтах вниз по Темзе в соседний Вулич, который и тогда был центром английской артиллерии: там находились артиллерийские заводы и арсенал. Царь был принят там начальником артиллерийского ведомства Сиднеем графом Ромни, личным другом короля Вильгельма III, в 1690 г. занимавшим должность статс-секретаря, в 1693-м – вице-короля Ирландии, а затем назначенным фельдцейхмейстером. При посещении Петром сооружений Вулича он угостил его пальбой из пушек. «Ездили на двух яхтах в Улвич, – читаем за этот день в «Юрнале», – и были у графа Ромни и у него веселились, из пушек стреляли»⁹⁷. Ромни, «человек добродушный и любезный»⁹⁸, мог занять царя еще одним интересным для страстного любителя пиротехники, каким был Петр, предметом. Несколько ранее описываемых событий, в 1695 г., Ромни по случаю возвращения в Лондон Вильгельма III, одержавшего в этом году блестящую победу над французами и отнявшего у них обратно Намюр, удивил столицу новым и необычным для англичан зрелищем, чудом пиротехники, роскошным фейерверком, изготовленным его артиллеристами. «При возвращении в столицу, – говорит об этом эпизоде Маколей, – Вильгельм III был встречен блистательным приемом, приготовленным в его отсутствие. Сидней, теперь граф Ромни, управляющий артиллерийским ведомством, вздумал удивить Лондон зрелищем, какого Англия еще не видывала в подобном размере. Пиротехники его ведомства истощили все свое искусство на то, чтобы устроить фейерверк и иллюминацию, которые бы не уступали бывавшим в Версале или на большом пруду в Гааге. Местом для этого была выбрана Сент-Джеймсская площадь. Все величественные домы с северной, восточной и западной сторон были наполнены аристократическим обществом. Король стал у окна в зале Ромни. Принцесса датская со своим мужем и двором занимала соседний дом. Весь дипломатический корпус собрался в доме посланника Генеральных штатов. Громадная пирамида огня среди площади лила бриллиантовые каскады, на которые смотрели сотни тысяч людей, наполнявших соседние улицы и парки»⁹⁹. Понятно, как привлекательно было для Петра знакомство с таким искусником в устройстве фейерверков, как граф Ромни. Привлекала к себе внимание страстного «бомбардира», конечно, и вульвичская артиллерия. Недаром посещение артиллерийского городка не раз возобновлялось.

В тот же день, 2 марта, царю официально был передан подарок короля – яхта «The Transport Royal». Передавал по королевскому поручению адмирал Митчель. «И отдали Транспорт, – продолжает под этим же числом «Юрнал», – а приезжал от королевского величества к его царскому величеству ради того вице-адмирал Мичель». Получив, наконец, в свои руки желанный подарок, Петр на следующий же день, 3 марта, отдался занятию им, как ребенок, радующийся новой игрушке, и плавал на подаренной яхте три часа: «ходил с Кармартеном на Транспорте на парусах часа с три», – говорится в «Юрнале». Но к ночи на 4-е опять отправился в Вулич, где и ночевал: «Марта в 3 день. Поехали к ночи в Улич для отведания метания бомб и ночевали»¹⁰⁰.

4 марта, надо полагать по возвращении из Вулича, Петр занимается корреспонденцией, пишет в Москву и в Амстердам. Отвечая князю Ф.Ю. Ромодановскому на его письмо, полученное 1 марта, он писал: «Min Her Kenich. Писмо ваше, государское, писанное генваря 28, мне отдано марта 1, в котором изволишь писать о карабле, что згнил и что разве новой делать. И мы не толко что новой делать, мы и о старом тужили, что так зделано»; и далее собственноручно: «Ѳамендину прикажи давать старай окъладъ, по чему была у нашего полку. Тутъ же писано, что Якоѳъ Брюсъ с пъянства съвоего то здѣлалъ; i то правъда, толко на чьемъ дворе i при комъ? А что в кравяхъ, i отъ того чаю i болше пъете для страху. А намъ подлино нелзя, потому что непърестанно в ученье. Piter. Из Детѳорта, марта 4 дня 1698»¹⁰¹.

VIII. Переговоры о табачном откупе с Кармартеном. Продолжение переписки

Противные ветры во второй половине февраля расстроили почтовые сношения между Англией и Голландией; царь и посольство оставались на некоторое время разобщенными. Каждое из писем Лефорта за это время начинается жалобами на неполучение писем от Петра. «Давно ад твоя милось письма нету, – пишет он 11 февраля. – Не дивно; ветра из Англеска земля противна». 18 февраля: «Дай Бог нам весте добре ад твоя милось, сто ты веселит и послы велики радусь к нам прешол». То же в следующих письмах: «Письме из Лонден не бевали. Мы дожидаём ветра счеслива, воистене день и ноча» (25 февраля); «давно с твоя милось письма не бевал: ветер противна из Англески земли» (25 февраля). Vir sain ongluclich Das vir nit ein briff fan hem noch nit ompfangen haben, de vent ist ons Contrarie» (4 марта н. ст.); «Давно ад твоя милось письме не бевали. Бог знать, как мои сердце кручин» (5 марта н. ст.)¹⁰². Неизвестно, когда Петром были получены и читались эти письма друга. Они по-прежнему столь же чувствительны, сколь и бедны содержанием. В них в тех же выражениях, что и ранее, высказывается кручина разлуки, радость будущего свидания, желание слышать о Петре добрые вести: «воистене без милось твоя не думу веселить, сам ты изволись знать, сердц моё. Хоть и с велики кручину живу, я потерплю. Ты изволил мене покидать; поволения твоя! А я рад тебе слушеть да смерть своя. Тольк милось твоя бью чалом: не забувай мене. Прости надёже моё!» Вкратце Лефорт сообщал и кое-что реальное, но в очень незначительных дозах, например, о перемене султана на турецком престоле: «Весте есть таки: переменили турецкой султан и брат яво на яво месту коронель»¹⁰³. В первом письме от 25 февраля он пишет, что виделся с неким голландцем Борелем, сыном сенатора, приехавшим из Англии через Кале и сообщившим, что видел Петра в добром здоровье: «прешол галанской соловеку, имен яво Боррель, батка ява сенатар бул, из Кале-город прешол, и он у мене он бул и обедил: сказал, сто он видал милось твоя здоровой. Дай Богу впреду также». В этом же письме сообщается, что пришла из Москвы почта, пишет князь Яков Федорович (Долгорукий, белгородский воевода). По этому поводу Лефорт просит указа от Петра: время готовить войска против басурман: «потста из Москва прешла; князь Якоб Федорович писал. Изволишь нам указ послать проти яво письма: время будет пригатовитьсь войско проти бесурманы»¹⁰⁴. Шведский король прислал большую грамоту; она еще не переведена, по переводе будет послана в Англию¹⁰⁵.

Наконец, после этих долгих ожиданий 26 февраля пришла в Голландию английская почта и послам было доставлено сразу по нескольку писем от Петра за февраль: Лефорту два, Головину три письма¹⁰⁶.

Ответы членов посольства, датированные 1 марта, получены были Петром и читались 5 марта. В них выражались тревога, вызванная большим перерывом в известиях о Петре, и радость по поводу получения, наконец, таких известий. «Господин Коммандёр! – пишет Лефорт. – Славе Богу, письме из Англески земля пришли. Ад твоя милось два дастал, и вижу с велики радусь, сто ты здоровой. Дай Богу в преду на многи леты. А про нас: мы по старой живем, по малинка»¹⁰⁷. Письмо Ф.А. Головина начинается словами: «Милостивой государь. Здравие твое, милостивого государя, и всех купно с тобою приналежащих воле твоей, всесодержащая десница Божия на веки счастливо да соблюдет. Сего, государь, февраля в 26 день писма мы от милости твоей, государя, из Лондона приняли, писанные одне 11 февраля, другие 18, третьие написаны в 23 день, ис которых выразумев, что ты, милостивой государь, здравствуешь, зело благодарен был Всемогущему, прося сердечными, ей, слезами, дабы и впредь счастливо тя охранити изволил»¹⁰⁸. Чувство тревоги за Петра вследствие отсутствия известий о нем особенно пространно выражено в письме П.Б. Возницына. Тревога усиливалась от распространения вредных слухов врагами. Если бы отсутствие известий продолжалось дольше, то члены посольства были бы как бы в темном гробу от печали. «По долгопечальном ожидании, – витиевато пишет Возницын, – восприяли мы, рабы твои, священное ваше писание, на розных почтах посланное, которое почетчи, паче многоценного сокровища, воздав Вышнему хвалу, обрадовались, и тебе, государю нашему, премного челом бьем. О всемилостивейший государю, аще бы еще то безвестие продолжилось, подлинно б причастницы были (как я сам о себе разумею) темному гробу, понеже от зде сущих злобных врагов многие вредителные ведомости к нам доходили, и то да будет им на свою погибель»¹⁰⁹.

Из разбираемых ответных писем членов посольства выясняется, какими вопросами интересовался Петр. Оказывается, что царь сообщал им о заключаемом им с англичанами договоре о предоставлении последним табачной торговли в России. Мы уже видели выше, что в октябре 1697 г. английские послы в Гааге сделали великим послам предложение о такой торговле. В депеше от 25 февраля/7 марта австрийский резидент Гофман доносил своему правительству из Лондона, что «здешняя московская торговая компания через депутацию просила царя позволить ей ввозить в его землю табак, на что он по своей обычной манере говорить (как будто бы он не был сам царь) отвечал, что у царя в его стране есть Совет, к которому и надо обратиться по этому делу, и что царь в подобных случаях ничего не предпринимает без его мнения. На этом названная компания должна была успокоиться»¹¹⁰. Компания получила отказ потому, что явился другой претендент на приобретение права табачной торговли в России. Это был не кто иной, как столь пришедшийся Петру по душе адмирал маркиз Перегрин, который был, видимо, не прочь пуститься в торговые аферы и вступил в переговоры с царем. К концу февраля главные условия договора в беседах Петра с Кармартеном определились, и Петр сообщил об этом деле послам особым письмом, приказывая им изготовить текст договора на русском, латинском и немецком языках, так как договор должен был быть заключен от имени посольства. В письме к послам царь так обозначал эти главные условия договора: «привозить на всякой год 10 000 бочек табаку, а во всякой бочке по 500 фунтов, за всякой фунт по 4 копейки пошлин, а пошлины платить в тое пору, как сложат в анбары, хотя продадут или не продадут, так же и на море, не считая пропажи, всегда давать (т. е. все равно взыскиваются с 10 000 бочек, будет ли продано это количество товара или нет, даже и в том случае, если бы часть его была утрачена при перевозке по морю). А уговор учинили на 7 лет из вышеписанного счету. Дают здесь 12 000 пунт стерлингов и хотят отдать при отдании писма (т. е. при вручении им текста договора). А каково образцовое их письмо у нас, и то посылаю к вам. А вышеписанное писмо изволте написать на руском, и латинском, и немецком языке, запечатав вместе»¹¹¹.

При этом послам дано было оригинальное повеление: распечатать письмо не иначе, как предварительно осушив по три кубка. Послы в ответных письмах от 1 марта сообщают об исполнении этого приказания и выражают сочувствие условиям договора, находя их выгодными. «Sarrassena den, – пишет Лефорт, – buili ou mene tauarissi i po oucasa teuoia grammatou nie adpirali dacammestou 3 coubi velichi pili, a posli cittali i 3 rassi icho pili. A vi isuoliti kod nieamenosco (т. е. хоть немножко) pit pro sedoroue, catore mi pili. Grammatou, catoroi ti precacis (т. е. ты прикажешь) teuoia milos pochelat, peitnitsa gatona anna boudet is perua potesta (грамоту, которую ты приказываешь к твоей милости послать в пятницу, готова она будет с первой почтой). Voistene pomojamon (т. е. по-моему), diala dobra…» и т. д.¹¹² «Писмо, государь, милости твоей, – сообщал Головин, – которое велено роспечатать, когда выпиты будут три купка немалой меры, отдано мне февраля в 27 день, и того жь часа, уведав о состоянии дела оного, выпили три купка гораздо немалы, от которых гораздо были пьяны, однако жь, выразумев, истинно радовались и Богу благодарили. Дай, дай Боже окончать весь сей путь наш благополучно. А договорное писмо, учиня по обычаю, вскоре, конечно, государь, подписав и подпечатав, пришлем в первой по сей почте. Истинно, государь, особливо я сему рад душею»¹¹³. Возницын доносил о том же в таких выражениях: «с стороны же (т. е. что касается), государь, по истинне так щастливого и богатого договору о привозе табаку с нарочитым платежем пошлин, а еще и з знатным числом в задаток денег, по указу, государь, твоему, три, не роспечатав, исполня, прочли и, выразумев такое прибылное и пожиточное дело, благодаря Бога, попремногу обрадовались и тебе, государю милостивому, за твои труды много и премного челом бьем. И той ради радости, призвав честно друга своего Ивашку Хмелницкого и ево сродников, такой с ним бой учинили, какого невозможно болши быть, со многим выкликанием: виват». Возницын передает далее впечатление голландцев, которые, узнав о договоре через находящегося в Англии, чтобы наблюдать за действиями Петра, Захария Дикса, сетуют, что такое выгодное дело досталось в руки англичан, и опасаются, чтобы англичане вовсе не отбили их от московского торга: «О сем, государь, договоре есть ведомость и у галанцов, которые по премногу сетуют и зело желеют, что отправили нас от себя тщетных; и гораздо боятца агличан, дабы их вовсе от московского торгу не отбили, а паче от того опасны, что они во всем негодными себя тебе, государю, оказали. Знатно, государь, пишет, о всем к ним Дикс, и туда, мнитца мне, поехал не от себя; чаю, ото всего здешнего совета, дабы все видел и слышал»¹¹⁴.

Петр в своих письмах звал послов в Англию и обещал прислать за ними яхту. Выражая готовность приехать, послы недоумевали, в каком качестве они должны явиться: с официальным ли характером послов или просто в виде частных лиц; а затем напоминают царю, что если намерение ехать в Вену им не оставлено, то время уже туда собираться. «Ты изволишь писать, – пишет Лефорт, – кали мы хотятем (хотим) быть в твоя милось, ты изволись пошлать яхту – я гатовой всегда; тольк надебет нам знать, как нам быть: просто али савсем? А если ты изволись быть у Вьен город, али дали, пора подниматсь; далеко адсуды; а если ты не изволись быть у Вьену и астать лету в англески земле, пора лишне люди ад-пустить, али напередо пошлать их водой, а мы поскора поспеем у Вьену. Ты изволись писать, как ты изволись, а мы гатова будем указе твоя савершить. Прости, надёже моё! Дай Бог милось твоя видатсь с велики радусь: а кеды (когда), Бог изволит».

Те же вопросы в письме Головина: «о бытии, государь, нашем, что изволил ты писать ко мне, истинно душею рад, чтоб быть; и отделатца (т. е. окончить все дела в Голландии) в то время мочно, докамест яхта будет из Англии к нам, потому что уже многое, кажетца, что зделано, и изволь присылать, мой милостивой. Толко, государь, изволиш помыслить, естьли быть у цесаря, то уже гораздо время ехать надобно; естьли же не быть, то хотя во все лето изволь, и о том, государь, повели к нам отписать, и как быть: не посолским лицом, и сколко персон с собою взять и какое платье, о том милостивно с посланным изволишь приказать по росписце; толко как не быть, не знаю, у цесаря?» Головин сообщал также в письме, что им закончен наем людей в Голландии для морского флота. Список их с обозначением жалованья посылается в особой ведомости; наемная плата дешевле английской, и нанять матросов в Голландии можно сколько угодно. Если нужно еще нанимать, просит уведомить¹¹⁵.

Возницын подтверждал в письме новость о смерти «доброго князя» Курляндского, в которой сомневался Петр. Что это прискорбное известие – правда, видно из того, что курфюрст Бранденбургский послал на погребение представителем своей особы одного из принцев. Хорошо, что польские дела приняли благополучный оборот: дай Боже, чтобы было так, как царь писал о Деконтии; но все же еще «арцыбискуп шатается», и в Амстердаме носится слух, что, когда король Август II шел к Данцигу, поляки «по научению арцыбискупову» на дороге многих королевских людей побили и побрали их запасы, так что и сам король принужден был спасаться бегством. Подлинные известия ожидаются от резидента. О прочих делах, которых царь касался в письме к нему, Возницыну, известно будет ему из писем от «превосходительнейших господ больших товарищей»¹¹⁶.

6 марта Петр опять в своей любимой стихии – в Вуличе, в артиллерийской лаборатории: «Был десятник в Уличе, смотрел лабораториум, где огнестрельные всякие вещи и наряжают бомбы»¹¹⁷.

День 7 марта был вновь посвящен корреспонденции. Петр писал Лефорту и Головину в Амстердам¹¹⁸ и стольнику В.Д. Корчмину, сержанту Преображенского полка, в Берлин, где этот сержант обучался артиллерии вместе с другими русскими бомбардирами. Из ответа Корчмина, помеченного Берлином от 29 марта, видно содержание письма к нему Петра. Петр поручал ему разведать о жалованье, какое платят в Бранденбурге всем военным чинам, и Корчмин, получив надлежащие сведения, прислал царю с ответом от 29 марта особую роспись такого жалованья¹¹⁹ Царь осведомлялся далее о ходе обучения бомбардиров, на что Корчмин доносил, что по 20 марта, когда им получено царское письмо, они, бомбардиры, «выучили фейверк и всю алтилерию; а что в алтилерии какие есть науки, – пишет он далее, – и то известно милости твоей, а ныне учим тригинометрию». Корчмин отзывался в ответе о «мастере», учителе бомбардиров, немецком поручике, что он «человек добрый», знает много и показывает хорошо, но требует платы по 100 талеров с человека, а без платы бросил было и учить; поэтому Корчмин просил Петра о высылке этих денег, прибавляя, что бесполезно просить о плате за них курфюрста: все равно не заплатит. Наконец, царь приказывал в своем письме «отписать, как Степан (Буженинов), не учась грамоте, гиометрию выучил». «И я про то не ведаю, – отвечал Корчмин, – как впредь выучит: Бог и слепцы просвещает»¹²⁰.

Получен был ряд писем из Москвы: от князя Ф.Ю. Ромодановского, Л.К. Нарышкина, А.С. Шеина, А.М. Головина, Г.И. Головкина и из Амстердама от посольства. Все письма от москвичей были ответами на письма к ним Петра от 31 декабря¹²¹ и датированы 4 февраля. Посмотрим, какие новости приносили они Петру.

Ромодановский¹²² возражает против сделанных ему царем упреков за неразумие его вопроса о табачной продаже, разрешенной иноземцу Ван-дер-Брахту, с которым он тогда к Петру обращался, и, в свою очередь, уличает Петра за допущенную им в его письме ошибку, не без язвительности объясняя ее «великим запалением», в котором, должно быть, Петр находился, когда писал письмо: «А что ты, господине, пишеш ко мне в своем писме про иноземца, о котором я к тебе писал, о табачной продаже в неразумия нам ставиш, и то напрасно: я к тебе писал, зная, и не в великую докуку тебе; толко иноземец мне говорил, чтоб отписать, а мы так делаем, как указ записан у нас. Ты же пишеш в своем писме, что Орленку и иноземцу торговать по два года, и то впрямь нам удивителное дело: знать, за великим запалением не прямо к нам пишеш, а у нас указ записан, толко обеим – Орленку и иноземцу – по одному году велено торговать, а другой год на государя, и ноне торгует Орленок для уставки первой год, и пошлины он же збирает на государя; а как год пройдет, тогда из наддачи станем отдавать». Настоящее письмо Ромодановского выясняет нам, что вопрос о дальнейшей торговле табаком иноземца фан-дер-Брахта после истечения предоставленного ему срока, заданный в письме Ромодановского к Петру от 26 ноября 1697 г., был им сделан по просьбе самого иноземца, который, видимо, не прочь был продолжать льготную торговлю и после срока 1 декабря 1697 г. Указ хорошо известен Ромодановскому, и он действительно в письме от 26 ноября привел совершенно правильную цитату из февральского указа о табачной торговле¹²³, касающуюся фан-дер-Брахта, где говорилось, что торговать ему велено «с двести пятого году по двести шестой год декабря по первое число» (1 декабря 1697 г.)¹²⁴. Петр, раздосадованный этим вопросом князя, раз уже был дан указ, и упрекая его за это, сам, однако, ошибался в подробностях указа, приводя их на память и говоря о двух годах, на которые будто бы была предоставлена табачная торговля иноземцу, и в этом случае Ромодановский в своем возражении царю был прав. Впрочем, спор с Ромодановским утратил уже для Петра свой существенный интерес: когда письмо его было получено, был уже решен вопрос о сдаче табачной торговли в России Кармартену. После подписи князя, состоявшей из трех бука К. [P]. Р., в письме прибавлена приписка, сделанная не без ассоциации с содержанием письма:

«последней пьяный Фетка Чемоданов, воспоминая вас за пипкою (трубкой табаку), челом бьет». Читая эти последние строки, Петр мог припомнить знакомое ему лицо думного дворянина Ф.И. Чемоданова с пипкою табаку в зубах. В чине стольника Ф.И. Чемоданова в 1676 г. мы видим в свите, сопровождающей царя Федора в его подмосковные походы, а затем в 1688–1689 гг. он в таких же походах сопровождает царя Петра¹²⁵. 25 марта 1690 г. он был пожалован в чин думного дворянина¹²⁶. Он происходил из семьи, давно уже соприкоснувшейся с Западной Европой, был сыном стольника И.И. Чемоданова, ездившего в 1656–1657 гг. посланником в Венецию. От этого посольства остался интересный «Статейный список» с описанием путешествия посольства по Атлантическому океану, Средиземному морю, по северным итальянским городам до Венеции и из Венеции через Германию и Голландию¹²⁷. Думный дворянин Ф.И. Чемоданов, очевидно, принадлежал к «компании» Петра; потому и позволял себе писать к нему так фамильярно.

Письмо Л.К. Нарышкина заключало в себе известие, что только что привезены шведские пушки: описание их, «каковы они мерою и ядром», Нарышкин отправил Великому посольству. От гетмана ничего нового нет; к нему посылается со словесным наказом Иван Тараканов¹²⁸.

А.С. Шеин в своем письме уведомлял, что посланные ему царем азовские и другие чертежи, о доставке которых Петр высказывал в письме от 31 декабря беспокойство, им получены, о чем он писал царю от 28 января и тогда же переслал царю записку инженера Руэля о глубине Дона и Азовского моря. Теперь и он, Шеин, по последнему письму царя убедился, что гавани удобнее быть на реке Миусе «для пресных вод и лесов и прочих угодей». Сооружение города Павловска «идет к совершенству, гавань там строить еще не начали, инженер хочет начать нынешним летом; от него получена записка о глубине воды, проект устройства гавани и смета, сколько для этого строенья потребуется людей и всяких припасов. Извлечение из этой записки Петру посылается, и он из него усмотрит, какой труд выполнен. Царь предоставил дело о постройке гавани на реке Миусе на усмотрение его, Шеина; но он, заявляя, что сердечно рад избрать наилучшее и угодное Петру место, все же просит Петра не оставить его и «подать в сем деле науку, как поступать лучше». Как только приедет Руэль и привезет подтверждающие сведения о глубине гавани и моря и о прочих «угодьях», он, Шеин, пошлет в те места инженера барона (Лаваля) для лучшего удостоверения, где следует быть гавани: «Где удобней-шеи найдем, тут будем нынешнее лето работать, и дай Боже, без великих трудов сие дело совершить». Из Азова никаких чрезвычайных известий не пишут, татарских набегов к нему нет. Только иноземцы, работающие у инженера, очень на него жалуются, да воеводы азовские пишут, что он в городских укреплениях ни одного места не оставил без переделок: «которое место переломает, а сделает так же, как было»¹²⁹.

А.М. Головин благодарит царя за письмо. «Пожалуй, отпиши мне, – пишет он далее, – где ваша милость пребывает и как ваше намерение к возвращению к нам. А у нас пива настают мартовские изрядные, чаю, хотя град Амстрадам и преславущий, там таких пив нет. В доме твоем, милостию Божиею, здорово. Денги за пистолеты Адолфову сыну Исаку против писма твоего сто шездесят восмь рублев заплачены. Пожалуй, не покинь братей моих двух Иванов, в чем я во всем надежен на милость твою. Да у тебя ж прошу: пожалуй, промысли мне табаку: а у нас здесь хорошова нет, и промыслить негде. В полках у нас, при помощи божии, здорово. Толко из новоприборных многие за пиянство, и за зернь, и за воровство отставлены; а иные без вести пропадают, и я на те места пишу из заротных; и как те заротные уберутся по местам, и в те поры которых городов на те упалые места писать? Украинцев писать ли? Автамон Головин. Писано из Преображенского, февраля в 4 день»¹³⁰.

Г.И. Головкину Петр писал от 31 декабря 1697 г., что «намерен быть в землю, окруженную морем, то есть во Англию». «Дай Господи Боже, – замечает по этому поводу в своем письме Головкин, – чтоб то намерение ваше исправилось счасливо, а мне б на знак милости твоей и бытности во Британии получить лондонской работы зепные (карманные) часики». Далее – обычные для писем Головкина семейные подробности в шутливом тоне: «а Павлюк приболел и неоднова, и Лаврентей доктор смотрел и сказал, что на болезнь ево в оптеке лекарства нет, а называет ту болезнь ленью. Пожалуй, мой государь, поелику тебе возможно, пиши о своем здоровье. Ганка челом бью. Февраля в 3 день»¹³¹.

Из Амстердама писали Петру великие послы. Петр, передавая им главные условия договора с Кармартеном, приказывал, как припомним, изготовить и прислать текст договора согласно доставленному им образцу на трех языках. Послы в письмах от 1 марта обещали царю окончить эту работу к пятнице, 4 марта. Это и было исполнено. В письмах от 4 марта каждый из послов сообщает царю (между прочим) о посылке ему текстов договора о табаке, притом в двух редакциях на выбор. К этому известию Лефорт прибавлял, что получены письма из Москвы; там, слава Богу, все смирно. Известия из Польши не особенно хороши. Он, Лефорт, ожидает указа, когда подниматься из Амстердама в Вену: «Господин Коммандёр! Письме, которы ты изволил нам пошлать, милось твоя, пошелаю с почтою. Мы нарокум (нарочно) два прегатовил: каторой годной будет, изволись выбирать. Письме из Москва прешли: славе бог, все смирной. Я дазидаю указа твоя, которой време адсюды подниматьсь Вьену-город? Письме из Польски земли не самы добры: можной быть, не надолго. Пужалест, пиши про своя здорова; а воистене велика радусь у мене будет слушеть, сто вы веселите. Прости, надёже моё! Дай бог тебе здорова на многи леты. Ад мене солобит (челобитье) компанью ваша. Твое верной слуга Лефорт г. ад. Ам. 14 м. 1698»¹³².

Ф.А. Головин, уведомляя о посылке договора о табаке, шутливо называет его товаром, который и он, Головин, «не ненавидит», и просит оставить для него или, если он не будет вызван в Англию, прислать ему некоторую часть лучшего состава этого товару. У него легкая рука, и с его легкой руки умножится торговля: «рука лехка, лучше впредь умножить торговлю». Кроме уведомления о высылке договора, Головин в своем обширном письме касался и многих других предметов, как то: высылки денег обучающимся русским бомбардирам в Берлин, политических известий, найма в Голландии разных людей на русскую службу, покупки оружия, личных покупок Петра. Бомбардирам в Берлин деньги на жалованье и на инструменты посланы¹³³; корм им там «выдают», о том он, Головин, имеет из Берлина подтверждение. В Новгород и в Москву, а также к шведскому канцлеру о заказе пушек в Швеции писано. Мельничные мастера наняты, и те, «о которых ты изволишь писать, что знает их Кропоткин (толмач при посольстве), живут в Сар-даме, изволишь ли их принять? А приговаривать их я ево, Кропоткина, пошлю нарочно в Сардам». Мельничных мастеров, также якорных, канатчиков и зейльмекеров (парусных мастеров) надобно отпустить в Нарву, пора им делать якоря и прочее. Не напишет ли Петр коротенькие письмеца к Льву Кирилловичу, к Тихону Никитичу, «к вослужителю нашему попу Александру» (адмиралтейцу А.П. Протасьеву) и к князю Б.А. Голицыну, чтобы они в тех делах, ради которых посылаются эти мастера, оказали «вспоможение» в своих ведомствах? Деньги, которые останутся у царя за покупкою свинца в Англии, Головин просит его перевести в Амстердам на уплату жалованья нанятым людям. Договор о покупке еще 10 000 ружей сверх купленных 15 000 не состоялся; о причинах будет доложено царю при личном свидании. Головин спрашивает далее, подтверждать ли прежние распоряжения о найме матросов в Нарве? От цесаря получена ответная грамота: будет поднесена царю по его возвращении из Англии. Цесарский посол удостоверял, что их войска с первых чисел апреля непременно пойдут под Белград, а будет их около ста тысяч. Много места в этом письме, как и в прежних письмах, Головин отводит переговорам, ведущимся с капитаном Крюйсом о найме его на русскую службу. Капитан склоняется к поступлению на нее «с желательным намерением». Головин объявил ему жалованья 1800 рублей в год с тем, чтобы сверх того он ничего не просил, разве чего-нибудь незначительного: «жалованья я ему тысячу всемьсот рублев на год объявил и говорил, чтобы иные окресности многие отставил, разве к тому что малое». Крюйс, выслушав эти предложения, сам будет писать к Петру с этой же почтой. Головин просит немедленно дать ответ и не гневаться, что так докучает с делом о Крюйсе, желая довести это дело «при помощи Божией и по воле государя» до доброго конца:

«а Крюйс, как я вижу, зело искусен и трудами нескучен человек». Ему очень хотелось бы получить чин вице-адмирала, и потому он не высказывает своего последнего решения. «И, естьли возможно, – просит Головин, – покажи с ним милость ради чаяния будущих строений». Петр уже приказывал Головину об отпуске Крюйса просить бургомистров и лиц, начальствующих в Адмиралтействе; сам же Крюйс говорил, что большую силу (в деле об его отпуске) имеет секретарь адмиралтейства Девильде. Пусть царь велит сыну Девильде отписать об этом к отцу: «он же (Крюйс) мне сказывал, что в том есть немалая сила секретаря Дивиллии. И естьли твоя, милостивого государя, в принятии ево воля будет, то повели отписать Дивиллину сыну к отцу своему волею твоею, естьли я о сем просить буду; а мню, что уже писать мастер»¹³⁴. Письмо Ф.А. Головина заканчивается известием о покупках редкостей, которые Петр желал приобрести в Амстердаме: крокодила и экземпляра рыб швертфиш. Головин «подсылал» покупать эти предметы и торговаться о них «торгового человека». Однако продавец не хочет взять за обе вещи меньше 125 рублей; есть много других экземпляров и дешевле, но меньших размеров. «И о том что изволишь? А еще всяко ево торговать буду, и о том к тебе, милостивому государю, отпишу впредь. При сем нижайший твой, государя моего, раб Фетка. Из Омстрадама, марта в 4 день». Подписав письмо, Головин сделал еще приписку латинскими буквами: «Posuolia nausia duoenoznaia na cerepahi i kambaly i tuu, i protzaia». И под этой припиской подписался своим прозвищем по всешутейшему собору: «Pop Feodor»¹³⁵.

П.Б. Возницын в своем письме также уведомлял Петра об отправке ему двух редакций текста договора о табаке на русском, латинском и немецком языках, причем давал объяснение относительно этих двух редакций. Одна из них – «попространнее», именно с всключением дополнительных слов, предусматривающих платеж пошлин с условленного количества табака как в случае пропажи части товара на море, так и в том случае, если бы не удалось распродать всего табака, слов, прибавленных Петром к первоначальному проекту англичан; о них Петр сообщал послам в своем письме, передававшем основные условия договора¹³⁶. Другая, краткая редакция – совершенно без изменений сравнительно с образцовым текстом, полученным от царя. Пусть Петр выбирает, которая из них более подходит: «По указу, государь, твоему два договорные письма о привозе табаку, написав по русски, по латине и по немецки, к тебе, государю, отпустили. Одно попространнее и с теми подкреплениями, которые написаны сверх их предложения в твоем, государеве, писме, а именно о пропаже на море и о непродаже. А другое, кроме тех слов, против образцового писма ни мало ни в чем не отменяя, ниже что прибавляя или убавляя, опасая то, чтоб затем то великое и пожиточное дело какого препятия свободно было. Изволишь, государь, милостивой, оба приказать прочесть и, которое лутче ко укреплению того дела, повелишь отдать (т. е. англичанам)». Но следует также для прочности и с английской стороны взять письменный документ: «а добро б, чтоб и от них о том утвержение на писме же взять»¹³⁷. К приведенным строкам о договоре Возницын добавил еще последнее известие из Польши: король старается примириться с архиепископом, но «доселе еще мятутся, а подлинного примирения еще междо собою не имеют»¹³⁸.

IX. Свидание с родственниками Лефорта

От 8/18 марта австрийский резидент Гофман доносил в Вену, что епископ Солсберийский Бёрнет, несколько раз беседовавший с царем, уверял его, Гофмана, что царь из Англии отправится прямо к венскому двору, оттуда – в Венецию и затем к будущему октябрю опять в свои земли. «Здешний двор, – добавляет резидент, – кажется, утомлен его причудами». Причуды московского дикаря, как смотрели на Петра в Англии, были, конечно, тягостны и утомительны для чопорного английского двора, с которым царь не мог сблизиться также и вследствие своеобразного образа жизни, вкусов и обстановки, слишком неподходящих к привычкам и нравам английских высоких сфер. «Царь мало виделся здесь с королем, – писал из Лондона императору австрийский посланник граф Ауэрсперг вскоре после отъезда Петра из Англии от 22 апреля/2 мая, – так как он не изменил своего образа жизни. Он обедал в 11 часов утра, ужинал в 7 часов вечера и затем тотчас же ложился спать, а вставал в 4 часа утра, что для состоявших при нем англичан казалось очень стеснительным (artlich)¹³⁹». Слишком уже непритязательная обстановка, отсутствие элементарных условий комфорта и даже прямо грязь, среди которой жил Петр со спутниками и на которую натолкнулся король при первом же своем визите к царю, разумеется, не могли располагать его повторять свои посещения. Из записи, занесенной в «Юрнале» под 9 марта, известно, что Петру показывали какую-то необыкновенную женщину-великана, у которой он, человек ростом без двух вершков в сажень, проходил под протянутую руку не нагибаясь: «Была у нас великая женщина после обеда, которая протянула руку, и, не наклоняясь, десятник под руку прошел»¹⁴⁰. Но из-за внутренней грубости и наряду с движениями, свидетельствующими об уровне дикаря, в Петре просвечивают иные побуждения, и в «Юр-нале» под тем же числом, 9 марта, вслед за известием о визите высокой женщины записана и другая заметка: «ездил десятник верхами к астрономику», т. е. на астрономическую обсерваторию, находящуюся в лежащем рядом с Дептфордом, но ниже его, на том же правом берегу Темзы Гринвиче, где обсерватория существовала с 1674 г. Ее директором был тогда Фламстид (Flamsteed), известный в истории науки составлением звездных каталогов. Для наблюдений на обсерватории, если они были целью поездки, погода была неудачна: «перед вечером был снег и дождь», – как записано в «Юрнале». Ветер, град и дождь свирепствовали и в следующие дни, судя по отметкам «Юрнала» за 11 марта: «был град и дождь, великий ветр» и за 12 марта: «был дождь и великий ветр».

В начале марта выехали в Англию с целью представиться царю прибывшие в январе в Амстердам из Женевы родные Лефорта: один из его старших братьев, Яков Лефорт, и два племянника: старший сын Ами Лефорта Людовик и сын сестры Шуэ (Schouet). С ними отправился также находившийся уже при дяде на русской службе и исполнявший при посольстве обязанности секретаря Петр Лефорт, другой сын Ами. Вельможный московский родственник снабдил их письмами к царю от 7 и 8 марта. «Господин Коммандёр, – писал он в первом. – Давно письме ад твоя милость не бевали; а мы дазидаём безпрестань щаслива ветра из англески земли. Дай Бог нам весте добре! Брат моё с 3 племеники адсюды в англески земля пошли твоя милось покланитьсь, покажи им милось твоя, если мозно. Писме, каторы из резидент прешли, изволись их читать: не сами добры, если нужна будет писать, изволись приказать. Из Москва потста не бывала: как ана будет, тотчас стану милость твоя пошлать. Дай Бог вам веселить и к нам с велики радусь быть. Прости надёже моё. Дай Бог тебе здорова на многи леты. Ад мене, пужалест, солобит скажи ваше компань; а мы помалинька веселяом. Твоё верной слуга докамест стану жить Лефорт г. ад. Амстерд. 17 март 1698 г.»¹⁴¹. Второе письмо от 8/18 марта содержит исключительно просьбу о приеме родственников и имеет значение как бы рекомендательного: «Господин Коммандёр! Брат моё с племеники многи разы мене спрашали их адпустить в англески земли твое милось поклонитьсь. Пужалест, покази им милось своя. Ани не долго котят жить, если ты не изволись; нарокум суды прешли твоя милось кланитьсь; а ты, как ты изволись: если твое веление будет их дерзать (т. е. держать), да каво мест ты изволись быть, волено твоё. Прости, надёже моё. Твоё верной слуга безпрестань. Лефорт г. ад. Амст. 18 м. 1698»¹⁴². Петр Лефорт, как сообщал в Женеву Яков, представился царю 16 марта, днем раньше остальных, и был принят очень милостиво. «Его величество, – пишет Яков, – увидев его издали, пошел к нему навстречу, чтобы его обнять, и несколько раз его поцеловал. Это было в присутствии г. Туртона (женевца, проживавшего в Амстердаме, друга Лефорта), который сопровождал Петра Лефорта и был очень изумлен происшедшим. При их возвращении (от царя) он возбудил наш смех, сказав: смотрите, вот – царский сынок! Невозможно было проявить большей радости при свидании, чем выказал его величество, обнимая г. Лефорта».

«На другой день три остальные женевца должны были поцеловать руку царя. Они были введены секретарем посольства (Петром Лефортом) в то время, когда его величество сидел, празднуя день рождения своего сына царевича, за столом, к которому он пригласил нескольких англичан. Царь тотчас поднялся из-за стола, чтобы принять приветствие и поцелуй руки от вошедших; затем он велел поставить новые приборы и оказал гостям честь кушать с ними. После обеденного стола он сел со всем обществом на яхту и сделал несколько плаваний по Темзе, причем много раз стрелял из пушек. Эта яхта особенно красива: ее подарил царю его британское величество». Рассказав о приеме, Яков Лефорт прибавлял в письме также описание наружности царя. «Вы знаете, – пишет он, – что государь очень высокого роста; но есть одно очень неприятное обстоятельство: у него конвульсии то в глазах, то в руках, то во всем теле. Он иногда так закатывает глаза, что видны только одни белки. Я не знаю, отчего это происходит: надо полагать, что это – недостаток воспитания. Затем у него судороги в ногах, так что он почти не может держаться на одном месте. Впрочем, он очень хорошо сложен, одет, как матрос, очень прост и ничего иного не желает, как только быть на воде»¹⁴³. Франц Лефорт в письме от 23 марта очень благодарил Петра за прием, оказанный его родным. «Господин Коммандёр! – писал он. – Письма твоя милось ко мне пришла и видал велика милось, катора ты изволил брат моё и племиники показать: воистине не забуду да смерть своя такава милось и про многи дни. Дай Бог тебе здорова на многи леты! Весте не бевали с Москва: а с Варшаву, славе Богу, гаразда луче. Кароль в Данцих прешол с велики радусь. После завтра ад-пущу абозу нашу и люди к рубужи цесарской. Пужалест, ад мене солобит скажи ваша компань. Прости надёже моё. Дай Бог твоя милось видатсь с велики радусь. Твоё верной слуга Лефорт г. ад. Амст. 23 м. 1698»¹⁴⁴.

Х. Поездка в Портсмут. Морские маневры

Хорошо познакомившись еще в Голландии со вкусами и наклонностями своего странного гостя, Вильгельм III решил доставить ему самое большое удовольствие, которое только можно было ему сделать, – показать ему свой военный флот и произвести перед ним морские маневры. Царь получил приглашение прибыть в главную военную гавань Портсмут, где для маневров было сосредоточено 12 крупных военных кораблей. Он выехал туда 20 марта в 10 часов утра и направился по дороге на Гильдфорд. Миновав Гильдфорд (Guildford), древний, существовавший уже в Х в. городок, с его старинными домами и башней, остатком норманнского замка, и сделав в течение дня 20 марта 40 миль, Петр заночевал в местечке, обозначаемом в «Юрнале» названием Еадлинент (Godalming?): «Поехали в Портцмут за два часа до полудня: проехали город Эйлфот, приехали в деревню Еадлинент; здесь ночевали, отъехали 40 миль». Сохранился любопытный документ от времени этого путешествия Петра в Портсмут – счет гостиницы в Годальминге, по которому английским правительством было уплачено хозяину гостиницы за все съеденное и выпитое при остановке в ней царем и его спутниками, число которых было 21. За завтраком эта компания уничтожила полбарана, четверть ягненка, десять кур, двенадцать цыплят, три кварты коньяку, шесть кварт глинтвейну, семь дюжин яиц. За обедом они же съели 1¹/₄ пуда говядины, целого барана весом в 1¹/₂ пуда, три четверти ягненка, плечо и филей телятины, восемь кур, восемь кроликов, выпили две с половиной дюжины столового вина и дюжину красного¹⁴⁵. На следующий день, 21 марта, Петр двинулся в дальнейший путь также в 10 часов утра. «Юрнал», упоминая виденное по дороге, отмечает, конечно, то, что привлекло к себе наибольшее внимание: «Отсель (т. е. из Еадлинента) поехали за два часа до полудня; проехали железные заводы, в которых одна (т. е. мельница) – молотовая». Обедать остановились в местечке Липхук (Liphook). Отсюда Петр прошел пешком версты две по дороге на Петерсфильд (Petersfild), пока не нагнали его экипажи. «Приехали в деревню Липхук, здесь кушали; отсель пошли пешком с две версты, покамест кареты приехали. Проехали городок Питирсфиль; отсель проехали великие горы и деревню Касом (Cosham?); тут и кушали». Затем вступили в систему укреплений Портсмута: «проехали подъемный мост, где на валу пушек с шесть и солдаты стояли с ружьем; приехали в вечеру в город в Порцсмут после полудня в 8-м часу и стали у воеводы. Город – не малый; с приезда три моста подъемных, впущены воды».

На другой день по приезде, 22 марта, Петр осматривал военные корабли, и перед его глазами предстали тогдашние морские гиганты. «После обеда, – читаем в «Юрнале» – ездили в шлюпках на воинские корабли. Были на корабле Роел-Вилим (Royal-William), на нем 106 пушек; в исподнем ярусе по 48 фунтов ядро; пушки все медные; людей на нем бывает по 708 человек. Были на корабле, именуемом Виктори (Victory), на нем 100 пушек; были на корабле, именуемом Ассциати, 90 пушек. Поехали на вице-адмиральский корабль, именуемый Горбух, приехали в 3-м часу, на нем 80 пушек. После полудня изо всех кораблей была из пушек стрельба, также и люди поздравляли (салют). Ветр был норд-вест». В 3¹/₂ часа пополудни флот, снявшись с якорей, из Портсмута направился к острову Уайт: «Полчетверта часа, вынув якори, пошли в путь вест-норд-вестом в полпаруса… пришли против острова Вейта (Wight) и стали на якорях».

23 марта маневры не могли начаться вследствие тихой погоды. Петр продолжал осматривать корабли и побывал на трех из них:

«За три часа до полудня вынули якори, пошли в путь и шли немного, погода была тихая, стали на якори, остен-зюйден; поехали в шлюпке с своею компаниею и были на трех кораблях». Капитаны кораблей, участвовавших в маневрах, устроили в честь царя пирушку; на один из кораблей «приехали с иных кораблей капитаны, веселились довольно». Петра заинтересовал особенно один из них, знающий кузнечное дело; он посетил и его корабль, где этот капитан показывал свою работу: «один капитан кузнечного дела знает и образец чинил; и были у того капитана».

Наконец, 24 марта в Спидхедском проливе, отделяющем остров Уайт от берега Англии, состоялось примерное сражение, пред-принимавшееся двукратно. «За три часа до полудня, – рассказывает «Юрнал», – вынули якоря, пошли. Ветр был ост-зюд-ост; и становились корабли по линиям и после того разделились надвое. И был бой в 11-м часу; другой был бой после полудня в 1-м часу». Передавался рассказ, что Петр в порыве восхищения от зрелища морского боя настоящих больших военных кораблей сказал находившемуся при нем адмиралу Митчелю, что предпочел бы быть английским адмиралом, чем русским царем. Это, конечно, предание, ничем официально не засвидетельствованное и которое трудно проверить; но предание могло получить начало от впечатления, произведенного на царя всем виденным; в тех или иных словах он мог выразить свой восторг от зрелища окружавшим его лицам. После второго боя вернулись в Портсмут в 4 часа дня. Петр съездил в шлюпке в «Сютей-кастель», т. е. в Southsea-Castle – замок на берегу, выстроенный Генрихом VIII и впоследствии обращенный в форт, и, побыв там с час, вернулся на корабль, а затем с корабля при пушечном салюте флота и приветственных криках команды отправился в Портсмут, где был встречен салютом из 51 пушки. Ночевал опять у губернатора: «И после того часа (т. е. когда кончился второй бой) пошли назад в устье; приехали под город в 4 часа. Изволил десятник отсель ездить в шлюпке в город Сютей-кастель¹⁴⁶, который на берегу стоит, и, быв с час, приехали на корабль пред вечером. С корабля поехали в город и со всех кораблей была из пушек стрельба, также и от людей поздравление; и как приехали к городу, была из 51 пушки стрельба. И, приехав, у воеводы ночевали»¹⁴⁷.

XI. Письма, полученные в Портсмуте. Сборы Ф.А. Головина в Англию

В Портсмуте 24 марта, может быть, утром до выезда на маневры, может быть, вечером по возвращении с них, почта доставила Петру московские и амстердамские письма; известия с родины и от посольства врезались в совокупность впечатлений от всего виденного за этот день и перемешались с ними. Из московских писем сохранились два: от Л.К. Нарышкина и Виниуса, оба от 11 февраля. Письмо Л.К. Нарышкина по обыкновению очень краткое. Он извещает, что получил царское письмо от 7 января, в котором Петр писал ему о едущем в Россию архиепископе Анкирском. Архиепископу, сообщал Нарышкин, будет оказано всякое внимание¹⁴⁸. Виниус, осведомившись из письма к нему царя от 7 января¹⁴⁹ об отъезде его «в землю, обстоящую Нептуновым полем», желает по отправлении там дел благополучного возвращения. Поклоны, посланные Петром через него, переданы по назначению. Так как теперь, когда Виниус пишет то письмо, идет уже пятая неделя по отъезде Петра в Англию, то, вероятно, письмо застанет его уже возвратившимся в Голландию. В качестве заведующего почтой Виниус обращается далее к Петру с жалобами на шведского почтмейстера в Риге, который чинит «лукавые и досадительные поступки», ищет остановить и разорить почту. Царь может уведомиться обо всем этом через отправившихся из России в Голландию и проезжавших через Ригу иноземцев Бранта, Кинциуса, Бреста и др. Почтмейстер никого не слушает и говорит, что все, что он делает, он делает по указу своего правительства. Он, Виниус, писал об этом великим послам, но советует Петру отправить грамоту и шведскому королю о смене почтмейстера¹⁵⁰. Эти строки Виниуса с жалобами на рижского почтмейстера, может быть, еще прибавили каплю к тому горькому чувству, которое вынес Петр из личного посещения Риги весной 1697 г.

Из Амстердама Петр получил по два письма от Лефорта и Головина, а также письмо от Возницына. Лефорт делится с другом радостью, с которой он «достал» письмо Петра. Из письма он узнал, что Петр веселится в добром здоровье, что дай Бог и впредь. Послы сегодня, т. е. 11 марта, когда писалось письмо, были вместе и «пили одно куба ренска по ваша здорова: коть постят, нельзя эта не быть», т. е. хотя теперь и пост, но нельзя было не сделать этого. Приказание царя об отпуске из Амстердама в Вену людей с обозом будет исполняться. Пришла почта из Москвы, письма царю пересылаются. Все бы слава Богу, если бы не сбежал изменник и плут инженер Брекель – это был инженер, взявшийся прорыть канал между Волгой и Доном, «…знать, – продолжает Лефорт, – не умел савершить работой своё у каналу». Хорошо бы всюду о нем написать и поймать его, чтобы впредь не было таких обманщиков. Приехали в Амстердам Христофор Брант и Абрагам Кинциус: они говорят, что слышали про инженера, что он был в Нарве. А он, изменник, с Христофором Брантом прислал к нему, Лефорту, письмо о своих работах, и Лефорт переписывает далее текст этого письма к нему от инженера, в котором инженер сообщает от 19 января, что сегодня он выезжает на свои работы на канал, что князь Б.А. Голицын отпустил его из Москвы так рано оттого, что ему надо приготовить машины для копания земли, а князь желает кончить работу поскорее. Переписав письмо Брекеля, Лефорт передает далее, что, судя по сообщению новгородского воеводы П.М. Апраксина, Брекель бежал за границу, и просит распоряжения, кому быть на его месте: барону инженеру или сыскать нового, знающего дело: «Изволись писать поскора, как изволись, и каму быть на яво месту в каналу: барон инженьёр, али сыскать кто гаразда умел? Эта не простой работа. Прости, надёжде моё! Ад мене солобите вас компань. Твоё верной слуга Лефорт г. ад. Амст. 21 м. 1698»¹⁵¹.

При этом письме Лефорт приложил копию с полученного великими послами письма от новгородского воеводы П.М. Апраксина с подробностями о побеге Брекеля через Новгород в Нарву. Апраксин сообщал, что Брекель сделал это тайно, достав из Посольского приказа проезжую грамоту на имя человека своего Фицнера, а себя выдал за Фицнерова челядника. Он, воевода, сносился по этому делу с нарвским генералом, и тот ответил, что Брекель пробыл в Нарве всего только один день, но тайно, не являясь властям, и затем уехал. В том же письме Апраксин касался и другого дела. Послы писали к нему именем государя, чтобы он отправил от себя из Новгорода в пограничные шведские города знатных дворян нанять там для азовского флота по 6 человек штурманов и боцманов да 150 человек матросов. Об этом же особо писал ему еще Ф.А. Головин. Для найма указанных людей он, Апраксин, послал в Ругодив, в Колывань и в Канцы дворянина И.Ю. Татищева да с ним из торговых знающих людей, а в Стекольно указ послал «к некоторому новгородцу, нашему торговому человеку», велел им нанимать штурманов, боцманов и матросов, знающих русский язык; если же знающих русский язык не отыщут, то нанимать таких, «которые б бывали на больших морях». Когда посланные вернутся, он донесет, как идет дело. Однако он имел разговор по этому поводу в Новгороде с иноземцами и с русскими людьми, бывавшими в тех городах, и они не думают, чтоб можно было сыскать таких, которые знали б русский язык, а если и найдутся таковые, то это шведские деревенские жители, небывалые на морях и ездящие только до Стекольны¹⁵².

Во втором письме от 15/25 марта Лефорт сообщает о получении с великой радостью письма Петра от 7 марта. Сам он живет помаленьку, не без кручины. Как увидит Петра, забудет несчастливые дни, потерянные в Амстердаме в разлуке. Ф.А. Головин, «товарис моё», как называет его Лефорт, хочет покидать его и ехать в Англию согласно царскому указу. Вести из Польши получше: король достиг Данцига. В заключение письма Лефорт благодарит Петра за то, что достал ему арапов, и после подписи делает еще приписку: «пужалесте ад мене скажи солобит ваша компанья и не забевати про наша питии… воистене некали забеваём; кодь питья здешнее не добро. Вчерась я уженал у Туртон. Девице добре про твоя здорова пили великой стакан: ани рады твоя милось видатсь»¹⁵³.

Ф.А. Головин в первом из своих писем, помеченном 11 марта, уведомлял Петра, что «с Лефортом приезжим», т. е. с Яковом Лефортом и с его племянниками, поехавшими в Англию, отправил ему письмо, написанное по их просьбе, вероятно рекомендательное. Посылку письма таким путем он считает дерзостной и просит за нее прощенья: «И я, государь, с ними писал по прошению их к тебе, милостивому государю, и в том на меня, раба своего, гневу не имей, что так дерзостно учинил.

Толко, как поехали, не знаю; а пришли прощаться и просили о том писме, и я, при них написав, вручил им». Тексты договора о табачной торговле посланы 4 марта: здесь, в Амстердаме, о договоре еще никто не знает. Вероятно, на обращенный к нему вопрос Петра Головин отвечает по поводу договора: «конечно, государь, надобно, как зделано будет, послать указ с подтверждением о сем к Москве при положенных статьях»; об этом деле он может обстоятельнее донести при личном свидании. Письма, полученные из России накануне, 10 марта, а также копия с письма новгородского воеводы П.М. Апраксина к ним, послам, посылаются царю с этим письмом. Если Брекель объявится здесь, в Голландии, то что с ним делать? держать или отпустить к Петру? Головин касается далее, очевидно, уже ранее сообщенного Петру листа тайного русского агента в Вене Стиллы-Швейковского, полученного послами 18 февраля, с известием, что в Вену приехал из Польши некий ксендз, поляк, который говорил, что в Москве произошли великие бунты, царевна Софья взята из монастыря, возведена на престол, «за государыню и правительницу обрана», ей присягнули бояре, воинство и весь народ, она призвала из Сибири Голицына, который теперь присутствует в совете. Стилла прибавлял, что в Вене по всему городу только и говорят что об этих слухах. Послы от 1 марта отвечали Стиле, прося донести цесарю, чтобы ксендз, виновный в разглашении небылиц, был подвергнут наказанию: «в государстве его царского величества сохраняется добрый порядок и управление», и не только никто из подданных таких вещей мыслить не может, «но и посторонние неприятели так великого монарха и славно военного царя боятся»¹⁵⁴. Петр, знакомый с истинным положением дел в Москве по постоянным письмам оттуда, не придал известиям Стиллы никакого значения; хотя надо думать, что эти известия могли в значительной мере подготовить раздражение, овладевшее им позже, при известии о подлинном бунте, создавая у него ожидание смуты. Головин в разбираемом письме доносит, что он говорил еще архиепископу Анкирскому, прося его от себя написать в Вену по этому делу, на что тот ответил, что писал уже о том дважды. Подписав письмо, Головин прибавил еще просьбу вызвать его в Англию, если царь думает еще побыть там некоторое время; очевидно, накопились дела, требующие личного доклада царю и его решения, тогда как дела, которые надо было исполнить в Голландии, приходили к концу: «Умилосердися, мой милостивой государь, если изволишь еще мешкать в Лондоне, пожалуй меня, раба своего, повели быть. Я хотя на почте, не явно, быти могу. А здесь, государь, уже дела немного гораздо». Головин прибавляет далее, что уже по написании этого письма получил царские письма от 1 и 4 марта. Распоряжения Петра об отправлении обоза посольства в Вену будут приводиться в исполнение; о предстоящем путешествии великих послов будет сообщено секретарю цесарского посольства, чтобы тот дал знать в цесарские пограничные города и в Вену для соответствующих приготовлений. Вновь Головин напоминает Петру о Крюйсе, вопрос о найме которого все еще не получил окончательного решения; вновь просит пожаловать его чином вице-адмирала и велеть сыну секретаря адмиралтейства де Вильде отписать относительно Крюйса к отцу. «Ей, – замечает при этом Головин, – без такова человека у нас флот в добром состоянии не будет; и в том, как воля твоя, милостивого государя, моего». Петр писал послам по поводу упреков, делаемых ему в том, что он не часто пишет, и объяснял, по-видимому, что послы ошибаются, что дело не в редкости его писем, а в том, что почта задерживается противными ветрами. Головин просит в том прощения, заявляя, что писал с упреками от душевного соболезнования. Так, кажется, можно понимать не совсем ясное место его письма: «Что изволишь, мой милостивой государь, батка, писать ко мне милостивно, что мы пеняем и пишем, что вы не изволите писать часто, а удерживаютца почты за ветром, и то делаем, не рассудя. И Бога, государь, свидетеля, милостивой мой, представляю о совести моей, что писал не для чего иного, токмо, как кому о ком душевно болезненно, забудет церемониально выписывать и другое рассуждать, в чем милостивого прошу прощения». Письмо заканчивается фразой, которая также не может быть понята без ключа к ней, находившегося, несомненно, в утраченном письме Петра к Головину: «А писма, государь, своею рукою, которые я к милости твоей, государю, писал, все по русски, и переводчиков у вас много: в том не изволте отговариватца»¹⁵⁵.

В Амстердам приехал 13 марта из Англии и явился к послам лекарского дела ученик Иван Левкин, присланный «от валентеров», т. е. от Петра, «с указом и поизволением: кто из них, великих послов, похочет побывать в Лондоне для настоящих дел, тот бы ехал»¹⁵⁶. Так записан этот приезд Левкина в «Статейном списке» посольства. Но Петр вызвал в Англию собственно только Головина, за которым и был прислан Левкин с особой яхтой. Им привезены были Головину письма царя от 7 и 10 марта. «Премного тебе, милостивому государю, благодарен, – отвечал Головин от 14 марта, – за присылку Левкина с яхтою и о всех наказанных от милости твоей, государя, ко мне делех. Увидев твои, милостивого государя, очи, сам могу донести, дай боже, в счастии. Люди, государь, наши отпустятся после сего числа в восми днях. В делех, государь, врученных мне от милости твоей, государя, кажетца, за помощию Божией управлено. Как тебе, милостивому государю, угодно ли будет. И с Креусом, государь, я виделся по принятии писем твоих, милостивого государя. Малое, государь, нечто покупки осталося, и то вручил Прокофью Богдановичю, и уже сторговано. Нижайший слуга и богомолец pop Fetka. Marta w 14 die[n]»¹⁵⁷.

Когда Петр в Портсмуте 24 марта читал только что приведенное письмо Ф.А. Головина, последний плыл уже, направляясь к берегам Англии. С появлением Левкина в Амстердаме ускоренным темпом пошли сборы посла в дорогу. У Ивана Тессинга были взяты английские деньги¹⁵⁸. Закупались припасы. «Выдано, – читаем в «Расходной книге», – для аглинской поездки второго великого и полномочного посла на всякие харчевые покупки и конфекты 64 ефимка, в том числе и за бочку пива, взятую в дорогу». «Заплачено по росписи винкоперу Гериту Гохейту за два анкерка мушкатного и прямого ренского, и за пошлину, и за бочки, которое куплено в дорогу в Англию второму великому и полномочному послу марта в 16 д.». Взято было «для аглинской поездки 3 фунта свеч вощаных»¹⁵⁹. Изготовлен был также, должно быть, в связи с путешествием в Англию, золотых дел мастером Юрием Нордерманом «ковалерской золотой крест», – надо полагать, знак какого-то пожалованного Головину, вероятно английским королем, ордена¹⁶⁰. Выдавались деньги некоторым лицам из тех, которые должны были сопровождать Головина. С ним ехали, вероятно, ввиду приближавшейся Страстной недели священник Иоанн Поборский (ему было выдано на платье 60 золотых)¹⁶¹; далее 6 человек остававшихся в Амстердаме волонтеров во главе с князем А.М. Черкасским, 11 человек солдат: Алексей Петелин, Игнатий Озорник, Семен Воронков, Данило Ухватов, Никифор Басманников, Карп Соколов и др., часть имен, как видим, из того отряда солдат, который был оставлен в Пилау еще в начале путешествия для обучения морскому делу. Собственно свиту посла составляли один дворянин (Ульян Синявин), двое пажей (Томас Книппер и Иван Вейде, брат Адама Вейде), двое толмачей, один слуга. С Головиным ехал также подьячий Иван Чернцов, везший небольшую соболиную казну и сундучок с делами¹⁶². Сохранился и список дел, захваченных Головиным с собой в этом сундучке. Здесь – исторические документы для справок: «списки с выписок о пересылках с англинскими короли» и «статейные списки аглинских посолств князь Петра Прозоровского и Василья Дашкова», – это те документы, которые дают московскому дипломату XVII в. точку опоры в открываемых переговорах, служат материалом для ссылок на прецеденты. По ним посол готовился к исполнению своей миссии. Далее, Головин вез с собой бумаги, касавшиеся того дела, для которого он именно и вызывался, – проекты табачного договора: «списки с договорных писем о табаке». Захвачена была также для представления государю сметная роспись деньгам, необходимым для того дела, которым занимались послы в Амстердаме:

«роспись о денгах, что надобно денег на покупку товаров и на наем началных людей». Следовали ответные ведомости: о казне, взятой с собой посольством из Москвы; о золотых и ефимках, переведенных из Москвы векселями в Амстердам; о расходах на содержание посольства: «выписка, что им, великим и полномочным послом, на кормовые расходы выдано с приезду их в Амстрадам со всеми людми». К этим же документам относится и «выписка о чехах» (цехинах), с которыми предполагалась финансовая операция в приказе Большой казны. Из того, что Головин вез Петру эти финансовые документы и представлял ему отчетность о расходах посольства, следует заключать о том интересе и внимании, которые царь проявлял к этой стороне дела. Наконец, в числе бумаг Головина оказываются «роспись иноземцем, что принято каких чинов в службу»; «роспись дороге до Вены», т. е. план предполагаемого дальнейшего путешествия посольства, и «прошение иноземца о Лопском рыбном промыслу, чтоб дать на откуп»¹⁶³.

Последний документ – это, очевидно, прошение, в феврале 1698 г. поданное на имя Лефорта неким голландцем Бенедиктом Небелем. Предполагая учредить компанию для торговли рыбой в прибалтийских и северных странах, Небель указывал, что в Лопской земле при реке Коле ловится большое количество рыбы, но жители тех мест лишены возможности за неимением больших судов эту рыбу сбывать и бывают принуждены возить рыбу только в Архангельск на своих малых лодках с большими трудностями; к ним же на Колу заходят в год всего один-два корабля, а в иной год и ни одного не заходит. Между тем кольский рыбный промысел мог бы расшириться, если бы колянам обеспечить сбыт улова. Он и просил сдать ему с товарищем на откуп рыбную торговлю с Лопской стороной на 15 лет под условием платежа в Москве казенных пошлин¹⁶⁴.

Головин выехал из Амстердама 17 марта после полудня¹⁶⁵ до Роттердама на двух малых яхтах. В Роттердаме его ожидала высланная за ним королевская яхта.

XII. Возвращение в Дептфорд. Дальнейшая переписка

Из Портсмута царь выехал 25 марта после обеда при салюте из 51 пушки. Отъехав от города мили с три, он взял иной путь, чем при приезде, и направился через городки Альтон (Alton) и Фарн-гам (Farnham), расположенный при замке, построенном в XII в. В Фарнгаме он ночевал и на следующий день, 26 марта, двинулся отсюда в первом часу пополудни. Следующим местом остановки был Виндзор, городок в 20 километрах от Лондона на правом берегу Темзы, известный своим красивым королевским замком, получившим начало еще при Вильгельме Завоевателе, затем перестроенным и особенно украшенным при Карле II, с террасой в 570 метров длины, с которой открывается красивый вид на Темзу и ее берега. Замок окружен парком. На так называемом Нижнем дворе (Lower Ward) замка находятся две капеллы: Св. Георгия, получившая начало в 1474 г., и Св. Альберта, построенная при Генрихе VII; из них в первой происходит посвящение в кавалеры ордена Подвязки. Замок привлек к себе внимание Петра, и красота его, видимо, произвела впечатление, как можно судить по записи «Юрнала»: «приехали в город Винзер, а в нем королевский двор зело изряден, и были в дву костелах, в которых в кавалеры ставят. И, быв с два часа, поехали». Из Виндзора он отправился в другую находящуюся вблизи Лондона королевскую резиденцию – Гамптон-Корт (Hampton-Cort), любимое местопребывание короля Вильгельма III: «и приехали в деревню Амтон-Корн… и ночевали, а тут королевский двор, что строила королева». Замок в Гам-птон-Корте, сооруженный при Генрихе VIII и Елизавете, расширенный и перестроенный в стиле итальянского Возрождения при Вильгельме III архитектором Реном, также, кажется, понравился Петру, посвятившему его осмотру часть дня 27 марта: «марта в 27 день, после обеда были в том доме и смотрели: зело изряден. И, быв с три часа, поехали». Миновав городок Кингстон (Kingston) на Темзе, царь перед вечером 27 марта вернулся в Дептфорд: «проехали город Кимстол; перед вечером приехали в Детфорт»¹⁶⁶.

Вернувшись в Дептфорт, Петр нашел у себя московские письма. А.С. Шеин писал ему о строении гавани на Миусе в ответ на письмо Петра от 7 января, затрагивавшее эту тему. «Мой милостивый госудрь, – пишет Шеин. – Писание твое, которое писано генваря 7-го, до меня отдано февраля в 6 день. Приняв твое, которое писано генваря 7-го, до меня отдано февраля в 6 день. Приняв радосно, слыша о здравии твоем, и лобызал оное писмо, яко десницу вашей милости, и благодарственно с приращением челом бью; и впредь меня в милости своей не остави. Изволил, милость твоя, потвержать о Гаване третьим писмом, что лутче на Миюсе и работы менши. Извесно милости твоей, как в прежних своих письмах, так и ныне предлагаю, каторова часу Руэль будет, еще уверюсь от него подлинно об оном Миюсе и пошлю барона и Руэля; избрав лутчее место ко оному гавану, велим работать, чтобы нынешнея лето без труда не пропустить. А Леваль естьли не изменитца от своего упрямства, иным изменитца будет нечим, что те дела велим вручить иному; вели, мой милостивой, отписать. В прежних почтах генваря 28-го да февраля 4-го послал инженерские писма: Руэлево о глубине моря и рек, Левалово о строении Гавана и о глубине; дошли ль до милости твоей? Прислал коротенькую записку Г.И. Головкин с уведомлением о получении царского письма от 7 января: «При отъезде вашем из Омстродама в Лондон писмо твое, ко мне писанное, дошло. Желаю и впредь, дабы забвен не был. А сват и Павлюк в трудех своих пребывают необленно. Ганка челом бью. Февраля в 18 день»¹⁶⁷.

К 24 или к 27 марта, к одному из этих дней, следует относить также и получение Петром письма от А.М. Головина¹⁶⁸. А.М. Головин вводит царя в подробности жизни Преображенского полка. Он начинает выражением благодарности за какие-то пушки, «удобные к его полкам», о которых писал ему царь. Образцовые лядунки для снаряжения Преображенского полка, о высылке которых в Москву Петр ему также писал, еще не получены; как придут, о том будет донесено тому, «кому надлежит по письму твоему». Кто это, перед кем Головин питает некоторый страх и опасение его раздражить, – неясно, может быть, князь Ф.Ю. Ромодановский – генералиссимус. «И пожалуй, – обращается он с просьбой к Петру, – к нему отпиши, чтоб он ко мне был милосерд, как тебя Бог наставит, чтоб пуще ево не раздражить. А что какой есть в делах наших непорядок, и то, Богу ведущу, и все я несу на себе, а от меня все удалишася». Письмо Петра с уведомлением о том, что высылаются образцовые лядунки, пришло как раз вовремя: чуть было не отдали их изготовлять. В иных полках – у Петра Гордона и в Семеновском – уже сделаны. Следуют далее в письме полковые мелочи, не совсем для нас понятные, так как они обозначены только намеками. А. Головин сообщает Петру, что Ивану Ивановичу (Бутурлину?) ни в каком полковом деле он ведать не дает, и тот за это на него гневен; просит царя охранить его и отписать Ивану Ивановичу, чтобы он «в полковых делах и во всем урядстве» ему не мешал. «А что у нас в полкех, – пишет он, – слава Богу все здорово». На караулах с нынешнего числа будет стоять Преображенского полка полуполковник князь Никита Репнин, а полковник (Фамендин?) с позволения генералиссимуса на караулах не стоит «и в жалованье оскужен: идет ему не против прежних, которые были у нас в полкех». Головин спрашивает далее, в каких местах теперь Петр обретается, в Амстердаме «или инде где», просит не покинуть находящегося в Голландии брата его Ивана, сообщает известия о членах ближайшей компании: «Святейший наш поехал молиться к Александру Свирскому. У Тихона Никитича жены не стало, и о том он безмерно печалится». Письмо заканчивается просьбой о покупке за границей 3000 мушкетов: «соверши, и ко мне, пожалуй, отпиши»¹⁶⁹.

Сохранилось (в копии) письмо Петра к новгородскому воеводе П.М. Апраксину в ответ на пересланное Петру великими послами его письмо к ним о найме штурманов, боцманов и матросов в пограничных шведских городах и о бегстве инженера Брекеля. Петр предписывает ему больше из шведской земли матросов, не знающих русского языка, не нанимать, потому что «здесь», т. е. в Англии, благодаря наступившему миру можно нанять матросов гораздо лучших, чем в Швеции. По поводу бегства Брекеля Петр делает Апраксину выговор, хотя и не в суровой форме, указывая в качестве примера на порядки в иностранных государствах. «Min Her, – пишет царь. – Письмо твое, 16 февраля писанное, мне отдано марта 24, в котором пишешь ваша милость о найме солдат; и в том извольте приложить тщание. А что естьли не найдется русского языка, велел, которые и не знают языка, нанимать, и в том, которые наняты, тем быть так, а естьли которых сие письмо до наему застанет, нанимать не вели, потому что здешние гораздо лучше и не пример шведам, и достать их можно, сколько надобно, здесь ради учиненного мира; а в шведской земле велено нанимать только для языка русского, а не для того, что здесь добыть нельзя. Тут же пишешь, что полковник Брекель проехал тайно заграницу, и то зело худо, что таково оплошно у вас; можно было покрепче смотреть в том. А здесь не токмо иной кто, но и сами короли каждому проезжую подписывают своею рукою. О пушках новых, о которых писал Федор Алексеевичь (Головин), так же потщись, чтоб немедленно оные зделать. Piter»¹⁷⁰.

27 марта вечером, вероятно, вскоре после возвращения в Дептфорд Петра, который вернулся туда «перед вечером», прибыл туда же из Амстердама второй посол Ф.А. Головин: «приехал к нам, – как записано в «Юрнале», – Федор Алексеевич [в] вечеру»¹⁷¹.

28 марта помечено получение Петром второго письма от А.М. Головина от 18 февраля из Москвы, почти тождественного по содержанию с предыдущим письмом от 11 февраля. Речь опять идет о высланных царем образцовых лядунках, которые все еще не доставлены, о том, что до получения царского письма он, Головин, хотел было делать лядунки деревянные, крыть их телячьей кожей и печатать на них гербы Преображенского полка. Такие без его ведома уже сделаны в Семеновском полку. От Ивана Ивановича (Бутурлина?) по-прежнему чинится ему в полковых делах «помешка»; Иван Иванович все делает по прихотям своим, а не так, как требует дело. Головин просит Петра отписать о том к Ивану Ивановичу¹⁷².

29 марта Петр писал Виниусу, отвечая на его письма от 11 и 18 февраля. Царь обещает исполнить его просьбу о железных мастерах, написать о них королю Польскому. Их можно найти и в Англии, только они здесь дороги; в Голландии найти их не удалось. Виниус рассчитывал, что его письмо застанет царя уже возвратившимся в Голландию. Петр пишет ему, что письмо застало его в Портсмуте и еще задолго до отъезда из Англии; но он надеется, что, когда Виниусом будет получен ответ, выедет уже из Голландии. Касаясь далее международных европейских отношений, Петр пишет, что сбывается его предсказание о непрочности Рисвикского мира. Король Французский готовит опять в Бресте большой флот, и никто не знает, для каких целей. Вчера получили из Вены известие о смерти Карла II Испанского, и царь предвидит серьезные осложнения вследствие этой смерти¹⁷³. «Min Her Vinius, – читаем в письме. – Писма твои, писанные февраля 11, 18, мне отданы марта 28¹⁷⁴, в которых пишешь ваша милость о мастерах железных, чтоб отписать х королю полскому. И мы то учиним немедленно; а здесь достать мошно, только дороги; а в галанской земле отнюдь добитца не могли. На тех вышеписанных мастерах написано на каждого не одно дело (чего у них мало ведетца), однако жь мы отпишем, буде так сыскать невозможно, то хотя бы болши людей, однако жь бы всех сих мастерств». Далее собственноручно: «Тутъ же писалъ ваша милость, чая, что ваша писмо застанетъ насъ паки въ Галанди; но сие еше застало не токъмо близъ Лондона, но на мори близъ пристанища Портъсмута (гдѣ по воли здѣшънего государя на 12 болшихъ орлохшхипъ нѣкоторою экъ-спериенцию отправъляли) i еще за доброй конецъ пребывания нашего. Но надѣюсь, что какъ сие писмо получишь, то, чаю, уже i iзъ Голанди поедемъ. Здѣсь вѣстей никакихъ iныхъ нѣтъ, толко пророчество мое близъ збытия (что я писалъ о миру), потому, что король француской готовить паки ѳълотъ въ Бресте подълинно; а куды, нихто не знаетъ. Къ тому жъ въчерась получили iзъ Вѣны вѣдомость черезъ гърамотки, что король гишъпанской умре, о чемъ подлинного ожидаемъ въскоре потвержения; а о болезни ево подлинная вѣдомость была, что на последней ступени жития своего. А чьто по его смерти (естьли то правъда) б[у]детъ, о томъ ваша милость сам знаешь. Piter. Из Детѳорта, марта 29 1698». Письмо оканчивается припиской, сделанной рукою писца: «пожалуй, поклонись всем, писавшим ко мне, а которые писма требовали отповеди, и против тех писано х каждому особое»¹⁷⁵.

К этому же дню, 29 марта, следует относить письмо Петра к Ф.Ю. Ромодановскому в ответ на его письмо от 19 февраля с просьбой его о прощении перед исповедью и принятием Святых тайн, к чему Ромодановский по случаю Великого поста приступить собирался: «и аз у твоея милости всеусердно прошу, да в моем пред тобою каковом либо погрешении благоволи, господине, прошение даравати мне, дабы мне, смиренному, сподобитися святого покаяния и причащения святых божественных тайн». Петр ответил ему письмом, в котором указывал на необходимость прощать друг друга, «християнскою должъностию последуя, яко же рече: да любите друг друга, о семъ познаютъ, яко моi есте ученицы, i паки: аще не отпустите, ни вам отпуститца. Господь всехъ насъ да простиѳ человѣколюбием своiмъ». В заключение царь просит Ромодановского, если его Бог сподобит принятием Святых тайн помолиться и за себя: «По семъ аще васъ Господь сподобитъ по оной любви, молите за нас грешъныхъ, яко да Господь сподобит насъ одесную себе стати, еже буди всемъ получити благодатию его. Амин. Iv under knech Piter»¹⁷⁶.

Узнав о смерти жены Т.Н. Стрешнева, Петр в марте из Дептфорда, но которого именно числа – неизвестно, писал ему, как видно из следующего ответа Стрешнева: «Милостивой мой государь, Петр Алексеевичь, здравие твое Божия десница сохранит благополучно. В писме твоем писано ко мне, услужнику твоему, из Детфорта в марте о смерти жены моей, от которой мне, грешнику, случилась печаль такая, что умалил своего здоровьишко и память, только то твое милостивое… полажено в серце моем, праведное рассужде[ние] и за то милостивое призрение ко мне, убогому, прем[ного челом] бью и должен Бога молить и работать до времяни [отлучения] души моей грешной от тела». Утешая Стрешнева, Петр, как кажется, в письме касался вопроса о новом браке, препятствием к которому служила также смерть той, которая могла бы стать невестой Стрешнева.

Так можно думать по дальнейшим словам письма Стрешнева: «в том жа писме писано от милости вашей ко мне, что имею я печаль великую о смерти цвета юности, возлюбленной моей невесты, что я ее лишился, которая б могла избавительницею быть мне сей печали, так бы и мочна быть, и то от меня отлучено пресечением смертию той». Стрешнев говорит далее, что другую такую невесту ему сыскать себе трудно, так как он и возрастом уже немолод, да и удручен печалью: «а хотя б и иную такую невесту себе сыскал, толка такие невесты от меня отлучатца, первое моими устарелыми леты, другое утружденному печалию». 29 марта царь вновь писал ему, на этот раз уже с деловыми распоряжениями о том, чтобы провести подаренную в Англии яхту «The Transport Royal», когда она придет в Россию, из Архангельска через Кубенское озеро в Вологду, а из Вологды в Волгу. Петр извещал также Стрешнева о найме в Англии «мельников», т. е. фабричных рабочих, но каких и к какому делу, в письме не было указано, и Стрешнев в ответе просил дальнейших разъяснений¹⁷⁷.

XIII. Поездки в Лондон в первой половине апреля 1698 г

2 апреля царь посетил заседание парламента: «были в перла-менте», как записано в «Юрнале». Это было заседание Палаты лордов в присутствии короля, который являлся в палату в этот день, чтобы возвестить об утверждении нескольких биллей, в том числе билля о поземельном налоге. Палата общин, как известно, в таких случаях приглашается также в Палату лордов и выслушивает слова короля, стоя у решетки. Царь, избегая любопытных взоров, пристроился где-то наверху у потолка и смотрел на происходившее в слуховое окно. «В прошлую субботу, – доносил австрийский резидент, – король появился в парламенте и среди различных отдельных биллей пропустил билль о поземельном налоге в 10 миллионов рейхсгульденов. Царь московский, не видавший еще до тех пор собрания парламента, находился на крыше здания и смотрел на церемонию через небольшое окно. Это дало повод кому-то сказать, что он видел редчайшую вещь на свете, именно короля на троне и императора (его называют здесь императором России) на крыше»¹⁷⁸.

В воскресенье 3 апреля Петр, интересуясь, видимо, не только английской официальной государственной церковью, но и сектантами, побывал в молитвенном собрании мистической секты квакеров, – секты, основанной в середине XVII в. Георгом Фоксом, отрицавшим существующие религиозные исповедания с их догматами, таинствами, обрядами и всем внешним ритуалом и учившим, что истина заключается не в науке и не в религиозных исповеданиях, а дается непосредственным откровением, которое посещает каждого человека. Секта быстро распространялась в Англии и Северной Америке. Основатель ее умер незадолго до приезда Петра в Англию (в 1691 г.). Хотя заметка «Юрнала» под 3 апреля говорит, что «были в квекорском костеле», но следует помнить, что квакерские молитвенные собрания бывают в помещениях, где нет ни алтарей, ни икон и где не бывает ни музыки, ни пения. Собрание происходит в глубоком благоговейном молчании и в ожидании, пока на кого-либо из присутствующих не снизойдет откровение, и тогда он выступает с проповедью. Такая картина, вероятно, и представилась взорам Петра при посещении им квакерского собрания.

4 апреля Петр ездил в Лондон. Из развлечений отмечено в «Юрнале», что «были в городе и на столбе, с которого весь Лондон знать»; очевидно, влезали на так называемый «Монумент» – колонну в 188 метров высотой, построенную архитектором Реном в память великого лондонского пожара 1666 г.

5 и 6 апреля в «Юрнал» занесены поездки «к математику», именно: «в 5 день после обеда ездили верхами к математику; в 6 день в вечеру ездили в шлюпке к математику». Нельзя ли под этими словами видеть посещения расположенной по соседству Гринвичской обсерватории? Но кого разуметь под «математиком», который так привлек к себе Петра? Возможно, это тот же, кто в записи 9 марта назван «астрономиком», к которому ездили тогда также верхами. Предание указывает, однако, не директора Гринвичской обсерватории Фламстида, а знаменитого математика и астронома Галлея, который занял место Фламстида в качестве директора обсерватории, но уже гораздо позже пребывания Петра в Англии. Неясно только, жил ли в то время, о котором идет речь, Галлей в Гринвиче¹⁷⁹. Гюйсеновская редакция «Юрнала» эти визиты 5 и 6 апреля излагает несколько иначе; именно: 5 апреля «после обеда ездили верхами к одному славному математику», под 6 апреля: «в вечеру ездили в шлюпке к другому математику», так что оказывается, что Петр в эти дни посещал не одного, а двух разных математиков¹⁸⁰, и возможно, что под астрономом, славным математиком и просто математиком разумеются три различных лица, но, во всяком случае, пока неизвестно, какие именно.

При неоднократных посещениях Гринвича Петр, кроме обсерватории, мог еще осмотреть строившееся тогда королем Вильгельмом в память умершей в 1694 г. королевы Марии величественное здание госпиталя для матросов, которому Маколей в своей «Истории Англии» посвящает такие прочувствованные строки: «Любовь, с которой муж хранил в сердце память ее, скоро была засвидетельствована монументом, величественнейшим всех, которые когда-либо воздвигались венценосцами. Мысль обратить Гринвичский дворец в приют для старых матросов была собственно мыслью Марии, ее драгоценной мыслью. Она вздумала это, когда испытала, как трудно было найти удобное помещение для тысяч храбрых матросов, возвратившихся в Англию ранеными после Ла-Гогской битвы. При ее жизни не было сделано почти ничего для исполнения ее любимой мысли. Но, потеряв ее, муж как будто стал упрекать себя за невнимательность к ее желанию. Теперь он уже не терял времени. Рен начертил план, и скоро на берегу Темзы воздвиглось здание величественнее того приюта, который пышный Людовик устроил для своих солдат. Каждый, читающий надпись, которая идет по фризу зала, заметит, что Вильгельм не присваивает себе никакой доли признательности за эту мысль и приписывает свою заслугу одной Марии. Если бы король дожил до окончания этого сооружения, поставлена была бы статуя истинной основательницы госпиталя на лучшем месте того двора, который представляет два купола и две изящные колоннады тысячам непрерывно проезжающих мимо этого двора по царственной реке. Но эта часть плана осталась неисполненной, и лишь немногие из людей, смотрящих на первый из всех европейских госпиталей, знают, что это – памятник добродетели кроткой королевы Марии, любви и скорби Вильгельма и великой Ла-Гогской победы»¹⁸¹. По преданию, Петр так был восхищен этим зданием, что будто бы при свидании подал совет королю Вильгельму перенести свой дворец в Гринвич, а королевский дворец отдать под госпиталь. «Однажды, – повествует Штелин в своем рассказе, озаглавленном «Замысловатое слово, сказанное Петром Великим аглинскому королю Виллияму», записанном со слов английского посла в Петербурге лорда Рондо, – проводив утро в рассматривании великолепного здания и преизящных учреждений Гренвигского гошпиталя для отставных матрозов, обедал он с королем Виллиямом. За столом спрашивал его король, как показался ему Гренвигской гошпиталь? «Чрезвычайно хорош, – ответствовал сей монарх, – и даже столь хорош, что я бы советовал вашему величеству оной взять для вашего дворца, а дворец ваш очистить для живущих там матрозов»¹⁸².

7 апреля, как значится в «Юрнале», «был десятник у корабельного баса». Кто обозначен этим названием, инспектор ли флота сэр Альтон Дин, просвещавший Петра по вопросам судостроения, или какой-либо из дептфортских корабельных мастеров и кто именно, сказать невозможно. Дни 8 и 9 апреля посвящены были поездке в Оксфорд: «апреля в 8 день за 4 часа до полудня (в 8 часов утра) поехали в Оксфорт». Современник этих событий так описывает Оксфорд и его знаменитый университет: «Оксфорт начальной город в провинции того ж имени; лежит на реках Изи и Сеирвельде, 47 англинских миль от Лондона. Величина его средняя, но построен изрядно и люден, и имеет славной университет, который в 880, или 890, или 895 году королем Алфредом основан; тут есть славная библиотека (именуемая Бодлеанская, по имени первого ее собирателя и устроителя Томаса Бодлео); также есть бископ под Кантебургским архиепископом; есть там 18 коллегий, в которых да еще в сед-ми других домах, зовомых Галсы, студенты живут под жестоким правлением; да, кроме их, еще 1 000 других школьников, которых питают и одевают из некоих доходов, и имеют они для забавы изрядные сады и аллеи; одеяние ж их единообразно, но отменно от других. Сей город имеет свободу двух депутатов в парламент посылать; и университет его имеет такую ж свободу, которой также двух депутатов туда отправляет»¹⁸³. Вернулись из Оксфорда, по известию «Юрнала», «в 9 день в полночь», неясно, в полночь с 8-го на 9-е или с 9 на 10 апреля, – вернее последнее, – «зело довольны тем путешествием», добавляет гюйсеновская редакция «Юрнала», сообщая о вынесенном впечатлении.

11 апреля вечером царь возил Ф.А. Головина на яхте в Вулич. 13-го, как гласит «Юрнал», «был десятник с Яковом Брюсом в туре, где денги делают», т. е. в том отделении Тауера, которое было занято монетным двором. Выделка монеты привлекла к себе внимание Петра, и он еще дважды посетил монетный двор в Тауере.

Незадолго перед приездом Петра в Англии была проведена крупная монетная реформа, имевшая целью положить конец злоупотреблениям с монетой, от которых страдала страна. «До Карла II, – пишет Маколей, – наша монета чеканилась по способу, остававшемуся еще от XIII столетия. Эдуард I (1272–1307 гг.) вызвал искусных мастеров из Флоренции, которая в его время была то же сравнительно с Лондоном, что во время Вильгельма III Лондон был сравнительно с Москвой. Много поколений инструменты, введенные тогда в наш монетный двор, продолжали служить почти без перемен. Металл резали ножницами, потом округляли куски молотом и выбивали на них штемпель также молотом. Тут много зависело от руки и глаза работника. Неизбежно некоторые монеты выходили имевшими несколько больше, другие несколько меньше точного количества металла; лишь немногие из монет выходили совершенно круглые, и монета не имела каемочки по ободу. Поэтому с течением времени плуты нашли, что обрезывание монеты – самое легкое и самое выгодное из всех мошенничеств. При Елизавете уже найдено было нужным постановить, что обрезыватель монеты подвергается такому же наказанию, какое было издавна определено подделывателю монеты – смертной казни. Но ремесло обрезывания монеты не могло быть убито подобными мерами, потому что было слишком выгодно, и около времени Реставрации все стали замечать, что очень многие из попадавшихся в руки крон, полукрон и шиллингов несколько обрезаны.

То было время, изобильное опытами и изобретениями по всем отраслям науки. Явился проект важного улучшения в способе давать круглоту монете и выбивать на ней штемпель. В лондонском Тауере поставили машину, которая в значительной степени заменяла ручную работу. Машину вертели лошади, и машинисты нашего времени, конечно, назвали бы ее грубой и слабой. Но все-таки монеты, выходившие из нее, принадлежали к лучшим в Европе. Подделывать их было трудно. А круглота их была совершенно правильная, и вдоль края шла надпись; потому нечего было опасаться обрезки. Монеты ручной работы и машинной работы обращались вместе; казна брала их в уплату одинаково, потому одинаково брала и публика. Тогдашние финансисты, кажется, ожидали, что монета нового чекана, очень хорошая, скоро вытеснит из обращения монету старого чекана, сильно попорченную. Но каждый неглупый человек должен был бы сообразить, что если казна принимает равноценными полновесную монету и легкую монету, то полновесная не вытеснит легкую из обращения, а сама будет вытеснена ею. Обрезанная крона в Англии считалась при уплате налога или долга за такую же, как машинная необрезанная. Но если перелить в кусок или перевезти через канал машинную крону, то она оказывалась стоившей гораздо более обрезанной. Потому со всей той несомненностью, какая возможна в предсказаниях о вещах, зависящих от человеческой воли, можно было бы предсказать, что плохая монета останется на том рынке, который один принимает ее по одинаковой цене с хорошей, а хорошая монета будет уходить в такое место, в котором будет получаться выгода от ее высшего достоинства. Но тогдашние политические люди не догадались сделать этих простых соображений. Они изумлялись тому, что публика по странной нелепости предпочитает употреблять легковесную монету, а не употребляет хорошей… Лошади в Тауере продолжали ходить по своему кругу. Телеги за телегами с хорошей монетой продолжали выезжать с монетного двора; а хорошая монета по-прежнему исчезала тотчас же, как выходила в обращение. Она массами шла в переливку, массами шла за границу, массами пряталась в сундуки; но почти невозможно было отыскать хоть одну новую монету в конторке лавочника или в кожаном кошельке фермера, возвращавшегося с рынка»¹⁸⁴.

Зло от порчи монеты было неисчислимо. «Все зло, – говорит тот же историк, – которое терпела Англия в течение четверти столетия от дурных королей, дурных министров, дурных парламентов и дурных судей, едва ли равнялось тому злу, которое делали ей в один год дурные кроны и дурные шиллинги… Зло ежедневно, ежечасно чувствовалось повсюду почти каждым человеком на ферме и на поле, в кузнице и у ткацкого станка, на океане и в рудниках. При каждой покупке был спор из-за денег; у каждого прилавка шла брань с утра до ночи. Работник и хозяин ссорились каждую субботу, как приходил расчет. На ярмарках, на базарах только и слышались крик, упреки, ругательства, и хорошо, если день обходился без разбитых лавочек, без разбитых голов. Купец, отпуская товар, условливался о том, какими деньгами получит уплату. Даже коммерческие люди путались в хаосе, которому подверглись все денежные расчеты. Жадность беспощадно грабила людей простых и беспечных, и ее требования с них росли быстрее даже того, чем уменьшалось достоинство монеты. Цены первых потребностей: обуви, эля, овсяной муки – быстро росли…»¹⁸⁵

Монетная реформа, предпринятая в 1695 г., имела целью устранение этого зла. После долгого предварительного обсуждения вопроса, в котором приняли участие два великих мыслителя, Локк и Ньютон, канцлер казначейства Монтегью провел через парламенты билль о перечеканке машинным способом всей монеты с отнесением убытков от этой операции на счет казны. Обрезанная монета с известного срока теряла свою номинальную стоимость, должна была быть возвращена в казначейство, переплавлялась и перечеканивалась машинным способом, штампом. Заведование монетным двором в Тауере, где производилась эта операция, Монтегью поручил своему другу Исааку Ньютону, бывшему тогда профессором Кембриджского университета, оказавшемуся деятельным и распорядительным директором монетного двора и своими разумными мероприятиями быстро поднявшему его производительность. «Сильно заботились, – обращаемся опять к рассказу Маколея, – ускорить перечеканку. В Реставрацию монетный двор, подобно всем другим официальным местам, сделался гнездом тунеядцев и плутов. Важная должность управляющего им, дававшая от 6 до 7 сот фунтов дохода, стала пустой синекурой, которую занимали один после другого светские господа, очень известные за карточными столами Вайтголла, но никогда не удостоивавшие хоть издали взглянуть на Тауер. Теперь эта должность стала вакантной, и Монтегью настоял, чтобы отдали ее Ньютону. Благодаря дельности, усердию и строгой честности великого мыслителя быстро преобразовалось все на монетном дворе. Он занялся своей должностью так деятельно, что не оставлял себе времени на те труды, которыми стал выше Архимеда и Галилея. До совершенного окончания великой заботы о перечеканке монеты он с твердостью, почти с досадой отвергал все попытки английских и континентальных ученых отвлечь его от занятий по должности. Старые служащие на монетном дворе считали отличной работой, когда успевали чеканить на 15 000 фунтов стерлингов серебряной монеты в неделю. Когда Монтегью заговорил о 30 или 40 тысячах, эти формалисты и рутинеры отвечали, что такая вещь невозможна. Но энергия молодого канцлера казначейства и его друга, теперь управлявшего монетным двором, достигла гораздо удивительнейшего результата. Скоро в Тауере работали 19 машинных станков»¹⁸⁶.

Московский царь интересовался работой в Тауере не только потому, что его занимало всякое производство, всякая машина, но и в особенности потому, что его собственное государство страдало также от плохой монеты. Яков Брюс был взят на монетный двор, вероятно, с практической целью ознакомиться с выделкой монеты в Англии, чтобы потом завести те же приемы в России. Гости, надо полагать, хотя бы в общих чертах были ознакомлены с монетной реформой. Надо полагать также, что в качестве директора монетного двора Ньютон присутствовал при этих посещениях царя, но, кажется, не сохранилось никаких письменных документов о встрече Петра с великим математиком.

14 апреля царь предавался забавам с артиллерией. «За рекою, – читаем в «Юрнале», – стреляли из пушки в дубовую доску: зело дуб крепок и не щелеват». Была уже мысль и об отъезде: «Царь московский, – доносил в Вену Гофман от 15/25 апреля, – думает на следующей неделе откланяться королю, вернуться затем в Голландию и тотчас же ехать к вашему императорскому величеству»¹⁸⁷.

XIV. Заключение табачного договора. Расход денег, полученных за право торговли табаком

16 апреля был окончательно заключен договор о табачной торговле с маркизом Кармартеном. Договор состоял в следующем. Целью его объявлялось умножение торговли между русскими и англичанами и польза обоих государств. Договор писался от имени великих послов. Со дня заключения договора и по 1 сентября 1698 г. Кармартен или его уполномоченные, «к тому учрежденные», обязуются ввести в Россию 3000 «беременных» бочек табаку по 500 английских фунтов весом каждая, всего 1 500 000 фунтов. В течение второго года, с 1 сентября 1699 г. по 1 сентября 1700 г. (даты в договоре пишутся от Рождества Христова), Кармартен должен ввезти 5000 таких же бочек с тем, что, если означенное количество табака не удастся продать в тот же срок, Кармартен может отказаться от договора, сохраняя за собой право распродать оставшееся у него на руках количество. Если же весь табак к 1 сентября 1700 г. будет продан, то Кармартен или его «учрежденные» могут, если пожелают, возобновить договор с 1700 г. еще на пять лет, и тогда в третий год действия договора Кармартен ввозит 6000 бочек; а затем в каждый следующий год прибавляет перед предыдущим по 1000 бочек. Если же кто-либо иной заявит желание по истечении первых двух лет, т. е. после 1 сентября 1700 г., привозить более 6000 бочек в год и внести авансом сумму в 20 000 фунтов стерлингов, то и маркиз Кармартен обязан будет также увеличить количество ввозимого табака или в противном случае договор прекращается.

С ввозимого табака Кармартен обязан платить пошлины в казну по 4 копейки с фунта, и, кроме этой пошлины, никаких других пошлин с него взиматься не будет. Его царское величество запретит в своем государстве разводить табак или кому-либо другому ввозить его. Существующие в России плантации должны быть разорены, кроме только плантаций на Украине, где курение табака и торговля им не воспрещались и ранее, с тем, однако, чтобы из Украины табака никуда не вывозить и разводить его там только для местного потребления под угрозой конфискации вывезенного, причем из конфискованного в таком случае половина поступает в казну, а половина отдается Кармартену. Прежние указы, разрешавшие ввоз табака, уничтожаются; его царское величество будет оказывать содействие Кармартену и его уполномоченным против нарушителей монополии, и если сам Кармартен, или его уполномоченные, или их приказчики заявят подозрение о ввозе табака кем-либо иным, то царь даст им достаточное число своей гвардии для производства обыска. Ввоз табака через Нарву и другие места будет запрещен. Будет дозволено всем курить табак, и все прежние указы, запрещавшие курение, будут отменены. Кармартену, его факторам и служителям гарантируется в России свобода вероисповедания и возможность брать себе в услужение как иноземцев, так и русских подданных. В случае каких-либо преступлений, совершенных приказчиками Кармартена или их служителями, взыскание отнюдь не распространяется на товары и имущество маркиза. Кармартену наряду с правом ввоза и продажи табака предоставляется исключительное право привозить и продавать немецкие никоцианские трубки, «никоцианские коробочки» (табатерки) и различные принадлежности для курения с тем, однако, чтобы количество этих предметов не превышало такого, с которого должно идти в казну пошлины 200 рублей. Ежегодно Кармартен, кроме уплачиваемой им пошлины, вносит в казну его царского величества по 1000 фунтов табаку. По вручении ему этого договора Кармартен уплачивает великим послам 12 000 фунтов стерлингов, которые будут зачтены ему в счет пошлины. По поводу разных затруднений, какие могут встретиться при исполнении договора, его царское величество открывает Кармартену и его уполномоченным свободный к себе доступ¹⁸⁸.

Изучая процесс выработки текста договора, можно прийти к заключению, что текст этот прошел три редакции. Из них первая редакция – текст в 6 статей – это первоначальный проект англичан, их «образцовое письмо», присланное Петром посольству в Амстердам при его письме¹⁸⁹. Суть этого проекта в 6 статьях заключалась в том, что: 1) исключительное право ввоза табака в Россию предоставляется маркизу Кармартену и его уполномоченным, 2) договор заключается на 7 лет, с 16 июля 1698 г. по 16 июля 1705 г., 3) Кармартен обязуется в течение этих семи лет ежегодно ввозить не менее 10 000 бочек табаку, по 500 фунтов в бочке, а если это количество будет распродаваться, то может ввозить и больше, 4) с фунта уплачивается пошлина в казну по 4 копейки в Архангельске или где табак будет выгружаться, 5) при вручении текста договора Кармартен уплачивает в казну 12 000 фунтов стерлингов в счет пошлин, 6) договор «для достаточнейшего и совершенного обнадеживания и утверждения» подписывается послами с приложением печатей.

Вторую редакцию – в 8 статьях – составляет текст, несколько измененный послами в расположении статей и дополненный сравнительно с текстом первой редакции¹⁹⁰. Это – договорное письмо, которое Возницын называл «попространнее». Существенное содержание его тождественно с текстом первой редакции. Дополнением является статья 7, включающая условие, о котором писал Петр послам, именно, что пошлины уплачиваются все равно с 10 000 бочек, хотя бы часть табака погибла на море или не весь бы он был распродан. Во включении этого условия сказалось, между прочим, личное участие Петра в выработке договора.

Эти два первоначальных текста были, как мы видели, посланы от посольства в Англию 4 марта. Там, в Англии, была выработана новая, третья, окончательная, гораздо более обширная редакция, в которой договор и был принят. В ней много подробностей сравнительно с двумя первоначальными редакциями, например: о сохранении табаководства на Украине, об отмене прежних указов о табаке, о содействии Кармартену со стороны правительства в борьбе против нарушителей монополии, о правах уполномоченных и приказчиков Кармартена в России, о ввозе принадлежностей курения, о ежегодном взносе в казну, кроме пошлин, еще 1000 фунтов табаку в натуре. Два основных условия договора остались те же: о размере пошлин по 4 копейки с фунта и о предварительном взносе в счет будущих пошлин 12 000 фунтов стерлингов. Существенная разница между двумя первоначальными редакциями и третьей, окончательной, касалась, во-первых, срока договора, во-вторых, количества ввозимого табака. По двум первоначальным редакциям договор заключался на 7 лет с 16 июля 1698 г.; по окончательной редакции срок также семилетний, но с той разницей, что по истечении первых двух лет Кармартен имел право отказаться от договора, если бы увидел, что договор для него невыгоден, или же продолжить его. Таким образом, все время действия договора в окончательной редакции подразделялось на два периода: первый, предварительный, в первые два года и второй, пятилетний, с тем что по миновании первого периода договор мог быть прекращен или продолжен. Количество ввозимого табака по окончательной редакции значительно уменьшено, и в установлении его допущена градация: в первый год 3000 бочек вместо 10 000 бочек по первоначальным редакциям, во второй – 5000 и затем с увеличением в каждый последующий год на 1000 бочек, причем если бы кто другой предложил русскому правительству по истечении первых двух лет действия договора ввозить более 6000 бочек или дать авансом в счет пошлин 20 000 фунтов стерлингов, то и Кар-мартен обязывался ввозимое количество табака соответственным образом увеличить или же договор мог быть нарушен правительством. В какой мере принимал участие сам Петр в выработке окончательной редакции договора, сказать невозможно¹⁹¹.

При самом заключении договора англичане уплатили в счет 12 000 фунтов, которые они обязались уплатить авансом, некоторую часть этой суммы, а именно: 17 апреля 2100 гиней, или 2310 фунтов, и на следующий день еще 1536 гиней 8 шиллингов, или 1690 фунтов, а всего 4000 фунтов¹⁹².

Почти вся эта сумма, полученная Ф.А. Головиным, была израсходована в течение трех дней, 17–19 апреля, там же, в Англии; очевидно, деньги были перехвачены на покрытие неотложных расходов, так что сейчас же и разошлись. Этим расходам Ф.А. Головиным, их производившим, была составлена особая роспись: «Тетрать записная росходу денгам, которые взяты у агличан торговых людей». На росписи стоит остановиться: сухой и деловой документ этот тем не менее дает нам некоторые колоритные черты пребывания Петра в Англии, указывает лиц, с которыми он был в общении, свидетельствует о его занятиях, характеризует его стремления и вкусы.

Значительную часть вырученных денег пришлось отдать в уплату долгов, сделанных у двух английских коммерсантов, известных Петру по их сношениям с Россией, ссужавших царя в Лондоне и исполнявших его поручения, Осипу Вульфу и Андрею Стельсу, всего обоим 1621 гинею и 1 шиллинг. Этим платежом, между прочим, покрыты были сделанные Стельсом расходы по закупке «лекарских инструментов». Ему же, сверх того, было уплачено 20 фунтов «за малого арапченка», которого Петр купил у него, вероятно, по просьбе Лефорта. Следующими крупными статьями уплаты были 220 гиней бывшему одновременно с Петром в Лондоне голландскому коммерсанту, прикомандированному к русскому посольству, Захарию Диксу за алмазную запону с портретом Петра, которая была ему или через его посредство заказана: «за алмазные персоны, что делал великого государя в Лондоне, за золото и за алмазы и за работу»¹⁹³. 150 гиней было заплачено за приобретенную государем небольшую яхту из кипарисного дерева: «Заплачено в Лондоне за судно, за малую яхту, что куплено на великого государя, а зделана вся из кипарисного дерева, у агличанина Ивана Колсуна 150 гиней золотых аглинских». Далее 160 гиней было передано Головиным Александру Меншикову, состоявшему при Петре за границей как бы личным его казначеем, на личные расходы государя. «Апреля в 17 день», читаем в «тетрати», «отдано Александру Меншикову по приказу 20 гиней; апреля в 18 день отдано по указу Александру Меншикову 40 гиней золотых на мелочные покупки; апреля в 19 день, как поехал посол из Детфорта, отдано вверх¹⁹⁴ Александру Меншикову 100 гиней для государева росходу по указу».

Довольно значительная сумма – 289 гиней с лишком – прошла через руки находившегося с царем в Англии Якова Брюса, частью в уплату за его обучение математическим наукам учителю математики, у которого Брюс также жил и столовался, частью же за математические инструменты, которые Брюс покупал в Лондоне по поручению государя. Вот относящийся сюда ряд записей: «Апреля в 17 день заплачено по указу великого государя Якову Брюсу, что учился математическому делу в Лондоне у агличанина учителя математики у Ивана Колсуна – очевидно, того, у которого была приобретена кипарисовая яхта, – 50 гиней» да «того ж числа впредь для учения дано тому ж мастеру за Якова ж Брюса на 6 месяцов по договору по 8 гиней на месяц, в том числе за корм и за двор, всего 48 гиней». При Брюсе находился слуга «малой», за содержание которого было заплачено тому же математику 10 гиней и 5 шиллингов. Наконец, ему же, Брюсу, на возвращение по окончании обучения туда, где будут находиться послы, а также на платье и другие издержки выдано 100 гиней. Обучаясь математике, Брюс закупал для царя математические инструменты. Еще раньше, до получения табачных денег, Ф.А. Головин оплатил некоторые из таких расходов Брюса, о чем и занес в расходную запись своего путешествия именно 1 апреля «по указу за инструменты, что купил Яков Брюс, 3 гинеи»; 8 апреля: «Якову Брюсу дано за провоз из Лондона в Детфорт инструментов математических и что некоторое из них куплено, 2 гинеи золотых»; 9 апреля: «за малой глобус, что в корпусе, да за 24 цыркуля, что купил Яков Брюс на великого государя, 4 фунта английских»; 14 апреля: «Якову Брюсу за серебреные инструменты заплачено 3 фунта 13 шеленгов». Теперь, получив табачную сумму, Головин продолжал покрывать расходы Брюса по закупке инструментов из нее: 17 апреля: «за взятье инструменту, что у него иманы при бытии государеве в Лондоне, 20 фунтов аглинских и 2 гинеи и 16 шилингов»; 18 апреля: «за инструменты серебряные по указу великого государя дано Якову Брюсу 6 фунтов с полуфунтом; того ж числа за инструмент восьмстант 40 гиней дано по указу Якову Брюсу»; 19 апреля: «Якову Брюсу по последней росписи за инструменты по указу дано 4 фунта 18 шеленгов и 6 копеек. Он же взял за квадрант математической Исаку Керверу 10 гиней 14 шеленгов». Из этих записей видно, как усиленно шла закупка в Лондоне математических инструментов для занятий по теории кораблестроения в Дептфорде и в запас для кораблестроения в России. Инструменты, названные квадрантом и восьмстантом, нужны были для артиллерийских занятий.

Но интересы Петра к знанию шире этого круга и направлены не только на кораблестроение и артиллерию. В Англии с ним находился первый и пока единственный русский врач доктор Петр Посников, исполнявший также поручения царя по ученой части. Ему Ф.А. Головин уплатил 17 апреля «за анатоменную книгу, что куплено по указу в Лондоне, 7 фунтов… да за другую книгу, в которой роспись книгохранительнице аксонской (так!), полтора фунта; всего 8 фунтов с полуфунтом». По отъезде Петра Посников должен был остаться еще на некоторое время в Англии, и на него было возложено весьма широкое поручение: «оставлен на невеликое время в Лондоне для осматривания академей», для чего ему Головиным выдано было 17 апреля на расходы 30 фунтов. Можно догадываться о целях Петра, с которыми Посникову давалась такая командировка; вероятно, при ознакомлении с английскими школами имелось в виду в будущем учреждение школ в России. Первая математическая школа и была у нас действительно заведена англичанами. Запись о выдаче Посникову 30 фунтов на расходы по осмотру академий показывает, что мысль о будущей русской школе занимает Петра во время пребывания его в Англии весной 1698 г.

Из того же табачного аванса в течение 17–19 апреля было выдано жалованье некоторым англичанам, нанятым в русскую службу¹⁹⁵, некоторым лицам, бывшим при Петре в Англии¹⁹⁶, и оплачены некоторые произведенные расходы, именно: «часовому мастеру Якову Гасениусу за малую мартышку, что изволил взять государь, дано 11 гиней»; уплачено женевцу Тортону «за все почты, как был великий государь в Лондоне с приезду апреля по 19 день… 35 гиней 17 шиллинг и 5 коп.». Тортон, очевидно, брал на себя комиссию по почтовым сношениям Петра во время пребывания его в Англии; далее «за провоз сундуков лекарю Балдвину Андросову, что отвозил из Детфорта в Лондон с инструментами, которые куплены 60 скрын к лекарскому делу – 1 фунт 3 шиллинга»; заплачено также за погребение какого-то архимандрита греческой веры, который приехал в Англию из голландской земли и там умер, 12 фунтов 12 шиллингов.

Наконец, Ф.А. Головин позаботился о выдаче наградных денег по случаю предстоявшего отъезда государя людям, на него работавшим: гребцам на королевском боте, на котором Петр плавал, пяти человекам 25 фунтов и прислуге в доме мистера Эвелина: оставлено было Петру Шафирову 120 гиней для раздачи людям, «которые в доме, где стоял великий государь, служили», и 8 фунтов для выдачи «двум девкам, которые работали на дворе и в хоромех»; им же уплачено было самим Головиным при его отъезде 3 гинеи; «девке, которая за арапченком ходила, – 1 гинея»; «малой девченке – 1 крона, где стояли»; «воротнику на дворе, где стояли, дано 1 фунт».

XV. Возвращение из Англии в Голландию

18 апреля Петр в сопровождении Ф.А. Головина был с прощальным визитом у короля¹⁹⁷. Чувства его к Вильгельму III несколько омрачились дошедшими известиями о намерении Австрии заключить мир с турками и о готовности Вильгельма содействовать своим посредничеством осуществлению этого намерения. «Третьего дня, – писал в Вену чрезвычайный австрийский посол в Лондоне граф Ауэрсперг, – царь откланялся королю Вильгельму и с нежностью уверял его в своей постоянной дружбе. Однако, когда он узнал, что сюда от лорда Пэджета (английского посла в Константинополе) прибыл секретарь с некоторыми мирными предложениями, он выразил недовольство, что король не сообщил ему о том, и так как он того мнения, что еще не время заключать такой мир, то, вероятно, будет противодействовать его заключению, когда прибудет ко двору вашего императорского величества. Им здесь, впрочем, вполне довольны, потому что он более не чуждается так людей, как вначале, но ему ставят в упрек его скупость и то, что он ни в одном случае не показал себя щедрым». В Лондоне сохранилось предание, что на прощание царь подарил королю драгоценный рубин в 10 000 фунтов стерлингов, обернутый в простую оберточную бумагу¹⁹⁸, – анекдот, совершенно невероятный, но символизирующий гениальные дарования Петра в грубой варварской оправе.

Ф.А. Головин вызывался в Англию для заключения договора с маркизом Кармартеном о табачной концессии и для заключения контрактов с разного рода специалистами-техниками, которых Петр нанял в Англии до 60 человек. В числе их был майор Леонгард ван-дер-Стам, получивший в начале мая 1698 г. помимо жалованья еще «за чертежи английских кораблей и за разные издержки – 198 ефимков 15 алтын», из чего можно сделать предположение, что он по поручению царя доставал для него чертежи английских кораблей. Далее в числе нанятых в Англии были мастер шлюзного дела капитан Джон Перри, приглашенный для прорытия канала между Волгой и Доном на место сбежавшего с этих работ полковника Брекаля¹⁹⁹, корабельные мастера Джон Ден²⁰⁰ и Осип Най, мастера огнестрельные, пушечные, резного дела, станочной оковки, жестяного дела, «капитан над мостами», несколько подмастерьев и бомбардиров²⁰¹. Тогда же приглашен был в качестве профессора математики для будущей навигацкой школы Андрей Фергарсон (Fergarson), получивший образование в Эбердинском университете, с двумя помощниками: Гвином (Guin) и Гренсоном, воспитанниками «госпиталя церкви Христовой»²⁰². Окончив дела по заключению контрактов с этими специалистами, Ф.А. Головин 19 апреля после обеда выехал из Англии в Амстердам: «в 19 день после обеда поехал отсель Федор Алексеевич»²⁰³.

Веденная им за время его путешествия расходная запись бросает некоторый свет на его занятия во время его пребывания в Англии: «марта з 28 дня, – читаем там, – апреля по… день, как поехал из Лондона в Амстрадам и в пребытие посолское в Англии, как ездил по указу для дел из Детфорта в Лондон и для договоров торгового дела в Лондон осмью (так!) и как ездили с великим государем в розное время смотреть метания бомб и пушек, и алтилерии, и в две комедии, как были с волентерами, и за провоз в малых шлюпках из Лондона в Детфорт, и за пищу в Лондоне, и за бани, как были, и за пиво, и что дано Якову Брюсу за посылки к математиком, всего издержано 89 червонных да 29 гиней аглинских». Из той же записи видно, что Ф.А. Головиным в Лондоне перед отъездом были сделаны некоторые покупки: 18 апреля куплено «платье английских законников черное, дано 8 гиней и с поясом»; 19 апреля часовому мастеру Гассениусу было заплачено «за одне часы зепные да за другие столовые… 23 фунта аглинских». В дорогу посол запасся кофе и сахаром: «кафе да сахару куплено в дорогу с послом на 8 крон, крона по 20 алтын», а перед самым отъездом 19 апреля «на мелочную покупку фруктов, как поехали из Англии», было издержано 30 шиллингов 2 кроны²⁰⁴. 22 апреля Ф.А. Головин был уже в Амстердаме²⁰⁵.

Через день после его отъезда двинулся в путь и Петр. 20 апреля он обедал у герцога Лидса, отца Кармартена, по известию «Theatrum Europaeum», в его поместье Вимблетоне, в 4–5 милях от Лондона²⁰⁶, и от него проехал в Тауер на монетный двор, откуда вернулся домой вечером: «был десятник у Кармартенова отца, – читаем в «Юрнале», – там кушали и от него были в туре; приехали в вечеру домой». 21 апреля, в день отъезда, Петр все же не мог удержаться, чтобы еще раз не съездить все на тот же, так сильно привлекший к себе его внимание монетный двор: «после обеда ездил десятник в город и был в туре, смотрел, где деньги делают». Между тем свита перебиралась на яхту. Царь вернулся из Лондона в Дептфорд к пяти часам пополудни на подаренной королем яхте «The Transport Royal», и после того двинулись вниз по Темзе. Миновали Гринвич с обсерваторией и госпиталем; но мимо Вулича Петр не мог проплыть равнодушно и, сделав остановку у этого городка, вышел на берег, чтобы еще раз заняться стрельбой из пушек: «из города приехал десятник на яхте после полудня в 5 часов на Транспорте, и после того пошли в путь; проехали Гринвич да Блеквал. Приехали в Улич и были в городе, стреляли из пушек; в сумерках приехали под город Гравизинт (Gravesend) и стали на якоре, от Лондона 20 миль; стоит град на правой стороне». Ночью присоединился к царской свите догнавший ее в шлюпке «Данилович», т. е. Меншиков: «в ночи приехал Данилович к нам в шлюбке»²⁰⁷. Из того, что его прибытие особо отмечено «Юрналом», можно заключить, что Меншиков к этому времени успел войти уже в значительную близость к царю. Это – первое официальное свидетельство о такой близости.

По приезде в Гревзенд Петр удосужился вечером 21 апреля написать несколько строк в Москву к Виниусу. «Min Her, – писал царь, – писмо твое, писанное марта 11, мне дошло апреля 16 д., – также и протчих господ отданы же, на которые буду впредь соответствовать, а ныне отповеди не мог учинить, понеже сегодня мы отъехали из Детфорта. Пожалуй, поклонись от нас кумпании нашей». К этим строкам, написанным рукой писца, Петр прибавил еще собственноручно: «В томъ же писмѣ пишешь о пословице для морозоѳъ i то воiстинну угодалъ: мно-гия говорили намъ, что мы такия морозы привезли с собою. Piter. Изъ Гравизента апрѣля въ 21 день 1698»²⁰⁸. В этих словах надо видеть намек на чрезвычайно холодную погоду, бывшую в Англии в апреле 1698 г.

На следующее утро, 22 апреля, Петр, съехав с яхты, побывал в Гревзенде, проведя там около часу: «поутру были в городе и, быв в городе с час, пришли на яхту». В 9 часов утра яхта снялась с якоря и тронулась в дальнейший путь. Был мрачный дождливый день, временами, однако, проглядывало солнце; дул норд-норд-ост: «за 3 часа до полудня, выняв якори, пошли в путь норд-норд-остом. День был мрачен, и был дождь и солнечное сияние». Миновав городок Ли (Leigh) на левом берегу устья Темзы, царская яхта повернула из устья Темзы в устье реки Медвэй (Medway) и, проплыв мимо городка Ширнесса (Sheerness), расположенного при устье этой реки, направилась к Чатаму. Первоклассная приморская крепость, обширнейшая верфь и первый по размерам морской арсенал в Англии, центр производства якорей, цепей и других морских принадлежностей, Чатам не мог, конечно, не привлечь к себе внимания Петра, и он, оставив яхту на якорях, в шлюпке ездил его осматривать, а затем, вернувшись на яхту и снявшись с якоря, вошел в Чатамскую гавань, где стояла часть английского военного флота. Так, кажется, надо понимать рассказ «Юрнала»: «Проехали город Ли, на левой стороне; проехали город Ширнесс, стоит на устье реки Медвей, которая идет к пристани Чатому. Десятник ездил в шлюпке, яхты стояли на якорях; и, был в городе с час, приехали на яхту. Вынув якори, пошли; приехали в Чамтанское пристанище». Так как яхта, на которой Петр плыл, при входе в гавань села на мель, то он перебрался на маленькую яхту Кармартена, прибывшего в Чатам вслед за царем, и на ней плавал по гавани, осматривая большие военные корабли: «Яхта стала на мель и сели в шлюпку, переехали на малую яхту, на которой Кармартен приехал, и на ней ездили». Царь побывал на трех трехпалубных кораблях: «Были на корабле, именуемом Британи, на котором три палубы, 103 пушки; были на корабле, именуемом Дюк, на котором три палубы, 96 пушек; были на новом корабле, именуемом Триумф, на котором три палубы, 96 пушек, корабль зело изряден». Из последней отметки «корабль зело изряден» надо заключать, что этот вновь построенный корабль «Триумф» особенно понравился. С осмотра царь вернулся в Чатам в 6 часов пополудни: «приехали в Чатам после полудня в 6 часов. День был мрачен, и солнечное сияние и был дождь»²⁰⁹.

Утро 23 апреля застало Петра еще в Чатаме, и он опять съезжал с яхты в шлюпке и плавал «к мосту», вероятно, осматривать какие-либо достопримечательности: «поутру ездили в шлюпке к мосту и приехали на яхту». Снявшись с якоря, подошли к Ширнессу, где стоял, дожидаясь возвращения царя, «The Transport Royal». Царь прощался с его экипажем: «Вынув якори, пошли зюд-вест и приехали к городу Шаряев (Ширнесс); здесь Транспорт стоял, и были на Транспорте и прощались». Во втором часу пополудни при пушечной пальбе и салютах с «The Transport Royal» царь покинул Ширнесс и в сумерках подошел к приморскому городу Мергету (Marget), где под флагом знакомого уже нам вице-адмирала Митчеля ожидали его несколько военных кораблей, которые должны были конвоировать его в Голландию. Ночь на праздник Пасхи проведена была на якорях у Мергета: «После полудня во 2-м часу пошли в путь. Ветр был зюд-вест. С Транспорта была из пушек стрельба и от людей поздравление. В сумерках пришли к кораблям, которым с нами идти в канвоерах; стали на якори против городка Мергета на правой стороне. День был мрачен и дождь в ночи»²¹⁰.

24 апреля, в день праздника Пасхи, до полудня вследствие противного ветра простояли на якоре. После полудня снялись было, но отошли всего с милю и стали опять на якоре у городка Чора, близ Мергета: «в праздник стояли за противным ветром и после полудня, вынув якори, пошли назад и, отшед с милю, стали на якори против городка Чор. Был дождь и великий сторм». Только 25-го, в понедельник рано поутру, несмотря на продолжавшуюся еще бурю, эскадра двинулась в открытое море, и Петр потерял из вида берега Англии.

XVI. Впечатления Петра от пребывания в Англии. Вид дома в Дептфорде по отъезде Петра

Какие впечатления уносил он от этих берегов? Яркие и отчетливо обозначенные пятна сильных основных восприятий, вызванных явлениями и предметами, наиболее занимавшими и интересовавшими, осложнялись сопутствующими бледнеющими впечатлениями, расплывались затем во множество едва заметных, то вспыхивающих в сознании, то вновь гаснущих, едва уловимых воспоминаний. Громкие отчетливые звуки главных мелодий сопровождались множеством постепенно слабеющих, наконец, чуть слышных отголосков. Мы никогда не воспринимаем какого-либо единого цельного впечатления, как бы сильно и резко оно ни было, особняком, без тысячи осложняющих его крупных и мелких, сильных и слабых восприятий, привходящих с ним вместе как бы в виде букета, в котором крупные и редкие цветы ярких тонов перемешаны с мелкими цветками, с цветками бледных оттенков и с простыми, почти бесцветными травами.

Резче и отчетливее всего, надо полагать, запечатлелся в душе Петра английский корабль, к которому было наиболее сильное тяготение, корабль, выстроенный по тем методам, за раскрытием тайны которых он и поехал в Англию. Громады английских трехпалубных морских гигантов с десятками выглядывавших из бортов пушек, легко, однако, носившиеся по воде на крыльях сложной системы парусов, спитхедский морской бой, во время которого ревели пушечные залпы, внушительные верфи Портсмута и Чатама, лава расплавленного металла на артиллерийских заводах Вулича, лес мачт английского торгового флота по течению Темзы, по которой много раз вверх и вниз скользила царская яхта, сложные по тому времени машины монетного двора в Тауере – вот, думается, наиболее яркие образы, возникавшие перед Петром, когда он расстался с Англией.

За ними, может быть, уже менее ярко вставали очертания Лондона, огромного города с запавшими в память силуэтами его величественных строений; поднимался неприятный осадок воспоминаний о бесчисленной толпе на улицах и площадях, так надоедавшей своим неотвязным любопытством; теснились представления о вещах, возбудивших внимание, звучали отголоски разговоров с людьми, с которыми приходилось так или иначе соприкасаться.

Перед мысленным взором в более или менее живых образах проходили чередой люди, привлекшие к себе наибольшее внимание: холодный, сдержанный и замкнутый король Вильгельм, о ком так много думалось еще в далекой Москве, к которому так рвалось пылкое воображение юности; епископ Бёрнет, с которым так занимательно было говорить о вопросах веры; храбрый, предприимчивый, увлекающийся моряк Кармартен, чья любовь к морю и морским приключениям находила себе такой живой отзвук в сердце Петра; другие лица, десятки других встречавшихся лиц. Все эти впечатления входили новым и обильным запасом в душевное богатство Петра. Даже и то, что не останавливало на себе его особенного внимания, как, может быть, заседание парламента, сложное устройство Оксфордского университета, виды небольших посещенных им городов, театральное зрелище, украшавшие королевские дворцы предметы искусства, все виденное и слышанное, все эти иногда совсем бледные и колеблющиеся восприятия не пропадали даром, и из тысячи таких ежедневных духовных отпечатков слагался тот общий, может быть, в значительной мере смутный и неясный фон, который должен был неизбежно сопутствовать уносимому Петром с собой представлению об Англии.

Но в свою очередь, и Петр оставлял по себе впечатления и воспоминания в стране, которую покидал. «Его путешествие, – писал Маколей в середине XIX в., – эпоха в истории не только его страны, но и нашей и всего человечества»²¹¹. Современники посещения Петром Англии отнеслись к нему различно. Для лондонской толпы, стекавшейся на него глазеть, это была редкостная заморская диковина; высшее английское общество интересовалось им мало, мало его замечало, поговорило несколько о его странностях и причудах и скоро стало его забывать; двор видел в нем дикаря, тяготился неожиданными его выходками и, конечно, более радовался его отъезду, чем его прибытию; епископ Бёрнет предсказывал ему или гибель, или значение великого человека, не понимал его казавшегося столь односторонним увлечения кораблестроением и отрицательно к этому увлечению отнесся. Самую недобрую память по себе оставил Петр, несомненно, у адмирала Джона Бенбоу, арендатора дома Says-Court в Дептфорде. Почтенный адмирал при переселении царя из Лондона в Дептфорд неохотно уступил ему свое помещение. Вид, в котором царь и его спутники оставили дом и принадлежавший к нему сад, был таков, что адмирал, вероятно, пожалел о данном им согласии; во всяком случае, он принужден был отказаться от возобновления аренды, срок коей истекал. Все в оставленном владении было предано полнейшему разрушению. Адмирал обратился к английскому правительству с ходатайством о возмещении ему убытков. Бумаги по этому делу сохранились в английских архивах; они любопытны потому, что бросают свет на житье Петра в Дептфорде и рисуют нравы компании, обитавшей в доме Says-Court.

В поданной правительству просьбе адмирал Бенбоу заявлял о порче дома и сада, просил о назначении осмотра уступленных им царю владений. Осмотр дома, сада и движимого имущества был поручен знаменитому, не раз уже выше упоминавшемуся архитектору, строителю собора Св. Павла и Гринвичского госпиталя сэру Христофору Рену, который пригласил себе в помощники экспертов: оценщика по части движимости мистера Севелла и королевского садовника мистера Лаудона. Оказалось, что дом действительно был так разрушен, что его во многих частях приходилось ремонтировать заново. Краска на стенах была облуплена, стекла выбиты, печи и печные трубы сломаны, дубовые и сосновые перекладины в потолках сломаны, полы в некоторых местах выворочены, в других испачканы грязью и рвотой. Окружавшая сад железная решетка разнесена на 100 футов протяжением. Та же картина разрушения видна из составленного Севеллом описания мебели и убранства комнат в том виде, как они оставлены были жильцами. В этом описании читаем: «Спальная, убранная голубой отделкой, и голубая кровать, обитая внутри светло-желтым шелком, вся измарана и ободрана. Японский карниз кровати сломан. Индийское шелковое стеганое одеяло, байковое одеяло и постельное белье запятнаны и загрязнены. Туалетный столик, обитый шелком, сломан и изрезан. Стенной орехового дерева столик и рундук сломаны. Медная кочерга, пара щипцов, железная решетка, лопатка – частью сломаны, частью утрачены. Палевая кровать разломана на куски, красная отделка, отороченная полосатым персидским шелком, сильно подрана и испорчена.

В кабинете четыре полотнища тканых дамасских обоев сильно измараны. В большой комнате два больших каминных крюка с медными рукоятями сломаны. В смежной комнате обои требуют чистки. В следующей комнате коленкоровая кровать с занавесями испятнана и изорвана в клочки, а большое индийское одеяло прорвано во многих местах. 14 голландских плетеных стульев все сломаны и испорчены. 12 стульев со спинками, обитыми драгетом, сильно испорчены. В следующей комнате обитая темным камлотом кровать сильно порвана и испорчена. Обыкновенное стаметовое одеяло изорвано и прожжено в нескольких местах. Черный панелевый стол и рундуки сломаны и испорчены. Пара каминных крюков с медными рукоятями, лопатка и щипцы сломаны. В следующей комнате две кровати: одна обитая драгетом, другая саржей – изорваны и испорчены. Старый комод, каминные крюки, лопатка и щипцы сломаны и испорчены. В следующей комнате голубая полосатая коломянковая кровать, обитая внутри пестрой индийской вышитой тканью, сильно измарана и попорчена, а карниз сломан. 12 кресел, обитых голубой материей, сильно попорчены. 3 старых голландских плетеных стула сломаны. Ореховый комод и оклейной стол сильно попорчены и сломаны. 6 белых тонких дамасских оконных занавесей изорваны и испорчены. Грелка поломана внутри и пожжена. Внизу: японский стол, два стула и кушетка все поломаны и испорчены. 7 отлогих стульев сломаны и утрачены. Несколько других стульев попорчены. Пара каминных крюков с медными рукоятками, пара щипцов, лопатка и решетка сломаны и попорчены. Два стола с инкрустацией попорчены. Большой турецкий ковер попорчен. 5 кожаных стульев утрачены. 2 перины и 2 подушки потеряны. 3 пары новых пуховых подушек потеряны, 8 перин, 8 подушек, 12 пар байковых одеял сильно замараны и попорчены. Одна запасная железная решетка изломана в куски. 3 пары тройных тонких голландских простынь утрачены. 3 кресла с ручками и 5 резных деревянных кресел изломаны в куски. Стол сломан и испорчен. 20 прекрасных картин сильно замараны, а рамы все разбиты. Несколько прекрасных чертежей и других рисунков, изображающих лучшие виды, утеряны и оценены адмиралом Бенбоу в 50 фунтов».

Итак, кровати, обитые шелковой материей, коленкором, камлотом, драгетом, саржей, коломянкой, были изодраны и измараны; простыни, одеяла, перины и подушки – испачканы, изорваны и совсем пропали; замаранные обои, изодранные оконные занавеси; испорченные или совсем в куски разломанные столы, кресла, стулья и другая мебель, изломанные каминные крюки и прочие металлические каминные принадлежности, как то: щипцы, лопатки и железные решетки, – эти железные предметы, должно быть, служили для упражнений богатырской силы, – таково было состояние и вид внутренней обстановки и убранства комнат в доме Says-Court при отъезде царя. Не лучше обстояло дело и в саду, заботливо выращенном мистером Эвелином. В акте осмотра под заглавием «Несколько замечаний о садах и палисадниках, принадлежащих достопочтенному Джону Эвелину, эсквайру, при его доме, Сейс-Корт в Дептфорде, в графстве Кент», эксперт Джорж Лаудон писал: «Во все время, пока московский царь проживал в означенном доме, немало повреждений было причинено в садах и палисадниках. Усмотренные повреждения двух родов: одни из них могут быть поправлены, другие же исправить нельзя: 1) трава помята и земля взрыта от прыжков и выделывания разных штук, 2) лужайка, на которой играют в шары, в таком же виде, 3) вся земля, которая обрабатывается под хозяйственные растения, заросла сорными травами и оставалась без ухода и обработки, потому что царь все равно не допустил бы никого к обработке, когда наступило для этого время, 4) шпалерные и другие фруктовые деревья остаются неподрезанными и без прививки, 5) ни живые изгороди, ни дички не подрезаны, как следует, 6) песчаные дорожки изрыты ямами и запущены. Замечания эти сделаны Джоржем Лаудоном, садовником его величества, который удостоверяет, что для приведения садов и плантаций в то исправное состояние, в каком они находились до пребывания его царского величества, потребуется сумма в 55 фунтов, в чем я и удостоверяю. Джорж Лаудон. Примечание: много вреда нанесено деревьям и растениям, что уже оказывается непоправимым, а именно: поломаны ветви у шпалерных фруктовых деревьев, попорчены три прекраснейшие широколистные липы, поломано несколько остролистников и других красивых растений».

Представленные ему акты осмотра владений Джона Эвелина сэр Христофор Рен препроводил в государственное казначейство при донесении, в котором писал: «С позволения вашего лордства. Вследствие предписания вашего лордства от 6 мая 1698 года на просьбу Джона Бенбоу об осмотре и оценке убытков, причиненных нанимаемому им дому, садам и имуществу его царским величеством и свитой его, в Дептфорде, я поступил согласно сему и оценил поправки дома и двора при содействии опытных людей: пригласил присутствовать мистера Севелла при оценке движимого имущества, а мистера Лаудона при оценке садов и палисадников, к каковым своим оценкам, при сем представляемым, они приложили свои руки, и я считаю их оценку вполне верной. Убыток по дому исчислен в 107 фунтов 7 шиллингов и по саду в 55 фунтов, а всего 162 фунта 7 шиллингов, каковая сумма должна быть, по моему мнению, уплачена мистеру Эвелину, владельцу дома, так как контрактный срок уже истек. Убыток по имуществу 133 фунта 2 шиллинга 6 пенсов с прибавлением недельного дохода, который я оцениваю в 25 фунтов, всего следует уплатить 158 фунтов 2 шиллинга 6 пенсов. Сверх того дом, принадлежащий некоему Росселю, бедному человеку, где проживала стража, назначенная состоять при доме, занимаемом царем, почти совершенно разрушен, так что подлежит оплате в полной стоимости.

Христофор Рен. Мая 11 дня 1698 г.». 21 июля того же года государственное казначейство приказало уплатить деньги всем лицам, понесшим убытки, согласно исчислению, сделанному Реном²¹².

XVII. Переезд в Амстердам. Путешествие по Голландии

Покинув рано поутру в понедельник 25 апреля при продолжавшейся сильной буре берега Англии, Петр в тот же день в 7 часов вечера завидел голландский берег. «После полудня в 7 часов, – читаем в «Юрнале», – увидели галанскую землю; в ночи стали на якори». Проведя ночь в виду голландских берегов на якорях, эскадра ранним утром 26 апреля при все еще не переставшем шторме и дожде продолжала путь и в 8 часов утра подошла к знакомой для Петра гавани Гельветслюйсу, откуда он три с лишком месяца тому назад отправлялся в Англию: «поутру рано, вынув якори, пошли в путь; был великий сторм и дождь. За 4 часа до полудня пришли к пристанищу Эльфутшлюсь (Helleveetsluis)». Простившись здесь, надо полагать, с английскими конвоирами²¹³, Петр продолжал путь в яхте «устьем» – рукавом Мааса. Миновали города Зоммельсдейк (Sommelsdyk), по «Юрналу» – Замодерк, и и Виллемштадт (Willemstadt), по «Юрналу» – Викам, оба расположенные на левом берегу рукава, и остановились против деревни Стрейен-Сас (Stryen Sas), по «Юрналу» – Стренсисаль. Здесь Петр в шлюпке переехал с яхты на берег и от Стрейен-Саса направился с частью свиты, именно с волонтерами, сухим путем в Амстердам. Так следует понимать слова «Юрнала»: «приехали против деревни Стренсисаль и стали на якори. Десятник поехал в шлюпке в тое деревню и отсель поехали сухим путем. С другой яхты рухлядь переклали на одну, и та яхта пошла дале»²¹⁴.

Есть известие, что, проезжая через Лейден, царь осмотрел его знаменитый университет и побывал в его саду и в анатомическом театре, находящемся в здании бывшей церкви: «тут видели кости, совокупленные вместе казненных людей обоих полов, которые одеты зело смешно, а сидят на всяких зверях.

Некто иностранной, видя столько воров, разбойников и убийцов в том театре анатомическом, сказал из Евангелия, что церковь была храм молитвы, а сделали ее вертепом разбойников»²¹⁵.

В Амстердам Петр прибыл поздно вечером 27 апреля или даже, может быть, в ночь с 27 на 28 апреля и остановился в прежнем своем жилище на Ост-Индском дворе. «Апреля в 27-й день, – читаем в «Статейном списке», – валентеры 16 человек, которые были в Англии, приехали из Лондона к великим и полномочным послом в Амстрадам в добром здравии». На следующий день, 28 апреля, П.Б. Возницын докладывал государю присланный из Москвы из Посольского приказа перевод грамоты из Венеции от дожа и сената, содержавшей ответ на царскую грамоту о прошлогодних русских военных делах. Грамота оказалась с дефектом: в ней не было написано имени государя, а на месте его поставлены были точки. Возницын, доложив грамоту, сделал на ней помету о состоявшемся царском указе. «И того листа, – говорит «Статейный список», – великий государь изволил слушать апреля в 28-й день, и на том листу помета думного дьяка Прокофья Богдановича Возницына: «Великий государь, слушав того переводу, указал, будучи в Венеции, своим великим и полномочным послом говорить сенату и доведаться, каким обычаем вместо его государева имени написано в листу точки, и что на то ответ учинят, тогда доложить себя, великого государя, и о том написать выписку венецийского к тому посолству надлежащего дела»²¹⁶.

29 апреля Петр писал в Москву к Т.Н. Стрешневу. Из ответа Стрешнева видно, что в письме этом он отдавал распоряжение назначить князя Ивана Щербатова в Сыскной приказ. Стрешнев уведомлял царя, что это его распоряжение будет исполнено, как только князь Иван Щербатов вернется из деревни, припоминал при этом, что ранее Петр указывал назначить в Сыскной приказ кого-либо из думных дьяков и уже был туда назначен думный дьяк Михайло Прокофьев, но теперь придется Михайлу Прокофьева, чтобы дать место для князя Ивана Щербатова, перевести из Сыскного приказа в Судный Московский в товарищи к князю Юрию Урусову на освободившееся за смертью М. Беклемишева место. Стрешнев просил утверждения Петра: «и тому так быть пристойно[ль], изволь отписать»²¹⁷.

В тот же день, 29 апреля, в Амстердаме состоялся окончательный обмен текстами табачного договора, заключенного 16 апреля с маркизом Кармартеном в Лондоне. «Апреля в 29 день, – читаем в «Статейном списке», – великие и полномочные послы договоренное писмо о табачной торговле, которую постановил, будучи в Лондоне, второй великой и полномочной посол, агличаном торговым людем отдали»²¹⁸. Уполномоченными Кармартена явились англичане торговые люди рыцарь Вилим Скавен, Франциск Статфорд, Эдмунд Гарвисон, Натаниэль Гулд и Эдвард Гаствел из Лондона. Им был вручен текст договора за руками и печатями великих послов на русском языке, и к этому тексту был приложен немецкий перевод; англичане, в свою очередь, передали послам тождественные тексты – «таковые ж встречные письма» – на английском и немецком языках. При этом англичане доплатили послам 8000 фунтов стерлингов (остальную часть предварительно уплачиваемой, согласно договору, суммы в 12 000 фунтов стерлингов, из которой 4000 фунтов были, как припомним, уплачены в Лондоне 16 апреля при самом заключении договора). «Статейный список», говоря об уплате 8000 фунтов, обозначает курс фунта стерлингов на рубли того времени, считая по 2 рубля 13 алтын 2 деньги за фунт и приравнивая 8000 фунтов к 28 000 рублям. В уплате денег была выдана послами расписка, из которой мы и узнаем имена уполномоченных Кармартена²¹⁹. Уплата производилась переводом на амстердамского коммерсанта Георга Клифорта. Свидание послов с англичанами и размен текстов договора происходили у Лефорта, как об этом узнаем из записи «Расходной книги» посольства: «дано за провоз извощику, что ездили великие послы в коретах апреля в 29 день к первому послу для совершения аглинских некоциянских договоров и за роз-битую оконницу в корете три ефимка»²²⁰.

30 апреля Петр из Амстердама пишет несколько писем, из которых сохранилось два: к Ромодановскому и Виниусу, до некоторой степени совпадающие по содержанию. С Ромодановским царь продолжает спорить по давно затронутому в их переписке предмету о возможности починки и перевозки в Волгу одного из кораблей переславской флотилии, против чего высказывался Ромодановский. «Min Her Kenih, – пишет Петр, – писма твои, государские, писанные мне, отданы апреля в 29 день, при которых доношу: что корабль переславской не починен, а сказал мастер, что нельзя, и то неправда; мошно, хотя б половина згнила, починить». Далее следует предписание произвести розыск о злоупотреблениях стоявшего во главе табачной продажи Орленка и его агентов, чинимых ими в Сибири, злоупотреблениях, на которые жаловался управляющий Сибирским приказом Виниус: «Еще писал ко мне Виниюс, жалаяся на Орленка и таварыщей ево во всяких насильствах и убойствах в Сибири; и то изволь своим премудрым разумом розыскать, чтоб тамошние дикие краи х какому смущению не пришли». Письмо заканчивалось собственноручной припиской Петра с приказанием отпустить полковника фон Менгдена для ознакомления его с устройством каналов: «Юрья Ѳамендина iзволь отпустить въ Прусы для смотрения канала, выдаѳъ ему заслуженная и нынешьнея жалованье. Piter. Из Амстрадама, апреля въ 30 день»²²¹. Вопрос о прорытии канала между Волгой и Доном, столь необходимого для азовского флота, очень тогда интересовал Петра; дело это не ладилось; занимавшийся им инженер, как мы видели, не кончив работы, бежал. Петр нанимал за границей специалистов этого дела – «шлюзных мастеров». По всей вероятности, в связи с мыслью о канале между Волгой и Доном надо понимать и командировку фон Менгдена.

В письме к Виниусу царь извещает его о своих действиях по поводу жалоб на Орленка: «Min Her Vinius. Писмо твое, апреля 1-го числа писанное, мне отдано апреля 29 д., в котором пишеш об Орленке; и о том я писал князь Федору Юрьевичю. Да и всего владеть ему до сентебря, для того что откупили агличеня. Пожалуй, поклонись всем знаемым; а мы третьего дни, слава богу, возвратились из Англии все здорово и на будущей недели, Богу изволшу, поедем отсель в Вену. Piter. Из Амстрадама, апреля в 30 день»²²².

В тот же день, 30 апреля, Петр писал также в Лондон к оставшемуся там Якову Брюсу. Письмо не сохранилось, но из сохранившегося ответа Брюса можно судить о его содержании. Дела, занимавшие Петра в Англии, еще не были закончены, и окончание их было возложено на Брюса. Он должен был раздобыть сведения о размерах мачт и рей корабельных и яхтовых, о калибре мортир, из которых метали бомбы полковник Броун и Бекман, и в особенности той мортиры, из которой производилась стрельба близ «Фламстидова двора», т. е. близ дома директора Гринвичской обсерватории. «При сем доношу, – пишет Брюс, – что по приказу твоему, я в Детфорт ездил и просил капитана Гожира об размере маштов и раин карабелных и яхтовых, и он обещал табулу размерную написать всех рангов кораблей маштам и раинам, толко просил на неделю сроку. И когда бы я ведал, что изволишь в Амстрадаме недели две промешкать, и я б, что мог получить, к тебе бы, государю, прислал. Такожды спрашивал у полковника Броуна о калибре мортиров, из которого он, такожды и Бекман, бросал; и он сказал мне, что калибры у обоих мортиров ровны, по 13 дюймов, такожде и длина их ровна, по два калибра, толко что камеры разные, и хотел мне с них чертежи написать, да помешало дело королевского величества, что ехать ему приказано было в Винзор, и он хотел впредь написать чертежи тем мортирам. А тому мортиру, из которого он бросал на горе недалеко от Фламстидова двора, мера калибру 10 дуймов, а длина полтретия калибра, и ныне к тому мортиру новой станок зделан. И он хотел на сей неделе со мною туды ехать и отведывать бросать». Брюс сообщал далее, что Басроф и адмирал Рузел еще не изготовили заказанных им чертежей, и просил государя отписать, как ему быть с математиком, принятым на русскую службу перед отъездом Петра из Англии (Фергарсоном?). Математик приходил к Брюсу с жалобой на коммерсанта Стейлса, который, по-видимому, брал на себя доставку математика из Англии в Россию, но не соглашался дать ему какую-то не совсем для нас понятную запись на случай кораблекрушения или иного несчастия на море: «Прошу, государь… пожалуй, изволь отписать, как быть с математиком, которого изволил перед поездом принять, для того, что приходил он ко мне и жаловался на Стейлся, что прошает у нево такое писмо, что когда грехом карабль разобьет или потонет, или какое бесщастие случится, чтоб ему те денги после на ево порутчиках взять мошно, и он сказывает, что ему такое писмо дать невозможно, для того, что никто не хочет быть в таком случае порукою по нем». Речь шла затем о каких-то ребятках, обучаемых морскому делу: «такожды прошу, пожалуй, государь, хотя Федору Алексеевичю приказать изволь, чтоб изволил отписать к Стейлсу или к Вулфу, когда могу достать тех ребяток, которые учены морскому делу, чтоб оне их снабдили платием и денгами на проезд их». В заключение Брюс писал, что «Андрей Стейлс гораздо трусит в денгах за инструменты, которые изволил мне наказывать зделать», и в приписке передавал поклон от некоего учителя Колиона: «учитель Колион приказал отписать к тебе, государю, свой всеуниженной поклон»²²³.

30 апреля, в субботу на Пасхальной неделе, был парадный обед у третьего посла П.Б. Возницына, на котором имеем право предполагать присутствие царя: «за ествы, и за питья, и за пряные зелья» к столу было уплачено амстердамским торговым людям 131 ефимок, и по значительности этой суммы можем заключать либо о многолюдстве присутствовавших, либо об изысканности стола²²⁴. Этот обед состоялся перед отъездом Петра из Амстердама в путешествие по Голландии.

«Из Амстердама, – читаем в «Юрнале», – десятник ездил с Францом Яковлевичем в Логу и были в иных городех; бытности их с неделю». Судя по дальнейшим письмам, Петр 9 мая был уже опять в Амстердаме, следовательно, путешествие «с неделю» приходится на промежуток времени между 30 апреля и 9 мая. Называемая «Юрналом» Лога – это, очевидно, Loo, замок принцев Оранских, любимая резиденция Вильгельма III, «где сад расположен весьма изрядно, изобилен фонтанами и всякими цветами и плодовитыми деревьями, имеет кругом рощи дубовые и липовые, в которых напущено много оленей, лосей и иных зверей»²²⁵. «Изрядные полаты и сад превеликой с водяными играми, в которой король Вилим часто приезжал», – так описывается Лоо в гюйсеновской редакции «Юрнала»²²⁶. Но в каких других городах побывал в этот раз Петр с Лефортом, неизвестно. Потому ли, что лицо, заносившее заметки в «Юрнал», не сопровождало государя в этой поездке, или по другой какой-либо причине, в «Юрнале» за отметкой о выезде Петра в путешествие по Голландии следует пропуск, продолжающийся до 15 мая²²⁷.

Имея во второе пребывание в Голландии более досуга, чем в первое, когда он работал над постройкой корабля, Петр мог во время поездки по голландским городам с большей свободой предаться осмотру интересовавших его предметов, и надо думать, что это путешествие отличалось проявлением присущей ему любознательности, выражавшейся в посещении фабрик, мастерских, разного рода учреждений и осмотре всяких достопримечательностей. Может быть, именно к этой неделе, а не ко времени пребывания в Гааге в конце сентября 1697 г., как это делает Схельтема, следует относить поездку Петра в Дельфт и личное знакомство его со знаменитым голландским зоологом Левенгуком, впервые применившим микроскоп к исследованиям в зоологии, если только рассказы об этом знакомстве, приводимые в сочинениях Меермана и Схельтемы, имеют какую-либо достоверность. В Дельфте, повествует Схельтема, царь осмотрел с особым интересом находившиеся здесь оружейные заводы. По-прежнему ему страшно надоедала толпа любопытных, и, чтобы избавиться от нее, он сел в яхту и отплыл на середину реки Ши, на которой расположен Дельфт, пригласив с собой Левенгука. Здесь, на яхте, Левенгук показывал Петру усовершенствованные им микроскопы и объяснял ему закон кровообращения, демонстрируя его на экземплярах рыб. Царь с большим удовольствием занимался наблюдениями в микроскоп²²⁸.

XVIII. Деятельность посольства в Амстердаме. Наем и отправка в Россию людей и снаряжения

Весной 1698 г. в разлуке с царем и затем по его возвращении в Голландию посольство продолжало свою дипломатическую деятельность, вело постоянные сношения с Посольским приказом и частью через него, частью непосредственно получало грамоты из различных государств. Так, от цесаря была получена грамота с поздравлением по поводу таванской победы; от польского короля такая же поздравительная грамота по поводу успехов русских войск в 1697 г. под Азовом; от Карла XII Шведского грамоты с уведомлением о его совершеннолетии и о состоявшейся коронации. Документы эти посольство пересылало Петру в Англию²²⁹. Грамота из Венеции с ответом на извещение о военных действиях за 1697 г. докладывалась Петру, как мы уже видели, по возвращении его в Амстердам 28 апреля²³⁰. Продолжались сношения посольства с тайным русским агентом в Вене Стиллой, передававшим известия о распространившихся в Вене слухах из Москвы²³¹. Посетителем русского посольства продолжал быть посол польского короля Христофор Бозе, представивший, наконец, послам свою аккредитивную грамоту²³². Сделал прощальный визит послам перед своим отъездом в Москву известный уже нам Петр Павел Пальма, архиепископ Анкирский²³³. Приготовляясь сами уезжать из Голландии, послы в марте писали в Берлин, в Вену и в Варшаву к резиденту А.В. Никитину о своем предстоящем путешествии через Бранденбургские, Саксонские и Австрийские земли с просьбами о соответствующих распоряжениях этих правительств²³⁴.

Но главным предметом деятельности посольства в Голландии была, как мы уже знаем, не дипломатия, а приобретение средств для снаряжения черноморского флота: наем персонала и покупка необходимых вещей. Как было видно из переписки Ф.А. Головина с Петром в марте, еще перед поездкой Головина в Англию посольство приводило эти дела к концу. Головина тревожил вопрос о переводе денег из Москвы²³⁵, о чем еще в декабре 1697 г. посольство сносилось с приказом Большой казны, выписывая оттуда на предстоящие расходы сумму в 82 000 ефимков (по 50 копеек ефимок) и 40 000 золотых (по 1 рублю золотой), всего, следовательно, 81 000 рублей²³⁶. Эта сумма и была переведена начальником приказа Большой казны князем П.И. Прозоровским в Амстердам в 20 векселях, выданных живущими в России голландцами на своих амстердамских соотечественников, например: Данило Гартман выдал вексель на Яна Виллинга, Елисей Клюк – на Эгберта Тес-синга, Исаак Гутман – на своего сына Адольфа Гутмана и др.²³⁷ Прозоровский перевел ту сумму, которая требовалась, но в несколько иной валюте, чем ему писали, именно: прислал векселей на 101 999 ефимков 14 алтын 4 деньги, что составляло 51 000 рублей, и на 29 999 золотых 24 алтына (30 000 рублей), всего, следовательно, как и требовалось, на 81 000 рублей²³⁸. Векселя эти пришли в Амстердам 24 февраля, и, получая постепенно по ним деньги, посольство имело возможность оплачивать свои обязательства по произведенным расходам: по найму, содержанию и отправке людей и по закупке и пересылке припасов. Эта деятельность посольства хорошо резюмирована в общем ее обзоре, помещенном в «Статейном списке». «И по его, великого государя, указу, – читаем мы там, – жили великие и полномочные послы в Амстрадаме, за приговором и за наймом в его, великого государя, службу началных людей и матросов, и всяких чинов людей к черноморскому флоту и за готовностию (т. е. изготовлением) и приговорами ружья и корабелных припасов и за отпусками тех иноземцев март и апрель месяцы майя по 15-ое число. И живучи в тех числах, в его, великого государя, службу многим своим прилежным радением и трудами приговорили и наняли на черноморской воинской флот к генералу и адмиралу (т. е. Лефорту) вице-адмирала (Корнелия Крюйса), шоутбейнахта (Яна фон Реза), капитанов, комендоров, порутчиков, шиперов, штюрманов, боцманов, огнестрельных мастеров, бомбардиров, подкопщиков и инженеров и к строению и деланию кораблей корабелных мастеров, плотников, рещиков, кузнецов, конопатчиков, блок-макаров, парусных мастеров, слюзных и каменных, и мостовых, и компасных мастеров, и живописцев, и моляров, и часовников, и матрозов с тысячу человек»²³⁹.

Нанятые на русскую службу иноземцы с указанием имен «началных людей» и с обозначением сумм выданного им вперед жалованья перечислены в «Расходной книге» посольства. Они подразделяются здесь на четыре группы: во-первых, группа «Крюйсова приему», т. е. нанятая через посредство Крюйса, оказывавшего, как мы уже знаем, большие услуги посольству в найме персонала для флота. Сюда, кроме самого Крюйса и шаутбейнахта фон Реза, вошли 4 капитана: Питер фон Памбург, Симон Рокоскин, Франц Диберт, Симон Голт-Гейзен, 23 комендора, 36 поручиков, 17 штурманов, 15 подштурманов, 52 лекаря, 34 боцмана, 32 боцманамта, 15 констапелей, 344 матроса, 4 кока, 4 бутолера, 7 шлюзных и каменного дела мастеров, архитектурный мастер Юрий-Вилим Дегений, принятый в Оружейную палату, математик и инженер Ганц Шейльдорф и 37 человек мастеров «рукодельного дела»: мельники, плотники, слесаря, кузнецы, блок-макеры, зейл-макеры, конопатчики и рещики. Всего в группе Крюйса перечислены 626 человек. Другую партию составляли греки, славяне и итальянцы с капитанами Стамати Камеру, Андреем Депиором и Александром Малиной. Третья группа образовалась из англичан; в ее составе указываются майор Леонард фон-дер-Штам и с ним 57 человек огнестрельных мастеров, пушкарей, бомбардиров, мостовщиков и подкопщиков; далее огнестрельный мастер Ян Альберт Декордес с товарищи 12 человек, и особо указаны корабельный плотник Ян Ден и шлюзный мастер Джон Перри с его толмачом Класом. Наконец, четвертая группа, очень небольшая по числу: 3 бомбардира-шведа – Грундель, фон Гогерлинде и Рудольф Гершоу. Вне этих групп стоит часовых дел мастер Гарноль. Всего всем этим принятым на службу иноземцам было выдано 42 622 ефимка 15 алтын 4 деньги; при этом вице-адмиралу Крюйсу жалованья вперед за полгода 1800 ефимков; ему же подъемных – «чем ему до Москвы доехать» – 400 ефимков; двум его служителям 56 ефимков²⁴⁰.

Тот же Крюйс содействовал посольству в закупке корабельных припасов и разных других предметов для черноморского флота, на что выдана была ему сумма в 6724 ефимка 8 алтын 2 деньги. В перечне предметов, им приобретенных, «Расходная книга» упоминает: 600 штук гарусов на знамена (флаги), парусное полотно, блоки разных образцов, 3 якоря железных²⁴¹. Закупались еще, как мы знаем, для потребностей флота пилы железные, компасы, рога для пороха, дерево покгаут, картузная бумага, корка. Куплена была также огромная партия оружия: 10 000 мушкетов, 5000 фузей, 3200 багинетов (штыков), 24 палаша, мушкетоны и пистолеты. Всего через бомбардира Ивана Гумерта, который производил эти закупки, было уплачено за оружие, за ящики для его укладки, за провоз оружия до амбара, за наем амбара, за обивку кожами сундуков и работникам за укладку – 40 276 ефимков. Вместе с партией оружия Гумерт купил также некоторые инструменты, именно астролябию и «инструмент, чем изо рву землю таскают»²⁴².

Когда наем был закончен и покупки были сделаны, посольству предстояла задача переправить людей и вещи в Россию. 7 апреля были зафрахтованы два корабля: «Кастрикум» и «Норшибуш», с капитанами которых голландцами Тимеоном Анне-сом и Яном Рейнсом послы заключили договор о провозе на каждом корабле до Ругодива (Нарвы) по 60 человек нанятых на русскую службу людей без продовольствия. За оба корабля было договорено 1680 ефимков, причем половина этой суммы была вручена капитанам при договоре, а остальную половину они должны были получить по возвращении кораблей из Ругодива²⁴³. На эти корабли пришлось, однако, посадить людей больше, чем было условлено в договоре. Именно, на один из них была посажена партия из 73 человек «разных народов ремесленных и морского искусства людей» с капитанами греком Андреем Депиором, венецианцем Александром Малиной; на другом плыл капитан грек Стамати Камера с группой из 72 человек. Проезжие грамоты, выданные посольством этим капитанам, помечены 15 апреля, и тем же числом датирована грамота к новгородскому воеводе о посылке в Нарву кого-нибудь из дворян для встречи этих иноземцев и проводов их от Нарвы до Новгорода, а также о даче им подвод и кормов от Новгорода до Москвы²⁴⁴. Вероятно, вскоре после того эти два корабля отправились в путь. Еще 14 апреля посольство расплатилось «за постоялое», т. е. за наем квартир в Амстердаме двух капитанов-греков, Стамати Камера и Андрея Депиора; 16 апреля дано было 13 алтын 2 деньги толмачу Андрею Гемсу «за провоз матрозов греческих на корабль»; 16 же апреля даны кормовые деньги венецианцу Молине и 9 итальянцам «для отпуска в Нарву», и того же числа толмачу Андрею Гемсу выдано 20 ефимков за то, что он «провожал матрозов на корабль и из шинков высылал». Толпа нанятых матросов, видимо, держала себя перед отправлением в путь неспокойно, и послам пришлось отправлять голландца капитана Памбурга с пятью русскими солдатами для водворения среди них порядка: «дано за провоз солдат пяти человек – читаем в «Расходной книге», – которые посыланы были с капитаном Памбургом для высылки матросов на два корабля и для уйму их от своевольства – 6 ефимков». Памбург вообще принимал участие в отправке двух нарвских кораблей²⁴⁵.

Новая отправка нанятых иноземцев происходила 4 мая. На этот раз отпущены были из Амстердама на четырех кораблях, направлявшихся в Архангельск, люди «Крюйсова приему»: капитаны, командоры, поручики, лекари, матросы и иных чинов люди. Через Крюйса на запасы продовольствия на эти четыре корабля было выдано 6029 ефимков²⁴⁶. Эту партию поручено было провожать известному уже нам одному из дворян Лефортовой свиты, только что закончившему закупку оружия бомбардиру Ивану Гумерту²⁴⁷. К ней пристали и отправились на этих четырех кораблях еще разные довольно случайные элементы: кое-кто из посольской свиты: состоявший при посольстве серебряных дел мастер Рудольф, толмач Андрей Гемс, служитель Петра Лефорта; далее жена поступившего на службу констапелем Карпа Кена, проживавшие при посольстве в Амстердаме и получавшие от послов содержание арап Генрих Сирин и 10 человек холмогорцев²⁴⁸.

Снаряжением двух кораблей в Нарву и четырех в Архангельск отправка нанятых иноземцев не кончилась. «Статейный список» говорит о девяти кораблях для перевозки нанятого персонала, из которых четыре должны были идти в Архангельск и пять в Нарву²⁴⁹. 7 мая был отпущен еще транспорт наемных людей в Нарву: 7 человек мастеров шлюзного дела, француз часовщик Иоаким Гарноль, грек матрос Антоний Данилов Францышко, отставший от нарвской партии матросов-греков²⁵⁰. Нанятым англичанам предоставлялось переправляться в Россию собственными средствами, для чего им выдавались, кроме жалованья, особые деньги «на корабли и на корм, чем доехать морем до Нарвы и до рубежа», и на проезд они снабжались проезжими грамотами. 10 мая были выданы проезжие листы до Москвы огнестрельного дела мастеру Ягану Альберту Декордесу, майору Леонарду фон-дер-Стаму с огнестрельными мастерами и бомбардирами, инженеру Ганцу Шейлдрофсу и др. С этой группой, отправлявшейся на Нарву, ехал один из волонтеров, Тихон Лукин²⁵¹. Принятые на службу Крюйсом матросы и «началные люди должны были записываться у «ватершоута» города Амстердама. Высшие из нанявшихся чинов, Крюйс и шаутбейнахт Рез, заключали с послами особые индивидуальные договоры. Для низших офицеров и мастеровых людей Крюйсом были предложены общие тексты договорных статей. С лиц, переправлявшихся в Россию собственными средствами, требовалось поручительство. Инженер Шейлдрофс вместо поручителей должен был отдать два сундука со своим имуществом, которые сданы были на хранение голландцу Аврааму Кинциусу²⁵². По общим договорным статьям, т. е. по контрактам, текст которых выработан был Крюйсом, русское правительство обязывалось нанимаемым на службу людям выдать жалованье за два месяца вперед в виде задатка при отъезде в Россию, затем уплачивать жалованье за 4 месяца их семьям, остающимся в Голландии, а за остальные месяцы платить им на месте службы. Для уплаты четырехмесячного жалованья в Амстердаме посольство должно было назначить особых поручителей. Таким поручителем был крупный амстердамский коммерсант Адольф Гутман, которому 5 мая было дано в вознаграждение сорок соболей в 170 рублей и две пары в 20 и в 15 рублей да детям его Аврааму и Якову три пары соболей «за его работу и радение, что он учинился порукою в даче месячного жалованья тем людем, которые поехали к Москве в его, великого государя, службу»²⁵³.

Схельтема из современного событиям журнала «Europische Mercurius» приводит описание этого вывоза из Голландии людей и предметов московским правительством. «В то время, – пишет он, – было набрано в Голландии более 640 человек, чтобы отвезти их в Россию; это были разного рода художники, ремесленники, мастеровые; но всего больше было нанято искусных корабельных плотников. Все они были посажены 6/16(?) мая на восемь барок и отправлены в Тексель, чтобы там пересадить их на московские корабли, готовые к отплытию в Архангельск. Собрались большие толпы народа, чтобы проститься с отъезжающими и проводить их; много было здесь также и просто любопытных, почему и не обошлось без некоторых неприятных эпизодов. Кроме голландцев, среди уезжавших в Россию были лица и других национальностей, и в числе их много французов, бежавших с родины вследствие религиозных распрей и отправлявшихся в Москву. Многие из местных голландцев с грустью смотрели на отъезд на чужбину столь значительного числа сведущих и полезных людей, а также на вывоз такого большого числа моделей разных машин – мельничных, ткацких, прядильных и других»²⁵⁴.

На четырех кораблях, направлявшихся в Архангельск, были отпущены также и грузы: корабельные припасы и разного рода предметы, приобретенные посольством для черноморского флота и для снаряжения русских военных сил; вещи, купленные лично для Петра, а также вещи, купленные послами на свой обиход. 28 апреля послы отправляли в Гаагу к Генеральным штатам состоявшего при посольстве капитана Андрея ван-дер-Гульста с ходатайством перед Штатами о разрешении вывезти все эти предметы без уплаты причитавшихся голландской казне пошлин; разрешение и было дано, причем вывозимому имуществу был составлен перечень, приводимый «Статейным списком»²⁵⁵. Тут обозначены: «260 ящиков с ружьем; 48 кип парусного полотна; 8 кип бумаги картузной; 1 кипа рыбьих усов; 1 ящик с пилами железными; 2 ящика, а в них компасы; 2 ящика, а в них пистолеты; 2 ящика, а в них роги и всякая корабельная мелочь; 6 ящиков, а в них гарусы; 14 бочек разной всякой мелочи; 8 сундуков с плотничьими инструментами; 6 ящиков с кругами, которые в блоки кладут; 2 ящика, а в них каркадил, да рыба свертфиш; 2000 фунтов корки; 2577 блоков разных; 3 якоря болших; 200²⁵⁶ штук дерева пок-гоута; 200 ж штук дерева есейнова; 13 ящиков с разною рухлядью; 7 ящиков со всякою мелочью²⁵⁷; 800 мраморных камней»²⁵⁸. Эти вещи отправлялись под клеймом П.М., т. е. Петра Михайлова – государя.

Вместе с крокодилом и рыбою шверт-фиш (меч-рыба) отправлены были с архангельским транспортом под надзором Ивана Гумерта и другие редкости: купленные в Голландии попугаи и мартышки, о которых в «Расходной книге» посольства под 4 мая читаем: «ему ж, Ивану (Гумерту), по указу великого государя и по приказу великих и полномочных послов дано на дорогу на корм попугаев и мартышек на яблоки и на орехи, купленные про его, великого государя, обиход, 10 ефимков»²⁵⁹. Эти покупки крокодила, диковинной рыбы, редких птиц и обезьян, а также препаратов морских животных и растений «в скляницах» свидетельствуют о значительном интересе, который был у Петра к естествознанию, по крайней мере, к тем явлениям в области естествознания, которые возбуждали удивление, к фауне и флоре чужих стран. Вероятно, зная об этом интересе царя к естественно-историческим коллекциям, некий голландец поднес ему «две доски мух», т. е. две доски с наколотыми на них экземплярами насекомых, за что получил высокое вознаграждение – четыре пары соболей: пару в 30 рублей и три пары по 10 рублей²⁶⁰. В указанных перечнем ящиках «с разной рухлядью» и «со всякой мелочью» были уложены разные другие вещи, приобретенные царем за границей, вероятно, та фарфоровая посуда, которая при отъезде Петра в Англию вместе с естественнонаучной коллекцией была перевезена с Ост-Индского двора на посольский двор в гостиницу «Дулен» и здесь хранилась, далее книги, модели и разного рода инструменты. Уцелела отдельная роспись вещей, привезенных царем из Лондона и также переданных Ивану Гумерту для отправки в Архангельск. Здесь перечислены «большой сундук с книгами и с инструментами; 4 сундука с мадеями (т. е. моделями); ящик со стеклами; сундук с снастьми; сундук с мортирами; квадрант медной с подсошками; линея, что мадели чертят»²⁶¹. Среди инструментов, купленных в Голландии, упоминаются «инструмент, чем изо рву землю таскают», «тележка с точилом, что всякие снасти точат», «трубы железные, деланные к пилованью про его, великого государя, обиход», «доски резанные на огнестрельные вещи», «огнестрельные станки» Швертнера, брандспойты, купленные Виниусом, даже какой-то «философской инструмент антлий», купленный у Петра Посникова, которого «Расходная книга» по этому случаю называет «врачефилософом», стоивший весьма значительную сумму – 200 ефимков²⁶².

Беспошлинным транспортом в Архангельск воспользовались также послы, отправившие свои покупки вместе с казенными грузами и вещами про личный обиход государя. Вещи эти были обозначены их клеймами. Ф.Я. Лефорт под клеймом S.F. L. отправлял 16 сундуков с посудой, 7 сундуков с рухлядью, 4 бочки сухарей (печенья?), 1 бочку с сырами, 1 бочку с ружьем, 8 бочек питья, 6 ящиков. Ф.А. Головин под клеймом F.A. H. посылал 31 ящик и сундук. Третий посол П.Б. Возницын под клеймом P.B. W. – сундук большой, 3 ящика деревянных, сундучок малый, особо пищаль, 4 бочки питья да 2 ящика²⁶³. «Расходная книга» содержит несколько деталей относительно отправки вещей третьего посла: апреля 19 «за увязку сундуков, и за рогожи, и за веревки третьего великого посла, которые сундуки отпускает к Москве – 2 ефимка 10 алтын пакарю (?) Питерсу Тиру; да про его ж обиход, третьего посла, на обивку сундуков на покупку, на гвоздье, 8 алтын»; апреля 22: «за два сундука, в которых отпускается к Москве постеля третьего великого посла, за увязку, и за холст, и за веревки 4 ефимка 14 алтын 4 деньги пакарю Питерсу Тиру»²⁶⁴; «апреля 26 дано третьего великого посла за провоз рухляди до корабля ефимок»²⁶⁵.

Четыре корабля, направившиеся в Архангельск, прибыли туда через месяц, 3 июня, и об их прибытии сообщал послам Иван Гумерт письмом от 6 июня, полученным послами в Вене 15 июля. «Ваше превосходительство, – писал Гумерт, – понеже мы, благодаря Бога, счастливо к городу Архангелскому пришли со всеми четырмя кораблями, как с людми, так и со всеми вещами, и того ради не мог оставити вашему превосходителству сими малыми строками объявить. Зде надеюсь я в восемь дней изготовитца к Вологде ехат с людми и со всем обиходом. Якоже аз Богом свидетелствовати могу, что своих возможных трудов в сем деле не щежу. Надеюся в последних числах августа на Вологде быть. Прошу ваше превосходителство, что есьли мне некоторые вещи наперед к Москве или на Воронеж посылать, чтоб мне заранее указ прислан был, а имянно: парусное полотно возможно и на телегах летним путем везть. И того ради ожидаю токмо милости от вашего превосходителства, чтоб, естьли прилучитца, в сем его царского величества удоволствование учинити могу, чтоб мне заранее о том указано было, потому что никакого писменного указу не имею и почитай, что не знаю, как мне поступать с людми, яко же с капитанами и с иными офицерами и матрозами. Довольно же мучусь с ними. Бог помоги токмо, чтоб мне их к Вологде привесть; однако ж и в том не скучаю, токмо бы ведал, в чем могу началство или государя своего удоволствовать. При сем вручаюся в вашу милость и пребываю вашего превосходителства покорности послушнейший раб Иван Гумерт. От города Архангелского июня в 6 д. 1698-го. По написании сего (Post-scriptum). Люди вашего превосходителства все здоровы; токмо один колмогорец, которой уже из Амстрадама болен поехал, под Теселем умер и погребен»²⁶⁶.

Производя наем людей и делая закупки в Голландии, послы руководили подобного же рода операциями и в других местах и вели по ним переписку. Так, они переписывались с дворянином Ильей Кобертом, командированным в январе 1698 г. в Любек для заказа там 22 пушек. Коберт с успехом выполнил возложенное на него поручение, и послы 3 мая писали ему, чтобы он изготовленные пушки отправил через Нарву в Новгород, а сам возвращался бы к посольству в Вену или присоединился бы к послам на пути²⁶⁷.

Заказ 288 пушек в Швеции и наем там же штурманов, боцманов и матросов был поручен послами новгородскому воеводе П.М. Апраксину; об этом заказе послы переписывались также со шведским канцлером Оксенстиерной, известившим послов о содействии шведского правительства. Кроме того, П.М. Апраксину предписывалось принять пушки, которые будут присланы Кобертом из Любека, и отправить их к Москве, а также принять и отпустить в Москву едущих через Нарву иноземцев, нанятых посольством. Заказ был воеводой сделан, но нанять в Швеции штурманов и матросов посланному от него туда дворянину И. Татищеву не удалось, так как ругодивский (нарвский) генерал отказал в разрешении производить такой наем, и Татищев вернулся в Новгород с пустыми руками²⁶⁸. К русскому резиденту в Варшаве А.В. Никитину послы писали о найме мастеров железного дела в Саксонской земле по ходатайству Виниуса²⁶⁹. В Берлине, как мы уже знаем, несколько русских молодых людей были оставлены для обучения бомбардирскому делу; сведения об их успехах от заведовавшего их обучением офицера были присланы послам и ими переправлены «в Лондон» (Петру)²⁷⁰.

XIX. Печальные вести в Амстердаме: мятежнический приход стрельцов в Москву. Намерение цесаря заключить мир с турками

Нерадостные вести ожидали Петра в Амстердаме по возвращении его из поездки с Лефортом по голландским городам. Пришли известия о мятежническом поведении стрельцов-дезертиров в Москве. Эпизод вкратце заключался в следующем. Еще осенью 1697 г. был отдан приказ о передвижении четырех стрелецких полков: Чубарова, Колзакова, Черного и Гундертмарка, проживших зиму 1696/97 г. в Азове, на литовскую границу в войска князя М.Г. Ромодановского, причем, как доносил Петру от 17 сентября Т.Н. Стрешнев, полкам этим было предписано идти ускоренным маршем, нигде не мешкая²⁷¹. Приказание было исполнено четырьмя полками с большой неохотой; все же они пришли на литовскую границу и были поставлены в Великих Луках. Едва ли вообще в стрелецких полках чувствовалась какая-нибудь симпатия к Петру и его военным затеям; но на долю этих четырех полков на самом деле выпала особенно тяжелая служба, вызывавшая их недовольство. Ранее они стояли в Москве. В 1696 г. они совершили поход под Азов, участвовали в его покорении и затем больше года стояли гарнизоном на этой отдаленной и глухой окраине. К осени 1697 г. они могли рассчитывать на заслуженный отдых, на возвращение в Москву, на давно покинутые уютные и спокойные квартиры, и вдруг приходит приказ идти не в Москву, а опять на окраину, не на квартиры, а опять в поход. К несчастью, еще войска корпуса князя М.Г. Ромодановского, хотя им и не пришлось вести никаких боевых действий, сильно страдали от недостатка продовольствия, «от хлебной дорогови»²⁷². В стрелецких полках, переведенных из Азова в Великие Луки, началось брожение. В марте 1698 г. 175 человек из названных четырех полков: Чубарова, Колзакова, Черного и Гундертмарка, и из пятого, «сборного полка Головнина», назначенного к отправке из Великих Лук в Брянск, бежали в Москву. Здесь «беглецы» говорили, что ушли со службы от бескормицы, волновались слухами, что бояре, и главным образом ненавистный стрельцам Т.Н. Стрешнев, хотят задушить царевича, держали себя неспокойно и вошли, как раскрылось впоследствии, в тайные сношения и с Девичьим монастырем, где томилась царевна Софья, и с «верхом», где жили в заключении царевны. Стрелецким приказом велено было беглецам вернуться в свои полки и дан был срок – 3 апреля. Но в этот день они под руководством игравшего роль главаря стрельца Василия Тумы обступили двор начальника Стрелецкого приказа боярина князя И.Б. Троекурова с криками и с требованием, чтобы князь их выслушал. Троекуров велел им выбрать четырех уполномоченных, которые ему от имени своих товарищей объявили, что на службу по распутице до просухи не пойдут, и стали жаловаться на тягость службы. Князь И.Б. Троекуров прервал их жалобы и вновь строго приказал немедленно же отправиться в полки. Уполномоченные вновь и еще более резко повторили, что не пойдут. Тогда Троекуров велел бывшим при нем стрелецким полковникам Кошелеву и Козину задержать их и отвести в Стрелецкий приказ. Но едва арестованные уполномоченные показались под караулом из ворот троекуровского дома, как толпа стрельцов, стоявшая у ворот, набросилась на полковников, отбила арестованных у караула и отвела их в стрелецкие слободы. Два стрельца из тех же беглецов, Чурин и Наумов, пьяные ворвались в Стрелецкий приказ и, подойдя к судейскому столу, говорили «невежливо», что-де присланы они от своей братьи-стрельцов объявить, что до просухи на службу не пойдут. Их схватили и посадили в железа, но одному из них удалось послать в слободу стрелецкого сына подбивать стрельцов идти сейчас же в Кремль.

В правительственных кругах происшествие вызвало тревогу, преувеличенную еще одним обстоятельством, которое само по себе уже немало тревожило и народ, и правительство в Москве. От Петра уже четыре почты не было никаких известий. «Государь наш залетел на чужую сторону, – говорили в народе, – неведомо жив, неведомо мертв». 3 апреля после происшествия у дома Троекурова князь Ф.Ю. Ромодановский немедленно послал за Гордоном. «После того как он рассказал мне, – пишет последний, хорошо передавая настроение правителей, со значительным преувеличением обо всех обстоятельствах, – я высказал мнение, что ввиду слабости этой партии и ввиду того, что у нее нет никакого предводителя, не следует так серьезно смотреть на дело и ожидать от него такой опасности. Все же я поехал на Бутырки (где стоял Гордонов полк), чтобы быть готовым на всякий случай, если бы возник какой-либо беспорядок или бунт. Я приказал точно проверить, все ли солдаты дома, и, когда оказалось, что все они на месте, кроме тех, которые находились на карауле, я прилег отдохнуть, так как было уже поздно. Перед тем я известил обо всем Алексея Семеновича (Шеина) и князя Федора Юрьевича (Ромодановского). 4 апреля с рассветом я послал осведомиться, как обстоит дело в городе и в особенности в стрелецких приказных избах. Получив известие, что все спокойно, я отправился к генералиссимусу Алексею Семеновичу и к князю Федору Юрьевичу, которые присутствовали на заседании в царском дворце. Князя Федора Юрьевича и всех, кто были при нем, я нашел в большой тревоге перед надвигающейся опасностью, размер которой я старался уменьшить. Но некоторые люди, – прибавляет далее Гордон свое объяснение тревоги, охватившей правительство, – которые по природе склонны преувеличивать опасность, в подобных случаях имеют еще другое побуждение, состоящее в том, что они преувеличивают обстоятельства подобного рода, чтобы тем более выставить свои заслуги и ревность в успокоении, подавлении и победе над трудностями и получить за то тем больший почет и признание заслуг»²⁷³. Гордон едва ли был прав в этом объяснении; для него, вероятно, осталось скрытым, что главная причина овладевшей правительством паники заключалась в отсутствии известий о Петре, в закрадывавшейся в головы мысли о том, что он погиб за границей.

Эпизод с мятежными стрельцами к вечеру 4 апреля был улажен. В стрелецкие слободы было послано несколько сот солдат Семеновского полка, которые при содействии посадских заставили мятежников исполнить приказ властей. Дело не обошлось без сопротивления. Двое стрельцов отбивались ножами и «кричали ясаком», т. е. призывали к бунту. Один из них был так избит посадскими людьми, что вскоре умер, другого бояре приговорили сослать в Даурские остроги. Были допрошены с пыткой буянившие в Стрелецком приказе стрельцы Чурин и Наумов и также приговорены к ссылке в Сибирь²⁷⁴.

О происшествии было сообщено Петру несколькими лицами; между прочим, писали ему об этом князь И.Б. Троекуров, Гордон²⁷⁵ и князь Ф.Ю. Ромодановский. Сохранилось только письмо последнего от 8 апреля, в котором часть, содержащая описание события, сделана была князем вопреки обыкновению собственноручно. «Извесно тебе, господине, буди, – писал Ромодановский, – которые стрелецкие 5 полкоф были на Луках Великих с князь Михайлом Рамодановским, и из тех полкоф побежали в розных числех и явились многие на Москве в Стрелецком приказе в розных же числех 40 человек и били челом винами своими о побеге своем и побежали де ани от таго, что хлеб дорок. И князь Иван Барисовичь в Стрелецком приказе сказал стрелцам указ, чтоб ане по прежнему государеву указу в те полки шли. И они сказали князь Ивану Борисовичю, что итить готовы и выдал бы стрелцам на те месяцы, на которые не дано стрелцам хлеба, денгами. И им на те месецы и выдали денгами. [И] после таво показали стрелцы упрямство и дурость перед князем Иваном Барисовичем и с Москвы итить не хате-ли до прасу[хи], а такую дурость и невежества перед ним [объявили и в том подлинно хател писать к милости вашей сам князь Иван Барисовичь… Прислал ка мне князь Иван Барисовичь с ведамастью [ап]реля против четвертава числа часа в оддачу [часов дневных, что] хотят стрелцы итить в горат и бить в кала[кола] у церквей. И я по тем вестям велел тотчас [полк]и собрать Преображенский и Семенофский и Лафертаф и, собраф, для опасения послал полуполковника князь Никиту Репнина в Кремль, а с ним послано солдат с семсот человек с ружьем во фсякой гатовности. А Чамарса с треме ротами Семенофскими велел абнять у всево Белава горада вората все. И после таво ат стрелцов ничево слуху никакова не бывала. А как ани невежьством гаварили, и на зафтрея князь Иван Борисовичь собрал бояр (т. е. Боярскую думу) и бояром стрелецкай прихот к Москве и их невежества бояром (так!) даносил. И бояре усоветывали в сиденье и послали по меня и говарили мне, чтоб послать мне для высылки стерльцоф на службу полковника с солдаты. И я с совету их послал Ивана Чамарса с солдаты, а с ним послал солдат с шесьсот человек и велел сказать стрелцом государев указ, чтоб ани шли на службу у Тр…цы по прежнему государеву указу, где хто в каторых полкех был. И стрелцы сказали ему, Чамарсу, что мы иттить на службу гатовы; и пошли на зафтрея, каторые были на Луках Вели[ких] – те на Луки, а иные в Торопец, а пятого зборного полку во Брянск. А для розыску и наказанья взяты в Стрелецкай приказ ис тех стрелцоф три человека, да четвертой стрелецкай сын. А у высылки были тут же с Чаморсам Стремяннова полку Михайла Феоктистоф с товары-щи с пол[то]раста человек. А как стрелцы пашли на службу, и без них милостию Божию все смирно»²⁷⁶.

Царь получил письмо Ромодановского и, вероятно, также и других, писавших ему о мятеже, 8 мая. «Min Her Kenich, – отвечает он, – писмо ваше, государское, апреля 8 д. писанное, я принелъ мая 8 i выразумѣѳъ, за милость вашу благодарсътвую i въпреть прошу, дабы не былъ оставъленъ. Покупъки въсѣ i наемныхъ людей отпустили къ Городу, i сами поедемъ на сей недели въ четве[р]къ [в] Вѣну. Пожалуй, сдѣлай то, о чемъ тебѣ станетъ говорить Тиханъ Никитичъ, для бога Piter. Iзъ Амстердама, мая въ 9 д. 1698». Дальше в том же письме Петр касается мятежа стрельцов, и касается с горечью и досадой. Но он негодует не столько по поводу самого происшествия, что видно из того, что письмо его начинается с совсем других предметов, сколько на растерянность правительства, которое не начало настоящего расследования о мятеже, «розыска», и предалось мысли о гибели государя за границей, так как давно не было от него писем. Ведь если бы что-либо подобное случилось, весть о смерти царя долетела бы до Москвы скорее почты. «Въ томъ же писмѣ, – пишет Петр, – объявлено бунтъ от сътрелцоѳъ, i что вашимъ правителствомъ i служъбою салдатъ усмиренъ. Зело радуемся; только зело мънѣ печално и дасадно на тебя, для чего ты сего дѣла въ розыскъ не въступилъ. Бохъ тебя судитъ! Не такъ была говорено на загородномъ дворе въ сенехъ. Для чего i Аѳътамона възялъ, что не дъля етово? А буде думаете, что мы пропали (для того, что почьты задержались), i для того баясь, i въ дѣла не въступаешь: воiстинно, скоряя бы почьты вѣсть была; толко, слава Богу, ни единъ ч[еловек] не умеръ; въсѣ живы. Я не знаю, откуды на васъ такой страхъ бабей! Мала ль жи[в]етъ, что почьты проподаютъ; а се въ ту пору была половодь. Некали ничего дѣлать с такою трусостью! Пожалуй, не осердись: воiстинно отъ болезни серца писал»²⁷⁷. Возможность какого-либо возмущения стрельцов Петр, как оказывается из этого письма, предвидел перед отъездом за границу и беседовал об этом с князем Ромодановским, приказывая ему в случае такого возмущения произвести следствие, в котором ему помощником должен был быть А.М. Головин. Не высказывая пока этого, Петр, конечно, мог догадываться, куда могли привести нити такого следствия и, вероятно, Девичий монастырь вспоминался ему не раз при чтении известий из Москвы о стрелецком возмущении.

Другая неприятная весть, ожидавшая Петра в Амстердаме, относилась к международным делам: союзу против турок, которым так дорожил Петр и об укреплении которого он так старался, грозил распад. Признаки этой надвигавшейся беды заметны стали царю ранее. Еще 13 апреля отмечен в «Статейном списке» визит к послам цесарского дворянина барона Пареса, который «в приватном разговоре» сказал послам, что цесарское величество склоняется к миру с турками²⁷⁸. По свидетельству чрезвычайного цесарского посла в Лондоне графа Ауэрсперга, Петр, расставаясь с королем Вильгельмом, был уже осведомлен о его посредничестве между царем и Турцией. Эти тревожные вести стали находить себе затем полное подтверждение. 5 мая в Амстердаме посетил послов Христофор Бозе и сказал, что им получено от короля Августа II повеление объявить секретно послам, что цесарь и «Речь Посполитая Венецийская», находя выгодными сделанные турками мирные предложения, хотят заключить с ними мир, причем посредником выступает король Английский²⁷⁹.

10 мая Бозе вновь сделал визит послам и на этот раз сообщил более подробные сведения о готовящемся распаде союза. На вопросы послов о подробностях он сказал, что султаном действительно сделано предложение о мире цесарю и Венеции; что король Английский, который еще четыре года тому назад выступал с посредничеством между турками и союзом, но безрезультатно, теперь вновь и с успехом взял на себя посредничество и, получив от своего посланника в Константинополе лорда Пэджета условия мирного договора, переданные ему в феврале 1698 г. великим визирем, переслал эти условия цесарю с месяц тому назад. На вопрос послов о содержании этих условий и не уступает ли, в частности, султан цесарю Темешвара и Белграда, – последний вопрос показывает, как внимательно и подробно следила за австро-турецкими отношениями русская дипломатия, – Бозе ответил, что условия заключаются в том, что султан уступает цесарю и Венеции завоеванные ими места. Спор идет только о Седмиградской земле. Турки желают посадить в ней прежнего ее князя Абаффия и чтобы ему по-прежнему быть вассалом обоих государей – и цесаря, и султана – и платить ежегодно каждому из них по 80 000 золотых; но цесарь относительно такого условия еще колеблется: ему важно держать Седмиградию в своих руках, чтобы оттуда сдерживать постоянно бунтующих венгерцев. Польше султан обещает отдать Каменец-Подольский, предварительно его разрушив. Польский король, однако, на такие условия не склоняется, потому что предпринял против турок большие военные приготовления. Король желал бы знать о намерениях царя. Послы, заявив, что «царскому величеству зело удивительно», как это цесарь после столь многих побед хочет заключать мир, не получив совершенного удовлетворения и не утвердив за собой завоеванных мест, уверили затем Бозе, что царь твердо намерен свою дружбу и любовь с королем продолжать и пребывать с ним в неизменном содружестве и союзе. Бозе объяснил послам и причину, побуждающую цесаря мириться: это предстоящая борьба с Францией за испанское наследство. Потому-то король Английский и Голландские Штаты всячески стараются помирить цесаря с турками; они желают, чтобы у цесаря для борьбы с французским королем были развязаны руки. Он, Бозе, отправляется по приказанию своего короля в Англию говорить Вильгельму III, что он как посредник действует неправильно, «не по пристойности», приглашая к миру не всех союзников и сообщая турецкие условия только одному цесарю, вследствие чего есть опасение, что цесарский двор в мирных переговорах будет только одному себе «искать прибытка и пользы, а о союзниках никакого попечения иметь не будет». Ответ английского короля он обещается по возвращении из Англии сообщить послам. В конце беседы Бозе предложил послам вопрос: если, от чего Боже сохрани, цесарь паче чаяния заключит особливый мир с турками, нельзя ли будет царю вместе с королем Августом одним продолжать войну, приняв во внимание, что у короля для этого приготовлены не только польские и литовские силы, но и войска его наследственных саксонских земель? Послы ответили, что они вскоре отправляются в Вену к цесарю и будут всеми мерами стараться, чтобы тот мир «препять» и чтобы цесаря до такого мира не допустить, и просят и короля польского велеть своему уполномоченному в Вене оказывать им, послам, поддержку в этом деле. О результатах, добрых или худых, послы поставят польского короля в известность и договорятся с ним при личном свидании на обратном пути из Вены в Россию; но, во всяком случае, как бы дело ни кончилось, его царское величество обнадеживает брата своего, короля, что от него не отступит. Государь желает, чтобы и король, со своей стороны, пребывал с ним в крепком союзе и содружестве. Тогда, если бы прочие союзники их неправедно и покинули, однако же им обоим, великим государям, «в союзе их правом Бог помогати будет. В заключение послы спросили Бозе, нет ли у него таких сведений: не хочет ли цесарь помириться тайно от своих союзников? Посол на это ответил, что такого подлинного известия у него нет, но при этом прибавил, что «если турок уступит цесарю Седмиградскую землю во владение одному, то, конечно, цесарь и суток не будет мешкать и тот мир примет». На этом беседа кончилась²⁸⁰.

11 мая были окончательно приняты на русскую службу Корнелий Крюйс с чином вице-адмирала, которого он так желал, Ян фон Рез с чином шаутбейнахта (контр-адмирала) и другие начальные люди голландцы; «хотели ехать, – добавляет «Статейный список», – к Москве чрез Архангельской город по отъезде великих и полномочных послов из Амстрадама»²⁸¹. В «Расходной книге» посольства читаем под 14 мая запись о выдаче трех золотых «нотариусу Гендрику Оутхерсу, при котором принятой великого государя в службу шутбенахт Ян фон Рейс присягу чинил»²⁸².

ХХ. Поездка в Саардам. Новые известия о предстоящем мире с турками

Невеселые мысли, внушенные, надо полагать, Петру событиями в Москве и вестями о распаде союза против турок, не мешали ему 11 мая в последний раз перед отъездом заглянуть в любимый Саардам и провести там этот день. Известие об этой поездке записано у Ноомена. «11 числа, – читаем в «Записках» последнего, – приехал на своей буер-яхте из Амстердама сюда его царское величество с князем Сибирским (вероятно, с Ф.А. Головиным, носившим титул наместника Сибирского) и с маленькой свитой. Они отправились в дом Корнелиса Михаильса Кальфа и поехали с ним на его буере вверх по Зану до дома Мейндерта Арентсона, где их угостили. Царь зашел и в дом Класса Арентсона и пил там чай. Ему очень хотелось видеть, как мелют табак; поэтому Класс Арентсон и его сын Арент Блум повезли его и князя Сибирского на своем ботике по Зану к дому Дирка Янсона, откуда они самой близкой дорогой через поле отправились на мельницу; здесь они оба очень внимательно смотрели, как мололи стебельки табаку. Потом великий князь пожелал видеть, как приготовляется нюхательный табак, и они пошли на мельницу Класа Симонсона Рейнтье. Царь не захотел идти по Герренвегу, где собралось много народа, желавшего его видеть: поэтому они шли полем, пока это было возможно, затем сели в ботик и доехали на нем до мельницы. Там великий князь и князь Сибирский смотрели с большим удовольствием, как мололи дорогой нюхательный табак». Заметим, что этот особый интерес к обработке табака, проявленный Петром в последнюю поездку в Саардам, вероятно, был вызван недавним заключением табачного договора с Кармартеном. «Чтобы избежать взоров любопытных, – продолжает Ноомен, – они поехали отсюда на ботике прямо до западного конца Земанспода и прибыли туда, когда уже стемнело. Великий князь и князь Сибирский вошли в дом Корнелиса Михаильса Кальфа и оставались здесь до 11 часов вечера; свита же не знала, где они находятся, но на ночь они вернулись в квартиру свиты».

Схельтема, передавая в общих чертах рассказ Ноомена, сообщает нам даже подробности разговора, веденного царем вечером этого дня в доме Корнелиса Кальфа: «С особым удовольствием разговаривал он о Заандаме и с большой похвалой отзывался о жителях его, говоря, что в искусстве постройки торговых судов он ставит заандамцев выше англичан; он удивлялся той необыкновенной быстроте, с которой они строят и оснащивают свои суда; хвалил их образцовый порядок и целесообразность в их учреждениях, высокое качество их работы, а также их громадные запасы леса и обилие всякого рода машин». В подробностях этого разговора слишком уже много похвал по адресу саардамцев, чтобы не видеть в них скорее чувства местного патриотизма самого ли Схельтемы, привязанного симпатиями к своему маленькому городу и гордившегося им, или его источника, настроенного также патриотически, чем подлинных слов царя.

Петр переночевал в квартире проживавших в Саардаме и работавших там русских и на следующий день, однако не без препятствий, вернулся в Амстердам. «12 мая, – продолжает свой рассказ Ноомен, – царь хотел уехать, но это ему удалось не сразу. Заметив, что на улице собралась большая толпа, желавшая его увидеть, он не выходил из квартиры, а любопытные стояли на улице с утра до самого обеда. Наконец, они устали, им надоело так долго напрасно ждать, и каждый пошел восвояси. Заметив это, он пошел по опустевшей улице вместе с князем Сибирским и некоторыми из своих людей к буер-яхте и уехал в Амстердам»²⁸³.

При последнем свидании и разговоре с польским посланником Христофором Бозе послы не могли получить от него никаких документов, никакой «подлинной ведомости» об открывавшихся мирных переговорах цесаря с турками. 12 мая такие документы были в их руках; они были присланы варшавским резидентом А.В. Никитиным, который писал послам, что к нему приезжал цесарский посланник в Варшаве, «облегат», и передал ему копию с грамоты цесаря Петру: подлинная грамота отправлена в Москву. В этой грамоте цесарь доводил до сведения своего союзника о мирных предложениях султана, сделанных чрез английского короля, просил царя назначить со своей стороны комиссаров для ведения мирных переговоров. Посланник уверял А.В. Никитина, что, хотя в турецком предложении и в грамоте английского короля к цесарю о стороне великого государя и не упомянуто, однако же цесарь без «обсылки» с союзниками в договоры вступать не будет, поэтому теперь и извещает государя о начавшихся переговорах. Он, «облегат», думает, что, если турки уступят цесарю Белград или разорят его до основания и если царь удовольствуется приобретенным в войну от турок, мир может быть заключен, и упускать случая к его заключению, если только мир оказывается для цесаря и царя безубыточен, не следует. «Облегат» сообщил далее, что извещение о начавшихся переговорах сделано было цесарем и Польше, но заметил при этом, что из-за поляков, которые не склонны к миру, цесарь мирных переговоров не бросит, если только царь на них согласится. Одновременно с копией грамоты императора к царю «облегат» передал Никитину еще шесть документов, а именно копии с листа великого визиря к английскому королю, с письма короля Английского к цесарю, с основных статей мирного договора, предложенных турками, с грамоты Голландских Штатов к цесарю о посредничестве, с письма австрийского министра графа Кинского к английскому послу в Константинополе лорду Пэджету²⁸⁴ и с письма Пэджета к королю. Таким образом, цесарский двор не скрывал своих намерений и начавшихся переговоров от союзников: и Россия и Польша были о них уведомлены. Никитин переслал эти документы в Амстердам, за исключением последнего, написанного на итальянском языке, который он отправил в Москву в Посольский приказ, так как при нем не было лица, знающего итальянский язык; с остальных документов были отправлены в Посольский приказ списки. В тот же день, 12 мая, когда присланные Никитиным бумаги были получены посольством, их перевели с латинского языка, на котором они были написаны, и немедленно доложили государю. Петр остался чрезвычайно доволен деятельностью Никитина, сумевшего добыть интересовавшие царя документы, и приказал выдать ему в награду 500 золотых. 13 мая послы, уведомляя резидента о получении присланных им бумаг, сообщали ему: «Те вышепомянутые твои писма донесены того ж часа, за которые и за все твое радение и службу милостиво похвален». Послы выговаривали ему только, зачем он переслал в Москву копию на итальянском языке с письма английского посла в Константинополе к королю. «И ты впредь, – замечали послы, – всякие нужные писма, на котором языке ни есть, присылай к нам, потому что нам нуждняе московского надобно». Третий посол особым письмом уведомил Никитина о пожаловании ему 500 золотых, и в тот же день в Москву в Посольский приказ послы писали «указом великого государя» о высылке Никитину этих денег²⁸⁵.

XXI. Переписка с Москвой

К 13 мая царем среди пришедшей московской почты были получены, между прочим, письма от А.С. Шеина и Виниуса от 15 апреля. Оба письма – ответы на полученные царские письма из Дептфорда от 4 марта, и в обоих слышны отголоски тревоги, пережитой в Москве вследствие четырехнедельного перерыва в известиях от царя. «Писмо милости твоей, – обращается к Петру Шеин, – писанное из Детфорта 4-го марта, до меня дошло апреля в 11 день, зело нас обрадовало, что уже несколко почт от милости твоей писма не было». Шеин сообщает царю ход дела о постройке гавани при устье реки Миуса. По поводу напоминания в письме Петра, чтобы ему «не ложну быть о гаване», Шеин вновь свидетельствует, что рад с усердием исполнять царскую волю, обо всем в прежних письмах царю уже писал и переслал ему чертежи и записки инженера барона (Боргсдорфа). Барон сильно болен; теперь, впрочем, ему стало немного полегче, и он собирается в путь; он очень просит о шлюзных и прочих мастерах. Венецианец корабельный капитан Матвей Симунт брался почистить мели и пески в устье Миуса и подробно говорил о том с ним, Шеиным, и с инженерами; он находится теперь у А.П. Протасьева, а последний не хочет его отдать, ссылаясь на именной указ, что этому капитану велено обучать учеников «науке морского хода». Шеин просит Петра прислать шлюзных мастеров из-за границы, а если не собирается прислать, то велеть Протасьеву отдать упомянутого капитана: уже очень он полюбился барону. В заключение Шеин уведомлял Петра – об этом Петр, вероятно, беспокоился, – что бранденбургским бомбардирам жалованье по указу выдано и впредь будет выдаваться²⁸⁶.

Письмо Виниуса еще более отражало пережитую тревогу. Из всех членов московского правительства Виниус особенно приуныл и растерялся, не получая от Петра писем. Он настолько был уверен в гибели царя, что с почтой писал уже не к нему, а к Лефорту. Наконец, 11 апреля он получил два царских письма из Дептфорда от 1 и от 4 марта. «Истинно, мой господине, – пишет он Петру от 15 апреля, – как по мрачной погоде солнце, по долгой суши дождь, по долгом посте яди, по болезни здравие егда наследует, а человека обвеселяет, тако и писаниа ваша, господская, нас всех обрадовали, понеже четыре недели ваших не было, а и посолских две недели не было ж». Виниус просит на будущее время принять некоторые технические меры при отправлении почты: обозначать номера на больших пакетах, чтобы знать, все ли пакеты получены. Одного пакета он недосчитывается, возможно, что пропал в Риге. Далее следуют московские известия о погоде в Москве, о пожарах, о суровости табачного головы Орленка и его уполномоченных: «Здесь, государь, грех ради наших, по се число уже три недели морозы ночные великие, а днем от солнца тепло, снег с поль согнало, поля оголились, зело опасно хлебу недород; обаче молим милостивого своего небесного отца да избавит нас всещедро от всякого зла. А и Вулканус по часту здесь бродит, уже трижды был в соседстве моем, и в прошлой неделе, естьли б не ветр противной, быть было и мне от него пограблену. В прошлой почте дерзнул есть напомянуть о табачном деле Орленкове: поступает зело сурово, а ево посланные еще злее, и просит он чево ему в указе великого государя не писано. Пожалуй, мой милостивой, не прогневись, что тем господство ваше отяготил; ей, ей, писал есмь истину с жалостию сердечною безо всякого своего пристрастия; однако же предаются в рассуждение старших». Письмо заканчивается обычным для писем Виниуса припевом о железных мастерах: просит, чтобы послы написали о них в Варшаву к резиденту А.В. Никитину, который может достать таких мастеров у польского короля из его саксонских владений²⁸⁷.

В Петре растерянность, проявленная Виниусом, вызвала особенно сильное чувство досады. Неудивительно, что замедление почт могло навести сомнение на других; но ему, как человеку, знакомому с Западной Европой, такие случаи должны быть известны. Петр надеялся, что Виниус успокоит других своей опытностью, а он оказался во главе смутившихся, которые справедливо могли думать, что уже если такой бывалый человек испугался, значит, действительно есть основание опасаться. «Mir Her Vinius, – пишет царь, – писмо твое апъреля 15 д. мънѣ отдано, i о мастерахъ iсправимъ. На прошълой почъте писма отъ тебя не было ко мнѣ. А чьто ты писалъ къ господину Леѳорту, i я то выразумѣлъ; на чьто зело дивълюсь i суду Божию предаю тебя, что ты такъ сумнена пишешъ о замедлениi почътъ (потъ такой часъ), а самъ въ конецъ iзвѣсътенъ симъ странамъ въ канецъ. Не диво, хъто не бывалъ. Я была надѣелся, что ты станешь въ семъ разсужъдать бывалостью своею i отъ мънѣния отводить; а ты самъ предводитель iмъ въ яму! Потому в[c]ѣ подумаютъ, что кали де хъто бывалъ, такъ боiтся тово, то уже конечьно такъ. Воiстинно не отъ радости пишу. Мы отсель поедемъ завътра в Вѣну. Piter. Iзъ Амстрадама, мая въ 13 д. 1698»²⁸⁸.

От того же 13 мая сохранилось письмо Ф.А. Головина в Москву к Т.Н. Стрешневу, в котором он передает Тихону Никитичу распоряжение государя о заготовке провианта для будущей морской кампании, к будущему морскому походу азовского флота на 1699 г. «Государь мой милостивой, Тихон Никитичь, – пишет Ф.А. Головин, – здравие твое, государя моего, купно со всеми твоими десница Божия на веки счасливо да соблюдет. При сем тебе, государю моему, извествую: указал великий государь запасы на Москве и в городех, где пристойно, к предидущему воинскому морскому походу готовить и о том к милости твоей, государя моего, писать. А что каких запасов, и тому, государь, с сим писмом послана роспис к милости твоей. При сем известии тебе, государю моему, челом бью. Из Амстрадама майя в 13 день». При письме приложена ведомость с расчетом в цифрах, сколько потребуется съестных припасов и питей на 20 000 человек и на 82 корабля на год, например: «на 20 000 человек в год каждому человеку по 7 фунтов на неделю хлеба доведетца, всего 182 500 пудов». Следующая статья: «по четыре фунта ветчины человеку на неделю, итого на вышепомянутое число в год 104 250 пуд» – зачеркнута; ее, очевидно, заменяет дальнейший расчет: «по 2 фунта солонины человеку на неделю, итого всем на год 52 125 пуд». Следуют далее горох, крупа, мука ржаная, масло и т. д., пиво: «на 82 корабля по 4 бочки пива доброго по 15 ведр бочка, итого на всякой корабль по 60 ведр» и т. д. и т. д.²⁸⁹ Это распоряжение о заготовке провианта на 1699 г. и столь детально разработанная роспись с поправками и переменами показывают, какие мысли, между прочим, занимали Петра в последние дни перед отъездом из Голландии в Вену и вместе с тем вскрывают отчасти тайну организаторского таланта Петра. Мы видим, как задолго и как интенсивно, несмотря на отделявшее ее от мест будущего действия расстояние, несмотря на обстановку, которая, казалось бы, должна была отвлекать его мысль к другим предметам, как эта мысль тем не менее детально работает над делом, организацию которого он задумывает²⁹⁰.

XXII. Сборы в путь из Амстердама

И послы в приведенном выше письме к А.В. Никитину в Варшаву, и царь в письме к Виниусу возвещали об отъезде из Амстердама на 14 мая; однако отъезд состоялся днем позже. Уже давно, еще ранней весной, начались сборы посольства в Вену, куда, как припомним, торопил Петра в своих письмах к нему Лефорт, и по обыкновению целый ряд известий о приготовлениях в далекий путь находим в «Расходной книге» посольства. Уже 12 марта был готов заказанный Ф.А. Головиным для продолжительного путешествия поместительный и спокойный экипаж: «зделана ему в дорогу коляска болшая добрая, а за дело той коляски и за всякие к ней товары дано коретного дела мастеру Класу Дейву 182 ефимка, да моляру от писма той коляски 10 ефимков»²⁹¹. Однако этой коляске пришлось долгое время стоять у того же каретного мастера, пока Ф.А. Головин ездил в Англию. Делалось новое платье для свиты Лефорта. Закуплены были для него самого «в дорогу в цесарскую землю лекарства», ввиду того что он все время прихварывал²⁹². 25 марта двинулась из Амстердама часть состава посольства, отпущен был к цесарской границе посольский обоз с имуществом и часть свиты под начальством Богдана Пристава. С этим же отрядом была отправлена и конюшенная часть посольства с новым конюшим Герасимом Кеником. На путевые расходы отряд был снабжен суммой в 4000 ефимков. По-видимому, для него были закуплены 24 марта некоторые съестные продукты: сыр и масло коровье. С дороги Богдан Пристав постоянно извещал послов о своем движении²⁹³.

С возвращением Ф.А. Головина, а затем и государя из Англии приготовления к отъезду из Амстердама энергично возобновились. Из Англии вслед за Петром привезена была и карета, вероятно для его путешествия²⁹⁴. 11 мая Ф.А. Головин приказал взять свою коляску, уплатив каретному мастеру, у которого она пребывала, «за постоялое» за 8 недель 4 ефимка 2 алтына 2 деньги²⁹⁵. П.Б. Возницын также обзавелся новым экипажем – каретой, внутри обитой трипом зеленым «с подушкою и с стеклы, и с колесы коваными», ценой в 180 ефимков, которую присмотрел и купил для него некий барышник Дорт фон Тисибрут в имении («маетности») амстердамского комиссариуса Левиса Трипа за Гаарлемом в 20 верстах от Амстердама²⁹⁶. Эти посольские экипажи были отправлены 13 мая с человеком Ф.А. Головина Кириллом Бакановым вперед в Нимвеген, куда послы должны были приехать водяным путем на яхтах²⁹⁷.

Между тем еще 10 мая послы отправляли состоявшего при них капитана Андрея ван-дер-Гульста в Гаагу к Штатам сообщить о своем отъезде и просить о проводах до границы, о выдаче корма и поставке подвод. Гульст вернулся с благоприятным ответом: приставом к ним назначен был прежний гофмейстер, который их встречал, кормы и подводы будут им готовы²⁹⁸.

Перед поездкой некоторым чинам посольства в виде государевой милости, и именно на «платье, в котором ехать в цесарскую землю», выдавалось жалованье. Так, П.Б. Возницыну выдано было «для цесарского посольства на платье ему и людем ево и на всякую потребу» 1000 золотых²⁹⁹. Получили также жалованье золотыми или соболями некоторые волонтеры, дворяне второго посла, отправлявшийся с посольством доктор Петр Посников – 100 золотых, лекарь Термант и лекарский ученик Левкин, переводчик Петр Шафиров, подьячие Родостамов, Волков и Ларионов, священник Иоанн Поборский. Изготовлялось новое платье людям второго посла³⁰⁰. Взяты были деньги и к самому царю: «мая 13 взято на Ост-Индской двор 100 золотых, отнес подьячий Никифор Иванов. Принял те золотые Александр Меншиков»³⁰¹. И того же числа «взято к валентером пара соболей в 13 рублев, пара в 8 рублев, принял Александр Меншиков»³⁰². Меншиков перехватил еще у Ф.А. Головина 14 мая во время посещения Головина царем 5 золотых, чтобы отдать их при осмотре каких-то достопримечательностей, как об этом читаем в расходной книге Ф.А. Головина, заведенной им при поездке в Англию: «взял Александр Меншиков 5 золотых, в пребытие великого государя у меня, на дачу, где смотрели всяких вещей»³⁰³. Закупались в дорогу съестные припасы и разные необходимые вещи: куплено про второго и третьего великих и полномочных послов в дорогу запасов: окороков ветчинных, сыров, языков, «масла галанского» на 40 ефимков; «куплено про третьего великого посла в дорогу четыре фляши водки, дано три ефимка»; куплено полстопы бумаги почтовой «для нужных почтовых писем» на ефимок; куплено «свеч сальных на дорогу про послов, и про всех людей на ефимок»³⁰⁴. Произведена была уплата по счетам в гостиницах, где стояли послы. «Дворнице (т. е. хозяйке отеля «Дулен», где жили Ф.А. Головин и П.Б. Возницын, Аммеренсе Бейт Шпойхе) за торф, и за дрова, и за ломаные стулы, и скляницы, и за вино, и за табак, и за трубки, и за иные вещи, которые иманы про второго и третьего послов и за изломанные скамьи; и работницам двум девкам за работу, что во время жития их, посольского, в Амстердаме мели и чистили и служили; всего 374 ефимка»³⁰⁵. При самом отъезде хозяйке и прислуге были выданы «чаевые», как бы мы теперь сказали, деньги: «Того ж мая 15 числа дано посолского двора, Дулы зо-вомого, дворнице за постоялое, что послы стояли на дворе, от второго посла хозяйке 20 ефимков; сестре ее, девке, 12 ефимков; двум девкам служащим по 3 ефимка девке, да работнику Яганку 3 ефимка ж. От третьего посла хозяйке 10 ефимков; сестре ее 8 ефимков; работницам двум девкам да мужику работнику по 2 ефимка человеку»³⁰⁶.

14 мая явились к послам с прощальным визитом амстердамские бургомистры четыре человека, в том числе Витзен и пенсионарий Гейнсиус. Петр, надо полагать, присутствовал при этом визите. Свидание началось с взаимных любезностей. Бургомистры, прощаясь, извинялись и просили послов не гневаться, если им в чем «довольства не учинено», и при этом подали послам просительные статьи о льготах для торгующих в России голландцев. Послы благодарствовали за «всякое в бытность их в Амстердаме к ним почитание и за обещание достойного отпуску». Приняв статьи, послы сказали, что прикажут их перевести и, «выразумев», дадут ответ. После такого любезного вступления послы пригласили бургомистров сесть, и разговор, неожиданно для бургомистров, принял совершенно иной оборот, вероятно, по инициативе Петра. В упреках послов сказалась вся горечь, вызванная полученными и документально подтвержденными сведениями об участии Штатов в посредничестве между цесарем и турками и все раздражение на двуличный образ действия Штатов, на словах торжественно заявлявших послам, что желают царю победы над турками, а на деле тайно выступавших с посредничеством. Послы начали с того, что им из документов, присланных Никитиным, стало известно, что турецкий султан ведет с цесарем мирные переговоры, и в этих переговорах взяли на себя посредничество король Английский и Голландские Штаты. Указав далее, что в их руках находятся копии с грамоты цесаря к государю с известием о переговорах, а также с грамот к цесарю английского короля и Голландских Штатов с предложением посредничества, послы задали бургомистрам вопрос: «Давно ли то посредство с аглинской и с их стороны и миротворение у турка с цесарским величеством началось?» Бургомистры, застигнутые врасплох таким оборотом разговора, ответили, что того они не ведали, что послы будут спрашивать их о делах; если б знали, взяли бы своего переводчика, через которого им удобнее было бы обо всем дать ответ. Однако они заявляют, «что о том миротворении у турка с цесарем, которое чинится посредством аглинского короля чрез посла его деПажета, слышали они из курантов, а от Стат такова посредства и посылки никакой к цесарю они не знают». Это была уже слишком несообразная увертка, и послам нетрудно было изобличить голландцев, сославшись на документы: «объявляют они, бурмистры, – ту ведомость будто слышали из курантов, отговариваясь, не хотя им подлинно объявить, и та ведомость явна не по курантам, но по тому, что писали господа Статы грамоту свою к цесарскому величеству Римскому, приводя его с турком к миротворению». Послы указали и дату грамоты – 31 марта, в то самое время, когда они, послы, были в Амстердаме и заняты были приготовлениями против того неприятеля, в чем и заключалось их посольское дело. На приеме они, Штаты, послам заявили, что «всегда его царскому величеству всякого добра и победы на того неприятеля желают и всякую услужность чинить будут; а по делу явилось не так». Штаты скрыли то дело, которое наиболее важно было для его царского величества, «и в том явное недоброхотство показали». Они, послы, говорят им, бурмистрам, о том не для того, «чтоб с ними, бурмистрами, в вящее дело вступить, но объявляя им их, Стат, в том деле недоброхотство к царскому величеству». Прижатые к стене бургомистры вновь стали уверять, что им о посредничестве Штатов и о посылке грамоты к цесарю не было известно: «с подтверждением сказали, что они от Статов такова посредства и посылки грамоты к цесарю не знают, разве де то учинено без них». Это была явная и неловкая ложь: Витзен и пенсионарий не могли не знать такого важного события во внешней политике Голландии. «И, простясь с послы, пошли», – сухо заключает «Статейный список» изложение этой последней столь недружелюбной беседы послов с амстердамскими бургомистрами³⁰⁷.

Врученное бургомистрами послам прошение о льготах для голландских торговцев в России заключало в себе статьи о сохранении их древних вольностей, об освобождении их кораблей, палат, амбаров и контор от осмотра, о подсудности их только Посольскому приказу, об установлении определенного времени для торговли у Архангельского города, начиная с весны «при растаянии рек» и кончая 10 сентября, с тем чтобы в остальное время года торговля там была запрещена и таможенные книги были бы заключены. Далее бургомистры ходатайствовали о разрешении голландцам вести транзитную торговлю через Россию с персами, индийцами и другими восточными народами с платежом такой же пошлины, какая в этом случае взималась и с русских торговцев, о правильном ведении записи цен товаров в таможенных книгах, об уменьшении и приведении в сносное состояние пошлин с голландских товаров, в частности о сбавке пошлин на сахар, на испанские и рейнские вина и, наконец, о наблюдении за правильностью аршина и других мер³⁰⁸.

Вечером 14 мая послы Головин и Возницын посетили вступившего на русскую службу вице-адмирала Крюйса, о чем можно заключать по записи в «Расходной книге»: «дано извощику Герету фон Дисенбруку за кореты, в которых ездили второй и третей великие послы ввечеру к Креусу, два ефимка с полуефимком». Можно предполагать по дальнейшим словам той же записи, что в этом визите принимал участие и Петр: «тому ж извощику дано за провоз валентеров с Ост-Инского двора ефимок»³⁰⁹.

Перед отъездом розданы были пожалования – подарки соболями. Находившиеся все еще в Амстердаме брат и два племянника Лефорта, «которые приезжали видетца с ним в Амстрадаме», получили на прощание сорок соболей в 250 рублей, пару в 30 рублей и две пары по 15 рублей. Вице-адмиралу Крюйсу даны были пара в 30 и пара в 25 рублей, жене и дочери его «за его службу» по паре в 8 рублей. Несмотря на некоторое просвечивающее в письмах Петра охлаждение к Витзену и недружелюбный прощальный разговор с бургомистрами, Витзену пожалованы были три пары по 40 рублей. Не забыт был и учитель кораблестроительного искусства, под руководством которого царь работал на Ост-Индской верфи над фрегатом, бас Ян Поль: «по указу великого государя дано басу, которой был на Ост-Инском дворе, 21 червонной. Принял их Александр Меншиков». На полях тетради против этой записи заметка: «что вместе работал»³¹⁰.

Вероятно, также перед отъездом подал царю просьбу некий амстердамец Иван фан Берген, поставлявший к столу на Ост-Индский двор съестные припасы. В прошении, написанном, судя по сохранившемуся его переводу, весьма высокопарным слогом, он заявляет, что пожалован был покупкой того, что к столу государя на Ост-Индский двор потребно было; что имел счастие в близости видеть пресветлейшие очи. Узнав с великой печалью, что царь уезжает, он и просит, чтобы Петр озарил его малым лучом своих пресветлейших очей, а попросту говоря, – походатайствовал за него у амстердамских бургомистров о предоставлении ему места «барышника», за что обещает непрестанно молиться за государя. Удалось ли просителю получить скромное, но желанное место, неизвестно³¹¹.

XXIII. Путь от Амстердама до Клеве

15 мая Петр выехал из Амстердама сухим путем отдельно от послов, опережая их. «С Ост-Индского двора, – читаем в «Юр-нале»³¹², – десятник поехал наперед в коляске». Послы отправлялись до Нимвегена водным путем. Где присоединился царь к посольству, неизвестно³¹³. Послам были поданы три яхты и два лихтера. «Мая в 15 день, – читаем в «Статейном списке», – поутру присланы к великим и полномочным послом статцкие три яхты, да две лехтычки³¹⁴, на которых великим и полномочным послом ехать из Амстрадама до Нимвегена проливами; да к ним же, великим и полномочным послом, прислан от Стат гофман (т. е. придворный), которому велено им, великим и полномочным послом, в дороге от Амстрадама до брандебурского рубежа давать корм и питье. И великие и полномочные послы рухлядь свою в те суды нагрузили и, нагрузя, убрався по посольскому обычаю, поехали из Амстрадама того ж мая в 15 день пополудни»³¹⁵.

Едва посольство отплыло от Амстердама с полмили, как его встретил и был принят послами дожидавшийся их герцог Карл-Евгений де Круа, генерал-фельдмаршал цесарской службы, желавший вступить на русскую службу и представивший рекомендательное письмо к Петру от цесаря³¹⁶. Продолжая путь и отъехав три мили от Амстердама, послы прибыли в деревню Эйтгорн, где обедали. Затем была сделана часовая остановка в деревне Альфен (Alphen). Миновав без остановки город Лейден, послы в полночь прибыли в деревню Лейдшендам (Leydschendam), где стояли до 6-го часа утра³¹⁷.

16 мая, в 9 часов утра, посольство было в городе Дельфте (Delft), где послы осматривали какой-то достопримечательный сад: «…того ж числа в местечке Делеѳъѳелте, – занесено в «Расходную книгу», – за смотрение огорода, что смотрели великие послы, дан огороднику ефимок»³¹⁸. В 12½ часа послы приплыли в Роттердам, где пересаживались на другие, более крупные суда. «Выехав из Амстрадама, – рассказывает «Статейный список», – ехали великие и полномочные послы до Ротердама прокопными водами (каналами) в малых яхтах, а мая в 16 день поутру³¹⁹ приехали великие и полномочные послы в Ротердам, и в Ротердаме переменив яхты, ехали великие и полномочные послы в трех яхтах до Нимвегена реками Мазою (Маас) и Валом (Ваал), а в четвертой яхте положена была рухлядь посолская»³²⁰. Из Роттердама двинулись в путь в 3 часа пополудни при взаимных пушечных салютах: «…была из пушек стрельба, – отмечает «Юрнал», – из города, также и с яхт; и яхты оборачивались под город 3 раза». Пушечными салютами посольство было встречаемо во всех городах, мимо которых лежал путь по рекам

Маасу и Ваалу. «И ехали великие и полномочные послы от Ротердама до Нимвегена, – читаем в «Статейном списке», – тем же путем, которым сперва ехали (т. е. в Амстердам), и мимо которых городов ехали, из тех городов стреляли из пушек выстрела по два и по три, сколко где пушек». К Нимвегену подошли 17 мая под вечер и стояли на яхтах на воде, дожидаясь отставшей яхты «с рухлядью»³²¹.

Еще перед отъездом посольства из Амстердама, 14 мая один из представителей крупной амстердамской торговой фирмы Тессингов, Иван Тессинг, подал послам прошение на имя государя о предоставлении ему монополии на типографские произведения в России на 15 лет с платежом пошлин в размере, какой будет установлен государем. Он заявлял о своем желании изготовлять и ввозить в Россию картины и книги: «всякие земные и морские картины или чертежи, всякие печатные листы, и персоны, и книги о земных и морских ратных людех, математические, архитектурские, и городостроительные и иные художественные книги» с русским и немецким текстами вместе, а также с этими текстами порознь. В качестве мотива своей просьбы он представлял указание, что от этих книг подданные его царского величества получат большую пользу для службы и будут по ним обучаться всяким знаниям и художествам. Это прошение Тессинга докладывалось Петру под Нимвегеном, если не раньше где-нибудь на дороге. «И великий государь, царь (т.), – занесено в «Статейный список», – и в этом случае Петр вновь выступает перед нами за границей в качестве официально издающего указ монарха, – слушав того его челобитья, пожаловал галанца Ивана Тесенга», предоставив ему просимую концессию на 15 лет. В перечень типографских произведений, сделанный в челобитной, была внесена в указе, может быть по инициативе самого царя, оговорка: «опричь церковных (книг) греческого закона». Монополия дана была с воспрещением всем иным, помимо Тессинга, ввозить и продавать подобные же произведения под угрозой штрафа в 1000 ефимков, из которых две трети идут в казну, а одна треть Тессингу. Картины, чертежи и книги, выходящие из типографии Тессинга, должны быть снабжены его подписью и печатью. При ввозе своего товара в Архангельск Тессинг должен платить таможенную пошлину по 8 денег с рубля с тем, что никаких других пошлин с него уже взыскиваться не будет. Ту часть товара, которую Тессинг или его приказчики не распродадут в Архангельске, он волен отпускать из Архангельска «к Москве и в иные великороссийские городы», делая в Москве заявление о привезенном товаре в Посольский приказ. Во исполнение государева указа Ивану Тессингу, сопровождавшему ли посольство или ожидавшему его в Нимвегене, 17 мая была выдана отписка от посольства на имя архангельского воеводы князя М.И. Лыкова с изложением условий монополии и с приказанием записать сей великого государя именной указ у города Архангельского в книгу для сведения будущих воевод и приказных людей, а также объявить о нем находящимся в Архангельске иноземцам. Это была вторая монополия, отданная Петром иностранцам во время его заграничного путешествия. Получением ее дом Тессингов был обязан тем услугам, которые он оказывал посольству в Амстердаме по переводу векселей и по закупке там разного рода материалов для флота³²². Особых доходов Тессингу, подобных табачной монополии Кармартена, она не сулила; для России она могла быть полезна, так как должна была служить распространению знаний по географии, математике, архитектуре, воинскому искусству. Удовлетворяя ходатайство приятного ему иностранца, Петр в этом случае, кажется, впервые соприкоснулся с делом просвещения своей страны посредством книги³²³.

Позже, в письме к «высокошляхетно-рожденному командеру господину Петру Романову» от 18/8 июля в Вену, Тессинг повторял просьбу в высылке ему обещанной жалованной грамоты «о печатании и продавании книг и земных и морских чертежей и персон и проч.», которая в Нимвегене ему выдана не была, очевидно, потому, что изготовление ее требовало некоторого времени. В этом же письме он извещал царя о ходе своих работ по изданию книг и карт. Начать издательскую деятельность он думает с книги «Деяний Александра Великого» Квинта Курция, которую переводит, намереваясь посвятить ее государю; через шесть недель будет готова и карта территории, начиная от Москвы и до южных берегов Черного моря³²⁴. Успехам предприятия мешает недостаток переводчиков. «Аз не щажу ни трудов, ни убытков, – пишет Тессинг, – для продолжения сего дела охотою и ревностию и чаю начать сие житием и мужественными делами Александра Великого, описанных чрез Квинтуса Курцыуса, которая аз с латинского на московской язык перевожу и намерен тебе, моему государю, покорнейше принесть и приписат. По шести неделях будет печатной чертеж готов, зачинающейся от града Москвы и окончеваетца до Черного моря и до Натолии. Токмо мне скудость, милостивейший государь, в перевотчиках; инако же бы великие дела почал. Протчим же желая аз тебе, моему государю, счастливого путьшествия, дабы Бог всемогущий вас в добром здравии на многа лета соблюл. Прости меня, всемилостивейший государь, в сем моем дерзновении, еже аз сим писанием восприял, понеже аз всегда пребываю ваш всепокорнейший и подданнейший слуга Ян Тессинг. Из Амстрадама, июля в 18 д. 1698»³²⁵.

В тот же день, 17 мая, на яхте, приближаясь в Нимвегену, посольство занялось делом другого голландца, также сопровождавшего посольство, коммерсанта Авраама Кинциуса, или Кинциуша, имевшего сношения с Московским государством и вернувшегося из Москвы в Амстердам во время пребывания там посольства. От своего имени и от своих заинтересованных в деле собратий Кинциус подал послам прошение, в котором выражал опасение относительно поставки в Архангельск до окончания навигации 3582 бочек поташа, купленного голландскими коммерсантами в Москве по договору с приказом Большой казны в январе 1698 г., деньги за который голландцы заплатили посольству векселями в Амстердаме. Кинциус просил, если уже все количество поташа не может быть привезено в Архангельск в текущем году, чтобы вывезти его оттуда в Голландию, то, по крайней мере, чтобы поставить хотя бы часть, а остальной подвезти в Архангельск к весне будущего, 1699 года. Ф.А. Головин написал по этому поводу письмо к начальнику приказа Большой казны князю П.И. Прозоровскому, передавая ему распоряжение государя, которому он, видимо, докладывал это дело. «Государь мой князь Петр Иванович, – писал Головин, – здравие твое, государя моево, да хранит десница Божия счастливо на веки. При сем, государь, милости твоей извествую. Били челом великому государю галанцы торговые иноземцы Аврам Кинциус с товарыщи; по переводным де писмам, которые взяты у них на Москве, золотые и ефимки в Амстердаме они заплатили. А по договору за те золотые и ефимки поташу 3582 бочек в нынешнем году у Архангелского города ис приказу Болшие казны в поставке не будет, потому что не токмо де к Городу, но и на Вологде в привозе сего году поташу столко не явилос. И тем де договору учинили вы несодержание, и им, иноземцам, убытки. И чтоб великий государь велел в том им свой, великого государя, указ учинить. На что великий государь указал по челобитью вышепомянутых иноземцов мне к милости твоей, государю, писать, чтоб ты изволил учинить, естли тот проданой поташ ныне вес в поставке у Города не будет, чтоб в предъидущем 207-м году конечно вес тот потаж поставить на вестне у Города. А от кого та остановка сего года учинилас и как с теми иноземцы был договор подлиной, и о том изволишь писать к великому государю, чтоб знатно было, на ком те убытки взять будет»³²⁶.

Это письмо вручено было самому Кинциусу для доставки его в Москву, куда он, по-видимому, собирался. Кстати, ввиду этой его поездки ему дано было поручение закупить для личного обихода государя и отвезти в Москву некоторые пришедшиеся, должно быть, особенно по вкусу Петру съестные припасы, и между прочим «два пуда сыру пармезану самого доброго». Эти припасы Кинциус должен был доставить в Москву в Преображенское и там хранить до возвращения послов из-за границы, а по возвращении отдать Ф.А. Головину. На покупку дано ему было 82 золотых³²⁷.

С тем же Кинциусом отправлено было Ф.А. Головиным письмо к бургомистру Витзену с благодарностью за оказанные им услуги, с которым Головин счел долгом обратиться к нему, покидая Голландскую землю. «Мой государь, – писал Федор Алексеевич, – здравие твое да сохранит десница Вышнего на веки со всеми твоими, чего я от души моея быти желаю. За показанные нам от милости твоей доброты во многообразных случаях покорственно благодарю и желаю истинно такового случая, дабы воздати мог службою моею тебе, милостивому моему. О себе ж и о прочих извествую, что, слава Богу, приехали в Нимвеген мая в³²⁸ д. в добром здравии. За сим здравие твое в сохранение Божие предав, остаю услужником твоим»³²⁹. Кинциус расстался с послами, проводив их до Клеве³³⁰.

День 18 мая весь был проведен под Нимвегеном на яхтах; «Юр-нал» отмечает в этот день «великий сторм и дождь в полдни»³³¹. 19-го Петр прямо с яхты, не заезжая в город, который он уже видел по дороге в Амстердам, двинулся из-под Нимвегена сухим путем, направляясь на Клеве, опередив послов. Так, кажется, следует понимать запись «Юрнала» за этот день: «после кушанья десятник с яхты поехал наперед, а послы остались, проехали сквозь город». Миновав городок Краненбург (Kranenburg) и не доезжая до Клеве, Петр остановился осмотреть находящиеся близ этого города «фонтаны» – бьющие из горы железистые источники и любовался открывающимся с горы широким видом на окрестности: «…не доехав, – читаем в «Юрнале», – до города Клевы, где фонтаны, десятник изволил их смотреть и по горе гулять, с которой многие городы знать, и на горе имя свое вырезал на березе»³³². Вслед за царем двинулось посольство, проехав через Нимвеген, город, где 20 лет перед тем заключен был мир (1678–1679 гг.), прекративший войну Голландии, Испании и империи с Людовиком XIV. «Майя в 19 день, – занесено в «Статейный список», – великие и полномочные послы переехали с яхт на малых судах в Нимвеген и, пересед в кореты, того ж числа ввечеру из Нимвегена выехали и приехали на рубеж курфирста Брандебургского, который от Нимвегена с милю»³³³. В Нимвегене, на границе Голландии, послы простились с сопровождавшим их голландским капитаном Андреем ван-дер-Гульстом, получившим, конечно, не без согласия и, может быть, даже по желанию Петра назначение голландским резидентом в Москву. Послы выдали ему отписку о приеме его на имя архангельского воеводы³³⁴. Им откланялся также сопровождавший их голландский пристав³³⁵. Послы остались деятельностью его крайне недовольны. «А пристав галанских Стат гофман, – поясняет нам «Статейный список», – посланной с ними, великими и полномочными послы, из Амстрадама, их, великих и полномочных послов, в дороге от Амстрадама до брандебургского рубежа не кормил и не подчивал, а ели великие и полномочные послы со всеми посолскими людми, покупая на свои денги; а он, пристав, отговаривался, что те запасы, которыми было кормить их, великих и полномочных послов, остались за противною погодою, выехав из Ротердама, назади, и по поезд их, великих и полномочных послов, от Нимвегена не бывали». Тем не менее все же послов сопровождал особый чин: «кухмистр Голландских Штатов»³³⁶. Это недовольство Ф.А. Головин излил в полной иронии записке («цыдулке») к Витзену, вложенной в только что приведенное письмо к нему, отправленное с Кинциусом, и написанной от имени двух младших послов. «От пристава, государь, Стацкого мы в пути, – гласит этот документ, – изрядно подчиваны и так доволно кормлены, что естьли бы ево со всеми, что их з дватцать с бабами набрано было, пищею содержать, то, мню, болши б недели жити не возмог. Что истинно тебе донесу, нам двоим и при нас будущим людем и всей канцелярии и некоторым прочим нимало, ей, доволства не показал. Что принуждены, осмотря ево подчивания, как поехали из Амстердама, в Ротердаме и в прочих местех себе купити, в чем верные свидетели господин Кинциуш и прочие; тожде и капитан от яхты, на которой мы были, зане со благодарением он нас подчивал, но сам не много запасов имел. Пишу для того, чтоб тот безумный человек (т. е. Динтер), написав множественные расходы на нас, сам не покрал, что обыкл уже чинити; и ни единого человека для исправления корму нашего в пути при себе мы от пристава не имели»³³⁷. Возможно, что документ составлен не без участия самого Петра.

На границе же встретил посольство высланный от курфюрста Бранденбургского комиссар, старый знакомый послов, советник Беккер, провожавший их на пути в Голландию. Выйдя из кареты и «привитав великих послов», он обратился к ним с обычной приветственной речью, говоря, что курфюршеская светлость указал ему послов встретить, спросить о здоровье и быть при них в приставах. Въезд в Клеве происходил с обычными в этих случаях церемониями. За полмили до города стояли по обе стороны дороги в строю мещане с оружием. Вскоре по прибытии послов на отведенный им двор явился с визитом и предложением услуг клевский президент ван Штрон. На тот же двор, который был отведен послам, приехал после осмотра источников и прогулки по горе и Петр: «в вечеру приехали в город Клеву и стали с послами на одном дворе»³³⁸.

XXIV. Петр в Клеве. Письма из Москвы

Весь день 20 мая проведен был в Клеве. Должно быть, на прощание с сопровождавшим посольство голландским коммерсантом Захарием Диксом, который, как припомним, состоял при послах с самого прибытия их в Голландию, они расплатились с ним за заказанный Петром портрет князя Ф.Ю. Ромодановского. «Маия в 20 день, – значится в «Расходной книге» – в Клеве в Бранде-бурской земле по указу великого государя и по приказу великих и полномочных послов дано галанцу торговому иноземцу Захарью Диксу за дело персоны князь Федора Юрьевича Ромодановского, за резбу и за золото 27 ефимков». Уплачено было ему и за другие произведенные им в счет посольства расходы³³⁹.

С другим голландцем, возвращавшимся в Амстердам, Юрием Нордерманом, братом поступившего на русскую службу врача Андрея Нордермана, было послано Витзену 89 золотых за четыре медали с изображением Петра – «за четыре метали государевой персоны», которые заказывались через его посредство³⁴⁰.

В Клеве 21 мая получена была московская почта³⁴¹, из которой сохранились только два письма к царю Т.Н. Стрешнева и письмо А.А. Виниуса. Посмотрим, какие вести эти письма приносили Петру и какого рода мысли они в нем могли пробуждать. Письма Стрешнева, оба от 22 апреля, были ответами на два письма к нему Петра из Дептфорда от 16 февраля, в одном из которых Петр говорил о государственных делах, в другом, собственно, в записочке, «цыдулке», приложенной к первому, касался своих личных дел³⁴². Поэтому и Тихон Никитич счел нужным отвечать двумя отдельными письмами. Царь отдавал ему, как начальнику Разряда, приказание относительно корпуса князя М.Г. Ромодановского, стоявшего на литовской границе: если польский король скажет русскому резиденту в Варшаве, что военная помощь ему больше не нужна, то войска Ромодановского распустить. Т.Н. Стрешнев уведомляет царя, что от резидента известий пока еще не получено, и просит указаний, что в случае роспуска войск Ромодановского делать с четырьмя стрелецкими полками, передвинутыми в его корпус из Азова. Это те четыре стрелецких полка полковников Гундертмарка, Чубарова, Колзакова и Черного, беглецы из которых недавно появлялись в Москве и в которых вспыхнет в июне открытый бунт. В своем письме Петр делал также какое-то неясное для нас распоряжение, касавшееся лошадей, которых потребует А.С. Шеин, вероятно, какой-либо конской повинности: «…в том же письме велено сказать москвичам о лошедях, что скажет Алексей Семеновичь». Стрешнев доносит, что это исполнено: «и о чем он сказал о лошедех, сказано москвичам, а в го-роды посланы грамоты и написано под наказаньем». Далее следует сообщение о затруднении, которое создается требованием адмиралтейца А.П. Протасьева. Он требует к новым сооружаемым им судам людей из гарнизонов украинных городов; но дело в том, что все люди из гарнизонов этих городов уже разобраны: рейтары, солдаты, пушкари и стрельцы отправлены в войска белгородского воеводы князя Я.Ф. Долгорукого; люди «городовой службы находятся у стругового дела и у заготовки леса в Азове; в городах же оставлено для караулов малое число людей, и только в Курске находится 300 человек. Другое затруднение, о котором Стрешнев пишет Петру, – в финансах, во взаимных денежных счетах между приказами: «князь Петр Ивановичь (Прозоровский – начальник приказа Большой казны) сказывает: в казне у него денег оскудение великое, и о том Алексей Семеновичь писал к милости вашей, а сказывает, что в приказех, в которых и есть, и князь Петру Ивановичу в денгах не помогают». Разряд, которым управлял Стрешнев, немало уже израсходовал денег за счет Большой казны да отпустил еще в нее 5000 рублей, так что теперь в Разряде остается денег «немного гораздо», едва хватит на отделку палат в слободе (для Лефорта?). В приказ Большого дворца надлежит взять из Большой казны на текущий год 36 800 рублей, да за предыдущие два года осталось недобрано туда же из Большой казны ради ее скудости 7000 с лишком «и буде мочно во Дворце пронятца, – т. е. если можно в Большом дворце обойтись без этих денег, – хотим, чтоб тех денег не имать до приезду вашей милости». Кроме приведенных выше платежей из Большой казны, с нее следует еще Конюшенному приказу 7000 рублей, но этих денег до приезда Петра брать не будут, хотя и надо снаряжать людей. Денег совсем не хватает: в белгородский полк – корпус князя Я.Ф. Долгорукого – послано только 20 000 рублей, а следует сверх этих 20 000 послать еще более 80 000 рублей.

В приложенной к письму из Дептфорта записке, «цыдулке», Петр сообщал Тихону Никитичу о подарке ему яхты от английского короля «The Transport Royal» и выражал желание эту яхту, когда она прибудет в Архангельск, переправить Северной Двиной, Сухоной и другими реками в Волгу. «И а том пути, – отвечает Стрешнев, – известен Франц Тимерман, и мы о том потрудитца не обленимся, с прилежанием делать станем». Как уже упоминалось ранее, после сообщения и распоряжений о яхте Петр в «цыдулке» переходил к интимному своему семейному делу – разводу с Евдокией, о чем он одновременно с письмом к Стрешневу писал также к боярину Л.К. Нарышкину и к духовнику царицы. Эти лица вели переговоры с Евдокией, и теперь Тихон Никитич уведомляет Петра об их результатах и дает совет о дальнейших мерах побуждения: «о чем изволил писать к духовнику, и ко Лву Кириловичю, и ко мне, и мы о том говарили прилежно, чтоб учи… о свабоде, и она упрямитца; толка надобна ещо отписать к духовнику покрепче и не одинова, чтоб горазда говарил, а мы духовнику и самой станем и еще говорить почасту. А духовник человек малословной, а что ему писмом подновить, то он болши прилежать станет о том деле»³⁴³.

Виниус в письме от 22 апреля сообщал о непрекращающихся морозах в Москве, выражаясь по этому поводу, что это не беда: «паче всего печалит нас всех ваше господское толикое отлучение», и переходил затем к сибирским вестям. В Китае в самом столичном городе Пежине, по-европейски Пекинге называемом, находящиеся там в плену и приезжающие христиане создали и освятили церковь во имя св. Софии, премудрости Божией. После этого крестилось 20 человек китайцев мужеского и женского полу. Желают крещения и еще многие китайцы, но некому их просвещать: жатва велика, да делателей нет. Однако, чтобы то великое дело не угасло, послан указ к сибирскому архиерею, чтобы сыскать пригодных священников, ученых мужей и послать туда для проповеди. Велено ему также, сыскав из мирских, если духовных там нет, учить китайской, монгольской и калмыцкой грамоте и затем переводить на эти языки необходимые молитвы и книги, чтобы обличить идольскую тщетную мерзость тех народов и привести их к познанию истинного Бога, создавшего всяческая³⁴⁴.

Роспуск войск корпуса князя М.Г. Ромодановского с литовской границы, вопрос о четырех стрелецких полках, потребность в людях для судов, строящихся в Воронеже, недостаток денег в Москве в приказах, переправа английской яхты в Волгу, упрямство, проявленное окончательно опостылевшей женой при первых переговорах с нею о разводе, и какие способы предпринять, чтобы уговорить ее, устройство православной церкви в Китае и организация китайской миссии – вот мысли, которые частью мелькнули в голове Петра, частью, может быть, в значительной мере овладели его вниманием, унося его из Клеве, с берегов Рейна в Москву и даже до отдаленной китайской столицы, когда он читал письма Стрешнева и Виниуса, полученные с почтой в Клеве. Но эти письма – только уцелевшая часть всей полученной царем 21 мая московской почты, и потому предметы, в них заключающиеся, это только часть предметов, оказавших воздействие на мысль Петра.

на два отряда. Сами послы и с ними 17 волонтеров, в том числе, конечно, и Петр, поехали отсюда наскоро на почтовых лошадях; остальная часть посольской свиты и остальные волонтеры вместе с обозом посольства должны были двигаться вслед за послами под начальством А.Д. Меншикова – это его назначение следует отметить как знак его начинающегося возвышения и как первый случай, когда он получает самостоятельное ответственное поручение.

По-видимому, в связи с этой посылкой ему подарено было 10 золотых на покупку себе шпаги. На дорожные расходы ему с его отрядом было выдано 300 золотых³⁴⁵. Спешить в Вену послов заставляли полученные известия об успешном ходе мирных переговоров цесарского правительства с турками. Петр надеялся еще этим переговорам воспрепятствовать. «Майя в 21 день, – читаем в «Статейном списке», – великие и полномочные послы из Клевы пошли до цесарской границы на почте, а с ними было валентеров и всяких чинов людей 17 человек. А достальным людем, валентером, дворяном и подьячим с его, великого государя, делами, и казною, и с посольскою рухлядью велел ехать по себе в цесарскую землю в Вену с дворянином с Александром Даниловичем Меншиковым. А великие и полномочные послы пошли наскоро для того, что ведомо им, великим и полномочным послом, учинилось подлинно, что цесарское величество с турком конечно приступает к миру, и чтоб то его намерение препять»³⁴⁶. Не мешкать в пути побуждало Петра еще и то, что посольство возвращалось прежней дорогой, через те же небольшие городки Западной Германии, которые он уже видел, направляясь в Голландию, и которые поэтому не могли возбуждать его любопытства. Впечатления от них успели уже, вероятно, сложиться в представлении Петра в более или менее общий тип небольшого города Западной Германии, расположенного среди зеленеющего виноградниками ландшафта, с готическим или романским собором, ратушей и рыночной площадью в центре, с готическими фасадами и черепичными крышами домов, часто со средневековым замком с башней или с развалинами замка на возвышенности около города. Достопримечательности были уже осмотрены, и нередко Петр предпочитает, миновав город, останавливаться в загородном трактире (корчме), не желая сам делаться предметом любопытства и осмотра со стороны надоедливой городской толпы. Однако при всей поспешности путешествия были в виде исключения остановки для осмотров; и первое из таких исключений надо отметить тотчас же по выезде из Клеве в полумиле от города. Послы заезжали в «курфюрстов дом, имянуемой Мейлант», где «смотрели старой римской кирки»³⁴⁷. До этого местечка провожали послов клевские жители знатные люди. К шести часам пополудни приехали в Ксантен (Xanten), «в нем десятник и послы кушали». Экипажи были посланы вперед для переправы их через Рейн на паромах³⁴⁸. Ночью царь и посольство, переправившись через Рейн, прибыли в городок Везель.

22 мая поутру кормили лошадей в корчме. Проехали город Дорст (Dorsten) курфюрста Кельнского. Приехали в корчму Маль и ночевали «за подводами» (в ожидании подвод)³⁴⁹. 23 мая «поутру поехали на наемных лошадях, ехали 3 мили. Проехали Гомбурх и стали кормить лошадей за городом. Проехали рубеж курфирста Бранденбургского; проехали город Линен. Приехали в корчму Гриневальд и кушали в ночи; переменя лошадей, ехали во всю ночь»³⁵⁰.

24 мая: «…в полдни проехали город Либштат; отъехали за версту, стали на почтовом дворе, и кушали, и лошадей переменяли. В вечеру проехали город Геренбех и ехали во всю ночь»³⁵¹.

25 мая утром прибыли в Билефельд (Bielefeld) – центр полотняной промышленности, и здесь Петр не мог удержаться, чтобы не осмотреть полотняные фабрики: «поутру приехали в город Билеферт, – отмечено в «Юрнале», – за городом, пере-меня лошадей, поехали, где полотна делают»³⁵². Двинувшись в дальнейший путь, миновали город Герфорд; отъехав от него 2½ мили, стали против корчмы и кушали у некого дворянина, родственника провожавшего послов пристава, и, таким образом, Петр мог наглядно ознакомиться с обстановкой жизни мелкого немецкого дворянина³⁵³. «Перед вечером, – продолжает «Юр-нал» – проехали сквозь город Минден (Minden) и, отъехав с версту от города, стали в деревне и ночевали».

26 мая проезжали мимо расположенного на высокой горе между городками Ринтельн и Ольдендорф замка Шаумбург. Замок этот, построенный в первой половине XI в. Адольфом I, графом Сантерслебеном, получившим прилегающую к замку территорию в лен от императора Конрада II, долгое время был резиденцией графов Шаумбург, а когда этот графский дом в 1640 г. угас, то замок по решению Вестфальского конгресса отошел к владениям ландграфа Гессен-Кассельского. Древний замок привлек к себе внимание Петра, и царь ездил с кем-то из посольства или из волонтеров вдвоем его осматривать. «Проехали город (замок) Шхомберх, – читаем в «Юрнале», – на левой стороне стоит на высокой горе. Десятник сам друг в нем был; ездил верхами». Осмотрев замок, царь продолжал путь и останавливался для обеда и корма лошадей в городке Ольдендорфе³⁵⁴. Перед вечером прибыли в Коппенбург, где на пути в Голландию происходило свидание с курфюрстинами Бранденбургской и Ганноверской, и «Юрнал» припоминает об этом свидании: «Приехали перед вечером в город Купенбрук, где курфирстина была, здесь и ночевали».

27 мая поутру, переменив лошадей, двинулись землей курфюрста Ганноверского, а далее владениями епископа Гильдесгеймского; миновали городок Элзе (Elze), где Карлом Великим в 796 г. было учреждено епископство, перенесенное Людовиком Благочестивым в 818 г. в соседний Гильдесгейм. Проехав далее деревню Попенбург, прибыли в Гильдесгейм, где на этот раз не останавливались, предпочтя сделать остановку для обеда, проехав город, в корчме. Продолжая путь после обеда, миновали деревню Грасдорф и замок Ленберг и ночью прибыли в городок Зальцгиттер и здесь стояли три часа³⁵⁵. В этот день, по исчислению «Юрнала», было сделано 6½ мили, т. е. 45½ версты. 40–50 верст можно считать скоростью, с которой Петр двигался по Германии на пути в Вену.

28 мая выехали утром и, сделав 1½ мили (10½ версты), меняли лошадей в деревне Амшлот³⁵⁶. Следующую остановку сделали в городе Остервике (Osterwick): «…стали на дворе и кушали и лошадей переменили и отсель поехали»³⁵⁷. Из Остервика послы вновь обратились с письмом к епископу Гильдесгеймскому, подобно тому как сделали это при проезде через его землю, когда ехали в Голландию, благодаря его за радушие, оказанное им в его владениях, и прося оказать такой же прием и второму отряду посольства, двигавшемуся с А.Д. Меншиковым³⁵⁸. К вечеру, проехав через Гальберштадт с его готическим собором, ратушей, зданием епископского дворца XIV–XV вв. и с сохранившимися деревянными домами, построенными в XV и XVI вв., «стали за городом на почтовом дворе и ночевали».

На другой день, 29 мая, на почтовом дворе под Гальберштадтом за починкой карет простояли до полудня и, пользуясь остановкой, устроили попойку. «Здесь были до полудня, – отмечает «Юрнал», – и кушали и веселились довольно», – праздновали днем раньше исполнявшуюся 30 мая 26-ю годовщину царя³⁵⁹. Двинувшись после полудня, миновали город Ашерслебен и, переменив за городом лошадей, ночью приехали в село Альслебен (Alsleben) на левом берегу Эльбы, где и переправились через Эльбу.

Утром 30 мая были в городке Коннерн (Konnern)³⁶⁰; к полудню прибыли в Галле (Halle), пограничный город курфюрста Бранденбургского, где незадолго перед тем, в 1694 г., курфюрстом был основан знаменитый впоследствии университет. В Галле Петр в виде исключения останавливался в доме губернатора: «…стали у воеводы на дворе». Остановка, однако, не была продолжительной; в тот же день выехали дальше, останавливались еще для кушанья где-то на дороге между Галле и Мерзебургом. Проехали, оставив справа, но сделав все же отметку в «Юрнале», сохранивший в значительной степени средневековую физиономию город Мерзебург с громадным собором XIII в. и к вечеру, вступив во владения курфюрста Саксонского, приехали в Лейпциг, отпустив отсюда состоявшего при посольстве в пути от Клеве бранденбургского пристава Беккера, которому была на прощание подарена «государева персона», т. е. золотая медаль с изображением Петра в 20 золотых, и сверх того деньгами 80 золотых³⁶¹.

XXVI. Петр в Дрездене

О намерении Петра по дороге в Вену проехать через владения курфюрста Саксонского сообщил курфюрсту варшавский резидент А.В. Никитин. Август II поручил своему наместнику в Дрездене князю Фюрстенбергу распорядиться о приеме русского посольства и предписывал оказать посольству такие почести и такой прием (alle Ehre und Entretien), какие подобают столь великому государю, как царь, хотя он и находится при посольстве инкогнито. Тайный совет в Дрездене обратился к курфюрсту в Варшаву за более подробными инструкциями и, между прочим, очевидно, уже несколько зная вкусы Петра, спрашивал курфюрста, можно ли будет показать царю важнейшую саксонскую крепость Кёнигштейн, если он пожелает ее осмотреть, на что курфюрст отвечал утвердительно. Дрезденское правительство обращалось также в Берлин за справками о церемониале, который соблюдался при бранденбургском дворе во время пребывания русского посольства в Кенигсберге. Для приема царя назначены были обер-егермейстер Эрманнсдорф, начальник телохранителей (Trabantenhauptmann) фрейгер фон Рейхенберг и камергер фон Каленберг, снабженные подробной инструкцией. От всякой пышности приема пришлось, однако, отказаться. Саксонский посланник в Гааге Христофор Бозе от 14/24 мая сообщал в Дрезден, что царь при проезде через Саксонию желает соблюдать инкогнито и что он питает отвращение к излишним формальностям. С просьбой в том же роде обратилось с дороги к саксонскому правительству и само посольство: «мая в 30 день великие и полномочные послы приехали в Саксонскую землю в город Лепсик. Встречи великим и полномочным послом из того города не было для того, что посылали великие и полномочные послы напред своего приезду в тот город дворянина Адама Вейда, чтоб им встречи не чинить»³⁶².

В Лейпциге послы остановились в гостинице Раппольда и отклонили предложение поместиться в здании казначейства, ответив, что «довольны своею квартирою и не желают особенного стечения народа». Петру отведено было сначала помещение в гостинице «Das Wälsche Haus», но ввиду слишком высоких цен в этой гостинице тайные советники назначили квартирой для царя дом Аделунга. Вскоре же по приезде в город к послам явился с приветствиями назначенный состоять при них «королевского величества первой коморной (обер-камергер?) и воинской комиссарий Мейсенской провинции граф Рейхенберг». На приветствие послы отвечали благодарностью и были приглашены Рейхенбергом к устроенному им от имени курфюрста ужину: «Потом звал пристав (Рейхенберг) великих и полномочных послов к королевскому столу, и великие послы у стола были и в столе пили за здоровье великого государя царя… и про здоровье королевского величества полского и иных союзных потентатов; и при столе была музыка и стреляли из городовых из 12 пушек многожды»³⁶³.

Весь день 31 мая был проведен в Лейпциге в увеселениях, среди которых не последнее место занимали артиллерийские упражнения, судя по отметке «Юрнала» за этот день: «были здесь и веселились довольно, из пушек стреляли. Поехали отсель в ночи». В Лейпциг в посольство явился присланный из Курляндии барон Бломберг с грамотами от нового малолетнего герцога Курляндского Фридриха-Вильгельма и от вдовствующей герцогини Елизаветы-Софии, извещавшими о смерти старого герцога Фридриха-Казимира³⁶⁴.

День 1 июня был занят переездом из Лейпцига в столицу саксонского курфюршества Дрезден. Поутру переезжали реку Мульде (Mulde). «Проехали город Вурцом (Wurzen), переменили лошадей; проехали город Ашес (Oschatz); отъехав версты с две, стали на дворе и кушали от реки Мильде 3 мили³⁶⁵. Приехали в город Мес (Meissen), переменили лошадей». Здесь, в Мейсене, к послам явился надворный советник барон Герберштейн, присланный от короля для оказания посольству услуг³⁶⁶. Выехав из Мейсена³⁶⁷, посольство в 11 часов вечера 1 июня прибыло в Дрезден и остановилось в курфюршеском замке. Торжественной встречи и здесь не было. Петр, чтобы лучше сохранить инкогнито, сидел при въезде в город в четвертой карете, был одет в испанский камзол, в узкое исподнее платье и в голландские башмаки. Выходя из кареты, он старался спрятать свое лицо от глазевшей толпы черной шапочкой. В замке послов встретил и приветствовал наместник курфюрста князь Фюрстенберг, окруженный свитой: «Встретил великих послов в полатах наместник королевской князь фон Финшенберх и иные многие служители, и с великими послы витався, спрашивал их о здоровье. А великие и полномочные послы взаимно о здоровье его спрашивали ж, потом были у стола и подчиваны»³⁶⁸. Когда Петра провожали в отведенные ему в замке покои умершей незадолго перед тем (1696 г.) курфюрстины Элеоноры-Эрдмуты, супруги курфюрста Иоанна-Георга IV, он выразил неудовольствие на то, что некоторые лица смотрели на него на пути к этим комнатам, потребовал, чтобы никто на него не смотрел, и грозил, если это повторится, немедленным отъездом. Назначенный состоять при царе граф Рехенберг с трудом успокоил его и уговорил поужинать, а когда царь поужинал, тот же граф Рехенберг уговорил его принять наместника – князя Фюрстенберга.

Дрезден в наши дни радует взор посещающего его путешественника красотой вида на Эльбу с Брюллевской террасы, многочисленными зданиями, построенными в стиле рококо, так что весь он оставляет по себе удивительно цельное впечатление этого светлого стиля, тихими кварталами нового города, живописной массой фарфоровых изделий в магазинах и на открытых рынках и привлекает к себе своими богатейшими художественными, ремесленными, естественно-научными и всякими иными коллекциями, собраниями физико-математических инструментов, оружия, драгоценных камней, саксонского и японского фарфора, знаменитой картинной галереей с ее перлом – Сикстинской мадонной, целым рядом музеев, как Цвингер, Иоганнеум, Альбертинум и др.; так что, покидая его, уносишь впечатление какого-то обширного, разнообразного и интереснейшего музея. Начало как обстройке города в новом стиле, так и этим знаменитым коллекциям было положено именно курфюрстом Фридрихом-Августом II, другом и союзником Петра, и продолжено затем его преемником Августом III. Петр, видимо, осведомлен был о дрезденских коллекциях; по крайней мере, почти тотчас же по приезде, поужинав, он, принимая князя Фюрстенберга, выразил ему желание немедленно же, хотя уже шел первый час ночи, осмотреть королевскую кунсткамеру. Желание было столь настойчиво выражено, что было сейчас же исполнено. Петр, сопровождаемый гофмаршалом графом Эком и хранителем кунсткамеры, отведен был туда и оставался там до рассвета, но в это первое посещение успел осмотреть только две залы³⁶⁹. Особенно тщательно он осматривал, как было замечено сопровождавшими его лицами, математические инструменты и ремесленные орудия. Были приняты меры, чтобы на пути в кунсткамеру и обратно в отведенные ему комнаты никто не мог встретиться с царем.

Явившись к царю на следующий день, 2 июня, поутру, князь Фюрстенберг был приглашен к обеду вместе с графом Рехенбергом. Кроме этих двух саксонских сановников, за обедом было трое послов и трое дворян посольства, но неизвестно, кто именно. Обед сопровождался музыкой. «На другой день, а именно 2/12 (июня), – пишет князь Фюрстенберг в донесении королю, – я очень рано пришел снова к нему, так как он очень просто обходился со мной; он рано пообедал, причем сам сел в конец стола, а все остальные разместились без соблюдения чинов, как попало. Во время обеда я велел поставить на балкон под его комнатой трубачей и флейтистов, а также приказал подойти маршем к балкону телохранителям, конным лейб-гвардейцам, одетым в швейцарское платье при протазанах, так как мне известно, что барабаны и свистки – его любимая музыка и вообще вкус его направлен всего более на относящееся к войне. За этим обедом я вопреки собственному желанию, после двухмесячной болезни, принужден был довольно долго пить, к чему давал мне пример сам царь, я же не мог отказать ему потому, что сообразно приказанию моего всемилостивейшего короля я всячески старался доставить ему удовольствие, если бы то было даже во вред моему здоровью»³⁷⁰.

После обеда князь Фюрстенберг провел царя в Главный арсенал, осмотр которого продолжался 3 часа и производился с вниманием и познаниями в артиллерии, поразившими Фюрстенберга. «По окончании обеда, – пишет последний, – я провел его тайным ходом, который я велел охранять наистрожайшим образом для того, чтобы никто его не видел и никто ему не встретился, в Главный арсенал, в осмотре которого он провел 3 часа; он рассматривал все как нельзя внимательнее, и где только попадался ему наималейший недостаток в орудии, то он не только примечал его, но и указывал причину, по которой он произошел, и все это так основательно, что нельзя достаточно тому надивиться». Осмотр доставил царю большое удовольствие: «Он остался очень доволен большим числом отменных орудий и вообще количеством находящихся там ружей, число и превосходство которых, конечно, должен похвалить всякий». Из арсенала царь в сопровождении того же Фюрстенберга, более всего старавшегося о том, чтобы царю никто не встретился на дороге, отправился с визитом к матери короля, вдовствующей курфюрстине Анне-Софии. «Я провел его, – продолжает свой доклад князь Фюрстенберг, – к ее величеству королеве-матери, по дороге куда его приветствовал только один кавалер, на которого он, впрочем, не обратил никакого внимания и продолжал идти в комнату королевы-матери, где находился кур-принц и вдовствующая курфюрстина Пфальцская (сестра Анны-Софии); обе сестры приняли его в поименованной комнате, некоторое время стоя разговаривали с ним, а потом сели под балдахин, именно посередине его. Этот визит был окончен в какие-нибудь 7–8 минут, и несмотря на то, что он дал принять себя, как царя, так что его посланники в продолжение визита должны были стоять и составлять его свиту, тем не менее обе курфюрстины ни на шаг не проводили его далее того места, где он был ими принят. Придворные дамы этих курфюрстин стояли во время визита за дверьми соседней комнаты, в самой же комнате никого не было». Другое известие о посещении царем курфюрстины-матери, находящееся в «Theatrum Europaeum», сообщает некоторые нелишенные вероятия подробности визита, о которых мог не упомянуть князь Фюрстенберг. Петр одет был в тот же костюм, в котором вчера приехал. Он долго заставил себя ждать курфюрстин, разодетых и надевших драгоценные уборы для его приема. Он сидел, занимая место между курфюрстинами, был очень весел, ласкал, целовал маленького кур-принца, будущего польского короля Августа III, не позволяя ему целовать своих рук, когда тот намеревался это сделать. Из комнаты курфюрстины-вдовы он прошел в залу, где были собраны знатнейшие дамы. Визит длился с полчаса³⁷¹.

Но дворцовая кунсткамера, видимо, не давала Петру покоя, и он, распростившись с курфюрстинами, вновь отправился ее осматривать и оставался там до ночи. «Я опять должен был отвести его в кунсткамеру, – пишет князь Фюрстенберг, – приняв предварительно все меры предосторожности, выслав вперед людей, чтобы его никто не видел; там он оставался вплоть до ночи». Посещения дрезденских коллекций записаны и в русских документах. «Были здесь и в цегоусе, – читаем за этот день в «Юрнале», – где снаряд пушечный, и в палатах, в которых всякие вещи и инструменты». Подробнее запись в «Статейном списке»: «Июня во 2 день в Дрездене показываны великим и полномочным послом в королевских покоях разные изрядные вещи, и оружейной дом, и цекауз, и конские збруи, и доспехи прежних курфистров и князей, и пушки, и мортиры множественным и уборным строением»³⁷².

После осмотра кунсткамеры Петр ужинал у князя Фюрстенберга. «Когда настало время ужина, – сообщает последний, – то я угостил его в своем доме, куда можно пройти из курфюрстского замка тайным ходом, и так как он пожелал видеть некоторых дам, то я пригласил пятерых, а также велел явиться прежним музыкантам, именно трубачам, гобоистам, барабанщикам и флейтистам, хотя эта музыка была не совсем прилична для подобного собрания, но я привел его этим в такое прекрасное расположение духа, что он сам взял барабан и в присутствии дам стал бить с таким совершенством, что далеко превзошел барабанщиков. Этот ужин продолжался часа четыре; на нем не было ни одного кавалера, а только пять преждеупомянутых дам; пили опять очень много, и так как он перед тем посетил обеих курфюрстин как царь, то я, не колеблясь, по его желанию велел стрелять из пушек при каждом тосте, так что было произведено несколько сотен выстрелов; при этом он так развеселился, что несколько раз обнимал меня». В числе этих дам, которых пожелал видеть Петр – и, может быть, это выраженное им желание относилось именно к ней, – была фаворитка короля, красавица графиня Кёнигсмарк, которой он также сделал визит по пути в арсенал, о чем князь Фюрстенберг не упоминает³⁷³. Ужин кончился в 3 часа утра³⁷⁴.

День 3 июня в Дрездене начался подобно предыдущему. Князь Фюрстенберг опять поутру явился к царю и обедал с ним в его своеобразной обстановке. «3/13 числа, – читаем в его донесении, – я опять довольно рано отправился к нему и был уже настолько знаком с ним, что вошел без предварительного доклада, когда он не был еще одет. После чего неодетый сел за стол со мной, своими посланниками и другими дворянами. Во время обеда опять играла прежняя музыка, и он то вставал из-за стола, то опять садился, мы же нисколько этим не стеснялись. После обеда, зная, что ему доставляет большое удовольствие видеть солдат, я велел прийти роте кадет, и он из окна смотрел их. После того я повел его на литейный двор (Giesshaus), а оттуда с прежнею предосторожностью, чтобы никто не видал, опять в кунсткамеру». Должно быть, посещение литейного двора обозначено в «Юрнале» словами: «Десятник ходил в абалаториум (лабораторию)»³⁷⁵. Но, по-видимому, кунсткамера из всех достопримечательностей Дрездена привлекла наибольшее внимание царя и произвела на него наиболее сильное впечатление, судя по времени, посвященному ее осмотру, и, вероятно, в этом впечатлении надо искать зародыш мысли о русской кунсткамере, впоследствии созданной Петром в России.

Вечером устроен был ужин в загородном курфюршеском дворце, находящемся в Большом саду (Grosser Garten). «Потом (т. е. после третьего посещения кунсткамеры), – пишет князь Фюрстенберг, – он велел отвезти своих послов и дворян в Большой дворцовый сад, где находится великолепное строение, сам же сел со мной и одним пажом, который должен был быть переводчиком, в мою карету, и более часу мы катались за городом; в это время он говорил о различных предметах так рассудительно, что нельзя было достаточно надивиться его природному уму». К ужину в загородном дворце приглашены были вчерашние дамы, общество которых, видимо, пришлось царю по душе: «В этом здании он ужинал с прежними дамами и кавалерами, как и в предшествовавший вечер; за ужином опять играла прежняя музыка вместе с большим числом французских охотничьих рогов, которые наделали страшного шума³⁷⁶, ему же опять доставило удовольствие бить в барабан, впрочем, только в присутствии тех, кто сидел за столом». Фюрстенберг отмечает одну особенность во вкусах Петра – нежелание, чтобы у стола было много прислуги: «И в этот, как и в прежние раза, дозволено было служить за столом только трем лицам, именно двум фурьерам и одному писарю, которые служили ему с первого же дня, как он вступил в Саксонскую землю. Они подавали кушанья, наливали вино и вообще исполняли все требуемое, но при такой немногочисленной прислуге часто приходилось довольно долго дожидаться тарелки или стакана вина. По окончании ужина он дал понять, что допустил бы охотно, чтобы потанцевали, что и было исполнено, а именно по-польски. Это длилось до рассвета. Желая его видеть, многие дамы и кавалеры пришли в сад, но им это не удалось, так как на далеком расстоянии расставлена была стража. С рассветом 4/14 числа он вместе со своей свитой, состоящей приблизительно из 18–20 человек, уехал отсюда совершенно довольный в крепость Кёнигштейн и выразил такое удовольствие тем, как его здесь приняли, что несколько раз обнимал меня». «Ввечеру отсель (из Дрездена) поехали, – описывает это вечернее увеселение 3 июня «Юрнал», – и, отъехав с версту, были на королевском дворе и кушали, и веселились довольно и поехали перед светом»³⁷⁷. Курфюрст Фридрих-Август II поставил целью сделать своему союзнику, помощи которого он, главным образом, был обязан польским престолом, пребывание в Дрездене как можно более занимательным и веселым, и он достиг этого, как можно судить по сохранившемуся коротенькому письму, которое Петр все-таки улучил время написать из саксонской столицы перед отъездом из нее к Виниусу 3 июня. «Min Her Vinius, – писал царь. – Две почты нам дошли: одна в Клеве, другая в Лейпциге. Против отповедь учиню из Вены, а ныне за дорогою нельзя; а здесь, хотя и два дни жили, только недосуг было, потому, что город саксонский: забавны иным были во все часы. Piter»³⁷⁸.

XXVII. Путь от Дрездена к Вене

Петр двинулся в путь прямо с бала в карете, в которой ему устроена была постель, и, приехав через город Пирну в крепость Кёнигштейн 4 июня, в 8 часов утра, проспал в карете до 11³⁷⁹.

Кёнигштейн находится в 35 километрах от Дрездена на левом берегу Эльбы, в гористой местности, в так называемой Саксонской Швейцарии. «Отсель пошли великие каменные горы и дорога вельми худа»³⁸⁰, – как упомянул составитель «Юрнала» о путешествии от Дрездена до Кёнигштейна через Пирну. Крепость расположена на высокой скале, господствующей над равниной Эльбы. Теперь ее сооружения, верки и башни стратегического значения уже не имеют и привлекают к себе туристов красотой далекого вида, открывающегося с них на окрестности. В то время, о котором идет речь, Кёнигштейн считался сильной пограничной крепостью, запиравшей дорогу в Саксонию по Эльбе со стороны Богемии, – тем более было любезности в разрешении осматривать крепость, данном курфюрстом русскому посольству. Пробудившись в 11 часов утра, Петр начал осмотр с цейхгауза, где, по свидетельству сопровождавшего его князя Фюрстенберга, рассматривал все подробнейшим образом. Затем по его желанию бросались из крепости зажженные гранаты. Пообедав, он продолжал осмотр крепости до шести часов вечера, причем также принимались меры, чтобы ему не мешали посторонние зрители: «и все должны были сторониться от него». «Приехали в город Кенихштейн, – читаем в «Юрнале», – здесь кушали; и после кушанья в цегоусе кругом города ходили; город стоит на высоком клине каменном». Осмотрены были, между прочим, достопримечательности Кёнигштейна: отличающийся глубиной в 187 метров колодец и обширные крепостные погреба, где стояли тогда колоссальных размеров бочки с вином (Riesenfasser): «В том городе колодезь глубиною 900 аршин (300 сажен); в том городе великие погребы и в погребах великие бочки: одна бочка 3319 ведр, длиною 15 аршин, вышина 11 аршин, кругом ее 33 аршина; а под тою бочкою стоят 10 бочек; если та большая бочка потечет, и то ренское мимо тех малых бочек не пойдет; из которой ренское пили, а ренское в тое бочку переменяют в 10 лет»³⁸¹.

В Кёнигштейне царь и посольство пробыли целый день и двинулись в дальнейший путь вечером, распростившись с гостеприимным князем Фюрстенбергом. Послы вручили Фюрстенбергу два документа: во-первых, письмо, которое просили доставить в Польшу к резиденту А.В. Никитину с предписанием благодарить короля за оказанный посольству прием и просить о вознаграждении князя Фюрстенберга и других бывших при послах чинов за их услужливость и предупредительность к послам; во-вторых, «роспись» мастеров, которых желательно было бы нанять в Саксонской земле на русскую службу в удовлетворение многократных представлений Виниуса, а именно: одного человека, который бы сталь делать умел, одного, который бы стволы всякие, и сабли, и шпаги делать умел, и одного, который бы умел лить пушки, ядра и гранаты. Князь Фюрстенберг, принимая письмо, сказал, что скоро собирается ехать к королю, донесет ему «о поведении их, посольском» и отдаст письмо резиденту; обещал также подыскать и приготовить в Московское государство мастеров и затем откланялся царю и послам³⁸².

Сам князь Фюрстенберг так описывает это прощание. Царь «приказал, чтобы, несмотря на значительное отдаление крепости, его послы и люди отъехали далее на расстояние четверти часа от нее; тогда только он с одним человеком поехал вслед за ними, и так как он боялся, что найдется еще кто-нибудь, желающий видеть его, то он взял несколько в сторону; туда я и явился к нему, простился с ним, причем он еще раз выразил свое удовольствие по поводу приема, оказанного ему в этих землях, два или три раза обнял меня и наговорил всевозможных любезностей». По поводу письма к резиденту князь Фюрстенберг сообщает, что, когда послы показали проект его царю, он нашел, что в нем недостаточно выражено удовольствие, в особенности мало сказано о заботливости к нему князя Фюрстенберга, и велел сильнее это выразить. Несмотря на все эти любезности, князь Фюрстенберг, видимо, распростился с высоким гостем с большим облегчением. «Я благодарю Бога, – заключает он свое донесение, – что все кончилось благополучно, ибо ничего другого так не желал, как не прийти в столкновение с этим очень требовательным господином и не лишить таким образом вашего королевского величества того удовлетворения, которого вы могли ожидать в силу данного вами приказа. Легко судить, как трудно мне было примениться к обстоятельствам, особенно при моей слабости после 8 недель, проведенных по болезни в постели»³⁸³. То же чувство и в письме курфюрсту другого генерала, генерал-майора Иордана (коменданта крепости?): «Царь очень доволен угощеньем, я же с своей стороны рад, что освободился от такого дорогого гостя»³⁸⁴.

Из Кёнигштейна на чешскую границу был отправлен Адам Вейде условиться с чешскими властями о проезде посольства. Царь и посольство ночью прибыли в деревню Лангенерсдорф (Langenersdorf); здесь ужинали и ночевали. 5 июня поутру, отмечает «Юрнал», «приехали на цесарскую границу и стали на почтовом дворе, именуемом Питершфелт… здесь мешкали за подводами. Приехали в город Аус (Aussig); здесь кушали и лошадей переменили»³⁸⁵. В Ауссиге встречали и угощали посольство чешские власти. «Июня в 5 день, – читаем в «Статейном списке», – великие и полномочные послы пришли на цесарскую границу в ческой город Аус. А как великие и полномочные послы в тот город въезжали, и у ворот того города встретили великих и полномочных послов градцкие комендант и урядники, и великим послом кланялись и подчивали их за столом»³⁸⁶. Выехав из Ауссига, заметили на противоположном берегу Эльбы замок Шрекенштейн (Schrekenstein): «стоит на высоком клине»; прибыли затем в местечко Ловозиц (Lowositz), где меняли лошадей и, не останавливаясь на ночлег, всю ночь продолжали путь. 6 июня весь день пробыли в дороге, направляясь через города Будин и Вельварн (Budin, Welwarn) и сделав остановки для перемены лошадей в Будине, Миканце и для обеда в корчме под названием Кузамыка. Перед вечером проехали через Прагу: «ехали сквозь город, и город великий, столица чехская, и стали за городом, в корчме кушали… И быв здесь 4 часа, поехали в ночь»³⁸⁷. Эта четырехчасовая остановка в корчме под Прагой была, по-видимому, вызвана приездом сюда навстречу послам присланного к ним цесарским правительством барона Барати. После обычных приветствий, вопросов о здоровье, просьбы не прогневаться, если послам в дороге учинено какое недовольство – такого скорого их прибытия при дворе не ожидали, – и после выражений благодарности со стороны послов барон поставил им два вопроса: об их продовольствии и о месте их стоянки в Вене. Прежним московским послам, как в дороге, так и при дворе цесарского величества, вместо съестных кормов и питей давалось из цесарской казны деньгами «для того, что их иноземные ествы московского народу людем не велми угодны и непривычны». Не угодно ли и им, великим послам, получать вместо кормов деньги, если им иноземские ествы «непотребны»? Послы ответили, что им в дороге брать деньгами неудобно, посольство разделилось на три отряда; передовой отряд (Богдана Пристава) получает подводы и кормы натурой; они просят также снабжать подводами и кормами в натуре и отставший отряд под предводительством дворянина А.Д. Меншикова, состоящий из 44 человек, которому нужно 90 подвод. Когда части посольства соберутся в Вене, тогда им будет удобнее брать деньги, нежели получать их иноземские столовые припасы «для того, что московские люди обычай в приуготовлении еств свой имеют, и всяк по своему нраву строить будет, как кто хочет». На второй вопрос: где поставить послов – прежние послы стаивали в городе, а теперь приготовляются помещения для них за городом возле цесарского дворца, потому что цесарь живет теперь за городом, – послы сказали, что на то воля цесарского величества, где их поставят, там они и будут стоять. На этом переговоры кончились; Барати уехал, и посольство выехало из корчмы, продолжая путь всю ночь³⁸⁸.

Дорога шла по Чехии, и составителю «Юрнала» приходилось заносить на его страницы географические имена со славянскими названиями. 7 июня рано утром посольство было в городке Чешском Броде (Böhmisch-Brod)³⁸⁹, затем двигалось через деревню Планяну (Planian) и город Колин (Kolyn). Ночь стояли в деревне Малине. 8 июня выехали перед рассветом и утром были в городке Часлау (Caslau), где находилась некогда могила Жижки, разрушенная в 1623 г. В Часлау стояли часов пять³⁹⁰ и двинулись после полудня. Дальнейший путь лежал через местечко Еникау (Ienikau) на Немецкий Брод (Deutsch-Brod), где ужинали³⁹¹; всю ночь продолжали путь и поутру 9 июня прибыли к городу Иглаву (Iglau), на реке Иглаве. «Не доехав до города за две версты, стали на дороге, дожидались задних карет, которые в ночи остались в трех милях»³⁹². В Иглаве, как повествует «Статейный список», «встретил великих и полномочных послов того города комендант Годфрид, Моравские земли комисарий и великих и полномочных послов по поздравлении подчивал за столом с доволством»³⁹³. В полдень приехали в город Насталица-Мурава и стали в корчме, где обедали. Миновали затем деревню Гаратиц. Ночью прибыли в город Бедвицы (Bedwitz), ужинали и продолжали путь³⁹⁴. Утром 10 июня Петр прибыл в город Знайм, живописно расположенный на высоком берегу реки Таи с развалинами старинного замка маркграфов моравских XII в. В Знайме послы нашли передовой отряд посольства под начальством Богдана Пристава. Сюда же явился и представился послам назначенный состоять при них приставом от цесарского правительства «цесарский советник и коморной комисариус Христофор Газен». Взяв с собой часть отряда Богдана Пристава, а остальной части с обозом приказав выступать вслед за собой, послы после обеда двинулись из Знайма. Остановка была в корчме Каллендорф (Kallendorf) в одной миле от Знайма, оттуда продолжали путь ночью³⁹⁵. Перед утром 11 июня прибыли в городок Обер-Голабрун (Ober-Hollabrunn) и в тот же день достигли местечка Штокерау (Stockerau), в 28 верстах от Вены, где пришлось сделать продолжительную, длившуюся 4 дня остановку.

XXVIII. Остановка в Штокерау. Переговоры

Тотчас же по приезде в Штокерау посольством был командирован в Вену майор Адам Вейде с поручением объявить цесарскому правительству о приезде послов и просить о немедленном приеме в Вене. Ему же приказано было также осмотреть отведенные для послов дворы, «где они по указу цесарскому отведены, за городом ли, или в городе Вене». Исполнив поручение, Вейде в тот же день вернулся с донесением, что о приеме посольства говорил цесарским ближним людям канцлеру чешскому графу Кинскому и подканцлеру римскому графу Ка-уницу, которые по цесарскому приказу потребовали от послов представления проезжей грамоты и росписи личного состава посольства. В этом требовании явно проглядывало намерение затянуть прием, крайне унизительное для русского посольства, так как в Вене, конечно, было известно, что при посольстве находится сам царь. Послы отправили проезжую грамоту и список личного состава с приставом Христофором Газеном³⁹⁶, которому наказали донести цесарю через ближних людей, чтобы велел принять их без задержания. Вслед за послами в тот же день, 11 июня, прибыл в Штокерау отряд Богдана Пристава. «Статейный список» отмечает также в этот день приезд в Штокерау из Вены навстречу государю и посольству дворян Головиных: брата второго посла А.А. Головина и сына его И.Ф. Головина, которые «оставлены были для науки в Бранденбургской земле, учились свободным наукам в Берлине», а из Берлина приехали в Вену перед прибытием туда посольства³⁹⁷.

Унизительная задержка в Штокерау вызывала у послов и еще более, вероятно, у Петра чувства нетерпения и досады, и 12 июня в Вену вновь был командирован Адам Вейде с заявлением, что послам «стоять в том местечке и задерживать их не для чего, потому что посланы они от его царского величества к его цесарскому величеству для нужных дел». Вейде вернулся в тот же день вместе с приставом Газеном; тот и другой докладывали послам, что о приеме их цесарским ближним людям они доносили, проезжую грамоту и роспись посольства он, пристав, графу Кинскому отдал; цесарю о прибытии послов известно, и для переговоров с послами о церемониале приема будут высланы особые уполномоченные, сегодня же цесарцы справляют праздник (Троицы?)³⁹⁸. Скучая в Штокерау, Петр занялся почтой и отвечал на письма, полученные ранее. Отвечая Виниусу на письмо его от 22 апреля, царь выражает надежду, что Виниус, получив, наконец, три задержавшиеся почты из-за границы, раскаивается в том напрасном сомнении, которое им овладело вследствие задержки почт. Причины задержки оказались самыми простыми и обыкновенными; и впредь при замедлении почт тревожиться не следует. «Min Her Vinius, – писал царь. – Писмо твое, апреля 22 писанное, мне отдано маия в 21 день, в котором пишешь, что три почты, которые замешкались от нас, вдруг вам отданы, которые приняв, чаю, не без раскаяния пред тем бывшего в вас суетного сумнения, которое сами и пред тем будущими разрушено почтами, явное показалось почтам к задержанию обыкновенная, а не чрезвычайная; того для надобно и впредь на закоснение почт не зело сумневатца». Далее Петр касается нового предмета, о котором Виниусу сообщал в письме от 22 апреля: постройки православной церкви в Пекине и учреждения там православной миссии. Петр сочувствует этому делу, но советует поступать осторожно, чтобы не раздражить, с одной стороны, китайские власти, а с другой – иезуитов, издавна уже обосновавшихся в Китае. Надо поэтому назначать туда священников не столько ученых, сколько людей с тактом, чтобы дело миссии не пришло в упадок, как это случилось в Японии: «Тут же пишешь, ваша милость, что в Пежине построили христиане церковь нашего закона, и многие из китайцов крестились. И то дело зело изрядно; только для Бога поступайте в том опасно и не шибко, дабы китайских началников не привесть в злобу, также и езувитов, которые уже там от многих времен гнездо свое имеют. К чему там надобеть попы не так ученые, как разумные и покладные, дабы чрез некоторое кичение оное святое дело не приизошло в злейшее падение, как учинилось в Епании. Piter. Из деревни Штакроу июня 12 1698, за 4 мили до Вены»³⁹⁹.

13 июня в Штокерау приехали цесарские уполномоченные, назначенные вести с послами переговоры о церемониале въезда в Вену, – знакомый уже нам барон Барати, секретарь Гравенбрух и переводчик, также известный нам Адам Стилла. После взаимных приветствий уполномоченные сообщили принимавшему их Лефорту, что цесарь назначил на 15 июня переезд посольства из Штокерау на «подхожий стан» – на подгородную остановку в деревню Ланген-Церсдорф (Langenzersdorf) в 2 милях (14 верстах) от Вены; а на 16 июня – торжественный въезд в Вену. Далее они изложили предполагаемый проект церемониала. Встречать посольство «за город на пистолетный выстрел от Таборской заставы выедет для встречи и приема послов в звании комиссара шествия кто-нибудь из состоящих при внешнем дворцовом штате, например, мундшенк или чашник с переводчиком Стиллой, в двух придворных каретах с несколькими порозжими министерскими экипажами, при отряде земских трубачей, к которым присоединятся из нового шанца за Табором две роты гарнизонных драгун. Между тем послы двинутся из подхожего стана к месту, назначенному для их приема и, поровнявшись с комиссаром шествия, остановятся, держась правой стороны; комиссар, в свою очередь, станет также справа, послы один за другим выйдут из дорожных экипажей в одно время с цесарскими чиновниками: сперва младший посол и переводчик Стилла, потом оба старшие и комиссар. После приличного приветствия послам предложены будут придворные кареты: в первую на главных местах сядут старшие послы; против них комиссар и переводчик; вторую займет младший посол с двумя дворянами своей свиты и с гофкаммердинером Гас-сом (приставом). На мосту чрез Дунай и при въезде в город у Красной башни будет поставлено несколько человек городской стражи»⁴⁰⁰.

Выслушав этот с австрийской мелочностью разработанный проект церемониала встречи, который читал перед ним сидя, как замечено в «Ceremonial-Protocolle», секретарь Гравенбрух, Лефорт удалился в другую комнату для совещания с товарищами или, что весьма вероятно, с самим государем и, вернувшись через ¹/₄ часа, объявил уполномоченным, что послы желают знать имя чашника, который будет назначен их встречать; требуют, чтобы к нему было прибавлено двое или трое дворян; чтобы драгуны были заменены кирасирами, а земские трубачи – императорскими, и просят прислать на подхожий стан 30 верховых лошадей для дворян посольской свиты. Послы вообще желали бы большей пышности въезда в Вену; они ссылались на то, что в Москве не только при приеме великих послов, но и посланников встреча бывает большая: на въезде бывает дворянство и многие пехотные полки; в приставах бывают царские ближние люди; трубачи и литаврщики назначаются от царского двора, а не от земских мещан. Уполномоченных они просили передать цесарю, чтобы указал их встретить «со многою шляхтою и с рейтары, а не с одними драгуны», притом ближнему своему человеку, а не простому чашнику; чтобы трубачам и литаврщикам велел выехать своим, а не земским, чтобы карета была выслана для послов одна, а не две, «потому что мочно им, великим и полномочным послом, сидеть и в одной карете без утеснения». Против замечания послов уполномоченные возражали по пунктам: для встречи назначены только две роты драгун и трубачи и литаврщики земские потому, что все войска находятся в Венгерской земле на войне против турок; при цесаре, кроме двух драгунских рот, ни рейтаров, ни латчиков (кирасир), ни иных каких-либо войск нет. Если посылать за ними в Венгрию, то прием посольства очень замедлится, а между тем сами послы настаивают на его ускорении. Что в Москве послам устраиваются большие встречи, на которых присутствуют знатные люди и шляхта, «и то де им, великим и полномочным послом, не в пример, всякой-де двор свое поведение имеет»; цесарское величество для своих послов больших встреч не требует, а в Римском государстве шляхта не присутствует никогда не только на въездах посольства, но даже и на въезде самого цесаря. Комиссаром для встречи послов назначен знатный человек, стольник, ближний цесарского величества, и камерный советник барон Кёнигсакер, тогда как прежних послов встречали вольные бароны, а не советники, так что им, великим послам, учинено перед прежними послами повышение. Что же до желания послов ехать в одной карете, а не в двух, то цесарское величество велел выслать за ними две кареты к их чести, а не к умалению, и, если они двух карет не требуют, об этом будет доложено цесарю. Уполномоченные объявили также, что для посольства отведен двор в городе близ цесарского двора Гофбурга, именно дом Ла Брина на Крюгеровой улице, и все для них там приготовлено как в смысле убранства помещения, так и относительно продовольствия. Послы и на этот пункт выразили неудовольствие: ранее он же, барон Барати, заявлял, что послам отведены помещения за городом близ цесарского загородного дворца Фаворита (Favorita), а теперь тому «учинилась отмена неведомо для чего». А им, послам, желательно стоять близ цесарского двора за городом, а не в городе, потому что «ныне настоит время летнее» и удобнее им иметь двор за городом с садом. Барати ответил, что цесарское величество для большей почести указал отвести им двор в городе; если же им угодно стоять за городом, он донесет о том цесарю, только за городом больших дворов, так чтобы послам стоять в одном дворе вместе, нет; придется им стоять порознь на разных дворах. В заключение послы просили прислать суда, на которых бы им отпустить в Вену водой по Дунаю часть посольского обоза, а для остальной части просили подвод. Уполномоченные обещали исполнить и на том откланялись»⁴⁰¹.

Не очень надеясь на уполномоченных, послы 14 июня в третий раз отправили в Вену Адама Вейде с поручениями: похлопотать о переводе посольства в тот же день на подхожий стан; найти для посольства двор за городом близ леса и воды поблизости от цесарского двора и настолько поместительный, чтобы стать всем вместе, если же таких размеров дома не найдется, то просить отвести хотя бы разные дворы, и, наконец, третье поручение состояло в том, чтобы ускорить въезд, назначив его на завтра, 15 июня. Видимо, терпение Петра истощалось: лишний день казался ему тягостным, и понятно, если припомним, что он спешил в Вену на почтовых лошадях, налегке, проводя и день и ночь в дороге. Тем досаднее была для него эта задержка у самой Вены. Ничто, однако, не могло побудить венский двор изменить назначенные сроки. «Вашему превосходительству, – писал Вейде послам от того же 14 июня из Вены, – моим милостивым государем нижайше доношу, что против вашего приказу и писма… всемерно я стал справлять: а именно: чтоб ныне быть на подхожем стану и чтоб двор изо-брать в угожем месте подле воды и лесу, чтоб въезду кончая быт завтрея. На первое милости вашей вествою, что ныне на подхожем стану поставить обещали, толко я дознаваюсь, что болши манят, и мню, что до завтрея не избудетца, потому что у них ныне великой празник, 2) милости вашей прошу, что осмотрел я двор, которое зело угожа. Жилья в том дворе будет на всех. З двух сторон подле самого двора Дунай течет, а с третей стороны рошча и недалеко сей двор от города и лучи сего двора быт нелзя. Толко князь Дидрихштейн о том дворе отказывает и сказывает, что графа того двора в Вене нет, а без него де пустить нелзя. И я ездил о том же дворе к вышнему маршалу, и он поехал к цесарскому величеству о том доклады-ват. И того ради я стану здеся дожидатца и всемерно старатца, чтоб тому двору быть. О въезде вашем князь Дидрихстейн сказал, что отнюд завтрея быт нелзя и невозможно, но быть де въезду после завтрея. Пожалуйте, прикажите ко мне отписать, что мне болши делать. Послушнейшей милости вашей слуга Адамко Вейде челом бьет»⁴⁰².

15 июня посольство переехало из деревни Штокерау на подхожий стан в деревню Лангенцерсдорф. Вейде, вернувшись, донес, что дело с домом для послов улажено, послам отведен дом графа Кёнигсека в Гумпендорфе на берегу реки Вены по дороге в Шёнбрунн. Торжественный въезд назначен на 16 июня в 4 часа дня⁴⁰³.

XXIX. Торжественный въезд в Вену

Въезд действительно состоялся на следующий день, 16 июня, в четверг. Отправив вперед посольский обоз, сами послы с подхожего стану двинулись в Вену только после обеда. Петр не участвовал во въезде и отправился отдельно от послов на почтовых лошадях. «Приехали в город Вену, – отмечает «Юрнал» за 16 июня, – десятник на почте наперед, а послы ввечеру». Опередив послов, Петр избавил себя от довольно унизительных неприятностей и злоключений, которые выпало посольству на долю испытать при въезде. Проехав с милю и остановившись на условном месте встречи – у корчмы в виду Таборской заставы, послы отправили к заставе с известием к назначенному их встречать комиссару Кёнигсакеру переводчика Петра Вульфа, возвращения которого, однако, пришлось им ожидать часа с два. Движению посольства воспрепятствовали подошедшие на судах по Дунаю войска, которые высаживались на берегу и потянулись длинной лентой, загораживая послам дорогу на Пратер. Тщетно дожидавшийся послов у Таборской заставы комиссар Кёнигсакер требовал, чтобы командовавший войсками генерал остановил их движение, тот отказался слушать, и послам пришлось ждать до 8 часов вечера, пока полки прошли в Пратер. При встрече Лефорт в сильных выражениях изъявил неудовольствие Кёнигсакеру, но комиссар оправдывался, указывая, что послы сами виноваты, промешкав слишком долго на подхожем стану. Этот эпизод изложен в составленном по распоряжению австрийского правительства официальном описании пребывания Петра и посольства в Вене («Ceremonial-Protocolle»). Наш «Статейный список» как на причину замедления указывает на затруднения, встреченные при переправе через Дунай. «И как переводчик возвратился, – читаем мы там, – и по ведомостям великие и полномочные послы пошли к приемному месту, и переезжали через Дунай реку пять мостов, и на тех мостех, для розлития широких вод и для худых мостов, великие и полномочные послы выходили из корет и шли через мосты пеши; и ехали перед ними до приемного места и трубили московские трубачи». Прямого указания на эпизод с войсками «Статейный список» не дает: он сообщает об этом приключении глухо; но и в этих глухих выражениях официального документа слышен отзвук причиненной послам невнимательностью австрийского правительства досады: «а с цесарской стороны была послом по пересылкам до приемного места чинена немалая мешкота, и будто у них некоторой мост в то время починивали»⁴⁰⁴. В этих последних словах «Статейного списка» надо, вероятно, видеть одно из тех оправданий, которые давали происшествию австрийские власти.

Прибыв, наконец, к условленному месту – к Таборской заставе, послы были встречены согласно установленному церемониалу и заняли места в двух высланных за ними цесарских каретах: в первой, «цветной», карете сели Лефорт и Головин, а против них – комиссар Кёнигсакер и «по левую сторону в крыле» – цесарский переводчик и русский тайный агент Адам Стилла. В другой, «черной» карете поместился третий посол, а против него сели стольники А.А. и И.Ф. Головины. Перед послами в 32 «сенаторских» каретах ехали посольские дворяне и свита; кортеж открывали земские трубачи и литаврщики с двумя ротами драгун. От Таборской заставы шествие двигалось по предместью Леопольдштадт по Таборской улице, затем через Красные ворота (Rothenthurm) вступило в город. Город Вена в конце XVII в. занимал пространство нынешного старого города и был обнесен укреплениями, на месте которых теперь устроена широкая, изобилующая великолепными зданиями, кольцом опоясывающая старый город улица Ринг – красота Вены. В стенах города проделаны были ворота, открывавшие выходы в городские предместья. Вступив в город, кортеж направился по Ротентурмштрассе к площади Св. Стефана, далее мимо этого памятника величественной готики на Кертнерштрассе (Kärtnerstrasse) до Каринтийских ворот и отсюда по Лаймгрубе в Гумпендорф. Эта местность по берегу реки Вены – теперь улица Гумпендорфштрассе – тогда была за городом, и здесь среди садов находился отведенный для посольства дом графа Кёнигсека. Шествие происходило уже в полной темноте. Тем не менее по всем улицам, через которые оно направлялось, было множество зрителей, выезжала смотреть процессию также и венская знать в экипажах. «И во время приходу их, великих и полномочных послов, к подхожему стану и во въезде в Вену, – читаем в «Статейном списке», – стояли на поле и в Вене по улицам множества народа, и в коретах шляхта, и многие честные люди с женами того въезду смотрили»⁴⁰⁵.

Церемония, помимо уже злоключений, вызвавших ее опоздание, была не блестяща, и ее более чем скромный вид бросился в глаза современникам-очевидцам. «Вот, наконец, появилось Великое московское посольство, – писал в Рим Санта-Кроче, апостолический нунций в Вене, от 28/18 июня, – в котором, как хорошо известно вашему превосходительству, находится среди других царь, не выдавая себя ничем – senza far figura alcuna. В прошедший четверг посольство совершило свой официальный въезд в том виде, как делают другие послы, и пышность этого въезда была довольно посредственной вопреки ожиданиям – e la pompa di quest’ingresso fu assai mediocr e contraria all’espettazione che se ne haveva»⁴⁰⁶. «При въезде трех послов, – писал испанский посланник в Вене, – не было ничего необыкновенного, разве только две роты драгун, которые им предшествовали. У всех троих было только 12 лакеев и 7 пажей в хороших, но поношенных французских ливреях. У них две порядочные, но уже бывшие в употреблении кареты, подаренные им при других дворах. Они жаловались на императорские кареты, которые были предоставлены для их въезда, потому что они показались им мало богатыми; но потом убедились, что лучшими не пользуется и его цесарское величество»⁴⁰⁷. То же впечатление выразил и Петр Лефорт в письме к отцу в Женеву, вспомнив при этом по контрасту блеск бранденбургского двора. «При моем прибытии сюда, – писал он, – я очень обманулся; я представлял себе, что увижу блестящий двор, но случилось совершенно обратное. Здесь нет ни красивых выездов (запряжек), ни красивых ливрей, как это мы видели при бранденбургском дворе»⁴⁰⁸.

Петр поселился в Вене вместе с послами, сопровождавшие его волонтеры – где-то неподалеку от посольского дома, в той же загородной местности. «Он живет за городом в саду со всею своею свитой», – сообщает упомянутый выше апостолический нунций. «Поставлены великие и полномочные послы на одном дворе, – отмечено в «Статейном списке», – в урочище, зовомом Гундендорфе, на загородном дворе прежнего Римского государства подканцлерия Кёниксека, а валентеры и иные чиновные люди поставлены были на иных дворех»⁴⁰⁹.

Дворец графа Кёнигсека, как узнаем из одного современного описания, обширный, с многочисленными апартаментами, украшенными богатой мебелью и редкими картинами, находился в саду, прекрасно расположенном, с аллеями, фонтанами и множеством статуй⁴¹⁰.

На следующий день по прибытии послов в Вену, 17 июня, к ним явились цесарские уполномоченные – барон Барати, пристав при послах Христофор Газен и переводчик Стилла – договариваться о виде и размерах содержания посольству от императорского двора. Уполномоченные предложили вопрос: отпускать ли содержание посольству в натуре или выдавать его деньгами: «…столовыми ль запасы кормы им готовить или вместо столов давать кормовыми денгами?», причем заметили, что деньги будут отпускаться в той же сумме, какая отпускалась прежним посольствам, хотя состав настоящего посольства малолюднее. Послы ответили, начав с выражения удовольствия по поводу стола, отпускавшегося им в дороге: «в которые дни даван им корм ествою и питьем, и они, великие и полномочные послы, были довольны, хотя и ест-вы готовлены были не по их нраву», заметив притом почему-то, что в тех местах пути, где им от цесарского величества столовых кормов не давали, они по милости великого государя своего покупали кормы на свои деньги и голодны не были. Будут ли теперь им давать кормы в натуре или деньгами, в том они полагаются на милость цесаря, что он ни укажет, тем они будут довольны. Послы как будто обиделись замечанием Барати, что при прежних посольствах людей бывало больше, и возразили, что хотя состав настоящего посольства, может быть, и малочисленнее, но зато при нем есть знатные особы, каких при прежних посольствах не бывало: «А что он, Паратин, припоминает, что с прежними царского величества послы в счоте людей бывало болше, и они, великие и полномочные послы, им объявляют, что ныне с ними многие честные особы, иноземцы и валентеры, а с прежними де послы, хотя и многое счисление в людех было, толко таких честных особ и иноземцев при них не было». Уполномоченные предложили договориться о размерах содержания и предложили послам подать цесарскому правительству «просительное письмо», но послы категорически отказались вести такие переговоры, заявив, что «полагаются в том на волю цесарского величества».

Петр Лефорт посетил с извещением о приезде послов в Вену главных сановников цесарского двора: обер-гофмейстера князя Дидрихштейна, чешского канцлера графа Кинского, вице-канцлера графа Кауница, обер-президента гоф-кригсрата графа Штаремберга, а также находившихся в Вене иностранных послов. В ответ на эти визиты сановники присылали к великим послам свои служителей с поздравлением по поводу счастливого прибытия. Присылали с таким же поздравлением старейшина дипломатического корпуса в Вене испанский посланник епископ Солзонский и послы. Посланному от венецианского посла Рудзини московские послы выразили желание познакомиться с ним, вспоминая обходительность, с которой он отнесся к бывшему перед ними московскому послу⁴¹¹.