Kitobni o'qish: «Дочь дракона»

Shrift:

Mike Omer

DRAGON’S DAUGHTER

© Mike Omer, 2025. The publication of the book was negotiated through Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency (www.bgs-agency.com)


© Олейник Е., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2027

* * *

Нет дыма без огня…

Все началось с икоты, а это было очень плохой новостью, потому что в последнее время всякий раз, когда я икала, изо рта у меня выходил дым.

Это происходит уже какое-то время, но до сих пор мне удавалось все скрывать, потому что дымная икота, скорее всего, привлекла бы ко мне внимание. А если и было что-то, чего ты точно не хотел в приюте «Любовь и забота», так это привлекать внимание. Там я тогда и жила. И были две вещи, которых я там никогда не видела, не чувствовала и даже не нюхала: Любовь и Заботу.

Впервые заметив свою проблему с дымящейся икотой, я стала особенно тщательно ее прятать. Как только чувствовала, что вот-вот икну, утыкалась лицом в футболку и задерживала дыхание насколько могла, пока икота не проходила. Если это не помогало, я выпивала целый стакан воды. И чаще всего это срабатывало.

Но эта конкретная икота случилась, когда мы сидели в общей комнате и смотрели телевизор. Общая комната в нашем доме была местом, где некоторые дети никогда ничем не делились. Ее покрасили в цвет, который когда-то, давным-давно, наверное, был голубым. Но потом пришли плесень и пыль, краска начала облезать, дети разрисовали стены, и все превратилось в самый грустный, самый нездоровый серый, какой только можно представить. Там стоял один диван, на котором сидел кто-то из персонала, и три стула, на которых сидели «Большие», и бугристый ковер, на котором сидели все остальные дети. «Большие» тоже были детьми, просто они были больше остальных – отсюда и имя. И еще они были злее остальных. Если ты садился на один из стульев, они били и пинали тебя, пока ты не слезешь, а потом били еще чуть-чуть, просто чтобы ты запомнил и больше не садился на этот стул. Это были те самые дети, о которых я говорила: те, кто никогда ничем не делился в общей комнате.

Мы сидели на ковре и смотрели реалити-шоу под названием «Цена любви». Я бы предпочла смотреть «Губку Боба Квадратные Штаны», но миссис Миллер, женщина из персонала, и «Большие» хотели смотреть «Цену любви», так что мы смотрели ее. Обычно я следила, чтобы у меня были цветные карандаши и альбом, и использовала это время, чтобы рисовать, но тем утром я забыла их на кровати. Поэтому вместо этого в основном пялилась в окно. Хотя стояло лето, небо было тусклым и серым. Я задумалась: небо особенно серое вокруг нашего дома, или это у нас общее со всем Нью-Йорком?

Икота застала меня врасплох, как это с ней обычно и бывает. Я не успела себя остановить: икнула, и изо рта у меня вырвалась тонкая струйка дыма.

К счастью, почти никто не обратил на это внимания. Все увлеченно смотрели на экран: там какой-то парень пытался заставить женщину полюбить его, купив ей красивую машину. Только Ронда, моя подруга, вытаращилась на меня от удивления.

– Хлоя! – прошептала она. – Что это?

Я молча покачала головой и поспешно уткнулась лицом в футболку. Потом задержала дыхание сколько могла – и…

Ик!

Вторая икота пришла следом, сорвала мне дыхание, и футболка наполнилась дымом. За второй тут же последовала третья – дыма стало еще больше, и я поняла: одной футболки уже не хватит. Дым просачивался сквозь ткань. Дымящаяся футболка привлечет внимания не меньше, чем дымящаяся икота. Я попробовала снова задержать дыхание, но икота все продолжалась…

Ик!

…накатывать.

Ладно. Это уже было чем-то серьезным. Мне нужен был стакан воды, но в общей комнате пить нельзя. Однажды Ронда сказала мне, что, если напугать человека, когда он икает, икота проходит. Только в приюте «Любовь и забота» большинство детей и так постоянно были напуганы, а икали все равно, как и все остальные.

Ик!

Та икота оказалась самой громкой и самой сильной из всех – и вместе с ней вырвался такой клуб дыма, что он окутал меня целиком.

К этому моменту дым уже расползся по всей комнате, и почти все дети вокруг таращились на меня во все глаза. У Ронды глаза были самыми большими. В любом другом месте давно завыла бы пожарная сигнализация, но в «Любви и заботе» таковой не было: управляющий сказал, что это пустая трата денег. Видимо, деньги нужно было беречь на всю эту Любовь и Заботу.

Я поднялась и направилась прямо к двери. Обычно, если тебе нужно в туалет, ты обязан попросить разрешения. Но миссис Миллер уставилась в экран так, будто ее к нему приклеили: рот чуть приоткрыт, и она даже не заметила, что я ухожу.

Зато заметила одна из «Больших».

Ее звали Кэти. Длинные светлые волосы, длинные острые ногти. Большинству детей в нашем приюте было одиннадцать или двенадцать, как мне. А Кэти – пятнадцать, она была одной из самых старших. И самой злой – с большим отрывом. Когда я встала, она посмотрела прямо на меня, и уголок ее губ дернулся в крошечной улыбке.

Люди обычно улыбаются, когда им хорошо. Наверное, для Кэти это тоже работало, потому что она всегда улыбалась, когда делала другим детям больно или называла их отвратительными словами. В общем, никто не хотел, чтобы Кэти ему улыбалась. И я зашагала еще быстрее. Едва выбравшись из комнаты, побежала прямо в туалет.

Захлопнув за собой дверь, я метнулась к раковине. Еще одна икота дернула меня всем телом, и ванную заполнило облако дыма. Я включила воду и стала пить прямо из-под крана, глотая все больше и больше. Не знаю, почему вода помогает от икоты. Может, икота просто не умеет плавать… Как бы то ни было, после того как я выпила столько, что ощущалось как целый бассейн, икота наконец прекратилась.

Я умылась и выпрямилась, уставившись на отражение в сколотом зеркале над грязной раковиной.

Мне было одиннадцать лет и девять месяцев, но для своего возраста я была чуть низковата, так что в зеркале видела только верхнюю половину лица.

Мои рыжеватые, волнистые волосы, как всегда, лежали в беспорядке. Я отращивала их длинными в основном потому, что не хотела выяснять, кто стрижет тебя в приюте «Любовь и забота». Сейчас они уже были ниже плеч. Мое веснушчатое лицо покраснело – наверное, от усилий, с которыми я пыталась сдержать икоту.

Кто-то однажды сказал мне, что, если слишком много икать, глаза могут выскочить наружу, но я почти уверена, что он просто надо мной издевался. Как бы то ни было, оба моих зеленых глаза были на месте там, где им и положено быть.

Я постаралась пригладить волосы пальцами, потом вышла из туалета и пошла обратно к общей комнате.

Сзади кто-то ухватил меня за воротник. Я машинально рванулась и услышала треск: ткань порвалась. Воротник стянулся у меня на горле и дернулся назад. Я забилась, пытаясь вырваться из хватки. Наконец мне удалось выдернуть футболку, и я резко развернулась к тому, кто меня схватил.

Это была Кэти. И ее подруга Бет. Она была абсурдно огромной: возвышалась над всеми детьми в доме и даже над некоторыми взрослыми из персонала. Про нее говорили, что у нее «нюх на сладкое»: стоило кому-нибудь достать перекус, как Бет тут же появлялась и отбирала его.

– Откуда это ты идешь, Хлоя? – спросила Кэти.

– Да, Хлоя, откуда ты идешь? – эхом повторила Бет.

– Из туалета, – выпалила я.

– Правда? – Кэти улыбнулась мне. – И что же ты там делала?

– Ничего, – ответила я. Единственный правильный ответ на вопрос «Что ты делала?».

Кэти бросила взгляд на свою подругу:

– Знаешь, что я думаю, Бет? Я думаю, у Хлои есть контрабанда, и она хочет спрятать ее от нас.

Я моргнула. Контрабандой в приюте «Любовь и забота» считалось все, что детям иметь было нельзя, а это список почти всех вещей на свете. Телефоны – контрабанда. Конфеты – контрабанда. Ножницы – контрабанда. Газировка – контрабанда. Наклейки – контрабанда. Косметика – контрабанда. Жвачка – контрабанда. Наличные – контрабанда. И…

Если б я начала перечислять все, что считалось контрабандой, на это ушел бы целый день, и половину я все равно, наверное, забыла бы.

– У меня нет контрабанды, – сказала я. И это была правда: при мне ничего не было.

– Я видела тебя в общей комнате, – сказала Кэти. – Ты курила. У тебя есть сигареты.

Ну вот, прекрасно. Она увидела дым, который выходил у меня при икоте, и решила, что я курю сигареты.

Я фыркнула:

– С чего бы мне курить сигареты? Сигареты курят только идиоты. От них бывает рак, и изо рта потом пахнет прокисшим молоком.

Улыбка исчезла с лица Кэти. Тут я вспомнила, что пару раз видела, как она курит на территории приюта. Пожалуй, назвать ее идиоткой в тот день было не самым удачным решением. Бет хрустнула костяшками пальцев – тоже не самый хороший знак.

– Отдай сигареты, Хлоя, – прорычала Кэти.

– У меня нет сигарет. – Я шагнула назад.

– Она говорит, у нее нет сигарет, Бет, – передразнила Кэти моим голосом.

Бет расхохоталась. Смех у нее был гулкий, раскатистый; он отдавался эхом по коридору, и от него все вокруг будто дрожало, как от маленького землетрясения.

– А может, вместо этого заберем ее цепочку? – злобно прошептала Кэти.

Я тут же схватилась за кулон. Раньше он принадлежал моей маме. Она умерла, когда мне было пять, и это была единственная вещь, которая у меня от нее осталась. Обычно я прятала кулон под футболку, и никто его не видел. Но когда меня схватили за воротник, он выскочил наружу, и теперь его было отлично видно.

– Только попробуй, – сказала я, стиснув зубы.

– А знаешь что? Думаю, мы заберем и сигареты, и дешевую цепочку. Просто за то, что огрызаешься. – Кэти покосилась на Бет. – Забери у нее все.

Бет шагнула вперед.

Может, они ожидали, что я побегу. Или закричу. Или расплачусь. Ничего такого я не сделала.

Я рванулась прямо на Бет. Как я уже говорила, Бет была огромная, вдвое больше меня. И меня это вполне устраивало, потому что, когда я врезалась в нее, моя голова с размаху ушла ей прямо в живот. Ощущение было странное, как будто я уткнулась в неприятную, дряблую подушку.

– У-у-уф, – простонала Бет, повалилась назад и шлепнулась на пол. Клянусь, весь коридор вздрогнул.

Я не стала ждать, что будет дальше. Развернулась и дала деру.

Иногда, когда кому-то из персонала казалось, что мы недостаточно двигаемся, нас выводили во двор приюта и заставляли бегать наперегонки. И знаете что? Я обожала бегать. Когда я бежала, мне иногда казалось, будто мои ноги летят над землей. Почти казалось, что мне вообще никогда не придется останавливаться, я буду бежать и бежать – и обегу весь мир.

Ронда однажды заметила, что обежать весь мир бегом невозможно: я просто утону, когда доберусь до океана. Но ощущалось это именно так. И вообще-то главное было в другом: я могла бежать быстрее и дольше, чем кто угодно в нашем приюте.

Так что теперь я все дальше отрывалась от Бет и Кэти и знала, что им меня не догнать. Можно было где-нибудь спрятаться и переждать, пока они про меня забудут. Я добежала до пустой столовой и пронеслась мимо одного мальчишки помладше, который стоял один и смотрел на меня с открытым ртом. Добежав до конца столовой, оглянулась. Бет и Кэти были на другом конце обеденного зала. Кэти смотрела прямо на меня: глаза у нее сузились от ярости.

Но взгляд Бет был прикован к мальчику.

В руке у него была шоколадка. Может, он только что получил ее от кого-то из посетителей. Он сжимал ее так, будто это сокровище, и в приюте «Любовь и забота» так оно и было. Шоколад нам никогда не давали. Даже на Пасху вместо шоколадных зайцев мы получали картофельных зайцев; говорили, что так дешевле и, наверное, полезнее.

Бет уставилась на шоколад. Ноздри у нее дрогнули – она учуяла его запах. Я уже знала, что будет дальше. Она подойдет, ударит мальчика и отнимет шоколад.

Разумнее всего было бы убежать. Я почти не знала этого мальчика, и в конце концов это всего лишь шоколадка…

Может, если Бет и Кэти заполучат шоколад, они успокоятся и забудут обо мне…

Но мальчик был такой маленький, наверное, всего шести или семи лет. Он выглядел таким испуганным… И сжимал эту шоколадку так, будто это самое важное на свете. Я не могла позволить им так поступить. Просто не могла.

– Эй, Бет! Кэти! – крикнула я.

Ладно, прежде чем продолжить, мне нужно кое-что сказать. Есть слова, которые взрослые называют «плохими» или «ругательствами». Я не так уж часто их употребляла и почти никогда не ругалась кому-то прямо в лицо. Дети говорят: «Палки и камни могут сломать мне кости, а слова мне не навредят», но это неправда. Слова могут ранить очень больно. Меня называли по-всякому, и почти всегда это было больно. Отдавалось болью в горле, в груди, в животе. Поэтому я не ругаюсь на других. Если только это не чрезвычайная ситуация.

А это была самая настоящая чрезвычайная ситуация. Так что я собиралась выругаться. И готова поспорить, вы тоже знаете хорошие ругательства, а уж в приюте мы таких наслушались немало. Но я не хочу, чтобы кто-то учил от меня новые ругательства.

Поэтому сейчас я расскажу этот кусок истории, но заменю ругательства, которые тогда сказала, названиями овощей. А вы у себя в голове можете подставить вместо этих овощей любые отличные ругательства, какие знаете.

– Эй, Бет! Кэти! – крикнула я. – Эй вы, морковки! Вы, две репы! Я здесь, брюссельская капуста! Эй, Бет, у тебя лицо как редиска, а нос как брокколи!

Обе уставились на меня исподлобья; ясно было, что они в бешенстве. И тогда я сказала самое страшное слово, какое знала:

– Вам меня не догнать, цветные капусты.

Это сработало. Про мальчика и его шоколад они тут же забыли. Бет взревела и бросилась за мной, Кэти – по пятам. Теперь они уж точно обо мне не забудут. Они бы весь приют по кирпичику разнесли, лишь бы найти меня, а потом избили бы. Я снова побежала.

План был такой: добраться до заднего выхода и через него выскочить на территорию приюта. А там можно убежать далеко-далеко. Может, вообще бежать и не останавливаться, никогда не оглядываться назад. Чем больше я об этом думала, тем лучше это звучало у меня в голове. Я бы скучала по Ронде, но, кроме нее, в «Любови и заботе» не было ничего, что мне хотелось бы когда-нибудь увидеть снова. От одной этой мысли у меня даже поднялось настроение, и это при том, что за мной гнались две девчонки с убийственными намерениями.

Однако задний выход оказался закрыт и заперт, и моя прекрасная фантазия о побеге умерла прямо на месте.

Я продолжала бежать, но тот коридор заканчивался тупиком. Очень подходящее слово для той минуты, потому что, похоже, мне и самой сейчас конец. Я юркнула в кладовку и с грохотом захлопнула за собой дверь. В комнате стояли сломанные кровати, стулья и парты, и я стала подталкивать их к двери, заваливая вход, чтобы его нельзя было открыть.

Ручка повернулась. Дверь содрогнулась, упершись в груду мебели.

– Мы тебя убьем, Хлоя! – завизжала Кэти из-за двери.

Бежать было некуда. И всех столов и стульев, которые я навалила у двери, оказалось недостаточно. Дверь с громким скрежетом подалась.

Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. На глазах выступили слезы. И тут я сделала самую странную вещь на свете.

И еще довольно мерзкую.

Я рыгнула.

У нас в приюте был мальчишка, который умел отрыгнуть весь алфавит от А до Я – жутко противно, но очень смешно. И меня всегда поражало, как долго у него это получалось.

Но моя отрыжка в тот момент заставила бы его сгореть со стыда. Она длилась целую вечность: бесконечное урчание и бульканье. Да, это было ровно настолько мерзко, как звучит.

И пока я рыгала, изо рта у меня валил дым густыми клубами, медленно заполнявшими комнату.

Наконец дверь распахнулась, мебель, которую я навалила, с грохотом разлетелась в стороны, но к этому времени вся кладовка уже была забита густым дымом. Я ничего не видела. Бет и Кэти кричали и кашляли; я слышала, как они, спотыкаясь, шарят по комнате в поисках меня. Я притихла, а когда услышала, что они отошли дальше от двери, быстро метнулась к ней и выскользнула наружу.

Оглянувшись, я увидела, как из распахнутой двери валит дым. Изнутри все еще доносились кашель и крики Бет и Кэти. Я так увлеклась, оглядываясь через плечо, что на полном ходу врезалась прямо в миссис Миллер.

– Какого черта здесь происходит?! – закричала она, уставившись на открытую дверь и клубы дыма.

Ответа у меня не было. Я бы и дальше побежала, но она схватила меня за запястье.

И тут из комнаты, шатаясь, выбралась Кэти: все лицо в саже, одежда грязная, волосы растрепаны. Следом появилась Бет, отплевываясь и кашляя, и выглядела она ничуть не лучше.

Миссис Миллер закричала на них, пытаясь понять, что случилось. А они, задыхаясь между приступами кашля, свалили все на меня: сказали, что это я каким-то образом устроила дым, что тот шел от меня.

– Не говорите ерунды, – отрезала миссис Миллер. – Из девочек дым не идет.

– Ага, вообще-то вы сами звучите как-то нелепо, – сказала я. – И как, по-вашему, я все это устроила?

И ровно в этот момент я снова икнула.

И из моих губ вырвалось облачко дыма.

Начало формыКонец формы

Медсестра

Когда детям в приюте «Любовь и забота» становилось плохо, или у них болел зуб, или начинался кашель, их отправляли к медсестре.

Погодите, нет, это прозвучало не совсем правильно.

Их отправляли к МЕДСЕСТРЕ.

Никто не хотел, чтобы его отправляли к Медсестре. Кэти и Бет обычно не боялись вообще ничего, но даже они бледнели, когда им приходилось идти к Медсестре.

Я живу в приюте «Любовь и забота» уже чуть больше двух лет, и за все это время мне каким-то образом удавалось не попадать к Медсестре. Гриппом я болела дважды, и оба раза просто пряталась, пока не выздоравливала, а Ронда тайком приносила мне кружки чуть теплого чая. У меня вообще была плохая история с врачами (о ней я расскажу позже), и встречаться с печально знаменитой Медсестрой мне совсем не хотелось.

По-настоящему ее звали мисс Геката Грейвз. Она была самой высокой сотрудницей в приюте и костляво-худой. Кожа у нее была белая, как бумага. По местной легенде, она стала медсестрой только потому, что это единственная работа, где можно на законных основаниях тыкать в детей острыми предметами. Дверь в ее кабинет всегда была закрыта, а изнутри доносился странный скрежет. Потому что игла для шприцев у нее была всего одна, и это был звук, с которым она ее затачивала. Она говорила, что покупать новые – пустая трата денег: эту иглу она получила двадцать семь лет назад, и та до сих пор прекрасно работает.

Оказалось, если ребенок икает и изо рта у него идет дым, его тоже отправляют к Медсестре.

Так я и оказалась в ее кабинете.

Кабинет мисс Гекаты был заставлен полками с банками, бинтами и прочими вещами, которые и ожидаешь увидеть в кабинете медсестры. Но там были и другие приспособления: большая пила, паяльная лампа, железные щипцы и еще какие-то предметы, названий которых я даже не знала. Я не могла представить, что она делает всеми этими инструментами, кроме щипцов. Все знали, что она делает щипцами. Я не хочу об этом говорить. Серьезно.

Стул, на котором я сидела, был большой, деревянный. И, как ни странно, на обоих подлокотниках у него были ремни, свободно свисающие вниз. Я не знала, зачем они нужны, и очень надеялась, что не узнаю.

– Ну что ж, – сказала мисс Геката, нависая надо мной. Голос у нее был такой, будто ногтями скребут по школьной доске. – Миссис Миллер сказала, ты икаешь, и из тебя идет дым.

Мне хотелось это отрицать, но в этот самый момент я и правда икнула, и изо рта пошел дым. Вот тебе и теория о том, что страх лечит икоту. Я была в ужасе, и это совсем не помогало.

– Очень странно… – Она нахмурилась. – Никогда раньше о таком не слышала.

– Наверное, это просто вирус, – сказала я. – Само пройдет.

– Хм. – Она фыркнула. Похоже, мое медицинское мнение ее не впечатлило. – Давай измерим тебе температуру.

– Мне уже правда лучше. – Я поспешно вскочила со стула. – Не хочу больше отнимать у вас время.

– Сядь, – резко бросила мисс Геката.

Я снова села. Очень не хотелось, чтобы она измеряла мне температуру. Со мной такое уже делали раньше, и ничем хорошим это никогда не кончалось.

Она взяла со стола электронный термометр и направила мне на лоб. Он пискнул. Потом взвизгнул. А потом издал какой-то жалобный «блип». Она потрясла его и нахмурилась, глядя на экран.

– Хм. Сломан…

Подошла к шкафу, достала новый, включила его и снова навела мне на лоб.

Писк. Визг. Жалобный «блип».

– Что тут происходит? – пробормотала Медсестра, встряхивая термометр.

Я могла бы ей сказать, что так бывает всегда. Как я уже говорила, с врачами у меня была плохая история. Им никогда не удавалось нормально измерить мне температуру. Когда они смотрели уши, всегда говорили, что мой слуховой проход «не имеет смысла». Если просили сказать «а-а» и засовывали в рот шпатель, я обязательно кусала его и перекусывала пополам. В общем, мы с врачами не ладили.

– Все дело в этом современном барахле, – наконец объявила Геката. – Попробуем термометр по старинке.

Она порылась в одном из шкафов и достала стеклянный градусник. Протянула его мне:

– Положи под язык.

Идея меня совсем не радовала, но мисс Геката посмотрела на меня тем самым взглядом, и я быстро сделала, как велено.

– А теперь ждем, – сказала она. – Это должно занять примерно три минуты, чтобы…

Градусник взорвался. Осколки стекла брызнули во все стороны. Я поспешно выронила изо рта оставшийся обломок.

– Ну надо же! – сказала она, уставившись на меня в потрясении.

Я снова икнула, наполняя воздух новым клубом дыма. Покачав головой, Геката подошла к полке с медицинскими книгами и вытащила одну. Раскрыла ее и принялась нетерпеливо листать страницы.

– Дымная икота… – бормотала она. – Дымная икота. Это явно не грипп. И не стрептококковая ангина. Что-то пореже? Может, проказа?

– У меня нет проказы!

– Тихо, девочка, дай мне сосредоточиться. Нет… пожалуй, все-таки не проказа. И не бешенство, если уж на то пошло. Хм. Тут есть что-то под названием «синдром ходячего трупа»…

– Со мной правда всё в порядке.

– Я просила тебя молчать! – Она захлопнула книгу и достала другую. – Черная чума… Нет. Хм, зеленая лихорадка… Эти книги бесполезны. Посмотрим, найдутся ли ответы в интернете.

– В интернете? – недоверчиво переспросила я. – Вы ставите мне диагноз по интернету?

– С интернетом все в порядке, – огрызнулась мисс Геката, стуча по клавиатуре своими костлявыми пальцами. – Это самая большая база знаний в мире. Я находила в интернете очень полезные способы лечения. Например, ты знала, что сырой чеснок лечит облысение?

– Я почти уверена, что это неправда.

– В интернете так написано. Ты что, собираешься спорить с интернетом? – Она упрямо выставила подбородок. – Так… дымная икота… Как пишется «икота»?

И тут я кое-что заметила. На ее столе лежала папка. Бежевая папка с наклейкой, на которой было написано мое имя – Хлоя Мэддокс.

Это было мое дело. То самое, которое приют вел на меня. У всех детей здесь такое было. Там хранилась вся наша медицинская история, да и вообще всё о нашей жизни в доме «Любовь и забота»… и до него тоже.

Я не могла отвести от нее глаз.

Всего у меня было пять лет с мамой. Конечно, большую часть из них я не помнила. Никто не помнит себя младенцем. Для большинства детей это, наверное, не страшно: у них впереди еще много лет воспоминаний с родителями. Но для такой, как я, чьи родители умерли, когда она была совсем маленькой, забыть все эти ранние годы было ужасной потерей. Годы, когда тебя держали на руках, обнимали, целовали, любили, – исчезли.

Я помнила маму совсем чуть-чуть, и эти воспоминания были расплывчатыми. Помнила длинные рыжеватые волосы, как у меня. Помнила, как она напевала. Помнила сладкий запах, которого с тех пор больше никогда не чувствовала.

Я помнила, как мама сказала, что нам нужно уехать из дома, что мы отправляемся в долгое путешествие. Я видела, что ей страшно, но не понимала почему. Посреди ночи она посадила меня в машину и поехала. Я уснула.

А потом она разбудила меня. Провела через стеклянную дверь и представила женщине, от которой пахло сыром. Сказала, что эта женщина какое-то время обо мне позаботится. Что ей нужно уйти, но через несколько дней она вернется. Я заплакала. Она обняла меня, отдала свой кулон. Сказала, что любит меня. И ушла.

И больше не вернулась.

Та женщина оказалась управляющей приюта, тот назывался «Счастливый клоун». Все дети там были маленькие, как я. Через несколько недель после того, как я туда попала, управляющая позвала меня к себе в кабинет. Сказала, что произошел несчастный случай и мамы больше нет. Я не поняла, что она имеет в виду. Она дала мне леденец и сказала, что плакать – это нормально. Но я не плакала. Я все еще была уверена, что мама вернется за мной. Она же обещала.

Но, как я уже сказала, не вернулась.

В том приюте я прожила три года. Потом меня перевели в другой: он назывался «Сияющая звездочка». Там было не так хорошо, как в «Счастливом клоуне». А еще через два года меня перевели в «Любовь и заботу», и вот он стал самым ужасным из всех.

Я так и не получила ответа ни на один из своих вопросов: что случилось с мамой? Почему она вообще отдала меня в приют? Кто был моим папой? Все эти вопросы вызывали у взрослых неловкость или злость, и через какое-то время я перестала спрашивать.

И вот передо мной лежала папка с моим именем, а внутри я видела толстую пачку бумаг. Мне нужно было узнать, что там. Но сначала надо было избавиться от Гекаты Грейвз.

– Если я не пойму, что с тобой не так, я не смогу тебя лечить, – сказала Медсестра, разворачивая кресло ко мне и пристально меня разглядывая. Она постукивала длинным пальцем по тонким губам, изучая меня так, будто я была каким-то странным насекомым, которое она нашла у себя в комнате.

– Может, мне и не нужно лечение, – предложила я, изо всех сил стараясь не смотреть на папку на столе.

Мисс Геката вздохнула:

– Полагаю, я могла бы попробовать разные методы лечения и посмотреть, что сработает. Можно начать с… электрошоковой терапии. С нее всегда хорошо начинать. Еще можно акупунктуру, но для этого мне понадобятся иглы побольше. И, думаю, можно попробовать лоботомию: она решает самые разные проблемы.

С каждым новым «методом лечения» она явно все больше оживлялась. А когда дошла до лоботомии, чуть ли не захлопала в ладоши от восторга.

Мне нужно было увидеть, что в той папке, и при этом сделать так, чтобы ни одна из этих ужасных процедур мне не досталась.

– Все это звучит очень дорого, – сказала я.

Геката резко втянула воздух.

Помните те самые плохие слова, о которых я говорила раньше? Так вот, было одно слово, которое весь персонал в приюте «Любовь и забота» считал самым страшным на свете, – слово на «д». Дорого.

Приют «Любовь и забота» получал определенную сумму денег на каждого ребенка. Эти деньги должны были идти на то, чтобы заботиться о нас. Но если на нас тратить меньше, их можно было пустить на что-нибудь другое – например, на хороший телевизор для миссис Миллер, или новенькие щипцы для Медсестры, или шикарную машину для управляющего. Так что самое важное было избегать всего дорогого.

– Я очень ценю все, что вы хотите для меня сделать, – сказала я. – Но, может быть, вам стоит сначала уточнить у управляющего. На всякий случай.

Геката поджала губы.

– Пожалуй, ты права. Я слишком добрая себе же во вред. Пойду получу одобрение управляющего. В конце концов, твое здоровье для нас очень важно.

– Ага, – я энергично закивала.

– Ничего. Не. Трогай. – С каждым словом мисс Геката грозила мне своим костлявым пальцем.

Потом вышла из кабинета. Я услышала щелчок замка. Она заперла меня внутри. Я жадно бросилась к папке и раскрыла ее. Первые несколько страниц были бланками, заполненными аккуратным почерком. Я бегло просмотрела их и поняла, что это формы, которые управляющий заполнял, чтобы получать за меня ежемесячные выплаты.

Я перелистнула страницы. Нашла другие бланки, пожелтевшие, из тех приютов, где жила раньше. И наконец – лист с заголовком: «Хлоя Мэддокс – дело № 305498».

На странице было – строчка за строчкой – всё обо мне.

И каждая до единой была замазана черным маркером.

Кто-то прошелся по моему делу и стер мою историю.

Я перевернула страницу и увидела еще один лист с новыми замазанными строчками. Перевернула следующий – третий. Потом четвертый. Пятый.

Страниц было так много, все обо мне, и все замазаны.

Почему-то кто-то написал обо мне целую кучу всего. А потом, по какой-то другой загадочной причине, решил все это закрасить.

Двенадцать страниц. Все замазаны. Я чуть не расплакалась от досады. Но тут заметила, что две последние страницы слиплись. Я осторожно разделила их.

Тот, кто замазывал все остальное, наверное, не заметил, что эти два листа слиплись. Поэтому последний так и не закрасили. На нем было всего несколько строк, написанных округлым аккуратным почерком.

…Нужно связаться с ближайшим родственником Хлои Мэддокс. Возможно, они все-таки решат удочерить ее. Приют «Счастливый клоун» не приспособлен для девочки вроде Хлои. Мы берем на попечение только человеческих детей, и я не уверена, что нам вообще законно позволено брать на попечение кого-то другого. Я посоветуюсь с нашим юристом. В любом случае пока она останется в нашем приюте – по крайней мере еще на несколько дней, пока вопрос не прояснится.

И всё.

Я уставилась на эту страницу и перечитывала эти строки снова и снова, пытаясь понять, что они значат. По ним выходило, будто я не… человек. Но, конечно, я была человеком. То есть, а какой еще мог быть вариант? Наверное, это какая-то странная ошибка в написании, или просто чудная фраза, которой я не знала.

Но, помимо этого, там было сказано, что у меня есть родственник. У меня есть семья. Где-то. Кто-то, кто связан со мной родством и может меня удочерить.

На страницу что-то капнуло. Капля воды. Нет, слеза. Я плакала.

Я перевернула лист, но это была последняя страница. Я уже почти закрыла папку, как вдруг заметила сзади маленький клапан, вроде кармашка. Заглянула внутрь и увидела там что-то. Фотографию. Я вытащила ее и внимательно посмотрела.

На ней были женщина и маленькая девочка. Обе улыбались в камеру. Обе рыжие.

Женщина была моей мамой, Элли Мэддокс. А маленькая девочка, наверное, я.

Позади меня щелкнул замок. Я поспешно сунула фотографию в карман и закрыла папку как раз в тот момент, когда открылась дверь. Когда мисс Геката вошла в кабинет, я уже сидела на стуле, крутила большими пальцами и с самым невинным видом смотрела в потолок.

– Ну, – недовольно фыркнула она. – С прискорбием сообщаю, что на лоботомию, акупунктуру и даже электрошоковую терапию у нас нет бюджета. Крайне разочаровывающе. И я по-прежнему не знаю, что с тобой не так. Полагаю, придется делать анализы крови. Может, проверить костный мозг. Я не успокоюсь, пока не выясню, что вызывает эту дымную икоту.

– Кажется, я знаю, – сказала я.

Она скрестила руки на груди.

– Правда?

– Простите, надо было сказать раньше. Я… э-э… проглотила сигареты. – Я выдумала это на ходу, вспомнив, что раньше предположила Кэти.

– Ты что?!

– Я нашла пачку сигарет. И подумала, что это вроде конфет. Ну… и съела их, – сказала я, встретившись с ней взглядом и изо всех сил стараясь выглядеть виноватой.

– Ты… съела… сигареты?

– Шесть штук, – я нахмурилась. – Они были невкусные.

– Еще бы, глупая девчонка! Сигареты не едят. – Она покачала головой, будто не веря услышанному. – Ну… пожалуй, это может все объяснить. Сигареты дают дым. Значит, какая-то химия у тебя в желудке, должно быть, подожгла их изнутри, и дым вышел наружу.

– Логично, – с воодушевлением согласилась я. – Но хорошая новость в том, что икота прошла, и теперь мы знаем, что случилось, так что ничего делать не нужно. Обещаю, я больше никогда не буду есть сигареты.

Я поднялась со стула.

– Не так быстро!

Я застыла, сердце заколотилось. Ну конечно: Медсестра раскусила мою ложь, такую нелепую…

– Поедание сигарет может привести к серьезным проблемам со здоровьем. Нужно убедиться, что ты не заболеешь. – Она выдвинула ящик стола и достала свою единственную длинную иглу. И ухмыльнулась мне, оскалив зубы, как бешеный волк. – Большой укол витаминов – и дело в шляпе.

Вера Инграм

В ту ночь мне никак не удавалось уснуть. Отчасти потому, что после укола, который сделала медсестра, ныла правая рука. Я люблю спать на правом боку, но боль делала это невозможным, и мне пришлось лечь на левый, но это было совсем не то.

Но больше всего потому, что я просто никак не могла выключить мозг.

Я снова и снова думала о тех нескольких предложениях, которые прочитала в своем деле. Фраза о том, что я не человек, была просто нелепой. Чем больше я об этом размышляла, тем сильнее убеждалась: наверное, я просто неправильно прочла. Там, скорее всего, было написано, что я не из штата Мэн, это имело бы смысл, потому что я родилась в Нью-Йорке.

А вот строчка про моего родственника бесконечно кружила у меня в голове. Последние шесть с половиной лет я привыкла к мысли, что я совсем одна, что семьи у меня больше нет. Друзья у меня всегда были, и я твердила себе, что этого должно быть достаточно. Но теперь, когда я узнала, что у меня есть родственник, мне отчаянно захотелось с ним встретиться. Знает ли он, что у него есть близкий человек, живущий в приюте? Может, они не знали, что меня перевели. Может, они искали меня в «Счастливом клоуне», а к тому времени меня уже отправили в другое учреждение.

Мне отчаянно хотелось уснуть, но стоило мыслям начать уплывать, как я придумывала новый способ их найти. Я могла бы поискать в интернете. Или пробраться в кабинет управляющей и найти контактные данные. Или нанять частного детектива – правда, для начала мне, конечно, пришлось бы заработать денег. Может, я могла бы выступать на улице: икать и пускать дым, а выручку пустить на оплату детектива. Может, я могла бы пойти на телевизионное шоу талантов со своим трюком – дымящейся икотой, и мои родственники так впечатлились бы, что сами начали бы меня искать.

Мысли становились все глупее и глупее по мере того, как тянулась ночь. И время от времени я машинально сдвигала руку к карману – проверить, на месте ли фотография. В темноте я все равно не могла ее разглядеть, но одного ощущения гладкой поверхности снимка хватало, чтобы мне стало чуть-чуть ближе к маме.

А потом наконец ночь закончилась, и пришлось вставать. Я так вымоталась от бессонницы, что все время клевала носом. Уснула с зубной щеткой во рту, пена от пасты стекла по подбородку. Потом задремала за завтраком: ложка выскользнула из пальцев и звякнула о пол. Ронда изо всех сил пыталась подгонять меня то туда, то сюда, но мне хотелось только одного – снова забраться в постель.

Иногда, когда я ужасно уставала, казалось, будто весь мир настроен против меня. Звуки становились резче, запахи – вонючее, а свет – ослепительнее. Это был как раз такой день. Одежда зудела на коже, и все, что я ела, на вкус было как опилки, смешанные с соплями.

А потом, около полудня, я стояла у окна возле столовой, привалившись плечом к стеклу, и смотрела на мрачный серый день снаружи. По улице показалась черная машина. Мимо пролетели несколько воронов. Машина сбавила ход, будто водитель искал какой-то конкретный дом.

А вороны захлопали крыльями и начали кружить над ней.

Сначала я не обратила на это внимания. Ну подумаешь, черная машина и какие-то птицы… Кого это волнует? Я была сонная, и рука ныла. Но машина развернулась и снова поехала по улице; вороны следовали за ней, куда бы она ни направлялась.

Наконец автомобиль припарковался прямо перед нашим учреждением. Все вороны разом уселись на его крыше. Из машины вышла темноволосая женщина; от холода ее белые щеки раскраснелись. На ней было длинное черное пальто, и она плотнее запахнула его на себе. Огляделась, резко, быстро поворачивая голову. Кто она? Иногда к нам приезжали из социальных служб. Может, она соцработник?

И тут один из воронов взмахнул крыльями, поднялся с крыши и полетел. Он скользнул к женщине. Я едва не вскрикнула, предупреждая ее: казалось, ворон сейчас нападет! Но вместо этого он опустился ей на плечо.

Я моргнула и потерла глаза. Женщина, похоже, ничуть не удивилась. Она чуть наклонила голову к ворону на плече. Тот раскрыл клюв и несколько раз каркнул ей прямо в ухо.

Я уже собиралась позвать Ронду, но тут ворон сорвался с места. Женщина быстрым шагом направилась к зданию; длинное пальто трепетало у нее за спиной. И всего на одну секунду, когда свет упал под нужным углом, это пальто перестало казаться пальто. Оно выглядело как перья. Как черные крылья. Потом она прошла под окном и исчезла из виду.

Возможно, мне просто показалось. Я была так измотана, что повсюду мерещились странные формы и точки, куда ни посмотрю. Я выбросила это из головы.

Обед в «Любви и заботе» всегда был зрелищем печальным. Мистер Блэнд, наш повар, был не просто плохим. Я думаю, даже никудышный повар может случайно приготовить что-то со вкусом. Но мистер Блэнд каким-то образом умудрялся вынимать вкус и текстуру из всего, что готовил. В тот день у нас были мягкие горошины, которые на вкус были как паста; мягкая паста, которая на вкус была как паста; и мягкий мясной рулет, который на вкус тоже был как паста. Часто мы с Рондой играли в «угадайку» на вкус: одна из нас закрывала глаза и зачерпывала еду в рот, а потом должна была угадать, что это. У меня ни разу не получилось.

Как я уже говорила, в тот день все было еще хуже, и вкус пасты отчетливо отдавал горечью. Я ковыряла еду и мечтала о своей кровати. Жесткий неоновый свет сверху вызывал головную боль, а гул голосов вокруг и скрежет ложек по мискам так действовали на нервы, что у меня зубы сводило.

И тут в столовую вошел управляющий.

Он появлялся редко – обычно сидел взаперти у себя в кабинете и был занят тем, что перекладывал бумаги. У него были квадратная голова, румяные щеки и выпирающий живот. Обычно на лице у него играла самодовольная улыбка. Управляющий носил парик, который всегда сидел чуть набекрень, и, когда он говорил, то чесал голову, а парик съезжал по черепу, почти слетая. Но никто никогда не смеялся, когда это происходило. Никто не хотел злить управляющего. Ни дети, ни даже персонал.

Когда он вошел в столовую, все перестали есть и подняли на него глаза. Он сиял, все с той же самодовольной улыбкой.

– Надеюсь, все вы наслаждаетесь обедом, – сказал он.

Наслаждаться этим обедом было так же вероятно, как получать удовольствие от контрольной по математике или от вечеринки у стоматолога. Никто ничего не сказал. Я уставилась в свой поднос, где горошек смешивался с пастой, превращаясь в ком несъедобной каши. Управляющий окинул взглядом просторный зал и удовлетворенно хлопнул в ладони, словно мы все только что сказали, что эта еда вкуснее всего, что мы когда-либо пробовали.

– Благодаря моему превосходному управлению, – сказал он, – нас выбрал фонд «Низеркотт», чтобы мы приняли участие в одной уникальном мероприятии.

По столовой прокатился тихий гул шепота. Я пыталась вспомнить, где уже слышала название «Низеркотт». Оно казалось мне смутно знакомым.

– У фонда «Низеркотт» есть стипендия для одаренных детей, – продолжил управляющий. – И поскольку я весьма значимая фигура в сфере образования, они обратились ко мне. Попросили протестировать всех вас и выяснить, найдется ли среди вас кто-нибудь, кто соответствует их стандартам. – Его широкая улыбка дрогнула, и он окинул нас скептическим взглядом. Было ясно: он сильно сомневается, что такие вообще найдутся.

– В любом случае… – Управляющий прочистил горло. – Как бы вам ни нравилось слушать мои речи, лучше предоставить слово их представителю. Это миссис… э-э…

Темноволосая женщина в длинном черном пальто вошла в столовую и остановилась рядом с управляющим.

– Мисс Инграм, – спокойно поправила она. – Вера Инграм. Благодарю, Хэнк.

Шепот в столовой усилился. Никто и никогда не называл управляющего иначе как «управляющий». Я уже почти была уверена, что это его настоящее имя: имя – «Управляющий», фамилия – «Приют». Но, оказывается, его звали Хэнк.

– Как уже сказал Хэнк, – произнесла мисс Инграм, – фонд «Низеркотт» заинтересован в обучении детей. Мы разыскиваем одаренных детей по всей стране и приглашаем их учиться в нашу особую школу. Я проведу тестирование для всех, кто захочет воспользоваться этой возможностью.

– Они все заинтересованы, – поспешно вставил управляющий.

Мисс Инграм бросила на него взгляд и приподняла бровь. Управляющий нервно почесал голову, так сильно сдвинув парик назад, что верхняя половина его лысой макушки полностью обнажилась.

– Хорошо, – наконец сказала мисс Инграм. – Я буду проводить собеседования в кабинете Хэнка. Присылайте ко мне детей по одному, в порядке очереди. И никого не пропускайте. – Последние слова были обращены к управляющему и прозвучали почти как угроза.

Весь остаток дня мы ждали. Нам позволили смотреть телевизор, и персонал даже не делал вид, что присматривает за нами. Было очевидно: кем бы ни была Вера Инграм, она их очень нервировала. Каждые десять-двадцать минут появлялась миссис Миллер и вызывала кого-нибудь по имени. Сначала позвали Кэти и остальных «Больших». Затем, по одному, стали вызывать всех остальных. Ронда пошла передо мной. Когда она вернулась, я спросила, как все прошло. Она пожала плечами:

– Она задавала вопросы. Но не такие, чтобы проверить, умная я или нет. Просто спрашивала про мою семью, как я сюда попала и все такое… – Ронда на секунду задумалась и добавила: – Она была милая.

– Хлоя Мэддокс, – позвала миссис Миллер.

Я встала – сердце подступило к горлу – и пошла следом за миссис Миллер по коридору и вверх по лестнице, в кабинет управляющего на втором этаже. Когда мы дошли, она постучала в дверь.

– Войдите, – донесся изнутри голос мисс Инграм.

Миссис Миллер открыла дверь и впустила меня. Потом закрыла ее за моей спиной.

Я нервно огляделась. Я никогда не была в этой комнате. Здесь стояли большой деревянный стол и два стула. Стены были увешаны десятками фотографий управляющего. На каждой из них у него была одна и та же довольная ухмылка. В комнате пахло вареной капустой.

Мисс Инграм сидела на одном из стульев и все еще не сняла пальто, хотя здесь было довольно тепло.

– Проходи, Хлоя. Садись.

– М-м… а где управляющий? – нерешительно спросила я.

– Хэнк был достаточно любезен, чтобы оставить мне комнату, – сказала мисс Инграм. Ее черные волосы были длинными и гладкими, они поблескивали в тусклом свете, падавшем из окна. Она смотрела на меня глазами, синими, как небо в ясный весенний день. А ее бледное лицо будто излучало тепло, к которому я здесь не привыкла.

– Пожалуйста. Садись.

Я села, сложив руки на коленях.

– Итак, – сказала мисс Инграм, – сколько времени ты живешь в этом приюте, Хлоя?

– Ну… около двух лет, – пробормотала я, глядя вниз. Встречаться с ее взглядом было трудно. Она пристально меня разглядывала.

Большинство взрослых меня толком и не замечали, даже когда говорили со мной напрямую. Для них я была задачей или проблемой. Они смотрели на меня рассеянно, как смотрят на мебель или на дорожный знак. А взгляд мисс Инграм будто вонзался в меня: она действительно меня видела.

– Что случилось вот здесь? – спросила она и указала рукой.

Мне понадобилась секунда, чтобы понять, о чем она. В отличие от ее пальто, на мне была одна из моих футболок с коротким рукавом. На руке расползался огромный уродливый синяк, там, где медсестра сделала мне витаминный укол.

– М-м… мне вчера сделали витаминный укол, мисс.

– Пожалуйста, – она махнула рукой, – зови меня Вера. Тебе регулярно делают витаминные уколы?

– Нет, но вчера мне пришлось сходить к медсестре. И она сделала мне этот укол.

– Вот как. – Это прозвучало не вопросом. Голос у нее был ровный, почти злой. – Почему ты ходила к медсестре?

– Это была совсем маленькая проблема. Икота.

– Обычно икота не требует медицинского вмешательства, – сказала она. – Разве что она очень необычная. Если б, например, каждый раз, когда ты икаешь, из тебя выходил дым – вот тогда это могло бы стать поводом обратиться к врачу.

Я уставилась на нее, ошеломленная:

– Она вам сказала?

Вера усмехнулась, и в глазах сверкнуло веселое озорство:

– Нет, я и так уже знала. Так что скажи мне, Хлоя: как ты оказалась в приюте «Любовь и забота»?

– М-м… меня перевели из другого приюта.

– А до этого? – тихо спросила она.

– До этого был другой приют. – Я вспомнила про фотографию в кармане. – Мама устроила меня туда.

Вера медленно кивнула:

– А где она сейчас?

Я сглотнула:

– Ее больше нет.

– Мне жаль. – Она посмотрела на меня мрачно. – А твой отец?

– Я… я никогда с ним не встречалась.

Она нахмурилась и несколько секунд молчала. Выражение лица у нее стало по-настоящему печальным. Она грустила из-за того, что у меня нет родителей? Может быть. Но это место было полно детей с тяжелыми историями. Наверняка она слышала похожее от всех, кто был здесь до меня.

– Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала, – наконец сказала Вера.

– Что?

Она сунула руку в карман и достала что-то красивое. Это был белый кристалл с гладкими гранями и множеством острых выступов и ребер. Чем дольше я на него смотрела, тем более сложным и странным он мне казался.

– Я хочу, чтобы ты подержала его, – сказала она.

Секунду я не решалась. Он выглядел дорогим и единственным в своем роде. Я боялась, что случайно уроню его. Но Вера продолжала протягивать кристалл, и я наконец наклонилась и взяла его.

Я ожидала, что кристалл будет холодным, но он оказался теплым. И как только я сняла его с ладони, цвет начал меняться. Я судорожно вдохнула от удивления, наблюдая, как внутри словно поплыла краска, как чернила в бутылочке. Кристалл медленно стал ярко-розовым.

– Ага, – прошептала Вера. – Я так и предполагала. Спасибо, Хлоя Мэддокс. Можешь вернуть?

Я отдала ей кристалл, и он побелел в тот же миг, как оказался у нее в руке.

– Что это такое? – выпалила я.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд. Наконец сказала:

– Думаю, я должна тебе объяснить. Это, Хлоя, локатор драконов.

Драконы и шутки

В целом мне нравилось думать о себе как о сообразительной. На почти все, что мне говорили, у меня находился быстрый ответ, и застать меня врасплох удавалось крайне редко. Поэтому было бы приятно представить, что, когда Вера Инграм сказала: «Это локатор драконов», – у меня нашлась достойная реплика. Я могла бы сказать: «Ага, таких я уже видела сколько угодно». Или, например: «А часто у вас в Нью-Йорке драконы попадаются?»

Но на самом деле я сказала:

– Дра… эм… га… бва… что?

– Это локатор драконов, – повторила Вера. – Когда его касаются драконы, он меняет цвет на темно-красный.

Если б кто-то другой говорил мне такие вещи, я решила бы, что это шутка. Дети в «Любви и заботе» часто разыгрывали друг друга – надо же было как-то убивать время… Но голубые глаза Веры Инграм были абсолютно серьезны, и она совсем не походила на человека, который шутит за чужой счет.

– Розовый, – сумела выпалить я.

– Простите? – Вера нахмурилась.

– Вы сказали, что он становится темно-красным, а когда я держала его, он стал розовым.

– Ну разумеется. Ты ведь не дракон.

– Ну да. Да! Логично.

– Ты наполовину дракон.

Я моргнула:

– Нет, это не так.

– Так, – сказала она.

– Нет, – возразила я.

– Да, – повторила она с нажимом. – Так.

Я думала об этом долго и тщательно, пока не нашла идеальный ответ:

– Нет. Не так.

Вера тяжело вздохнула и потерла переносицу:

– Мы собираемся обсуждать это весь день? Ты выпускаешь дым, когда икаешь. Твоя средняя температура тела выше трехсот градусов по Фаренгейту1. Готова поспорить, что обоняние у тебя острее, чем у любого из твоих друзей. И ты правда считаешь, что ты просто двенадцатилетняя человеческая девочка?

– Мне одиннадцать и девять месяцев, – слабо возразила я.

Она взглянула на часы:

– Мне очень жаль, Хлоя, но у нас нет времени на долгие объяснения. Обещаю, мы еще подробно это обсудим. Но если я задержу тебя здесь слишком долго, люди начнут это замечать. А пока я хочу, чтобы к тебе привлекалось как можно меньше внимания. Так что перейдем к сути. Драконы существуют с самого начала времен. В древности люди и драконы сосуществовали. Иногда даже сотрудничали. – Она говорила спокойно, будто читала лекцию. – Около полутора тысяч лет назад жил знаменитый наездник на драконе. А легенды гласят, что прославленный меч Экскалибур был выкован в пламени двух драконов. Но затем все изменилось. Люди стали господствовать на планете. Большинство драконов вымерло. Те, кому удалось выжить, скрылись, приняв человеческий облик. И один из этих последних драконов – твой отец.

– Скрылись? – Я с трудом поспевала за ее словами. Почему-то в голове возник нелепый образ: дракон в черных очках и с накладными усами.

– Драконы умеют менять форму, – сказала Вера и поднялась, подходя к окну. – Твой отец, будучи в человеческом облике, встретил твою мать. И, возможно, впервые в истории дракон влюбился в человека. У них родился ребенок.

– Вы знали моих родителей? – Сердце заколотилось так сильно, что, казалось, сейчас разорвет грудь.

– Да. – В ее глазах снова мелькнула печаль. Она отвернулась и попыталась открыть окно. Оно поддалось с громким визгом и сдвинулось всего на несколько дюймов, впуская внутрь струйку холодного воздуха.

– Откуда вы их знали?

– Это долгая история, а времени у нас мало. – Вера повернулась ко мне, и ее голос стал мягче. – Прости. Это жестоко – обрушивать на тебя все сразу. Тебе нужно было больше времени, чтобы осмыслить это. Но есть люди, которые тебя ищут, и им нельзя позволить тебя найти. Поэтому мы должны действовать быстро.

Я сглотнула:

Почему они меня ищут?

– Ты единственный в мире полудракон. А это делает тебя важной. И ценной во многих смыслах. – Ее лицо напряглось. – И интересуются тобой совсем не по тем причинам, по которым следовало бы.

По спине у меня пробежал холодок:

– Откуда они знают обо мне?

– Они знают о тебе уже много лет. И все это время пытаются тебя отыскать. Но никто не представлял, где ты находишься. Твоей матери удалось хорошо тебя спрятать. А вчера кто-то в этом учреждении искал в интернете информацию о дымящейся икоте. А потом – о чрезвычайно высокой температуре тела.

– Медсестра, – тяжело произнесла я.

– Верно. Те люди, о которых я говорила, разместили в сети специальные боты, отслеживающие именно такие поисковые запросы. К счастью, мне удалось перехватить уведомление прежде, чем оно попало не в те руки. Но, думаю, это лишь вопрос времени, когда они поймут, что произошло. К тому моменту тебя здесь уже не должно быть.

– О… – Я покосилась на приоткрытое окно. – То есть… вы хотите, чтобы я выбралась через окно?

– Что? – Вера уставилась на меня. – Это второй этаж. Ты свернешь себе шею. Конечно, я не собираюсь отправлять тебя через окно. Я открыла его не для того, чтобы кто-то вышел. А чтобы кто-то вошел.

Послышался взмах крыльев, и на подоконник опустился крупный ворон. Перья у него на голове слегка топорщились, из-за чего он выглядел растрепаннее большинства других особей, которых я видела. Птица склонила голову набок и уставилась на меня круглым блестящим глазом.

– Это ворон, – сказала я, сообщая очевидное.

– Его зовут Трик, – ответила Вера.

Трик впрыгнул внутрь и тихо каркнул.

– Он такой милый, – вырвалось у меня.

Ворон повернулся ко мне, раскрыл клюв и громко выкрикнул:

– Бвак! Веди себя как псих!

– Он разговаривает? – изумилась я.

– К сожалению, да, – сухо сказала Вера.

– Бвак! Веди себя как псих! Веди себя как псих! Хи-хи-хи-хи-хи!

Последнее прозвучало как высокий, истеричный человеческий смех. Видеть, как он вырывается из клюва ворона, было по-настоящему странно.

– Не поощряй его, – предупредила Вера. – Иначе он вообще не замолчит.

– Он знает много слов?

– Слишком много. В основном он рассказывает анекдоты. Очень плохие анекдоты. И при этом не понимает, как они работают. Это утомляет.

– Как заставить белку тебя полюбить? – прокаркал Трик. – Веди себя как орех. Как орех! Хи-хи-хи-хи-хи! – И он запрыгал взад-вперед, явно чрезвычайно довольный собственной шуткой.

– Вот. – Вера достала из кармана горсть изюма и рассыпала его по подоконнику. – Обеспечь нам немного тишины.

Трик с энтузиазмом принялся клевать изюм. Время от времени он резко вскидывал голову и подозрительно косился на нас, будто опасался, что мы вот-вот украдем его угощение.

– Как я и говорила, – Вера повернулась ко мне, – тебе нельзя оставаться здесь надолго. Если б могла, я забрала бы тебя уже сегодня. Но это привлекло бы слишком много внимания. Придется немного подождать. Через неделю начинается учебный год – тогда тебе будет безопасно уехать.

– Уехать куда?

– В школу «Низеркотт» для одаренных детей. Она называется Фарборген.

– А эта стипендия – она правда существует?

– О да. – Вера кивнула. – Я работаю в Фарборгене, и стипендия настоящая. Как только ты окажешься там, я смогу тебя защитить.

Я смотрела, как Трик подпрыгивает и клюет очередную изюминку. Голова у меня шла кругом.

– А что такое «Низеркотт»? Звучит знакомо.

– Не сомневаюсь. Ты наверняка слышала о «Низеркотт текнолоджиз». Или о «Низеркотт энерджи». Или о «Низеркотт студиоз». «Низеркотт» – одна из крупнейших корпораций в мире.

– И у них есть школа?

– Помимо прочего, да. Даже две. Фарборген и Вествью-Раш. Обе – для выдающихся учеников.

– Но… я не выдающаяся ученица.

Вера улыбнулась и, подойдя ко мне, осторожно положила руку мне на плечо:

– Ты только что узнала, что ты наполовину дракон и за тобой охотятся опасные люди. Ты не запаниковала. Не расплакалась. Вместо этого задала разумные вопросы и держалась куда лучше, чем я ожидала. Это не просто выдающееся поведение. Это почти уникально. Поверь мне, Хлоя, в Фарборгене ты будешь чувствовать себя в своей тарелке.

Трик прикончил последнюю изюминку и снова запрыгал туда-сюда, что-то бормоча себе под клюв.

– Я даже не уверена, что меня отпустят, – мрачно сказала я. – Управляющий старается держать здесь всех детей до шестнадцати лет.

– Хэнк Пиддл держит детей здесь столько, сколько может, потому что получает ежемесячную выплату за каждого ребенка под своей опекой. – Губы Веры скривились. – Если это вообще можно назвать опекой. В любом случае, фонд «Низеркотт» выплатит ему крупную сумму, чтобы он отпустил тебя. Поверь, он будет в восторге.

Трик вспорхнул и, перелетев на стол управляющего, прошелся по бумагам, оставляя на них грязные птичьи следы.

– Почему Томми уволили с банановой фабрики? – пронзительно выкрикнул он. – Потому что он все время выбрасывал кривые! Хо-хо-хо-хо-хо! – На этот раз его смех был низким и раскатистым, как у безумного Санта-Клауса. – Банановая фабрика! Банановая фабрика! Хо-хо-хо-хо-хо!

– Трик останется здесь, присматривать за тобой, – сказала Вера.

– Здесь? – Я оглядела кабинет. С трудом верилось, что управляющему понравится такое соседство.

– Ну, не в этой комнате. Но поблизости. Если тебе будет грозить опасность, он сообщит мне, и я приеду так быстро, как смогу. – Вера снова улыбнулась. – И к тому же он приятная компания.

Трик взлетел со стола и, к моему изумлению, приземлился мне на плечо. Я вскрикнула от неожиданности, а он раздраженно каркнул и клюнул меня в мочку уха.

– Ай! – возмутилась я.

Он что-то пробормотал в ответ и впился когтями мне в кожу еще глубже.

– Он любит изюм, – сказала Вера, достала из кармана бумажный пакет и протянула мне. – Только не давай ему слишком много за раз, а то избалуешь.

Трик с любопытством уставился на пакет. Я открыла его, достала две изюминки и положила их на раскрытую ладонь. Он склевал их одним движением, проглотил и тихо прокаркал: «Банановая фабрика! Веди себя как орех! Хи-хи-хи-хи-хи!» Затем спрыгнул с моего плеча, взлетел к окну и исчез.

– Он будет держаться поблизости, не волнуйся, – с улыбкой сказала Вера.

– Вы его дрессировали или что-то в этом роде? – спросила я.

– Нет, я его подруга. Он просто очень умная птица. – Она снова посмотрела на часы. – Нам нужно заканчивать. Ты пробыла здесь гораздо дольше остальных. Как уже сказала, я не хочу, чтобы ты привлекала внимания. Я проведу собеседования с остальными учениками и уеду. Персоналу сообщат имя получателя стипендии только на следующей неделе прямо перед началом учебного года.

– А потом? – спросила я, чувствуя, как мое сердце трепещет.

– А потом ты отправишься в свою новую школу. – Вера слегка сжала мне плечо. – И в новую жизнь.

1.≈ 148,89 °C.

Bepul matn qismi tugad.

Matn Oldindan buyurtma berish
55 360,79 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Tarjima qilingan sana:
2026
Yozilgan sana:
2025
Hajm:
321 Sahifa 2 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-04-257312-5
Mualliflik huquqi egasi:
Эксмо
Yuklab olish formati: