Kitobni o'qish: «История Польши. Том II. Восстановление польского государства. XVIII–XX вв.»

Name: История Польши. Том II. Восстановление польского государства. XVIII–XX вв.
Author: Михал Бобжиньский
ISBN: 978-5-227-10532-5

Михал Бобжиньский

Shrift:

MICHAŁ BOBRZYŃSKI

DZIEJE POLSKI W ZARYSIE

Четвертый период – от третьего раздела до возрождения государства

Великие исторические потрясения снесли с лица земли польское государство, которое не смогло им противостоять. Коалиция восточных держав, тщетно пытавшаяся победить Французскую революцию, компенсировала свою неудачу разделом Польши, которая, едва оправившись от векового беспорядка, стала их легкой добычей. После этого разделившие между собой Польшу страны на могиле польского государства для обеспечения сохранности общей добычи заключили союз, продержавшийся более ста лет. Его разорвала только мировая война, в которой эти державы вступили на польской земле в смертельную схватку. Они разрушили друг друга, и на их развалинах победившая коалиция западных держав для восстановления европейского баланса сил возродила польское государство.

Заслуга польского народа заключалась в том, что, потеряв свою государственность и подвергшись иностранному насилию, он не поддавался ему столь долго, что сохранял осознание своей идентичности до тех пор, пока не восстановил независимость, используя все свои силы. Причем, потеряв государственность, он оставался народом и как таковой участвовал в европейской политике, продолжая творить свою историю, которая составляет отдельный период, называемый периодом после разделов Польши.

При этом поляки шли к своей независимости двумя путями – путем вооруженных восстаний и путем органичного труда. Причем переплетение этих путей составляет первую характерную черту данного отрезка польской истории. Второй же чертой является внутреннее возрождение нации, произошедшее в этот период.

Новый мировой шторм сокрушил угнетателей поляков и позволил нации построить свое государство на их руинах. Однако это государство сразу же столкнулось с необходимостью отражения вторжения с Востока и защиты от него всего Запада. Успешно выполнив эту задачу, польский народ доказал тем самым, что за время своего долгого плена он исцелил себя от многих пороков, которые его когда-то погубили.

Тем не менее до равновесия общественных сил дело так и не дошло. Из Польши «шляхетской» страна перешла в другую крайность – Польшу «народную», а та, как и ее предшественница, так и не смогла построить сильную центральную власть. В результате дальнейшая история Польши начала вращаться вокруг «восстановления Речи Посполитой».

Глава I
Военные времена (1797-1832 годы)

Насилие со стороны захватчиков

Третий раздел Речи Посполитой проходил мрачным образом. Русские колонны, сломив сопротивление восставших, усеяли свой путь трупами. Население обуял страх, а резня в Праге¹ довершила все остальное. Варшава капитулировала перед Суворовым и, благодарная за то, что он избавил ее от участи Праги, вручила ему, как своему спасителю, шкатулку с надписью, выложенной бриллиантами. Не успокоившись на этом, Екатерина II сурово выместила свой гнев на польских пленных и руководителях восстания. Тот, кто был призван в русскую армию и бежал к восставшим, погиб в страшных мучениях. Костюшко, Немцевич, Игнацы Потоцкий и несколько тысяч поляков буквально стонали в российских тюрьмах.

Пруссаки тоже не преминули отомстить тем, кто, подняв восстание в тылу их армий, заставил их отступить от Варшавы. Их мщение распространилось и на помещиков, а также священников, которые в захваченных землях увели за собой людей. Одна Австрия, которую восстание миновало, благосклонно отнеслась к оставшимся в живых повстанцам и позволила им укрыться в Галиции. Разместив в Люблинском воеводстве и на Волыни свои войска, она провозгласила, что защищает население от насилия со стороны русской армии. Исключение австрийцы сделали лишь для Коллонтая и Зайончека, которые, как опасные «якобинцы», по требованию России содержались в длительном заключении.

Конечно, многочисленные оставшиеся в живых повстанческие войска могли быть источником беспокойства. Поэтому все три правительства, участвовавшие в разделе Польши, стремились включить эти войска с их согласия или без него в состав своих армий. Жестоко подавляя вооруженное сопротивление поляков и продолжая раздел их земель, участвовавшие в нем державы пытались помешать возможному противодействию народа, продолжая вводить на захваченных территориях свою абсолютную власть, что уже было предпринято при первых разделах, которая опиралась на их собственную бюрократию, полицию и армию.

В результате Пруссией были учреждены в захваченной части Польши три провинции: Западная Пруссия, Южная Пруссия и Новая Восточная Пруссия с Варшавой. Территория же, отошедшая в результате раздела Польши к Австрии, еще со времен первого раздела получила название Королевство Галиции и Лодомерии, походившее на древние Галицкое и Владимиро-Волынское княжества, некогда захваченные венгерскими королями. Однако это королевство было уравнено в правах с остальными землями Австро-Венгерской монархии и образовывало подобную им провинцию со столицей в Лемберге (Львове). При этом земли вместе с Краковом, захваченные при третьем разделе, составили отдельную провинцию, получившую название Западная Галиция (скорее Северная, так как располагалась к северу от нее).

Земли, отошедшие в результате разделов к России, были поделены на губернии, число которых и их границы часто изменялись.

Провинции делились на повяты или области. В соответствии с этим территориальным делением были организованы три инстанции власти: повятовые органы управления, подчинявшиеся провинциальным властям, провинциальные, находившиеся в центральном подчинении, и центральные органы власти, то есть министерства, которые тогда назывались по-разному. Всем заправляли профессиональные чиновники. Причем прусские органы власти были в какой-то мере коллегиальными, но подчинение низших инстанций высшим являлось безоговорочным. Подобным же образом была организована и судебная система, которая основывалась в основном на принципе коллегиальности.

Сеймы и их конституции исчезли, а высшим законом стала воля абсолютного монарха. Исчезли политические привилегии шляхты и дворовая милиция панов. Самые могущественные из них, не желавшие подчиняться собственным королям, теперь вынуждены были преклонить колено перед чужими правителями. При этом любые контакты с заграницей грозили уголовным преследованием. Исчезло также самоуправление городов, которым навязали бургомистров и чуждую им организацию. Причем суровость правления смягчалась только подкупом, от которого в то время не была свободна даже еще не сформировавшаяся прусская бюрократия. Вместе с тем в деятельности правительств земель, подвергшихся разделу, даже между прусским и австрийским, имелись существенные различия.

Прусское государство развивалось прежде всего потому, что оно много лет работало над повышением благосостояния и условий труда своих подданных. Добившись на этом поприще выдающихся результатов, оно сразу же применило эту систему в своих польских провинциях. Овладев поместьями польских королей и расширив их территорию за счет захвата церковных владений, пруссаки организовали на этих площадях самое передовое хозяйство. Они сохранили налоги, значительно увеличив их ставку, но собирали их лучше и без притеснения населения. Собранные и постоянно увеличивавшиеся доходы после покрытия расходов на армию и содержание чиновнического аппарата использовались для развития ферм, строительства дорог, регулирования рек и осушения болот. Польское сельское хозяйство, имея открытый доступ к морю в порту Гданьска, продавало собранный урожай легко и выгодно. Развивались торговля и ремесла. Правительство урегулировало ипотеку и предоставило легкие и дешевые кредиты, которыми, к сожалению, польские помещики не умели хорошо пользоваться. При этом прусская бюрократия вмешивалась во все сферы общественной жизни и все дотошно регулировала, ничего не оставляя местному самоуправлению. В 1795 году, отказавшись от борьбы с Францией, Пруссия, а с ней и захваченные ею польские земли радовались длительному миру.

А вот австрийские власти в Галиции не могли похвастаться подобными результатами. Захватив этот край еще при первом разделе Речи Посполитой, они были озабочены вопросом, удастся ли им сохранить его навсегда? Намереваясь его удержать, они старались поднять хозяйство этой земли и упорядочить отношения на свой манер. Теряя же надежду на сохранение данного края, в частности во время Наполеоновских войн, они старались изо всех сил и как можно больше эксплуатировать его, прежде чем оставить эту территорию. Отчаянно сражаясь то с Французской революцией, то с Наполеоном, Габсбургская монархия скатывалась на край пропасти, безжалостно уничтожая население и все его ресурсы. Она выжимала из Галиции, насколько это было возможно, налоги и, прежде всего, пополнение храбрыми новобранцами не только галицких, но и других полков, бросая их на итальянские и немецкие поля сражений, которые они густо усеивали своими костями в борьбе за чужое и враждебное им дело.

И хотя между прусским и австрийским правительствами в подходе к разделу Польши существовали большие различия, их объединила согласованная система германизации. Польский язык как средство официального общения был запрещен, а в школах и во всех учреждениях введен немецкий язык. Кроме того, поляков уволили из всех государственных организаций под тем предлогом, что они не говорили на этом языке и не знали немецкого законодательства. Только в судах до поры до времени использовался латинский язык.

Уже в 1786 году в Галиции была оглашена первая книга австрийского Гражданского кодекса, а в 1797 и 1798 годах в обеих Галициях – весь кодекс. В 1784 году там приняли австрийский Гражданский процессуальный кодекс, а в 1787 году – уголовно-процессуальное законодательство. На территории же, отошедшей к Пруссии, в 1794 году было издано так называемое обычное право (Landrecht), охватывавшее гражданский и уголовный кодексы, а процессуальное постановление 1781 года в 1793 году заменено новым гражданским и в 1805 году уголовным кодексами.

Все эти кодексы глубоко проникли в систему польского общества, уравнивая всех граждан в отношении уголовного права и государственных уголовных судов, во многом отменяя и смягчая крепостную зависимость крестьян, о чем будет сказано позже отдельно. При этом с германизацией тесно связывалось привлечение в Польшу немцев. После отмены самоуправления городов, а также введения в них немецких властей и помимо чиновников судов, в города в большом количестве начали стекаться немецкие купцы и ремесленники, что быстро придало им немецкий вид. Причем инструментом германизации сразу же стали евреи.

В государственные угодья в массовом порядке завозились крестьяне из Германии, которым предоставлялись различные льготы, а также основывались колонии, что больше всего гарантировало сохранение лояльности к новым властям. Причем прусское правительство весьма широко практиковало распределение и продажу германскому дворянству коронных и церковных поместий, в результате чего захваченные Пруссией земли утрачивали чисто польский характер.

Важнейшим средством германизации стало введение немецких школ. В этом направлении усердно работали как прусское, так и австрийское правительства. Так, прусские власти, получив при третьем разделе Польши в свое распоряжение большое число польских средних школ, многие из них закрыли, а в остальных ввели для преподавания немецкий язык и изучение прусской истории вместо польской. В Познани, как образец для других, была основана евангелическо-католическая гимназия, а в Варшаве – средняя школа, являвшаяся своего рода расширенной гимназией с польским языком в младших и немецким языком в старших классах. В этих школах преподавание основывалось на классических языках – латинском и греческом, а закончившие их ученики направлялись для дальнейшего обучения в немецкие университеты в Берлине и Вроцлаве.

Большое внимание уделялось народному образованию, для которого польская Эдукационная комиссия подготовила в свое время образцовые планы и предписания, но распространить их на деревни не успела. Прусские же власти заставили основать школы в гминах² и усадьбах, организовали учительские семинары в Познани и Ловиче, а также стали издавать польско-немецкие школьные учебники.

Австрия же, заняв Галицию при первом разделе Польши, нашла в ней школьное дело в сильном упадке, в каком оно находилось еще до создания Эдукационной комиссии. При этом австрийские власти могли составить этой комиссии конкуренцию, заполучив после иезуитов их собственность в научной сфере. Тем не менее такое соперничество оказалось роковым, потому что еще Мария Терезия, а после нее Иосиф II решили основываться при обучении польского населения на немецком языке, полагая, что тем самым несут польскому народу блага более высокой культуры. Однако для таких школ не хватало учителей, которые могли бы преподавать на немецком языке, и молодых людей, готовых к изучению немецкого языка.

Необходимо было оставить в городских школах польский и русский языки, а в средних – латинский. Вместо этого, упразднив остатки академии Замойского, Австрия в 1784 году основала во Львове латино-немецкий университет, а после третьего раздела, заполучив Краков, перевела в Краковский университет некоторых профессоров из Львова, чтобы его онемечить, сохраняя при этом во Львове некое подобие университета под названием лицея без права присуждения степени доктора наук, и то только по подготовке хирургов. В 1805 году был принят так называемый «политический школьный устав», по которому надзор за начальными школами передавался духовенству, а немецкий язык вводился даже в сельских школах.

А вот Екатерина II не зашла так далеко, чтобы отменить все права поляков, ликвидировать польское устроение и русифицировать народ, проживавший на территории, отошедшей к России после разделов Польши, хотя в ней малорусское и белорусское население, за исключением собственно Литвы, составляло подавляющее большинство. Благодаря схожести языка и православным обрядам такое могло быть значительно облегчено. Зато политика императрицы, опираясь на православие, все больше стремилась к тому, чтобы устранить церковную унию, которая, управляемая Римом, не могла быть удобным орудием царизма.

Поэтому Екатерина II сразу же после первого раздела удалила униатских епископов, оставив только епископа Смогоржевского в Полоцке, а после его отставки в 1780 году передала власть над всеми униатами консистории, состоявшей из трех членов и не имевшей силы противостоять пропаганде православия. Ее с помощью государства, не гнушаясь обмана и применения силы, развернул православный владыка Могилевский Г. Конисский³, в результате чего большое количество униатов перешло в православие. Только в 1796 году «обращенных» униатов насчитывалось уже более полутора миллионов.

За решение задачи по сохранению польского духа взялись иезуиты, которые, не покорившись роспуску ордена по распоряжению папы Климента XIV в 1773 году, решили остаться в Полоцке. Принеся себя в жертву и торжественно отметив именины русской царицы, они настолько ярко выразили верноподданнические чувства, что смогли убедить ее в своей лояльности. В результате Екатерина II не только сохранила их, оставив иезуитам их владения и школы, но и вознамерилась в ходе дальнейших разделов Польши передать в их ведение государственные вопросы образования в Литве. При этом большим уважением у нее пользовался мудрый провинциал-иезуит немец Грубер. Однако от продолжения политики, которую императрица проводила в отношении католической церкви, отговорить он ее не смог.

Разделы Польши пришлись на эпоху Просвещения, когда безраздельно правящий высший социальный класс решил провести реформу церковных отношений и государственного образования по своему усмотрению, несмотря на протесты и даже вопреки церковной иерархии. По этому пути пошла и польская интеллигенция, которая, взявшись за дело ремонта Речи Посполитой и реформировав государственное образование, вступила в конфликт с духовенством, защищавшим религию, но одновременно и старый порядок, ища опору в отсталости широкой общественности. Многие, соблазненные красотой масонских лозунгов, рассуждениями об общечеловеческой морали, нашедшими отражение в произведениях гуманитарной направленности, даже не осознавали, что отделение морали от религиозной почвы и увлеченность литургией вольных каменщиков являлось отрывом от церкви и вместе с тем от самых широких слоев народа, не мысливших себя вне ее.

На осуждение масонства не обращали внимания, хотя оно и исходило от пап. Ведь не один польский вольный каменщик, а среди них были и священники, способствовал созданию больниц и других гуманитарных заведений, успокаивая тем самым свою совесть. В результате дело дошло до того, что в самый трудный для себя момент народ не проявил солидарности с церковью и не стал искать у нее поддержки, которую мог найти в ее автономии.

Вместо слабого правительства Речи Посполитой Польшей начали управлять чужие абсолютные монархи, проникнутые духом Просвещения и проводившие в своих государствах, а также на территориях, отошедших к ним после разделов Польши, реформу церкви по своему усмотрению, стремясь превратить ее в удобный для себя инструмент. И тогда случилось так, что духовенство, отделенное от светского общества и таким образом ослабленное, легко сдалось «законной» иностранной власти, чтобы отвести ее нападки на церковь, а светская интеллигенция отреагировала на эту травлю пассивно, видя в ней необходимую борьбу с «мракобесием» духовенства.

В результате политика просвещенного абсолютизма увенчивалась иногда в Польше триумфом. Причем первейшая ее задача заключалась в том, чтобы разорвать прямые отношения между польским духовенством и Святым Престолом и добиться того, чтобы все его постановления осуществлялись с разрешения властей в порядке так называемого placetum regium⁴.

Екатерина II нашла в этом вопросе послушное орудие в лице Станислава Сестренцевича-Богуша, который, будучи епископом только по названию, принял из ее рук без согласования с Римом сан епископа всей Белой Руси. При этом раскол стал уже настолько очевидным, что папа римский Пий VI, желая его избежать, в 1783 году послал в эти земли своего легата Джованни Андреа Аркетти, который, не в силах все исправить, признал Сестренцевича архиепископом Могилевским, номинально восстановив тем самым отношения католиков Белой Руси с Римом.

Это не помешало Екатерине II снова самовольно организовать католическую иерархию на территории Польши, отошедшей в результате разделов к России, и создать там три епископства. Желая разорвать или, по крайней мере, ослабить их отношения с Римом, она подчинила их департаменту по делам католической церкви, который император Александр I в 1801 году реорганизовал в римско-католическую духовную коллегию. Она состояла из архиепископа Могилевского в качестве председателя, одного епископа и одного назначаемого инфулата⁵, а также из шести асессоров, избиравшихся капитулами каждые три года.

Коллегия являлась судебным и одновременно высшим органом церковной администрации. Стоя над епископами, она выступала послушным проводником воли императора и его правительства. Поэтому Александр I прилагал все усилия, чтобы добиться передачи закрепленных за папой прав председательствовавшему в коллегии архиепископу, с чем Рим, однако, не согласился и вовсе не признал эту коллегию. Тем не менее в 1804 году подобная коллегия была создана и для униатской церкви, над которой вообще висел дамоклов меч.

Не лучшие времена переживала католическая церковь и в Австрии. Еще Мария Терезия ввела placetum regium, а глубоко проникнутый просвещенным абсолютизмом Иосиф II, сломав церковную автономию и произвольно проведя реформу церкви, изъял церковные поместья в религиозный фонд, начав распоряжаться его доходами. Он учреждал духовные семинарии, сносил монастыри и даже вмешивался в церковные литургии. В результате духовенство становилось отдельной чиновничьей ветвью, послушной правительству.

Аналогичную позицию по отношению к церкви заняли правители Пруссии, хотя они и не вмешивались в ее внутренние дела. Тем не менее некоторые их взгляды на церковь обошлись слишком дорого. Не случайно через несколько недель после последнего раздела Польши, а именно 15 декабря 1795 года, папа Пий VI в отдельном послании архиепископу Гнезненскому призвал польских епископов привить своим верующим важнейший принцип католической религии, заключающийся в послушании властям.

Не сказав ни слова об исторических заслугах польского народа по отношению к церкви, папа коснулся лишь вреда, который поляки нанесли вере похищением короля (Станислава Августа)⁶, и беззаконий, совершенных епископами во время последнего восстания, а затем призвал епископов внушать народу необходимость соблюдения «долга верности, послушания и любви к панам и королям». И делать это «тем больше, охотнее и прилежнее тогда, когда их к этому обязывает сама полная человечности и справедливости благодарность, каковую им надлежит выказывать своему королю» (Фридриху Вильгельму II). Огласив это послание папы, архиепископ Игнацы Красицкий от себя добавил следующее предостережение из послания святого Павла к римлянам: «Властитель – слуга Божий, который трудится на твое благо. Если же ты творишь зло, то бойся, ибо он не без причины носит меч. В его власти наказать тебя, и он воспользуется этой властью, потому что служит Богу, наказывая творящих зло».

Утратив опору не только в прежних политических учреждениях, но и в автономии своей церкви, польская шляхта оказалась под давлением тяжелого бремени. Над ней нависла угроза конфискации ее имущества. Ведь разделы Польши и изъятие поместий польских королей пробудили алчность российской военной и чиновничьей олигархии, которая после подавления каждого сопротивления поляков только возрастала. В результате не только польские староства, но и поместья тех, кто принял участие в восстании или сбежал за границу, а также тех, кто отказался приносить присягу на верность, Екатерина II конфисковывала и отдавала своим генералам, чтобы укрепить российский элемент в польских землях и облегчить соединение братскими узами обеих народов. При этом угроза конфискации нависла прежде всего над теми магнатами, которые в отношении трактатов о разделах заняли позицию лиц, обладающих двумя гражданствами. Поэтому 26 января 1797 года между странами, участвовавшими в разделах, был подписан дополнительный договор (о котором еще будет сказано несколько позже), по которому таким вельможам предписывалось выбрать себе подданство в одной из частей Польши, отошедшей к тому или иному государству, а имущество в других частях продать (без сомнения, за бесценок).

Это поставило польскую аристократию в полную зависимость от чужих властей, поскольку освободить их от необходимости продажи имущества могла только особая милость со стороны соседнего монарха. Так, князь Адам Чарторыйский из города Пулавы, находившегося на территории, отошедшей к Австрии, когда на его поместья в российской части Польши наложили секвестр⁷, был вынужден отправить своих сыновей к русскому императорскому двору для того, чтобы они вступили в русскую армию и заслужили тем самым снятие этого секвестра.

В результате под влиянием всех этих угроз и притеснений во всех польских землях, подвергшихся разделам, шляхтичи толпами стали приносить верноподданнические присяги и направлять делегации к новым монархам с уверениями в своей верности. Потомки тех, кто во времена Речи Посполитой не получил иностранные титулы или не хотел их принимать, теперь стали на них претендовать и подавать прошения о назначении их офицерами в иностранных войсках, особенно в дворянских придворных гвардиях, дававших должность при дворе (в России чин).

Верноподданнические делегации шляхты в первую очередь в Петербурге клялись в своей верности новым властям. При этом наименьшее чувство национального достоинства проявила делегация, направленная после поражения восстания Костюшко к Екатерине II во главе с Людвиком Скумином Тышкевичем⁸. Он поблагодарил ее за то, что она «использовала доблесть и превосходство своих войск, чтобы избавить эту провинцию от несчастий и притеснений, в пучину которых самовольно погрузили ее присвоившие себе право власти ее прежние хозяева».

Внезапно погрузившись в атмосферу насилия, отстраненный от всякого участия в общественной жизни и лишенный перспективы лучшего будущего, ведущий слой нации искал забвения в бесконечной череде развлечений, банкетов и вечеринок в Варшаве, Львове, Минске и Гродно. Причем «ясновельможные паны» соревновались друг с другом в организации данных роскошных приемов. На них танцевали, пили и братались с теми, кто прибыл в Польшу, чтобы покорить ее. При этом губернатор, который не допускал насилия и защищал от него, пользовался всеобщей благодарностью и любовью. Этот танец на могиле отчизны выглядел поистине чудовищно, и сердце обливается кровью, когда становится известно, что в Варшаве им руководил несчастный предводитель кампании 1792 года⁹князь Юзеф Понятовский.

Крепостная зависимость крестьян

Большинство шляхтичей подчинились разделам Польши не только под страхом конфискации имущества, но и из-за боязни ограничения доходов, которые они легко от него получали. Предчувствие об их снижении у шляхты появилось уже после первого раздела в землях, отошедших к Австрии и Пруссии, что и помешало авторам конституции 3 мая предоставить крестьянам реальную правовую защиту. Они и слышать ничего не хотели о Поланецком универсале¹⁰, слухи о котором разошлись по самым дальним уголкам Речи Посполитой.

Между тем во всей Западной Польше, где простолюдины были поляками, крепостное право тоже существовало. Но просвещенный абсолютизм XVIII века, каковы бы ни были его ошибки и грехи, тараном ударил по рабскому положению сельских жителей. В частности, такой таран, развивая реформы, начатые еще Марией Терезией сразу после занятия Галиции, использовал во всем австрийском государстве, а следовательно, и в Галиции Иосиф II.

Специальным указом, изданным в 1782 году, он отменил крепостное право (Leibeigenschaft) и ввел вместо него так называемое «умеренное верноподданничество» (gemaBigte Untertanigkeit). Его положения сводились к следующему:

1. За крестьянами закреплялась так называемая деревенская земля, которой они владели или получили в наследство. Эту землю запрещалось присоединять к угодьям хозяина села, называвшимся домениальными землями.

2. Бремя панщины ограничивалось тем, что содержалось в старых описях, а затем еще больше – максимум тремя днями в неделю, а для кустарей и бедняков она не должна была превышать одного дня в месяц с точным определением времени и способа выполнения работ и перевозок. Дополнительные услуги были упразднены.

3. Крестьянам предоставлялась личная свобода, то есть право свободно выбирать себе занятие и покидать землю с некоторыми оговорками.

4. Им было предоставлено право обращаться с жалобами как в административные органы, так и в государственные суды с правом апелляции даже в центральные органы власти.

5. Хозяевам деревень, которые в них не жили и вопросами крестьян не занимались, предписывалось выбрать и назначить специального проверенного чиновника, который должен был следить за исполнением распоряжений властей и собирать налоги с крестьян. Отстранение такого чиновника без согласия старосты запрещалось. Он обладал политической властью, включая полномочия судьи по уголовным делам низшей инстанции.

6. Были организованы сельские гмины во главе с войтами, назначаемыми панами из числа трех кандидатов, выдвигавшихся гминами или избранных ими и принявших соответствующую присягу. За их деятельность им предоставлялись определенные льготы.

Иосиф II хотел продолжить эту реформу ив 1789 году издал урбариальный указ, предписавший строго оценивать доходы крестьян и делить их так, чтобы сам крестьянин получал от них 70%, а государство и пан 30%. Однако эта реформа натолкнулась на сопротивление дворянства во всех провинциях Австрии ив 1790 году была отменена. Правда, панов все-таки обязали покрывать половину увеличенного земельного налога на земли крестьян.

Тем не менее предыдущие реформы остались в силе. Однако сельские жители их не оценили, так как на них возложили повышенные налоги и бремя военной службы, которая на долгие годы отрывала их от семьи и хозяйства.

А вот Пруссия осуществляла реформу не так быстро и не так решительно. Она растянула ее на более длительный период, делая это посредством ряда распоряжений постепенно, но более практично и лучше, отдельно в каждой провинции, начиная с Западной Пруссии, образованной после первого раздела Польши, и распространяя ее с некоторыми изменениями на Южную и Юго-Восточную Пруссию, оккупированные во время второго и третьего разделов. Для всех же областей государства вопросы, связанные с крепостничеством, регулировало прусское всеобщее земское право (Landrecht), изданное в 1794 году.

В нем сохранялось разделение общества на три сословия, принадлежность к которым определялась происхождением человека – дворяне, горожане и крестьяне. На всех них распространялось единое законодательство, за исключением тех случаев, когда это обговаривалось отдельными указами. Это законодательство, отменявшее прежнее крепостное право (Leibeigenschaft), оставляло тем не менее крестьян в зависимости от их панов, порядок которой подробно описывался в 548 параграфах, исключавших любые неопределенности, произвол и злоупотребления, а также беря одновременно крестьян под защиту и контроль со стороны публичной власти.

Крепостные вместе со своими детьми имели право покинуть свою обитель и своего пана при точно обозначенных условиях, что делалось главным образом для того, чтобы они не стали обузой для общества. Поэтому они должны были доказать, что при переезде в другое место им гарантировано содержание, будь то в сельском хозяйстве, или промышленности, или при занятии свободными профессиями в городе или в деревне. При этом освобождение от крепостной зависимости в некоторых случаях могло произойти только после уплаты определенной суммы. В случае же возражения пана решение принималось властями.

Закон делил крестьян на тех, кто имел земельные участки в собственности, на тех, кто имел их на правах наследственной аренды, и, наконец, на тех, кто арендовал землю только временно. В случае сомнений арендаторы считались наследственными. При этом пан только в исключительных случаях и с разрешения властей имел право принудить находившегося у него в крепостной зависимости владельца земли продать ее, а арендатора – отказаться от аренды.

Наибольшее внимание во всеобщем земском праве уделялось определению взаимных прав и обязательств панов и их крепостных крестьян, нормированию всех видов крепостных работ, ренты и выплат, предотвращая тем самым их повышение. В некоторых же случаях крепостные могли требовать их понижения.

Крепостные владельцы земли составляли самоуправляющуюся сельскую гмину во главе с солтысом, назначаемым паном из числа членов гмины, и двумя заседателями, исполнявшими также функции местной полиции.

Хозяева сел имели право применять умеренные телесные наказания в отношении ленивых, непокорных и своенравных слуг, но за все злоупотребления такими наказаниями паны несли ответственность в уголовном порядке. В отношении же домовладельцев и их жен они имели право только на наложение кратковременного ареста с такой же ответственностью.

Все эти законы были, видимо, продиктованы не столько стремлением к установлению гражданского равенства, сколько интересами сельского хозяйства. И подчиняться им должны были как крестьяне, так и паны. Конечно, для польского дела, несомненно, было бы лучше отменить крепостное право и освободить крестьян. Но сегодня трудно обвинять иностранные правительства в том, что они этого не сделали, поскольку они аналогичным образом организовывали крепостное право и в других своих провинциях.

Эти правительства не изобрели крепостничество специально для польских провинций. Однако на практике в них ситуация была иной. Одно дело, когда бюрократия, призванная охранять такой строй, набиралась из людей, которыми она управляла, и совсем иначе обстояло дело там, где она навязывалась народу из числа иностранцев – немцев или онемеченных чехов. Подобная бюрократия использовала отношение крестьянина к своему пану для утверждения своей власти, чтобы внушить ему доверие, а у шляхтича, против него согрешившего, вызвать страх. Поэтому шляхта хорошо понимала, что в случае нового восстания крестьянство за ней не только не пойдет, но может подняться и против нее самой. В результате о восстании против чужеземного правления собственными силами в таких условиях не могло быть и речи.

Воспитанные в атмосфере крепостничества даже просвещенные, патриотически настроенные помещики не понимали, какое значение имеет польский крестьянин для народа и какую роль он может сыграть для будущего страны. Так, один из таких помещиков, который позднее стал министром Великого герцогства Варшавского, Леон Любенский для улучшения хозяйства пригласил в свои поместья немецких колонистов как лучших работников и даже построил для них евангелический костел, за что был награжден прусским правительством орденом Красного орла¹¹.

В отличие от прусских и австрийских властей русское правительство в землях, отошедших к России после разделов Польши, поступало по-другому. Ему было чуждо любое облегчение участи крепостных в польских губерниях, поскольку такое могло стать опасным прецедентом для самой России, где процветало безжалостное рабство крестьян. Поэтому оно не только сохранило крепостное право в польских землях и обосновало необходимость этого, но даже ужесточило его по сравнению с тем, каким оно было в отношении русских крестьян.

В принципе крепостное право на польских землях ничем не отличалось от того, каким оно было в самой России, поскольку и тут и там крестьянин полностью зависел от помещика, от которого его не защищали ни закон, ни власти. Но на практике разница все же существовала. Польский крестьянин не обладал личной свободой и был привязан к земле, на которой сидел. Он не имел права с нее куда-либо двинуться, не получив освобождения от своего пана, и в случае смены хозяина деревни переходил от старого пана к новому. В то же время он не мог стать предметом купли-продажи с отрывом его от своей земли. А вот российский крестьянин не являлся привязанным к земле и принадлежал только своему помещику, которому ничего не стоило продать его и без земли. В Польше подсчитывали количество крестьянских хозяйств, а в России – число душ, что придавало крепостному праву черты крайней неволи. В Польше крепостные повинности зависели от размера крестьянской земли, а в России они ложились на крестьянскую общину.

Конечно, в Польше крепостное право тоже являлось тяжелым бременем для крестьян и иногда отличалось даже чрезмерной эксплуатацией. В то же время в ней не было недостатка в таких поместьях, точнее, латифундиях, которые характеризовались хорошим ведением хозяйства и чьи владельцы прекрасно понимали свои интересы, складывавшиеся из перечня крепостных повинностей.

Крепостничество в Польше тоже держалось за счет суровых наказаний, но в ней не было недостатка в помещиках, проявлявших при необходимости заботу о своих крепостных. В России же, где баре соревновались в жестоком обращении со своими холопами, об этом даже не слышали. В Польше уже занимались отменой личной крепостной зависимости и облегчением бремени крепостных, а в России об этом даже не заикались.

В результате российские крепостные сбегали от своих помещиков в польские поместья, где условия для них были лучше. Русские помещики гневно жаловались на это и требовали возврата беглецов, что, однако, было сопряжено с большими трудностями. При этом предотвратить данное бегство можно было либо путем улучшения положения крестьян в России, либо в результате ухудшения их судьбы в Польше. Россия решилась на последнее, а добились этого те русские паны, которые получили поместья в польских землях, отошедших к России после разделов Польши. В результате в 1775 году был издан царский указ, который признал за помещиками в русской части Польши право продажи своих крепостных без земли. Поэтому и тут стали оценивать стоимость поместий по количеству имевшихся в них душ.

После третьего раздела за панами было признано право требовать от каждой крестьянской души трехдневной отработки, право назначения холопов на работы вне территории поместья, право их продажи, дарения и переселения для несения службы при своем дворе. При этом подавать жалобы на помещика крестьянам запрещалось.

Правительство опиралось на помещиков – шляхтичей, держа их, однако, в страхе, что в случае какого-либо сопротивления оно может напустить на них темную массу литовских крестьян или, что еще хуже, русских холопов. Ведь призрак Колиивщины¹² все еще витал в воздухе.

Однако не все польские помещики пользовались в полном объеме правами, предоставленными им в отношении крепостных крестьян. Имелось много славных исключений, но варварство на Польшу с Востока продолжало наступать. В то же время крестьянская неволя имела для России и Польши разное значение. Ведь деспотическое царское правительство расправлялось с крестьянами так же, как и с дворянами, и создало в результате настолько могущественное государство, что никто из чужаков не решался осуждать его по вопросу закрепощения народа.

Польша же, сохранив у себя крепостничество, защитить свое государство не сумела, а за крепостное право на Западе ее осудили. Когда предпринятые поляками в последнюю минуту попытки освободить крестьян потерпели неудачу, а польское государство рухнуло, этими людьми распорядилось иностранное правительство. При этом Россия могла удерживать в крепостной зависимости крестьян еще долго, прежде чем это рабство разрушило и ее.

В отличие от России для польского народа, для его здоровья и силы, для возрождения утраченной государственности первейшим условием стало освобождение крестьянства с тем, чтобы и оно могло начать действовать в интересах этого возрождения, мыслить и чувствовать, как все поляки. Поэтому вокруг этого вопроса и вращалась вся история Польши после ее разделов.

Эту проблему после подавления восстания Костюшко четко обозначил еще в 1795 году один из его участников, огласив свои мысли по-французски, чтобы привлечь помощь Франции. Коротко описав ход последних разделов Польши, он закончил свое послание следующими словами: «Все беды, которые, казалось, выбили Польшу из числа народов, придали ее гражданам достаточный стимул для восстановления былой независимости. Шляхта, обманутая прусским королем, угнетенная и порабощенная Екатериной, брошенная извращенным Станиславом, наконец осознала, что ничто так не способствовало падению Речи Посполитой и унижению нации, как неверие в собственные силы народа. Это осознание причин побудило ее обратиться за поддержкой к другой силе, чтобы поднять родину. Эту силу шляхта нашла в многочисленном классе жителей городов и деревень. Известно, что рабство, в котором держат своих мнимых подданных аристократы, является не чем иным, как ярмом деспотизма. Большинство шляхты непоколебимо убедилось также в том, что не сумеет сохранить собственную личную свободу, не сделав ее общей для всех жителей. Великан аристократии склонился перед величием людей, и привилегии были принесены в жертву неписаным законам человека. Дух свободы объединил сердца, и он стал в Польше творцом многочисленных черт патриотизма и отваги».

Это для революционной Франции написал Францишек Ксаверий Дмоховский, рассматривая ее как естественную союзницу будущей польской республики. Однако большинство шляхтичей после разделов Польши так не думало. За исключением светлой и патриотической, но небольшой части шляхты, все усматривали в стремлении освободить народ «якобинство». В частности, один из лучших галицких патриотов граф Валериан Дзедушицкий в докладной записке императору в 1795 году так защищал польскую шляхту от обвинений в якобинстве:

«Достаточно знать польскую шляхту по описаниям, созданным авторами всех национальностей, чтобы понять, что польский шляхтич, привыкший быть верховным судьей по отношению к своим крестьянам, которых он называет своими подданными, очень далек от того, чтобы уравнять с собой класс этих людей и лишить себя из-за этого права продавать своих крепостных¹³, считать их переезд из одной деревни в другую без его разрешения незаконным, права пользоваться их трудом, права запрещать холопам перемалывать зерно на чужой мельнице или покупать водку или пиво в чужой корчме. Достаточно видеть, как кланяется своему барину польский крепостной, чтобы окончательно убедиться в том, что польская шляхта весьма далека от принятия французских принципов».

К сожалению, с такими убеждениями шляхта была весьма далека от восстановления своей отчизны, которую она столь играючи потеряла.

Польское имя стерто

Если большинство шляхты покорилось иностранному насилию, то те шляхтичи, которые в последние годы существования Речи Посполитой озаботились проблемой ее спасения, – патриотически настроенные депутаты сейма и участники восстания Костюшко – после разделов Польши не отчаялись, не опустили руки, а включились в борьбу за восстановление ее независимости. Таких было совсем немного, так как самые стойкие из них, начиная с Костюшко, стенали в русских застенках, а Коллонтай и Зайончек – в австрийских.

Те же политики и военные, кому удалось сбежать за границу, образовали в Венеции небольшой кружок. Избрав там комитет, они отправились в Париж, где встретились с другими эмигрантами, и прежде всего с Франтишеком Барссом, которого Костюшко в свое время направил туда в качестве агента и которому удалось установить контакты с французским правительством. В жарких спорах с Барссом 22 августа 1795 года эмигранты создали так называемую Депутацию, в состав которой вошло пять человек.

В процессе ее создания они составили первую программу действий польского народа после разделов Польши. В ней, в частности, было записано, что посреди всех несчастий, даже самых больших, отчаиваться не стоит. Пусть поляки и утратили свою отчизну, но постоянно такое продолжаться не может. Усилия польского народа по освобождению из неволи и спасению своей страны не могут не привлечь внимания других государств, а коренные интересы заставят эти державы предпринять соответствующие действенные шаги. При этом Французская республика дает полякам ободряющую надежду на возрождение их родины. И пусть у них нет никакого правительства, но есть народ, которому не занимать духа свободы. Поэтому нужно стремиться к священной цели – возрождению отечества, предоставляя о Польше политическую и коммерческую информацию для привлечения к ней внимания европейских стран, и путем непрерывной переписки поддерживать дух стойкости у соотечественников, опустивших руки из-за стольких несчастий.

Эмигранты обратили внимание прежде всего на Францию, которая обещала оказывать братскую помощь всем народам, пытавшимся добиться своей свободы. Поднимая польский вопрос, они думали, что Франция просто обязана выплатить долг благодарности за то, что раздел Польши отвлек внимание коалиции и предотвратил ее вторжение во Францию. Однако вскоре, когда 22 сентября 1795 года польская Депутация столкнулась с ограничениями французского Конвента, они поняли, насколько ошибались. И тогда Конвент из уст председателя Депутации Францишека Дмоховского услышал следующее: «Поляки взялись за оружие (имеется в виду восстание Костюшко) только в надежде на поддержку французов, торжественно объявивших себя друзьями свободных людей… И если они были разбиты, так как сражались только своими силами, то их усилия являлись полезными для Франции, поскольку стали отвлекающим маневром, который остановил силы коалиции и облегчил продвижение французских войск. Когда деспотизм все отнял у поляков, их имущество, родину, правительство и закон, у них ничего не осталось, кроме их сердца. Они ожидают, что Французская республика, следуя голосу собственных интересов и великодушия, использует свое мощное посредничество и своих многочисленных союзников, чтобы восстановить независимость Польши».

Конвент жестко отреагировал на эти слова истины. Он, как и Комитет общественного спасения, правивший Францией с 1793 года, а также его преемник с ноября 1795 года – Директория, несколько раз отвергал проекты создания польских легионов, так как это могло быть расценено как вмешательство в польские дела и затруднило бы достижение мира с коалицией, к которому очень стремилась Франция, выйдя на линию Рейна и Нидерландов.

Поэтому Конвент громогласно огласил постановление о невмешательстве во внутренние дела других государств, а следовательно, и в дела Польши. Однако на этом он не остановился и с редкой недальновидностью решил принести поляков в жертву. Поляки же, такие как Барсе и Дмоховский, не зная хитросплетений дипломатии того времени, не умея в них разбираться и не предполагая у французского правительства такой недобросовестности, служили всего лишь инструментом во французской политике. Их просто вводили в заблуждение различными отговорками.

Третий раздел не прошел столь же гладко, как два предыдущих. Оккупационные войска заняли польские приграничные земли, как им и предписывалось в случае начала войны, Россия – Варшаву, Пруссия – Краков, а Австрия – Люблин и Волынь, но согласия между ними по разграничению территорий захваченных районов не было. Вечно жадная Пруссия требовала отдать ей земли по всему левому берегу Вислы с Краковом, Сандомиром и Варшавой, России было трудно отказаться от Волыни, а Австрия в случае их договоренности могла лишиться своего интереса, как при втором разделе.

Начались переговоры и торги, в ходе которых Россия сблизилась с Австрией и 3 января 1795 года заключила с ней договор о разделе, признав за австрийцами Краков и Сандомир, а за Пруссией – Варшаву. При этом оба государства обязались добиться признания такого раздела со стороны Пруссии. Желая укрепиться и прикрыть свой тыл, они вышли из коалиции против Франции и 5 апреля 1795 года в Базеле заключили с ней мир, пригрозив в случае чего создать союз.

В ходе этих споров была минута, когда реально могла вспыхнуть война. Екатерина II, узнав, что Пруссия для устрашения поляков держит генерала Мадалинского¹⁴ в темнице, заявила своему окружению: «Если толстый Вильгельм выпустит против меня своего угнетателя Мадалинского, я выпущу против него мою бедную и все еще больную скотину Костюшко. Правда, он нежен, как ягненок, и думаю, поэтому не станет бросаться на толстяка».

В последний момент Пруссия испугалась и 24 октября 1795 года согласилась на предложенный договор о разделе.

Однако, когда в воздухе действительно запахло войной, у венского двора возникла идея, что она должна вестись под лозунгом создания польского государства в качестве второй секундогенитуры¹⁵ династии Габсбургов. При этом в берлинском дворе тоже планировалось создать такую Польшу, которая находилась бы под скипетром прусского короля или одного из членов его династии.

Полякам же, особенно тем, которые проживали в австрийской части Польши, идея возрождения польского государства под скипетром Габсбургов казалась наилучшей хотя бы потому, что Австрия не принимала участия в последних войнах с Польшей и не допускала насилия в отношении своих польских подданных. Поэтому два польских господина, а именно Валериан Дзедушицкий и Юзеф Максимилиан Оссолинский, имевшие отношения с венским двором, направили ему памятную записку, в которой написали об угрозе, исходившей от России для Австрии, а именно для Галиции, где в восточной ее части проживали русины. В связи с этим венскому двору предлагалось прекратить войну с Францией, помириться с ней и обратиться против России, не забывая о решении польского вопроса. А Оссолинский в специальной брошюре довел эту идею до французского Конвента.

Ее во французском правительстве поддержала польская Депутация, но император Франц I¹⁶, поддавшись влиянию своего воинственного министра Франца фон Тугута, эту идею проигнорировал. А вот в Пруссии мысли о необходимости решения польского вопроса казались ближе к реализации, так как, когда Екатерина II пообещала Австрии помощь в войне с Францией, французское правительство выступило с проектом создания большой коалиции против России в составе Пруссии, Швеции и Турции с тем, чтобы Россия увязла на Востоке и отказалась от похода против Франции.

Между тем прусский король Фридрих Вильгельм II под влиянием дяди принца Генриха Прусского и своего любимца Бишофсвердера, представивших ему в марте 1796 года проект войны с Австрией и Россией, а также польского восстания, вынашивал замыслы о том, как ему заполучить польскую корону. Об этом король советовался с польским генералом Генриком Домбровским, а затем выдал свою двоюродную сестру Луизу за князя Антония Радзивилла, чтобы сблизиться с поляками. Под влиянием французского правительства эту идею подхватила польская эмиграция. Причем Барсе обосновал ее в отдельной брошюре. Однако Пруссия в конечном итоге испугалась войны с Россией.

Франция не осмелилась давить на Пруссию и, опасаясь, что она испугается заниматься польскими делами и свяжется с Россией, отказалась настроить ее против русских. Вместо этого французское правительство направило все свои усилия на достижение победы над Россией Турции. Причем в этом, о чем еще будет сказано, в качестве инструмента оно снова использовало поляков.

Пруссия, обнаружив списки польских заговорщиков, передала их России, а затем три государства, участвовавшие в разделах Польши, поняв, какая опасность им грозит, 26 января 1797 года заключили дополнительный договор о разделе. Причем, разделив государство, они попытались разделить и народ, для чего вынудили тех, кто имел поместья в разных оккупированных территориях и представлял собой своего рода смешанных подданных, избрать для себя одно гражданство, а имения, располагавшиеся в других частях, продать, ликвидировав все заграничные счета. Само собой, за бесценок. Были ограничены проезд людей и перевозки грузов через границы, а также выезд на учебу в школы, располагавшиеся в других частях Польши.

При этом в секретной части договора все три государства, участвовавшие в разделе Польши, признали «необходимость искоренения всего того, что может напоминать о существовании Польского королевства, поскольку ликвидация этого политического института завершена». Кроме того, они обязались «никогда не включать в свои титулы название или общее обозначение Королевства Польского, которое отныне будет навсегда отменено. Однако когда-нибудь им будет разрешено частично использовать титулы, которые им принадлежат, или названия различных провинций этого королевства, перешедших под их правление».

Таким образом, сбылись пророческие слова первого ректора Виленского университета Петра Скарги, который предупреждал: «Из-за ваших раздоров земли и княжества великие, объединившиеся с Короной и слившиеся в единое тело, отпадут и развалятся». «Вы, правившие другими народами, превратитесь в посмешище и предмет для издевательств со стороны своих врагов».

Легионы

Через неделю после подписания вышеназванного договора, стершего польское имя, генерал Ян Генрик Домбровский создал в Милане легионы, поскольку еще 10 октября 1796 года Директории Французской республики был представлен проект образования польских легионов при французских армиях на Рейне и в Италии. Предполагалось, что легионы станут служить основой и школой будущей польской армии. При этом предусматривалось, что они будут состоять из польских офицеров и «галичан, насильственно взятых на австрийскую службу (и взятых в плен), подчиняясь приказам французских генералов и следуя путем, указанным им французским правительством в соответствии с его планами. Если обстоятельства позволят использовать это армейское ядро в Польше, то оно будет увеличено за счет набора, что приведет к формированию армии, которая начнет наступательные действия совместно с Французской республикой. Зародыши этой польской армии будут работать, в частности, над поддержанием готовности патриотов в самой Польше к восстанию. Следовало бы также собрать польских эмигрантов в турецких провинциях, и тогда их корпус отвратил бы Австрию от войны с Францией».

Случилось так, что французское правительство, первоначально отвергнув этот проект, затем неожиданно с ним согласилось. Генерал Бонапарт, назначенный в марте 1796 года главнокомандующим французской армией в Италии, одержал блестящую победу над поочередно высылаемыми против него австрийскими армиями. Заняв Ломбардию, он учредил в ней Цизальпинскую республику, а для ее обороны решил создать итальянский легион.

Однако этот самовольный шаг победоносного главнокомандующего шел вразрез с политикой Директории, которая, потерпев неудачу в попытке склонить Пруссию к войне с Россией, решила использовать победы над Австрией и любой ценой помириться с ней, а забрав у нее Нидерланды, возместить ее потери именно в Италии. Бонапарт же, создав итальянский легион против Австрии, перечеркнул эти планы. Поэтому Директория вместо итальянского легиона выделила для Цизальпинской республики польский легион, который после подписания мирного договора и компенсации потерь Австрии за счет Италии было легче распустить.

Домбровский, хотя и почувствовал опасность, в ноябре 1796 года приехал к Бонапарту, завоевал его доверие, обговорил создание легиона и 9 января 1797 года подписал с Цизальпинской республикой договор о «помогающих Ломбардии польских легионах». Сохранив максимально близкие к польским войсковые знаки отличия и военную организацию, легионеры, как и другие ломбардские войска, стали проживать в отдельных казармах, получать припасы, жалованье и все необходимое.

Было также обговорено, что офицерские патенты будут выдаваться по представлению Домбровского ломбардским правительством, а утверждаться генерал-губернатором Ломбардии. При этом легионеры получали право на приобретение ломбардского гражданства, что, однако, не мешало им отправиться по домам в случае необходимости, если Ломбардия станет свободной или не сможет себя отстоять.

На основании этих договоренностей Домбровский с жаром занялся созданием легиона, призвав земляков вступать в него в специальном воззвании от 20 января такими словами:

«Поляки!

У нас возникла надежда. Франция дает нам убежище. В ожидании лучших времен для нашей страны станем под ее знамена! Сохраним свою честь и добьемся победы!»

Безжалостно рекрутируя солдат, австрийское правительство призвало в армию в обоих Галициях большое число людей, которые в ходе победоносных битв Бонапарта десятками тысяч попадали в плен, а попав во французские тюрьмы, охотно соглашались вступить в легион. Легион рос в численном отношении, принимал участие в боях, и Домбровский, видя, как Бонапарт победоносно вступил на территорию Австрии и двинулся на Вену, начал предаваться розовым мечтам. Вера в военный гений Бонапарта воодушевляла легионеров. Не задаваясь вопросом, насколько тяжело доставались ему победы и как часто его удача буквально висела на волоске, когда всего лишь одна ошибка могла привести к катастрофе, они верили, что для него ничего невозможного не существует и что скоро он вторгнется в польские земли, а легион, идя вместе с ним, поднимет народ на всеобщее восстание.

Домбровский был даже готов пройти вместе с легионом через Турцию до Валахии и, пополнив его ряды за счет тамошних польских эмигрантов, вторгнуться в Галицию, чтобы устроить там диверсию в интересах Бонапарта. Он не предполагал, что Франция и ее лидер всего лишь хотели как можно скорее воспользоваться своими победами для достижения долгожданного мира с Австрией и, таким образом, отвести от себя возросшую более чем когда-либо угрозу со стороны коалиции¹⁷. Весть о том, что Бонапарт, дойдя со своей армией практически до Вены, в апреле 1797 года подписал с Австрией перемирие в городе Леобен, дошла до поляков как гром среди ясного неба.

В результате легионы утратили цель, для которой создавались, – возрождение отчизны с помощью Франции. Им грозило, если они останутся, превратиться в наемников для решения чуждых для них задач. К тому же настроенная против Домбровского парижская Депутация не преминула использовать сложившуюся ситуацию и начала строить против него интриги, проводя среди офицеров легиона работу по деморализации легионеров.

Тем не менее до наступления настоящего мира все еще было далеко, так как Австрия умышленно затягивала переговоры, чтобы нарушить достигнутые договоренности. Со своей стороны беспринципная французская Директория вознамерилась в последний момент направить легионы в Валахию или Венгрию, чтобы запугать Австрию и склонить ее к соглашениям. В итоге в воздухе реально запахло новой войной.

Неудобен был Домбровский и для Бонапарта. Ведь еще до создания легионов и завоевания ими заслуг на полях сражений он докучал ему лично и забрасывал его докладными записками с более или менее фантастическими проектами по восстановлению Польши, созыву за границей последнего польского сейма и обеспечению его участия в мирных конференциях. Тем не менее Бонапарт терпеливо его выслушивал, намекая Домбровскому, что «восстановление Польши зависит от времени и поворотов судьбы». Однако, ценя помощь легионов, разросшихся до более семи тысяч солдат, он терпел его настойчивость и оказал ему поддержку в отношении республики в Ломбардии, преобразованной в Цизальпинскую.

Этого было достаточно, чтобы оживить дух легионов. Прибывший незадолго до этого к Домбровскому Юзеф Выбицкий – настоящий патриот, являвшийся депутатом четырехлетнего сейма и участником восстания Костюшко, – под влиянием появившейся надежды сочинил песню «Польша еще не умерла» (эта строка вскоре была заменена на слова «Еще Польша не погибла»), ставшую впоследствии гимном польского народа. Кроме двух легионов Домбровского, в ломбардском городе Брешиа под руководством генерала Зайончека был сформирован отдельный отряд, состоявший на жалованье Циспаданской республики¹⁸, а также создан легион в Генуе на жалованье Генуэзской республики. Офицеры потоком стекались из Польши, а солдатский материал, состоявший из галицких пленных, оказался просто неисчерпаемым.

Однако вопреки всем опасениям и ожиданиям 17 октября 1797 года вблизи местечка Кампо-Формио мир был заключен. Франция получила границу по Рейну и сохранила Цизальпинскую республику, передав Австрии в качестве компенсации недавно оккупированную Венецию и ее владения на Адриатике. Таким образом, опасность, исходившая для Франции от грозной коалиции, была отодвинута.

Конечно, ради нескольких тысяч польских легионеров Франция не могла поставить на карту свое существование. Труднее оправдать то, что в мирных договорах Бонапарт без колебаний жертвовал польскими легионами в интересах Франции. В частности, французские роялистские легионы, поддерживаемые Австрией, были обеспокоены тем, что Франция вышла к Рейну, и поэтому стороны франко-австрийского мирного договора оговорили, что «тем, кто желает причинить вред или другой договаривающихся сторон, не будет оказываться никакая помощь, а также прямая или косвенная поддержка».

В результате Франция перестала поддерживать польские легионы. При этом было довольно странным ее решение, когда, объявив амнистию жителям оккупированных стран, она не предоставила ее легионерам, набранным из австрийской армии. Поэтому рядовые легионеры из-за боязни подвергнуться суровым военным наказаниям не могли вернуться на родину. Офицеров же, приехавших из Польши, бросать на произвол судьбы было тоже нельзя. В итоге легионы сохранились, для чего нашлась лазейка – они ведь находились на жалованье итальянских республик, и формально Франция отношения к ним не имела.

Никто не верил в постоянный мир, хотя он и был таковым провозглашен. Поэтому легионы продолжали существовать в неопределенности. Однако родина стоила того, чтобы рискнуть, и к этому были готовы несколько сотен польских офицеров и тысячи солдат.

Чувствительный удар по легионам нанесла экспедиция Бонапарта в Египет в мае 1798 года. Запертый там с большой армией в результате разгрома в августе англичанами французского флота под Абукиром, он перестал оказывать большое влияние на территорию Европы своим военным гением, и враги Франции вздохнули с облегчением.

В России после смерти Екатерины II с 17 ноября 1796 года воцарился Павел I. Бросаясь из одной крайности в другую, он начал со сближения через Пруссию с Францией. Однако, испугавшись похода Бонапарта в Египет, нанесшего удар по влиянию России на Востоке, Павел I пошел на союз с Австрией и заключил с ней в сентябре 1798 года Конвенцию, породив тем самым вторую коалицию против Франции. Когда же Австрия в марте 1799 года снова начала войну с Францией, он послал ей на помощь сильную армию под командованием Суворова.

Бонапарт отсутствовал, и тогда в победных сражениях при Треббии в июне и при Нови в августе объединенные русско-австрийские войска разгромили французов, а также помогавших им итальянцев и поляков, очистив от них Италию. Тем не менее на полях сражений этой проигранной кампании польские легионы покрыли себя неувядаемой славой. Один из них, посланный для защиты Римской республики¹⁹ от короля Неаполя Фердинанда IV, даже временно занял Рим. Он храбро сражался на стороне французской армии, а затем вернулся на север для подготовки большой переправы.

Легионы принимали участие во всех кровопролитных битвах, отличаясь высокой дисциплинированностью и мужеством, а также блестящими военными талантами своих командиров. Однако на полях сражений их численность таяла. Так, один батальон, запертый в городе Мантуя в результате его капитуляции 30 июля 1799 года, попал в руки австрийцев, жестоко расправившихся с галицкими дезертирами. Остатки легионов укрылись в Генуе вместе с французской армией и стали ее защищать. Обескровленные и разбитые, они требовали полной реорганизации, что и предпринял Домбровский, с большим трудом получивший на это средства в феврале 1800 года.

Тем временем военная удача переменилась. Между русскими и австрийскими войсками возникли трения, и Суворов, оставив завершение войны в Италии Австрии, направился в Швейцарию с тем, чтобы, объединившись с находившимся там генералом Римским-Корсаковым, вторгнуться во Францию. Однако он опоздал, так как в сентябре 1799 года Римский-Корсаков был разбит генералом Массена под Цюрихом. Вследствие этого Суворов оказался в трудном положении и уже в октябре начал отвод войск в Россию.

Австрийцы в Италии остались в одиночестве, но еще были хозяевами положения. Однако в том же месяце Бонапарт внезапно вернулся из Египта и 9 ноября 1799 года совершил государственный переворот. Отстранив от власти Директорию и взяв бразды правления в свои руки в качестве первого консула французского правительства, он, как некогда Ганнибал, перевалил через Альпы и в июне 1800 года наголову разбил австрийские войска в битве при Маренго, а затем занял всю Италию.

Только что реорганизованным легионам Домбровского не довелось участвовать в сражении при Маренго. Однако, когда другая французская армия под командованием генерала Моро направилась в Германию для войны с Австрией, французское правительство придало ей получивший название «наддунайский»²⁰ польский легион под командованием генерала Кароля Отто Княжевича. Уже 3 декабря этот легион принял участие в крупном сражении возле местечка Хоэнлинден неподалеку от Мюнхена, отличившись атакой на тылы австрийских войск.

Тяжелый труд и тяготы, переносимые легионами, были мучительными еще и из-за того, что, сражаясь с австрийской армией, им приходилось воевать с поляками, насильственно призванными во вражеские ряды. Предсказывая все последствия «золотой свободы», Скарга не предвидел только того, что для восстановления родины брату придется сражаться с оружием в руках против брата и что эта братоубийственная борьба прекратится лишь с обретением Польшей независимости.

Великие подвиги легионов не принесли полякам ожидаемых плодов. Австрия, потерпевшая поражение при Маренго и Хоэнлиндене, запросила мира. И в феврале 1801 года в Люневиле Наполеон на это согласился, радуясь, что ему удалось отодвинуть опасность от Франции и выиграть время и условия для того, чтобы преодолеть сопротивление, которое угрожало ему в Париже. Безжалостные роялисты, не стеснявшиеся подсылать к нему наемных убийц, являлись настоящим ужасом, от которого Бонапарт хотел избавиться любой ценой. Ради всех этих соображений он и принес в жертву польские легионы, повторив условие заключенного в Кампо-Формио договора о неоказании помощи внутренним врагам обеих сторон.

Вспыльчивый генерал Княжевич отреагировал на это, подав в отставку и бросив «наддунайский» польский легион на произвол судьбы. Легион перевели в Тоскану, куда он прибыл полностью деморализованным и без многих офицеров, последовавших примеру Княжевича. Домбровский же, упрекая его за такой шаг, продолжал упорствовать, хотя и в его легионе стало проявляться неприязненное отношение к Бонапарту, появилась бедность, бродили заговоры и начали вспыхивать мелкие бунты.

В связи с этим Домбровский начал вынашивать авантюрный план по переброске легионов в Морею²¹, чтобы дождаться там всеобщего мира под защитой Турции. Тогда первый консул, который после установления мира с Австрией заключил в октябре 1801 года мирный договор теперь уже с Россией, решил жестко избавиться от польских легионов, сначала включив их в качестве полубригады в состав французской армии. Это должно было выглядеть как компенсация за перенесенные невзгоды, а на самом деле позволяло заметно облегчить управление ими без учета их целей, связанных с будущим Польши, и заключенных с ними соглашений.

Домбровский перестал быть командиром, и командование польской полубригадой было передано французскому генералу Виньолю. В мае 1802 года эту полубригаду, расквартированную в Тоскане, погрузили на корабли в Ливорно и перебросили на остров Сан-Доминго, где французская армия во главе с генералом Леклерком подавила восстание негров. При этом мужественно сражавшийся двухтысячный польский отряд погиб не столько в результате боев, сколько из-за убийственного климата.

Однако это не помешало Бонапарту послать из Генуи в Сан-Доминго вторую польскую бригаду, которую постигла та же судьба. Третья польская полубригада и полк улан избежали этой участи, так как Бонапарт экспедицию на Сан-Доминго свернул. Посланные в Апулию, они сражались там с кельтами и англичанами.

Действия Бонапарта по отношению к польским легионам не могут быть оправданными никакими соображениями. Их героические усилия закончились беспрецедентным поражением. И все же ни одно зерно, посеянное в благодатную почву, не дало таких буйных всходов, как зерна, внесенные в польскую землю легионами.

Тем не менее все их памятные записки и манифесты терялись в потоке представленных в то время правительствам и их лидерам политических статей и программ или объявленных в печати. Однако споры и интриги между легионерами прекратились.

Военный подвиг легионов даром не пропал. В то время, когда народ, раздавленный бременем разделов, расчлененный и лишенный своего имени захватчиками, казалось, фаталистически примирился с этим и залег в спячку, легионы громко поднимали свой голос. Во всем мире был слышен их протест, содержавший идею возрождения польского народа и государства, его воинской славы, которая сильно пострадала в последних двух войнах. И если Костюшко просто протестовал против приписываемых ему слов «finis Poloniae»²², то легионы на деле доказали, что народ веру в свое возрождение не утратил.

Компромисс или борьба

Военная слава легионов доходила до Польши, высвечивая личности Домбровского, Княжевича, Вельхорского, Зайончека, Косиньского и многих других, пробуждая патриотические чувства у лучшей части польского общества и отрывая ее от унылой действительности. При этом переписывавшиеся и тайно распространявшиеся обращения Домбровского привлекали в легионы бывших офицеров. Непосредственно же политической пропагандой в Польше занималась польская Депутация, штаб-квартира которой находилась в Париже.

Она направляла в Польшу агитаторов и организовывала заговоры с целью подготовки народного восстания. Причем заговоры, спровоцированные эмиссарами парижской Депутации, являлись более чем странными. Ведь, хотя эмиссары и действовали тайно, практики у них, видимо, явно не хватало. Сказывалась и память о прежних публичных конфедерациях. О действиях этих тайных эмиссаров не знал только тот, кто этого не хотел, – разговоры велись открыто, а переписка осуществлялась без всякой, даже примитивной осторожности.

Поэтому лучше всего о них была информирована оккупационная полиция. Она до поры до времени их терпела, прибегая в том числе к провокаторам, а затем, перехватив переписку, организовывала громкие процессы, обвиняла и карала подозреваемых, делая из них мучеников народного дела. В результате все эти заговоры не только не влияли на шляхтичей, но, пожалуй, их даже отпугивали.

Типичным примером такого наивного заговора была конфедерация, созданная 6 января 1796 года в Кракове для поддержки целей парижской Депутации и легионов, а затем перенесенная во Львов под названием «Центральная ассамблея». Она состояла из помещиков во главе с Валерьяном Дзедушицким. Члены этой конфедерации рассуждали столь открыто, что комендант Львова генерал граф Арнонкур пренебрежительно отмахнулся от нее, полагая, что, кроме пустых разговоров, опасности для государства не существует. Тем более что многие заговорщики руководствовались идеей восстановления Польши Австрией.

Однако в Валахии возле галицкой границы скрывалось множество польских военных, бежавших туда после последних проигранных битв. И «Центральная ассамблея» этих военных в их крайней нищете поддерживала как в моральном, так и в материальном плане, рассчитывая на то, что во время войны с Россией они могут пригодиться. В ожидании войны Турции с Россией «Центральная ассамблея» готовила также восстания на Волыни, в Брацлавском воеводстве и Киеве, рекомендуя привлекать в ряды заговорщиков также мещан и крестьян.

Рассчитывала на выходцев из Польши в Валахии и французская Директория. Когда Турция начала затягивать с объявлением войны России, она без колебания начала подговаривать их к осуществлению нападений на русскую границу, чтобы спровоцировать русско-турецкую войну и вывести тем самым Россию из состава анти-французской коалиции.

Рассчитывала на них, наконец, и Россия, настраивая бывших польских военных против Австрии и надеясь добиться от них согласия на оккупацию восточной части Галиции. Причем, по всей видимости, России это удалось. Так, Ксаверий Повала-Домбров-ский (родственником командира легиона Яна Генрика Домбровского не являлся), один из организаторов этих беженцев, присланный парижской Депутацией, попался на удочку России и привел в нее значительное их число, снискав за это великую милость.

Другой же, Иоахим Дениско, пытался убедить выходцев из Польши в Валахии атаковать Австрию, а когда наткнулся на их сопротивление и яростный протест львовской «Центральной ассамблеи», увидевшей ужасные последствия такого безумного предприятия, организовал тем не менее нападение двухсот отчаянных головорезов на австрийские пограничные заставы. Нападавших легко отразили, и восемь из них повесили, но самому Дениско удалось скрыться в России, где его щедро отблагодарили. Ведь организованная им атака бросила тень на членов львовской «Центральной ассамблеи», что привело к многолетнему следствию и заключению некоторых из них в тюрьму. Гонения распространились и на организацию заговорщиков, которую по поручению львовской «Центральной ассамблеи» организовал в Литве генерал Гедройц.

Этот печальный конец львовской «Центральной ассамблеи» не помешал парижской Депутации создать в конце сентября 1798 года новую и на этот раз радикальную организацию заговорщиков в Варшаве под названием «Общество польских республиканцев». Это общество для привлечения крестьянства в своем уставе провозгласило стремление к свободе и установлению равноправия крестьян с другими гражданами Польши, а также декларировало ненависть к тирании, бесправию и монархизму.

Деятельность общества вылилась в мелкие демонстрации в Варшаве, которые были приписаны австрийским эмиссарам, имевшим цель захватить Пруссию, связанную с Францией. Этот заговор прошел бы бесследно, если бы им не воспользовался Костюшко, о чем мы расскажем несколько позже.

На этом намерения проводить компромиссную политику с использованием в интересах Польши Австрии или Пруссии себя исчерпали. Стало окончательно ясно, что поляки не смогут навязать ее участвовавшим в разделах правительствам и что они сумеют воспользоваться ею только в том случае, если одно из этих правительств выступит вместе с ними против остальных и тогда будет готово пойти на некоторые уступки.

По этой причине политика компромиссов в русской части Польши оказалась более успешной. Дело заключалось в том, что занявший российский престол 17 ноября 1796 года после смерти Екатерины II император Павел I, изменяя политику своей матери, перестал мстить полякам, посетил Костюшко в тюрьме и освободил его, а также несколько тысяч польских военных и политиков, участвовавших в последнем восстании, сослав их вглубь России. С его стороны это был шаг человеколюбия и в то же время ловкий ход, потому что условием их освобождения, особенно Костюшко, было принесение ими верноподданнической присяги.

Для освобождения заключенных Костюшко выполнил это условие, за что получил разрешение на выезд за границу и подарок в размере 50 000 рублей. Это было воспринято всеми как отказ от борьбы и примирение поляков с новым правлением. Многим Павел вернул конфискованное имущество, некоторых назначил в Сенат, а других в различные столичные учреждения.

За этим последовало восстановление литовского статута и судебной системы на польском языке, а также уездных сеймиков, избиравших судей. В 1787 году в Вильно были созданы Эдукаци-онная и Госпитальная комиссии по уходу за образовательными и благотворительными учреждениями, которые восстановили польские школы и усовершенствовали Виленский университет. По соглашению с папским легатом Литтом была организована иерархия католической церкви, которая заменила самовольные учреждения Екатерины II.

В результате всего этого Павел I и его российское правительство завоевали себе такую симпатию польского общества, особенно в Варшаве, что об этом заговорили даже за пределами русского государства. Не случайно новый прусский король Фридрих Вильгельм III (с 16 ноября 1797 г.) приказал чиновникам доброжелательно обращаться с поляками, но дальше этого не пошел.

Эта первая политика компромиссов одного из оккупационных правительств в отношении своих польских подданных явилась для народа Польши редкой иронией судьбы. Ведь если Пруссия и Австрия стремились осуществить германизацию своих польских владений, вследствие чего культурная жизнь в них замирала, то в российской части Польши для польского народа открылось большое, свободное пространство, в котором он мог не только проживать, но и развиваться. Это было тем более важным, так как на данной территории польскими являлись только шляхта и несколько крупных городов. В сельской же местности проживали литовцы и русские.

Однако для российских властей это не имело никакого значения, поскольку крестьяне были исключительно крепостными. И в обладании этими крепостными польские помещики соединялись с российскими, которые на пути дарений им поместий оказались в Польше. Таким образом, компромиссная политика русского правительства в отношении поляков являлась также (в отличие от более поздних соглашений) проявлением единения польского и российского дворянства, что нашло отражение в общественной жизни наподобие того, как взаимодействуют у человека правая и левая руки.

Тем не менее политика компромиссов и идея возрождения польского государства с помощью одной из держав, разделивших Польшу, неожиданно натолкнулись на протест. И исходил он от самого предводителя последнего восстания в борьбе за независимость Костюшко.

Выпущенный из темницы Павлом I, в середине 1797 года Костюшко уехал в Америку. Но уже через год он вернулся во Францию, немедленно отослал назад императору подарок в размере 50 000 рублей, полученный им на отъезд, и публично порвал с ним. Тогда Домбровский со своими легионами, польское агентство «Барса» и парижская Депутация провозгласили его народным вождем и перешли под его руководство. Костюшко согласился со своим новым положением, примирил конфликтовавших между собой соотечественников и был демонстративно принят во Франции как борец за свободу. Во французском правительстве он выступил в защиту легиона Домбровского и поддержал идею создания нового польского легиона на Рейне под командованием Княжевича.

Однако долго проводить такую политическую линию ему было не суждено. Подкошенный длительной болезнью от полученных во время сражения при Мацейовицах ран и временем, проведенным в заключении, а еще больше тем, что принес русскому императору верноподданническую клятву, он утратил способность к успешным действиям. Не разбираясь в замысловатых приемах практической политики, Костюшко все больше и больше укреплялся в необходимости осуществления разработанной им доктрины и, веря в ее силу, даже не задавался вопросом, можно ли ее осуществить в сложившихся условиях.

Ранее уже говорилось, что еще до прибытия Костюшко в Польше столкнулись друг с другом сторонники двух направлений. Первые придерживались лозунгов конституции 3 мая и не хотели выходить за их пределы, то есть придерживались монархической формы правления и сохранения крепостничества, а вторые выступали под лозунгами восстания 1794 года, то есть республиканской формы правления и освобождения крестьянства, считая, что иначе поляки не могут рассчитывать на поддержку революционной Франции. С последними и пошел, наконец, Костюшко, вступив в ноябре 1799 года в варшавское Общество польских республиканцев, которое провозгласило «ненависть к монархизму, освобождение нации и создание национального правительства по принципу подлинного равенства и соблюдения прав человека».

Согласившись с этим лозунгом, Костюшко сразу же столкнулся с Княжевичем, который доказывал ему, что Франция из-за поляков войну никому не объявит и что Польшу могут возродить только общие интересы Франции с одной из разделивших Речь Посполитую держав. Не желая этого признавать, Костюшко призвал легионеров поклясться в ненависти к королям и аристократии, но, услышав от Бонапарта, что спасение Польши должно быть предоставлено ее дальнейшей судьбе, перестал ему досаждать, хотя первый встречный шаг он сделал еще тогда, когда тот провозгласил себя консулом.

Случилось так, что император Павел I после похода Суворова в Италию и русско-английской военной кампании в Нидерландах, а также после великой победы Бонапарта при Маренго отвернулся от коалиции с Англией и Австрией и повернулся к Бонапарту. Тот же не преминул воспользоваться такой ситуацией и для достижения всеобщего мира даже был готов согласиться на создание Польши под скипетром царя или одного из его сыновей. Этого уже принять Костюшко не смог и в 1800 году вместе со своим ближайшим окружением издал брошюру под названием «Могут ли поляки добиться независимости?».

Его ответ на этот вопрос заключался в утверждении, что польский народ достичь независимости может только своими собственными силами, а не за счет иностранной поддержки. При этом подчеркивалось, что для того, чтобы просветить народ, его нужно сначала освободить. Поэтому необходимо новое восстание, которое легко и обязательно увенчается полным успехом. Ведь страны, поделившие между собой Польшу, могут использовать только 450 000 солдат, тогда как Польша способна выставить три или по крайней мере один миллион человек, вооруженных косами. Причем сначала нужно разместить партизан в лесах, а затем провозгласить свободу в самих оккупационных государствах, революционизируя московских крестьян, казаков и так далее. Брошюра заканчивалась обращением к полякам, чтобы они не ждали никаких обстоятельств и не обращали внимания ни на чью-либо войну или мир: «Силы у вас огромные. Используйте их против ваших врагов, и вы победите!»

Однако Костюшко просчитался, когда призвал вооружаться косами и немедленно подниматься на восстание поколение, испытавшее на себе последствия восстания 1794 года, научившееся затем жесткому военному искусству в легионах и ощутившее на себе чудовищное насилие со стороны стран, разделивших Польшу. Против его брошюры выступили легионеры, а также те, кто в варшавском Обществе польских республиканцев составлял союзы и заговоры, но ожидал начала войны между разделившими Речь Посполитую государствами. В конечном итоге победила парижская Депутация, и ее члены во главе с Дмоховским вскоре вернулись на родину.

Костюшко остался в одиночестве, и от большой политики ему пришлось отказаться. Тем не менее его многократно переизданная брошюра польским обществом не осталась незамеченной. Однако наступили времена романтизма, когда силы начали сравниваться с намерениями, а место практической политики заняло участие в игре в патриотизм, и принцип liberum conspire (свобода организовывать заговоры и восстания) стал такой же политической догмой, как некогда liberum veto. В результате борьба под лозунгом, выдвинутым в брошюре Костюшко, оказалась передвинутой во вторую половину XIX века.

Между тем политика компромиссов с Россией, против которой больше всего выступал Костюшко, переживала редкий триумф. Но внезапно уже довольно тесный союз между Павлом I и Бонапартом был разорван в связи с неожиданной смертью русского императоpa, который, настроив против себя своей изменчивостью и мнительностью придворную олигархию, погиб от ее руки, будучи задушенным 23 марта 1801 года. После него русский трон занял его старший сын Александр, замаравший себя участием в заговоре против своего отца.

Несколько ранее воспитанный швейцарским либералом Фредериком Сезаром Лагарпом, Александр, будучи еще царевичем, крепко подружился с посланным к петербургскому двору молодым князем Адамом Чарторыйским, в которого влюбилась его молодая жена Елизавета. Поэтому император Павел I отослал Чарторыйского к Сардинскому двору в качестве посла, но после занятия трона Александр I его вернул и назначил на должность своего доверенного советника и заместителя министра иностранных дел, начав вместе с ним строить проекты по восстановлению Польши.

Основой и гарантией успеха этих планов являлся принятый 18 мая 1803 года «Устав или общее постановление императорского Виленского университета и училищ его округа», по которому это учебное заведение расширялось до четырех факультетов с добавлением к нему учительской семинарии для подготовки учителей начальных школ и римско-католической духовной семинарии. Кроме того, на университет была возложена функция надзора и руководства школами. При этом в каждой губернии должна была существовать хотя бы одна гимназия, в каждом повяте одна районная школа, а приходских школ должно было быть столько, сколько их можно создать.

Ежемесячно должны были проводиться заседания профессоров и почетных членов, представлявших собой своего рода ученый совет, для доклада о научных исследованиях и распространения знаний.

Двумя годами позже Александр I издал закон об общеобразовательном Кременецком лицее, придав ему конвикт²³ для кандидатов на должность учителей приходских и женских школ, учителей, проводивших обучение в частных домах, а также школ архитектуры, практической механики, сельского хозяйства, садоводства, хирургии, акушерства и ветеринарии. Причем молодые люди во всех вышеназванных учебных заведениях обучались на польском языке и воспитывались в польском духе.

В результате в русской части Речи Посполитой, точнее, в Литве, польская культура нашла живительный очаг как раз в те годы, когда на исконных польских территориях ее нещадно подавляли прусское и австрийское правительства. При этом всю работу Виленского университета организовал привезенный из Кракова его ректор Ян Снядецкий, лицей в Кременце создал Тадеуш Чацкий, которым помогал освобожденный из австрийской тюрьмы Коллонтай, а следил за всем этим князь Адам Чарторыйский, который был назначен куратором данного научного округа.

Великое герцогство Варшавское

Чарторыйский носился с планом восстановления Польши Александром I за счет Пруссии и выплаты компенсации Австрии. Александр тоже думал об этом, но не без внутренней борьбы. Ведь преступное участие в разделах Польши, кульминацией которого стал договор 1797 года о стирании ее имени, служивший совместной защитой этой деятельности, настолько связало трех монархов, что ни у одного из них не хватало смелости его нарушить. При этом мысль о совместной защите своих завоеваний глубоко засела в умах аристократической, военной и чиновничьей олигархии, группировавшейся при дворах трех монархов. Причем больше всего противилась восстановлению Польши русская олигархия, и самодержцу всероссийскому Александру I приходилось с этим считаться, памятуя о судьбе своего отца, который осмелился выступить против нее путем соглашения с Бонапартом. К тому же внутренним ощущениям Александра I и громким требованиям его придворной олигархии гораздо больше, чем этот тройственный союз, отвечало понимание необходимости противостояния Бонапарту – единственному сопернику русского царя в борьбе за владычество над Европой.

Этот соперник после неслыханных побед, после заключения мира в Люневиле и закрепления Франции на границе по Рейну положил конец тысячелетней римско-германской империи, заменив Германский рейх Рейнским союзом²⁴ без Пруссии и без Австрии и провозгласив себя протектором этого союза. В 1804 же году он объявил себя Наполеоном и короновался как наследный император Франции, а в следующем году как король Италии. Причем проделал Бонапарт все это, основываясь не только на блестящих военных успехах, но и на прекрасной организации своего государства. Так, завершая революционный период, в 1801 году он восстановил конкордат²⁵ с папой, католической церковью и ее иерархией во Франции, усовершенствовал правовой кодекс и создал современную администрацию, которая должна была служить моделью для всех государств.

Все это придавало Наполеону блеск и силу, с которой Александр I мог либо мириться, либо бороться. Он выбрал второе, потому что иначе народ бы его не понял. Однако это убеждение появилось у него не сразу. Александр долго мучил и себя, и своего министра Чарторыйского, ведя с ним беседы о восстановлении Польши в борьбе с Пруссией.

Между тем ожесточенная борьба Наполеона с Англией обострилась. В ходе блокады французских берегов английским флотом у него созрел план перекрыть торговлю всех европейских стран, что ускорило создание третьей антифранцузской коалиции – в апреле 1805 года был заключен российско-английский договор, а в июле к нему присоединилась Австрия. Однако в октябре под Ульмом Наполеон окружил главные силы австрийской армии, которой командовал самонадеянный, но немощный генерал Мак, и принудил ее к капитуляции, а затем, используя свою победу, взял Вену.

Для Александра I пришло время принятия решения. В отношении опустошенной Австрии руки у него были развязаны, и он мог осуществить возрождение Польши под своим скипетром, напав на Пруссию. Ведь его войска стояли на прусской границе, а сам Александр находился в Пулавах, где собрались многие видные деятели Польши, чтобы передать ему в руки решение польского вопроса.

Если бы Пруссия, связанная с Францией Базельским миром, встала на сторону французов, дело дошло бы до войны. Однако Фридрих Вильгельм III был далек от этого и предпочел обеспечить сохранение захваченной польской территории путем достижения договоренности с Россией. Он пригласил Александра в Берлин, а тот, приняв приглашение, торжественно поклялся на гробнице Фридриха II в Потсдаме соблюдать союзнические отношения. При этом Чарторыйский, чей план провалился, вынужден был принимать во всем этом участие и сопровождать русского императора, который свои войска, предназначавшиеся для разгрома Пруссии, направил на помощь Австрии. Однако 2 декабря 1805 года на полях Аустерлица его и императора Франца постигло такое беспрецедентное поражение, что им самим пришлось спасаться бегством. Большая часть их войск пала или попала в плен.

Император Франц вынужден был заключить с Наполеоном Пресбургский мир, приняв его условия, по которым Австрия ушла из Италии и вышла из Германской империи. Александр же удалился в Петербург, задыхаясь от чувства мести.

Прежде чем российский император возродил свою армию, воодушевленная победой над французским флотом английского адмирала Нельсона в битве у мыса Трафальгар и полагаясь на свою большую и уважаемую всеми на протяжении последних десяти лет армию, в войну вступила Пруссия. Однако ее постигло жестокое разочарование, потому что 14 октября 1806 года в двойном сражении возле городов Йена и Ауэрштедт прусские войска были разгромлены, и Фридрих Вильгельм был вынужден отступить к границе с Россией.

Александр поспешил ему на помощь, и на территории Восточной Пруссии разгорелась тяжелая зимняя кампания. Ее исход в кровопролитной битве при Эйлау 7 февраля 1807 года решить не удалось. 26 мая сдался осажденный Гданьск, но только в битве под Фридландом 14 июня 1807 года военный гений Наполеона позволил разбить русскую армию и добиться 7 июля заключения мирного договора в Тильзите.

Это была беспрецедентная победа, одержанная после восьмимесячной зимней кампании в нескольких сотнях милях к северу от собственной французской оперативной базы, которую заменил захват польской Пруссии с ее людскими и иными ресурсами.

3 ноября 1806 года командующий польскими легионами Домбровский из Берлина призвал поляков к восстанию, а 19 ноября Наполеон принял там польскую делегацию и заявил: «Когда я увижу тридцать—сорок тысяч вооруженных людей, то объявлю в Варшаве о вашей независимости, которую отныне никто не отнимет». Еще 27 ноября, будучи в Познани, он создал Административную военную палату для формирования польской армии, а 14 января 1807 года – Правящую комиссию в составе президента и пяти министров с титулами директоров, наделив ее законодательной и исполнительной властью с задачей создания польской армии и обеспечения на польской территории боевых действий французских войск. Ведь народное ополчение, созыв которого был объявлен в самом начале, себя не оправдало, поскольку его подразделения, если они были созданы, оказались недисциплинированными и необученными. Поэтому требовалось как можно скорее создать из них регулярную армию, которую власти строили на основе призыва.

За короткий промежуток времени это войско стало многочисленным и приняло достойное участие в продолжающейся войне. Причем такое стало возможным потому, что Польша тогда уже располагала остатками легионов и храбрыми офицерами, прошедшими хорошую школу в ходе боевых действий легионов.

С песней «Еще Польша не погибла» в страну вернулся легион, действовавший в Италии и принявший участие в боях в регионе Абруццо. Подтянулись и остатки других легионов.

Новое польское войско было разделено на три соединения под командованием князя Юзефа Понятовского, дивизионного генерала первого класса Зайончека и дивизионного генерала Домбровского, которые охотно принимали в состав своих частей стекавшихся к ним новобранцев. Они, как могли, вооружали полки, в основном оружием, захваченным у пруссаков, и отправлялись в бой. При этом Домбровский разгромил пруссаков возле города Тчев, очистил от них Западную Пруссию, облегчив генералу Франсуа Жозефу Лефевру осаду и взятие Гданьска, а оттуда форсированным маршем направился к Фридланду и принял достойное участие в сражении.

Передовые идеи итальянских легионов, перенесенные на родную землю, восторжествовали, и теперь их следовало укрепить, поскольку большинство польского общества, прожившего в условиях длительного мира и процветания при прусском правлении, к этому оказалось не готово и не хотело идти на жертвы ради возрождения Польши. Непомерные требования и частые злоупотребления со стороны войск вызывали разочарование и жалобы. Нашлись и такие, которые в момент тяжелых военных усилий начали восхвалять прусские времена. Польские орлы и их военные подвиги вызывали энтузиазм, но понимание того, что военная удача не может длиться вечно, и неуверенность в том, что она принесет мир, вызывали беспокойство. Ведь перед глазами сомневающихся постоянно всплывала горькая участь легионов в Сан-Доминго.

Досадной нестыковкой в первой попытке возрождения народа на собственной земле со времен разделов Польши стало поведение его «предводителя». На предложение Наполеона принять участие в кампании против Пруссии в качестве его советника Костюшко сначала отказался, а затем заявил, что согласится на это, если французский император первоначально конфиденциально в письменной форме, а затем публично четко объявит, что:

1. Польша будет построена по английскому образцу;

2. Крестьяне обретут свободу и получат в собственность земельные участки, которые они в настоящее время возделывают;

3. Границы Польши будут простираться в одну сторону от Риги до Одессы и от Гданьска до Венгрии в другую.

Когда императору сообщили об этом, он высказался о Костюшко с пренебрежением. Тот действительно мог бы отказаться от сделанного ему предложения, если бы не доверял Наполеону в его польской войне, но такую позицию, какую он занял, было трудно оправдать. Ведь выполнение первых двух его требований являлось делом самих поляков, и было странным ставить их условием для властелина, от которого ожидали возрождения Польши «от моря до моря». К тому же для воссоздания страны в таких границах требовалось победить все три государства, разделившие Речь Посполитую. Однако в тех условиях это было нереально и вдобавок не соответствовало провозглашенному ранее польскими вождями тезису о том, что с этим Польша справится сама без посторонней помощи.

В результате изложенные Костюшко требования сильно осложнили решение польского вопроса в последующие годы. Ведь когда кто-либо из иностранцев спешил к полякам на помощь и пытался их вызволить из того положения, в какое попала Польша, они это не использовали, поскольку те не гарантировали ее создание в границах «от моря до моря». Когда же поляки сами отваживались подняться на восстание, то взывали о посторонней помощи, уже не ставя предварительных условий.

Точно так же хотели возродить Польшу различные партии, но только такую, которая соответствовала бы их устремлениям, – республиканскую, демократическую или народную. В противном же случае они были готовы от нее отказаться. С грустью надо также признать, что эти губительные лозунги национальной политики нашли отражение уже в позиции предводителя первого польского восстания и создателя Поланецкого универсала. Между тем, когда зимняя кампания затянулась, Наполеон отправил в Варшаву самого талантливого из своих министров Шарля Мориса де Талейран-Перигора, который, наладив отношения с политиками разного толка, объяснил им секреты дипломатии и призвал их действовать согласованно вместе с Наполеоном.

Вернемся, однако, в Тильзит²⁶. Там Александр, который задумал восстановить Польшу в ее прежних границах и который таким своим намерением еще во время войны смог отвернуть поляков от Наполеона, напрасно противостоя Княжевичу в этом вопросе, будучи побежденным, сразу же ухватился за протянутую ему Наполеоном руку. Ведь русские армии были разгромлены, а униженный поражениями России народ смотрел на своего императора с неприязнью, которая могла стать опасной.

Однако и Наполеону одержанная победа в случае продолжения войны грозила поражением. Он не только не мог продвинуться вглубь России, но и не был в состоянии удержать территорию со своей стороны Немана, опасаясь угрозы от Австрии с юга, обе Галиции²⁷ которой доходили до Варшавы. Ведь с самого начала кампании все усилия Пруссии и России были направлены на то, чтобы убедить Австрию участвовать в войне. И венский двор был недалек от того, чтобы последовать этому призыву. От такого шага его удерживали только память о недавних поражениях, нейтральное поведение Пруссии и победоносные сражения Наполеона. Но с каждой отсрочкой заключения мира риск того, что Австрия объявит войну и нарушит условия подписанного ею с Францией мирного договора, возрастал.

Был момент, когда Наполеон даже подумывал заключить мир с побежденной Пруссией, чтобы оттянуть ее от России и поскорее закончить войну. Но была и минута, когда России угрожало восстание поляков у нее в тылу – на Волыни и в Литве.

Исходя из вышеназванных соображений, Наполеон после победы в сражении под Фридландом поспешил заключить мир с Александром I в Тильзите. При этом он пытался ослепить Александра предложением заключить с ним союз и разделить зоны влияния, а также владычества над Европой, осуществления совместных действий против Англии, представлявшей собой угрозу для Франции на западе и для России на востоке. Основываясь на таком союзе, он смог бы укрепить свой шаткий французский трон и возвести преграду перед противостоящими коалициями. Ради таких целей Наполеон был готов принести в жертву Польшу, часть которой недавно возродил, и предложить ее наследственную корону связанному с русским царизмом Александру. Причем для поляков это был не худший вариант.

Казалось бы, что, проиграв войну, Александр все же достиг цели, которую под влиянием Чарторыйского перед собой поставил, думая о войне с Пруссией. Но в сложившихся условиях он отклонил это заманчивое предложение. Ведь прусскую часть Польши ему пришлось бы забрать у союзника, потерпевшего поражение в совместной войне с Наполеоном. Причем это обретение произошло бы без австрийской части Польши, приобрести которую по географическим соображениям становилось необходимым. Но осуществить такое являлось делом нелегким, потому что Австрии пришлось бы это чем-то компенсировать – либо прусской Силезией, либо турецкой Валахией или чем-то еще.

Принятие польской короны запутало бы Александра 1 и его преемников в польской политике, разрушило бы отношения с Пруссией и Австрией, налаженные в ходе разделов Польши, сделало бы невозможным осуществление влияния на политику Западной Европы и поставило бы Россию в зависимость от Франции. К тому же российская олигархия не приняла бы присоединение к Польше семи губерний, приобретенных в ходе разделов Речи Посполитой, что означало их потерю.

Поэтому Александр с пренебрежением отклонил предложение Наполеона и, в свою очередь, порекомендовал ему посадить на польский престол его младшего брата Жерома. Однако Наполеон не попал в расставленную для него ловушку, поскольку понимал, что правление его братом одним из польских разделов втянуло бы его самого во все перипетии польской политики и поставило бы в зависимость от Александра.

В результате оба проекта договора были отвергнуты, и стороны согласились на третий вариант. По нему польский трон передавался в наследственное владение саксонскому курфюрсту (Фридриху Августу I), с которым Наполеон ранее заключил союз, сделав его королем. Однако этот трон нельзя было назвать польским или престолом земли польской, поскольку такое открывало бы его властителю возможность претендовать на два других раздела. Поэтому в соответствии с положениями договора осуществивших раздел Речи Посполитой держав от 26 января 1797 года, исключавшего упоминание Польши, освобождаемую ее часть назвали Великим герцогством Варшавским. В него включили земли прусской части Польши, но без Западной Пруссии, оставшейся у Пруссии, без Гданьска с его окрестностями, из которого был создан вольный город, и без Белостокского округа, выговоренного себе Александром, чтобы не оказаться в результате подписания договора с пустыми руками. Предложенный же им в качестве кандидата на герцогский трон младший брат Наполеона Жером стал королем Вестфалии на западе Германии.

7 июля Тильзитский мирный договор подписали Наполеон и Александр I, а 9 июля король – Пруссии, радуясь тому, что благодаря заступничеству Александра ему оставили хотя бы часть его государства.

Наполеону не удалось втянуть Александра в Великое герцогство Варшавское. Не удалось ему и создать державу, соперничающую с Пруссией, присоединив герцогство к Саксонии. Ведь для этого герцогство и Саксонию требовалось соединить друг с другом географически, образовать единое целое снаружи и объединить их теснее, чем путем создания династической унии. А для этого необходимо было связать герцогство и Саксонию через прусскую Силезию, которая их разделяла. Но Александр это хорошо понимал и этому препятствовал. Поэтому Наполеон в мирном договоре смог только выторговать, чтобы Саксонию и герцогство связывала проходящая через Силезию самостоятельная военная дорога.

Передача герцогского трона саксонскому королю, являвшемуся внуком Августа III, обязывала Наполеона ввести в Великом герцогстве Варшавском конституцию 3 мая, по которой польский престол предусматривалось отдать дочери Августа²⁸, что в свое время поляками было встречено с одобрением. По Тильзитскому договору герцогство учреждалось как независимое государство.

Саксонский же король со своим государством входил в Рейнский союз, создававшийся как протекторат Наполеона. Поэтому подлинным властителем Великого герцогства Варшавского являлся тоже Наполеон, который управлял им через саксонского короля и своего резидента в Варшаве. До формирования в нем правительства и армии он держал в герцогстве содержавшийся за его счет корпус французских войск под командованием герцога Ауэрштедтского и князя Экмюльского маршала Луи Николя Даву.

Однако те историки, которые сетуют на то, что герцогство не имело подлинной независимости и что поляки не могли управлять им по своему усмотрению и желанию, не правы. Ведь история развития герцогства ясно показывает, что без указующих директив Наполеона в нем быстро возникла бы внутренняя сумятица. Поэтому десница Наполеона скорее его защищала, и, когда в 1809 году корпус Даву из-за Ваграмской битвы²⁹ вернулся во Францию, он, по сути, спас герцогство и позволил ему развиваться дальше.

Конституция герцогства

Неоценимым даром для Великого герцогства Варшавского явилась введенная Наполеоном конституция. Он создал ее по французскому образцу, применив его к польскому обществу на основании сложившегося у него мнения о поляках. Принимая во внимание тот факт, что в Польше созревшей для политической жизни являлась главным образом шляхта, Наполеон обеспечил ей в сейме преимущество и даже передал ей в руки управление герцогством. Однако при этом в организации государства он больше следовал советам польских «якобинцев».

Их программа, опубликованная в начале 1807 года в виде брошюры на польском и французском языках, была сформулирована Станиславом Сташицом. Она содержала требования по созданию армии, правительства и введению хорошей конституции, а также обосновывала необходимость улучшения жизни крестьянства, предостерегая от передачи решения данного вопроса в руки тех, кто уже погубил свою родину. Кроме того, в ней содержались требования установления единоличной власти короля, гарантий сохранения национальности, собственного языка и права. В разработке данной программы участвовали также Шанявский и Суровецкий, которые высказались за то, чтобы передать крестьянам землю в аренду или вообще в собственность.

Наполеон лично продиктовал текст конституции вызванным в Дрезден членам временного правительства, а окончательную редакцию поручил своему будущему министру внешних сношений Хьюг-Бернару Маре. Поляки попытались было протестовать против этого, но решения Наполеона обсуждению не подлежали.

В конечном итоге герцогство получило форму правления в виде монархии, зависимую от сейма в вопросах налогового, гражданского, уголовного и финансового законодательства. Сейм состоял из сената, в котором заседали назначаемые в него епископы, воеводы и кастеляны, а также посольской палаты с избираемыми в нее членами. При этом регламент его работы был очень жестким и ограничивал свободу слова. Королю же принадлежало исключительное право законодательной инициативы.

Конституция не предусматривала свободу печати, собраний и ассоциаций. Однако если принять во внимание, к чему совсем недавно привели Польшу политические свободы, то следует признать, что при первой попытке создания нового государства такие ограничения были разумными и полезными.

Соседние народы в завоеванных Наполеоном странах, где он аналогичным образом ограничил политические права, и даже во Франции не имели такого участия в правительствах. Благоразумным для герцогства было и положение о том, что дополнения в конституцию на рассмотрение сейма может вносить только король с подачи имевшего совещательный голос Государственного совета, вырабатывавшего законопроекты. Это уберегло сейм от пространственных обсуждений, которые не преминули бы нанести удар по самой конституции.

Таким образом, разработкой реализующих принципы конституции законов занималась небольшая группа членов Государственного совета, а король одобрял ее законопроекты и объявлял об этом в своих указах. В результате уже в 1809 году герцогство получило подробную систему законодательных актов, административные, налоговые и судебные органы, а также налоги и армию, соответствующие положениям конституции.

Важным приобретением для Польши стала административная система, скопированная по образцу нового устроения Франции и основанная на чиновничьей иерархии, состоявшей из министров, префектов департаментов, на которые была разделена страна, и подпрефектов повятов. Каждый из них подчинялся вышестоящей инстанции и выполнял ее распоряжения, неся за это персональную ответственность.

Префекты и подпрефекты располагали коллегиальным совещательным органом, имевшим, однако, функции контроля над использованием средств, право подавать жалобы и издавать определенные постановления местного самоуправления. Это была весьма здравая комбинация государственных функций и фактора самоуправления, настоящая школа для граждан на государственной службе, но без ущерба для исполнительной власти, которая оставалась в руках чиновников.

Задачей подпрефектов являлся надзор за деятельностью и направление работы местной администрации в городских и сельских гминах, куда соответственно назначались бургомистры и войты. Крупные города возглавляли назначаемые президенты, которые напрямую подчинялись префектам. При этом постановления местного самоуправления принимались на муниципальных советах.

Большое значение имел прежде всего Государственный совет, в состав которого при отдельном председателе входили министры, а вскоре и добавленные к ним особые статские советники и которому помогали референдарии³⁰. В его функции входила разработка проектов постановлений сейма и королевских декретов, а также отдача под суд чиновников, административное и кассационное судопроизводство. При этом для административного судопроизводства на местах при префектах были созданы префектурные советы, действовавшие отдельно от советов департаментов.

Судебная система складывалась из мировых судов – по одному в каждом повяте, гражданских трибуналов – тоже по одному в каждом департаменте, уголовных судов – одного на два департамента и апелляционного суда, рассматривавшего дела по всему герцогству. При этом мировых судей, треть которых обновлялась каждые два года, король назначал из числа определенного количества кандидатов, представлявшихся повятовыми сеймиками. Остальные же судьи назначались им на пожизненный срок.

Эта система государственной власти не понравилась шляхте, которая заявила, что она не полностью учитывает особенности польских традиций и отношений. Ее идеалом было такое устроение, с которым Польша с трудом дожила до четырехлетнего сейма и которое должно было опираться на органы власти, избираемые шляхтичами. Причем в таком идеальном построении госорганов будущего благородное происхождение и владение помещичьими землями, по мнению шляхты, должны были заменить другие квалификационные требования. Важные же решения она вообще хотела отдать на откуп различным коллегиям, что неизбежно ослабило бы ответственность должностных лиц и облегчило сопротивление высочайшим приказам. Другими словами, шляхта жаждала превратить государственные учреждения в такие органы, которые, находясь в руках оседлой знати, защищали бы ее интересы.

Однако теперь власть должна была быть сосредоточенной в руках назначаемых, профессионально образованных, занимающихся только управлением, оплачивавшихся из государственной казны, строго подчиненных приказам вышестоящих органов и блюдущих интересы государства чиновников. Конечно, с этим шляхте было трудно согласиться. Причем труднее всего ей было привыкнуть к мысли о том, что в Польше создается новый самостоятельный и доминирующий в обществе социальный слой – бюрократия, хотя чиновники являлись поляками и в основном выходцами из шляхты. Такое свое новое положение не принимали даже первые министры, готовые при любой возможности вернуться к старой системе.

Военному искусству польские офицеры научились в легионах и поэтому, вернувшись на родину, превратившуюся в герцогство, быстро и со знанием дела принялись создавать армию по французскому образцу. А вот первые чиновники герцогства подобную школу не прошли, поскольку в свое время их отстраняли от участия в австрийских и прусских органах управления. Общество же, находясь под пятой чужеземцев, научилось подчиняться, а не приказывать. Однако умение отдавать приказы является таким качеством, которое труднее всего вырабатывается, но каким должен обладать любой настоящий чиновник.

В силу названных выше причин первые министры, префекты и подпрефекты необходимым знанием дела, опытом и умениями отдавать распоряжения не обладали. Поэтому в соответствующих учреждениях на первое время в качестве советников и инструкторов были оставлены прусские чиновники, то есть немцы, а в правительство включены французские резиденты. Среди них нашлось несколько одаренных администраторов, оказывавших решающее влияние на это правительство.

Однако случилось так, что на ослабление новой власти повлиял именно тот человек, который, согласно конституции, ее олицетворял, – король Саксонии и герцог Варшавский Фридрих Август. По конституции всю полноту исполнительной власти должен был осуществлять король, но, принимая во внимание, что ему, постоянно проживавшему в Дрездене, было трудно лично править в Варшаве, Фридриху Августу разрешили назначить вице-короля, которому предстояло представлять его в Варшаве. В случае же отсутствия вице-короля король обязан был назначить председателя правительства и создать Совет министров.

Первые министры понимали это так, что Совет министров будет принимать предложения министров, разрешать споры между ними и направлять свои решения королю на утверждение, что обеспечивало единое направление властных усилий. Однако Фридрих Август отменил все постановления Совета министров и приказал представлять ему только выводы и предложения министров без каких-либо их резолюций.

Это выглядело как стремление оставаться более самостоятельным в отношении Совета министров. Однако на практике он пошел еще дальше и стал решать разные вопросы по представлению одного министра, в чем ему помогал действовавший при нем госсекретарь в ранге министра. Такой порядок принятия решений был роковым, особенно если учесть, что в эпоху отсутствия телеграфов и телефонов посланный из Варшавы в Дрезден курьер с заключением министра возвращался обратно лишь через восемнадцать дней. Но Фридрих Август хотел править лично, не имея для этого необходимых данных. Сгибаясь перед тенью Наполеона, он желал посостязаться с ним в самодержавии.

Последствия оказались самыми худшими. Единого правительства не было, а не связанные друг с другом министры частенько отдавали префектам противоречивые приказы. В результате правительство теряло авторитет, а когда возникала угроза или начиналась война, когда нельзя было ждать решения из Дрездена, оно становилось беспомощным и просило исключительных полномочий.

Тем не менее, несмотря на все эти недостатки и наличие различных трений, бюрократическая организация власти продолжала прокладывать себе дорогу. И хотя нужно было еще долго ждать, прежде чем общество с ней примирилось и признало ее достоинства, возврат к старым порядкам становился все менее возможным. Бороться с новшествами, конечно, пытались. Но это выражалось лишь в обвинениях в том, что чиновники дорого обходятся. Однако, когда в 1810 году недалекий министр финансов Венгленский предложил заменить профессиональных чиновников гражданами, служащими бесплатно из чувства гражданского долга в силу определенных обстоятельств, он добился лишь того, что получил отставку.

Здесь следует заметить, что, хотя сама конституция, созданные на ее основе органы власти и изданные королевские указы соответствовали французской модели, в одном важном моменте они не могли ее придерживаться. Ведь польский народ, в отличие от Франции, не имел среднего сословия, сильного в промышленном и торговом отношении, а также получившего образование в магистратуре и армии. Крестьяне все еще оставались крепостными, на что правление Пруссии нисколько не повлияло. Не удалось также уравнять всех в политических правах, до которых большинство жителей еще не доросло.

В отношении Польши Наполеон согласился пойти на уступки, и в конституции Великого герцогства Варшавского деление населения на шляхту и остальных граждан с предоставлением преимуществ первой было сохранено. Но она же подняла и значение вторых. При этом шляхте давалось право на собрание в особых сеймиках и выбора на них по одному депутату. Всего предусматривалось иметь шестьдесят таких депутатов. Кроме того, за сеймиками закреплялось право выдвижения кандидатов на замещение должностей в советах департаментов и повятов, а также в мировых судах. Остальным же гражданам было предоставлено право избирать на тминных собраниях сорок депутатов сейма и подавать двойной список кандидатов в муниципальные советы.

Однако участвовать в тминных собраниях разрешалось только тем, кто обладал земельным наделом, если он не относился к шляхтичам, ремесленникам, имевшим челядь, крупным купцам, артистам и гражданам с выдающимися талантами в области коммуникаций или услуг, достигнутых либо в торговле, либо в ремесле, раненым и уволенным с военной службы или награжденным знаком почета унтер-офицерам и солдатам, а также всем офицерам, за исключением тех, которые не являлись постоянными жителями и составляли только гарнизон населенного пункта, где проходило собрание.

Тем не менее по королевскому указу, приводившему к исполнению эти положения конституции, участие в сеймиках разрешалось только оседлым шляхтичам и их сыновьям. Поэтому многие безземельные дворяне, если они подпадали под действие хотя бы одного из этих условий, отправлялись на тминные собрания.

Таким образом, хотя преобладание политических прав оставалось за оседлыми шляхтичами, признание за не относившимися к шляхте гражданами права избирать сорок депутатов, имевших в сейме равные права с членами палаты депутатов, по сравнению с конституцией 3 мая являлось большим прогрессом и более не провоцировало оппозицию. Ведь оседлая шляхта могла тоже добиваться избрания, и не без перспектив, на тминных собраниях, что она и делала.

Зато принятие четвертого параграфа конституции явилось настоящим камнем преткновения, поскольку он гласил: «Рабство отменяется. Все граждане равны перед законом. Имущество людей находится под защитой трибунала». По сути, данное положение означало отмену крепостного права и распространение на крестьян действия статей гражданского и уголовного права наравне с мещанами и шляхтичами, передачу их под защиту государственных судов и изъятие их из юрисдикции помещиков. В этом отношении оно пошло дальше, чем прусское обычное право (Landrecht), которое, отменив крепостничество как таковое, тем не менее сохранило зависимость крестьян, но предоставило им право на владение принадлежавшей им землей, четко определив связанные с ней обременения.

Однако в положениях конституции Великого герцогства Варшавского правовые отношения землевладельцев к земле, которой они владели и обрабатывали, не упоминались, поскольку это не определялось и Кодексом Наполеона, введенным в герцогстве другим положением конституции. Ведь во Франции еще до того, как Кодекс был издан, всем подданным было предоставлено право собственности на землю без всякого обременения. Такого конституция герцогства не предписывала, и поэтому польское правительство, претворяя ее в жизнь, заходить так далеко не требовало, хотя ему ничто не мешало признать за крестьянами право владения своей землей в качестве бессрочной аренды или даже эмфитевзиса³¹, как это было предусмотрено Кодексом Наполеона.

Обременения, связанные с владением землей уже освобожденными крестьянами, вполне могло определять и ограничивать правительство. На основании конституции имел такое право и король, которому предоставлялась возможность дополнять ее решениями (completer par des reglements³²), принятыми в Государственном совете. Поэтому Фридрих Август, проявляя заботу о судьбе крестьян, призвал Государственный совет разработать такой проект, рекомендуя ввести по всей стране единые контракты крестьян с помещиками и облегчить фермерам выплату залогов, а также покупку недвижимости или предоставление ее в бессрочную аренду.

Однако сразу воплотить в жизнь свои намерения он не смог, так как члены Государственного совета в составленном ими проекте, попирая все юридические и экономические соображения, подчинились диктату шляхетского эгоизма. Но уже 21 декабря 1807 года с целью «уточнения и дополнения» четвертой статьи конституции вышел королевский указ, скрепленный подписями министра юстиции Феликса Любенского и министра иностранных дел Станислава Брезо, который дерзко разрубил этот гордиев узел.

Указ предоставил крестьянам свободу выезда из того места, где они до той поры проживали, и переезда в ту часть герцогства, в какую пожелают. Но при этом переселенец должен был вернуть помещику принадлежавшую тому землю и запасы, то есть инвентарь и посевные. Признавая личную свободу крестьян, указ не предоставлял им никаких прав на землю, если только они не имели ее в собственности или не обладали правом владения на многие годы на основе добровольного договора, а таких было очень мало.

Крестьяне были признаны обычными временными арендаторами, и им разрешалось свободно пользоваться землей сроком до одного года при условии, что они станут нести такие же повинности, что и раньше. Дальнейшее же их пребывание на этом или другом участке земли на бессрочной или временной основе зависело от добровольного соглашения с помещиком. При этом панщина и другие крепостные повинности сохранялись, хотя положения арендного кодекса этого не предусматривали.

В результате во время частичного возрождения своей отчизны крестьяне в герцогстве утратили все права на принадлежавшую им землю, в чем им не отказывало даже прусское обычное право (Landrecht). А ведь эти права основывались на вековых обычаях и часто на старых, заработанных вековым возделыванием определенного участка земли привилегиях для отдельных деревень, записанных в соответствующих описях. С этого момента в герцогстве они могли претендовать только на временную аренду, полностью завися в этом отношении от владельцев земли, то есть от своих бывших господ. Поэтому из-за страха оказаться выгнанными из своих ферм они должны были подчиняться условиям, продиктованным панами.

Однако в королевском указе никаких правил в этом отношении не содержалось. Властям лишь разрешалось принимать соглашения между крестьянами и помещиками и проверять, действительно ли они являлись добровольными. Лишив крестьян всех прав на землю, им также отказали в праве ограниченного пользования лесами и пастбищами, без которых они не могли заниматься сельским хозяйством, принудив их платить за них ренту или отрабатывать панщину, что чрезвычайно увеличивало лежавшие на них обременения.

В силу этого аграрные отношения на территории герцогства были в корне разрушены. Ведь многие помещики сгоняли крестьян с обжитых ими земель и передавали им худшие участки или поднимали величину повинностей. В результате нищета среди крестьян, усугубленная войной, достигла таких размеров, что многие из них, а именно те, кто не мог прокормиться на своем клочке земли, бросали насиженные места и отправлялись на поиски лучших, насколько это было возможно, для себя условий или наемной работы. В итоге многие земли опустели.

Тем не менее признание личной свободы крестьян явилось большим шагом на пути прогресса, что они высоко оценили. И все же указ о лишении их всех прав на свою землю был огромным регрессом, революционизировавшим крестьянские массы. И хотя винить за это конституцию и кодекс нельзя, нескольким последующим поколениям пришлось за такое тяжело расплачиваться. Однако, несмотря на это, польские холопы, призванные на всеобщую военную службу, густо усеяли своими костями поля сражений под Пултуском, Прейсиш-Эйлау³³, Тчевом, Гданьском и Фридландом, на землях которых было основано первое польское государство после разделов Речи Посполитой.

Люди, стоявшие в то время у руля общественных дел, осознавали, что экономический прогресс является необходимым условием существования страны. Однако они не понимали или не имели смелости признать, что данному прогрессу мешало сохранение крепостного хозяйства. Им казалось, что этого можно достичь другим путем, о котором уже говорили депутаты четырехлетнего сейма и который пытались претворить в жизнь, правда совсем с иными целями, Пруссия и Австрия в захваченных ими польских землях, привлекая немецких колонистов. Причем опасность, исходившая из этого для польского народа, не казалась им слишком большой. Поэтому правительство герцогства тоже объявило, что для того, чтобы поднять сельское хозяйство, фабрики и ремесла, оно освобождает прибывающих из-за границы ремесленников на шесть лет от всех арендных выплат и сборов на военные нужды, а приезжающих из-за рубежа способных фабрикантов и ремесленников – от таможенных пошлин на ввозимое с собой движимое имущество и рабочий скот.

Эта политика в области промышленности в короткие сроки начала приносить свои плоды – иностранцы стали приезжать. Были созданы торговые дома и биржи, а торговля, а именно с Саксонией, возродилась и сконцентрировалась в городах. Под защитой таможенных тарифов кустарное производство превращалось в фабричное. Развивалась и горнодобывающая отрасль промышленности.

Приводя в порядок и реформируя всю сферу гражданского права, Кодекс Наполеона обошел законы о браке различных религиозных конфессий и заменил их собственным законом о браке, введя гражданские браки, разводы и общегражданскую правовую систему в брачных делах. Кодекс порвал с извечным католическим брачным правом, которое поддерживалось оккупационными властями, в том числе и прусскими.

Однако, когда епископы герцогства в 1809 году направили королю протест против гражданских браков и потребовали их отмены, а также запрета разводов и упорядочения церковных отношений по конкордату с Римом, правительство и общественность герцогства этого не поддержали. Просвещенный слой польского общества придерживался рационализма в вопросах веры, области чувств и помыслов. К тому же власть в Великом герцогстве Варшавском находилась в руках масонов, которых после смерти Малаховского³⁴ в 1809 году возглавил великий магистр Польского Востока Станислав Костка Потоцкий³⁵. Они и не думали бороться с положениями Кодекса Наполеона о гражданском браке. Им вполне хватило того, что, прикрываясь этим кодексом, они отменили бессрочную аренду земли крестьянами.

Кампания 1809 года

В первые годы существования Великого герцогства Варшавского польское общество не понимало и не ценило того факта, что оно, по крайней мере на небольшой территории, добилось создания собственного государства со своим правительством, армией, образованием и национальным языком в общественной жизни, получив полную свободу народного развития. Вместо этого поляки разрушали данный образ, подчеркивая его отрицательные стороны.

Они принижали значение возникновения герцогства, критикуя его за то, что оно не охватывало всю территорию Польши, не имело, на их взгляд, названия в польском духе, а его система не отвечала традициям четырехлетнего сейма. По их мнению, эта система не обеспечивала политическую свободу и нарушала своим французским кодексом церковные устои, способствуя нарастанию народного возмущения, прежде всего из-за непомерных поборов на содержание многочисленной армии.

Одни возмущались тем, что Наполеон в качестве поощрения якобы раздал своим маршалам чересчур много королевских поместий, доходы от которых могли бы облегчить налоги. Другие же, игнорируя то, что польский язык вновь стал государственным, а власть возвращена полякам, утверждали, что ничего не изменилось. Это они аргументировали тем, что в Польше стоял французский оккупационный корпус, а правительством руководил резидент Франции, как некогда России, и всем распоряжался не герцог Варшавский, а Наполеон.

Помимо этих обвинений, служивших проявлением симптомов отсутствия патриотизма и политического чутья, были, однако, и более чем обоснованные претензии, игнорирование которых действительно могло разозлить людей. Дело заключалось в том, что по конституции армия герцогства, не включавшего в себя Поморье и Белостокский округ, определялась численностью в 30 000 человек. А поскольку поддерживать такую численность после разрушения страны войной, несмотря на все усилия, было трудно, то Наполеон взял на свое жалованье одну дивизию и кавалерийский полк.

До поры до времени он держал этот полк при себе в Париже, а дивизию под командованием Хлопицкого как так называемый Вислинский легион в 1808 году направил для подавления восстания испанцев, приказав поддерживать его численность в 8000 человек и осуществлять пополнение по мере понесенных потерь за счет герцогства. Так поляки должны были отплатить ему за создание герцогства, что они и сделали, приняв участие в кровавой битве Хлопицкого при Эпиле, осаде Сарагосы и яростной кавалерийской атаке полковника Козетульского в ущелье Сомосьерра испанского горного массива Сьерра-де-Гвадаррама.

Сложнее объяснить то, что при подписании Тильзитского мирного договора Наполеон выторговал переписать на себя, а не на герцогство векселя по займу, который прусское правительство предоставило под залог польских поместий, а когда из-за изменения цен и снижения стоимости собственности сумму по данному залогу, составлявшую первоначально сорок миллионов, оказалось трудно взыскать, то по соглашению, заключенному с уполномоченными герцогства во французском городе Байонна, он заставил герцогство выкупить у него эти векселя за двадцать миллионов.

А ведь экономическое положение герцогства с самого начала являлось отчаянным. Потери от уничтоженного в ходе военных действий сельского хозяйства увеличились вследствие навязанной Наполеоном континентальной блокады. Введенная Англией против герцогства во время войны с Францией, она перекрыла вывоз польского зерна за границу. Серебро же, переплавленное даже из церковной утвари для чеканки монет, пошло на военные нужды, а кредит за рубежом взять не удалось. К тому же выпущенные без обеспечения бумажные деньги с каждым днем все больше обесценивались.

Таким образом, у герцогства практически не было возможностей для борьбы, хотя оно с большим трудом, но все же эту борьбу продолжало. Однако его министры ничего не могли противопоставить противодействию недовольных в своих ведомствах. Органы власти не боролись ни против правящего короля, ни против оппозиции. А вот оппозиция, состоявшая из отстраненных от должности радикальных элементов и организованная в союз «республиканцев», с правительством боролась. При этом она с самого начала защищала конституцию и Кодекс Наполеона от нападок со стороны духовенства и шляхты и пользовалась поэтому поддержкой маршала Даву и французского резидента Серри. Но ненавидевший республиканцев саксонский король взял своих министров под защиту и оградил их от гнева Наполеона. Тогда оппозиция бросилась в другую крайность и стала ругать все то, что она прежде хвалила. Причем в нее входили люди, которые уже раньше угрожали легионам, и среди них были такие же одаренные, как коварный Шанявский.

В общественном мнении тоже царила странная неразбериха. Причем разочарование преобладало настолько, что перед заседанием первого сейма герцогства в марте 1809 года Коллонтай вспомнил о своих письмах Малаховскому, в которых излагал программу для четырехлетнего сейма. Теперь он повторил ее уже в брошюре под названием на латинском языке «Nil desperandum» («Нельзя отчаиваться»), в которой, объективно изображая политическую ситуацию, пытался оживить дух «всех тех, кто воображает, что все должно оставаться таким, каким оно есть, и что ошибки, которые мы сейчас совершаем, никогда не удастся исправить».

В ней он защищал и новую конституцию, демонстрируя ее превосходство над конституцией 3 мая, а также Кодекс Наполеона и его социальные реформы, доказывая, что французская опека над герцогством является крайне необходимой и оправданной жертвой во имя родины: «Возможно, нынешнее поколение прольет на родную землю море слез, оплакивая тех, кто, собрав последние силы, пожертвовал собой, но будущие потомки с радостью и благословением пожнут обильные урожаи, выросшие из тех зерен, которые они посеяли».

Это успокоило людей, способствуя прекращению жалоб и сомнений. Поэтому первый сейм герцогства, собравшийся 9 марта 1809 года в Варшаве, их не обсуждал, и оппозиция в лице нескольких республиканцев не смогла ничего с этим поделать.

Едва завершилась работа сейма, началась война Австрии против Наполеона – дважды поверженная, она решилась попытать счастье в третий раз, но на этот раз без Пруссии, еще не оправившейся от поражения, и без России, связанной дружественными отношениями между Наполеоном и Александром I. При этом Австрия выступила не только против Наполеона, но и против его детища – Великого герцогства Варшавского, в котором она видела угрозу для своей Галиции.

Сорокатысячный австрийский корпус под командованием эрцгерцога Фердинанда³⁶ 14 апреля 1809 года перешел близкую тогда от Варшавы границу Великого герцогства Варшавского и направился к Варшаве, поставив герцогство в крайне трудное положение. К тому времени французский корпус маршала Даву покинул его территорию, а дивизия под командованием Хлопицкого сражалась в Испании. Часть польского войска по приказу Наполеона охраняла Гданьск и прусские крепости, еще остававшиеся во французских руках. Наполеон распорядился также разместить гарнизоны в только что построенных или улучшенных цитаделях Польши – Праге, Модлине³⁷, Торуне и Ченстохове. В результате из тридцатитысячного польского войска в бой могли пойти едва двенадцать тысяч.

В сражении принял участие также небольшой отряд саксонских войск, размещавшийся в Варшаве. Командовал польскими войсками князь Юзеф Понятовский, а начальником его штаба был одаренный офицер, прошедший армейскую школу в легионах, генерал Станислав Фишер.

Бой предстоял слишком неравный, но князь Юзеф его принял. Ведь поляки встали на защиту своей страны, и им, даже в том случае, если все они падут в сражении, требовалось остановить продвижение австрийского корпуса и удерживать позиции до тех пор, пока гений Наполеона не покончит с войной на других полях сражений. Поэтому 19 апреля 1809 года князь Юзеф бесстрашно выступил против австрийцев у Рашина на окраине Варшавы и после целого дня ожесточенных боев, потеряв две тысячи человек, заключил с эрцгерцогом Фердинандом договор, по которому отдал ему Варшаву, а сам отступил на правый берег Вислы.

Там возле Грохова и Гуры он отразил вылазку австрийцев в Прагу и, оставив генералов Домбровского и Зайончека защищать переправу через Вислу, двинулся вверх по ее течению и последовательно занял Люблин, Сандомир, Замость, Львов, а 15 июля Краков. В авангарде этого победоносного похода, прокладывая дорогу основным силам, шел генерал Михал Сокольницкий.

В свою очередь, отрезанный от своей оперативной базы эрцгерцог Фердинанд из-за угрозы начала восстания, подготовка к которому шла благодаря генералу Домбровскому, прекратил осаду Торуни, куда перебралось польское правительство из Варшавы.

Покинув Варшаву, эрцгерцог отступил и по пути захватил сильно защищенный Сандомир, а затем Львов. Домбровский же собирал силы в районе города Кельце, готовясь к битве за Краков, когда пришло известие о том, что Наполеон наголову разгромил австрийскую армию при Ваграме, положив тем самым конец войне с Австрией и на польской территории.

Поляки ожидали, и это казалось вполне естественным, что обе Галиции будут присоединены к Великому герцогству Варшавскому и возникнет, правда без Литвы и Пруссии, но доходящая до Карпат сильная по своей территории и населению, способная за себя постоять Польша, которая будет развиваться уже самостоятельно. Однако этому помешал приятель Наполеона Александр, принявший участие в войне на его стороне. Он послал в Галицию корпус русских войск под командованием князя Голицына, который уклонялся от боев с эрцгерцогом и даже пытался опередить князя Юзефа в занятии Кракова. Причем от города его заставила отступить только возникшая угроза боевого столкновения.

Тем не менее при заключении мира с Австрией в Вене Наполеон был вынужден считаться с мнением русского императора. А на создание из герцогства и обеих Галиций Королевства Польского Александр не соглашался. Однако, поскольку сражавшихся с австрийцами поляков требовалось чем-то вознаградить, он разрешил присоединить к герцогству только так называемую Западную Галицию вместе с Краковом, Люблином и Замосцким районом. Величка же с ее соляными копями осталась в совместном владении герцогства и Австрии. При этом бывшая Галиция, образованная во время первого раздела Речи Посполитой, должна была сохраниться у Австрии, поскольку все три государства, осуществившие разделы, сохраняли свои польские территории. На такое расширение герцогства Александр согласился, и то только после торжественного уверения Наполеона в том, что о дальнейшем его расширении не будет и речи. Приязнь же Александра к Австрии выразилась в уступке ей Тарнопольского края из состава бывшей Галиции.

При всем этом кампания 1809 года оказала неоценимое влияние на дух польского народа, который он утратил в войне 1792 года и во время восстания Костюшко. И если в войне 1806 года поляки просто помогали французам, то в кампании 1809 года они уже участвовали как самостоятельная сила. Конечно, им не удалось одержать победу над неприятелем, но и победить себя поляки не дали. В своей армии польский народ обрел важнейший инструмент обеспечения независимости государства, в котором сосредоточились все самые лучшие его чувства, помыслы и силы.

Для народа, которому было еще очень далеко до создания нормального политического и общественного устройства и который еще не имел четкого понимания реальной политики, появление собственной армии явилось хорошей школой. В ней он учился отдавать и исполнять приказы. Именно в ней, основывавшейся на обязательной и всеобщей службе, стирались различия людей, существовавшие по их рождению и владению имуществом. Даже те массы крестьян, которые под влиянием указа от 21 декабря 1807 года и всеобщей нищеты покидали свои земли, нашли в армии определенное прибежище и условия существования. Поэтому возрождение нации началось не в результате парламентской борьбы и государственных переворотов, а вследствие создания храброй армии и появления того здорового духа, какой она порождала вокруг себя,

Война 1809 года, хотя ее результаты и не отвечали ожиданиям, высветила фигуру князя Юзефа Понятовского, но и в ходе своего развития показала, насколько еще малого прогресса в понимании современной политики добился польский народ. Оппозиция из числа республиканцев подняла голову и с началом кампании сразу же стала использовать любую возможность для захвата власти в стране. Причем неосознанно способствовал ей в этом Фридрих Август.

Накануне войны председателем Государственного совета и одновременно Совета министров он назначил одаренного и просвещенного Станислава Костку Потоцкого, но ни ему, ни Совету министров не доверял настолько, чтобы предоставить им в свое отсутствие более широкие полномочия. Поэтому Фридрих Август передал их более крупному органу – Государственному совету, где государственные советники заседали вместе с министрами. Но это не прибавило уважения правительству, которое обвиняли в нехватке энергии. Тогда французский резидент Серра зашел так далеко, что с помощью оппозиции захотел подчинить себе правительство, для чего задумал использовать созданный в Варшаве для ее обороны директорат и распространить его власть на всю страну. После же оставления польской армией Варшавы он попытался сформировать правительство в городе Тыкоцин. В свою очередь, министры, не пришедшие к единому мнению, стоит ли им оставаться в Варшаве, где они могли превратиться в игрушку в руках австрийцев, переехали в Торунь, а затем в Тыкоцин.

Не лучше обстояли дела и в Галиции, где князь Юзеф учредил Центральное правительство под руководством владельца майората Станислава Замойского. Причем этот Замойский решил править сам, опираясь на постановления четырехлетнего сейма, а поэтому быстро вступил в столкновение с армией и князем Юзефом, который, невзирая на свои политические убеждения, тоже пользовался услугами варшавских республиканцев и даже доверил одному из них, а именно Городискому, вопросы снабжения войск.

При этом князь Юзеф взял гражданскую власть в свои руки и осуществлял ее с помощью военных не только в Галиции, но после отвоевания Варшавы и во всем герцогстве. Причем против такого военного правления поступали многочисленные жалобы, главным образом на расточительность и чрезмерные поставки.

Недовольные сгруппировались вокруг Замойского, а когда князь Юзеф не принял Коллонтая, докучавшего ему своими советами, тот обиделся, отправился к Замойскому и по договоренности с ним предъявил обвинение Понятовскому, которое Замойский передал королю. Между тем у Фридриха Августа были основания обижаться на князя Юзефа, который, возгордившись своей победой, полностью игнорировал находившегося вдали от полей сражений короля, не передавал ему приказы на подпись и не упоминал его имя в своих приказах. Однако королю, отстранившемуся от войны, было трудно бороться с победившим в ней лидером.

Окончание войны и решение о присоединении к герцогству Западной Галиции не положили конец этому разладу – возник новый вопрос о том, на каких основах осуществить присоединение этой территории, которая более четырнадцати лет развивалась отдельно от Польши. При этом поляки из Галиции выдвинули идею о создании комиссии в составе шести членов – по три из герцогства и Галиции, которая бы занялась данным вопросом и разработала бы необходимые изменения в конституции.

Предложение было вполне естественным, но в тех условиях это привело бы к бесконечным и безрезультативным совещаниям, так как на них сторонники конституции 3 мая без Поланецкого универсала выступали бы против конституции герцогства и Кодекса Наполеона. Хорошо еще, что король под влиянием Наполеона пресек эти попытки, 7 декабря 1809 года своим указом присоединил Галицию к герцогству и, распустив временное правительство, подчинил его министрам герцогства и его Государственному совету. Распространив другим декретом конституцию герцогства на присоединенные территории, он создал четыре новых департамента, увеличив число дворянских депутатов на сто, депутатов тминных собраний на шестьдесят шесть, а сенаторов на тридцать человек.

В 1810 году Государственный совет получил детально продуманную внутреннюю организацию всех отделов по направлениям их работы.

1812 год

1809 год не укрепил дружбу между Александром и Наполеоном, а увеличившееся вдвое Великое герцогство Варшавское не стало тем звеном, которое бы их связывало. Обязанное своим возникновением Наполеону, оно со своей уже шестидесятитысячной армией образовало его форпост на востоке, к которому обращались помыслы и сердца поляков в западных губерниях России.

В случае войны эти губернии вместе с герцогством могли стать на сторону Наполеона, создавая тем самым внутреннюю опасность для Российского государства, а этого Александр и его придворная олигархия допустить не могли. Польша в их глазах представала как единое целое, и было ясно, что распоряжаться ею мог только один правитель – Наполеон или Александр. При этом Наполеон в интересах крепкой, настоящей дружбы с Александром, за то, что тот разделил с ним свою власть над миром, готов был пожертвовать Польшей. Но после того, как Александр в 1806 году отклонил сделанное ему предложение, и после 1809 года осуществить подобное стало намного труднее. Ведь теперь такое могло быть осуществлено только с согласия герцогства, которое, вероятно, можно было получить после передачи Польше западных губерний.

Однако в этом случае, даже если Польша и оказалась бы под скипетром русских императоров, которые правили бы ею как польские короли, Россия, передав ей Литву и Червонную Русь, была бы вынуждена отодвинуть свои границы за Днепр и Двину в Азию. А это ей совсем не улыбалось, и на такое Александр вряд ли бы отважился. Тем более что, несмотря на все свои неудачи в 1806 и 1809 годах, он все же в глазах российского общественного мнения компенсировал их приобретением Белостокской и Тернопольской областей.

Неудивительно, что Александра одолевали сомнения и он колебался в выборе правильного пути. Поначалу русский император обрушил свой гнев на поляков и тех, кто поспешил перебраться из Литвы в герцогство, начав их преследовать. Затем отправил Чарторыйского в Варшаву с тем, чтобы своим проектом восстановления Польши склонить польское правительство и в особенности князя Юзефа отвернуться от Наполеона. Когда же они отказались, то Александр избрал более удобный способ реализации своих замыслов – сначала привлечь на свою сторону поляков в Литве, а потом с их помощью поляков в герцогстве.

В губерниях, располагавшихся в Польше, национальный характер поддерживался в учебных заведениях и частично в учреждениях, а объединял его в определенное единое целое, скорее всего, сохранившийся в них литовский устав. При этом было нетрудно предоставить им, как Великому княжеству Литовскому, широкую политическую автономию, так как такое не сильно раздражало бы русских, о чем свидетельствовал недавний пример Финляндии. Причем организованное таким образом Литовское княжество могло бы эффективно быть противопоставленным Великому герцогству Варшавскому, так как оно превосходило бы его по территории, а также населению и не нуждалось бы в ослаблении своей экономики, чтобы выставить несоразмерную его силам армию.

С этой идеей Александр I обратился к Чарторыйскому, но тот, памятуя прошлый опыт и не доверяя его словам, язвительно отказался. Тогда Александр обратился к князю Михаилу Огинскому, который его предложение принял и вместе с рядом влиятельных литовских помещиков приступил к разработке проекта. Причем самым отважным из них оказался практичный и разбиравшийся в политике молодой князь Ксаверий Любецкий, который, не тратя сил на составление дальнейших планов воссоздания Королевства Польского, принялся за работу.

Работа была не простой, потому что речь шла о придании Великому княжеству такой формы, которая меньше всего вызывала бы сопротивление русских. Поэтому совещания в тесном кругу привлеченных к ней лиц длились долго, а помогал им находившийся в то время в большой милости у Александра I его секретарь Сперанский. И их труд увенчался сначала представлением русскому императору памятной записки, где излагалась только сама суть, а затем и проекта указа, который должен был объявить высочайшее решение.

Предложенная ими организация Великого княжества Литовского могла быть чрезвычайно эффективной, потому что его население, и в особенности дворянство, довольное своим положением, не имело бы никаких оснований завидовать своим соотечественникам из Великого герцогства Варшавского. И Наполеон, в случае объявления войны России, не имел бы за собой Литву, а может быть, и Варшаву, а поэтому, памятуя опыт Тильзита, вряд ли бы решился на войну в подобных условиях.

Можно также с уверенностью предположить, что Александр для того, чтобы заполучить Великое герцогство Варшавское, в удобный момент решил бы объединить герцогство и княжество с их согласия, а затем провозгласил бы себя польским королем, о чем он думал и вовсе этого не скрывал. Такое поляки, в том числе и из Варшавского герцогства, тоже имели в виду, поскольку они все больше разочаровывались в эгоистичном поведении Наполеона и в его политике их эксплуатации, теряя в него веру.

И все же Александр на подписание готового указа и провозглашение Великого княжества Литовского не решился, поскольку, пытаясь поймать поляков на эту приманку, всерьез об этом не задумывался. Между тем война с Наполеоном неотвратимо приближалась, и тогда Александр пообещал полякам, что после победы над Наполеоном он восстановит не Литовское княжество, а Польшу в целом. При этом русский император без колебаний прибег к услугам секретных посланников и к гражданам герцогства, чтобы убедить их отвернуться от Наполеона.

Чарторыйский согласился участвовать в этом, но князь Юзеф, когда тот к нему обратился по данному вопросу, отогнал от себя искушение совершить предательство. Поляки в герцогстве тоже не попались на удочку иностранного монарха, хотя раньше польские магнаты весьма охотно иностранным монархам подчинялись. И это явилось шагом вперед на пути исцеления нации, которая создала уже современную организацию органов власти и постоянной армии.

Князь Юзеф отправился в Париж, чтобы предупредить Наполеона о надвигавшейся угрозе начала войны. Тут же для защиты герцогства было принято решение о перемещении французских войск на восток, ускорении строительства его укреплений и значительном увеличении польской армии до восьмидесяти тысяч человек.

Сейм, открывшийся 5 декабря 1811 года, несмотря на финансовое банкротство и усилившуюся нищету, воодушевленный приближением войны, дававшей возможность возрождения отчизны, решительно и единогласно поддержал своего короля и Наполеона. По представлению правительства и нового министра финансов Тадеуша Матушевича он провел большую налоговую реформу, внеся лишь несколько изменений в порядок сбора налогов, не меняя их ставки.

В российском же разделе благодаря проектам Александра сохранялся благожелательный в отношении России настрой. Так впервые, но не в последний раз после разделов Польши столкнулись друг с другом два противоположных мнения поляков. При этом, разделенные границами, они двигались к одной цели, но разными путями. Причем Огинский, Любецкий и многие другие в Литве поддержали Александра. Чарторыйский же заперся в Пулавах.

Тем временем Наполеон искал возможности договориться с Александром и был готов пойти на большие уступки в польском вопросе. Гарантии же для себя он попытался добиться, попросив руки сестры русского императора Анны³⁸. Когда же его предложение Александром было отвергнуто, он женился на дочери императора Священной Римской империи Франца II, ставшего в 1806 году императором Австрии Францем I, Марии-Луизе и заключил с Австрией тесный союз. В результате войны с Россией было уже не избежать.

В то время Наполеон тоже планировал возродить Польшу, о чем вел переговоры с Австрией. 12 декабря 1811 года он добился от нее согласия на уступку Галиции в обмен на Иллирию³⁹. Однако, когда в 1812 году с более чем полумиллионной армией, в состав которой входили также австрийские и прусские войска, Наполеон вступил в смертельную схватку с Россией, о возрождении Польского королевства не объявил, поскольку не желал связывать себя такой прокламацией при проведении мирных переговоров после окончания войны. Не хотел он и преждевременно будить обиды у бывших теперь вместе с ним Австрии и Пруссии, предоставив полякам самим проявить инициативу по возрождению исторической Польши.

Наполеон ограничился лишь тем, что направил в Варшаву в качестве своего чрезвычайного посла Доминика Пратта, порекомендовав ему побудить поляков самим восстанавливать свою родину. В связи с этим саксонский король как варшавский герцог перевалил бремя власти на плечи Совета министров, а тот созвал в Варшаве чрезвычайный сейм, маршалком которого был избран престарелый князь Адам Казимир Чарторыйский – отец приятеля Александра I Адама Ежи Чарторыйского.

В ответ на петицию поляков, прибывших в Варшаву из российской части Польши, а также по предложению министра финансов Матушевича сейм провозгласил Польшу независимым государством в его исторических границах и, призвав народ к созданию конфедерации Польского королевства, избрал Генеральный совет этой конфедерации в составе десяти депутатов сейма под председательством Чарторыйского. Затем конфедерация направила делегацию к Наполеону.

Он принял ее в Вильно, который занял после отступления войск Александра и где сразу же создал временное правительство из поляков. На просьбу делегатов взять возрождающееся польское государство под свою опеку Наполеон ответил: «Если бы я был поляком, то думал и чувствовал бы себя как вы… Я люблю ваш народ… Я хвалю все, что вы сделали. Если ваши намерения и усилия будут единодушны, то вы можете надеяться… Пусть в Литве, Жмуди, Витебске, Могилеве, Волыни, Украине и Подолье возродится такой же дух, какой я видел в Великой Польше, и тогда Провидение успешно завершит святость вашего дела».

Наполеон говорил правду, небеспочвенно подчеркивая необходимость достижения единодушия поляков, разделившихся на две ориентации, о которых он знал. Чего еще могли требовать от него поляки? Он шел им на помощь с полумиллионной армией и призвал их отличиться в бою. Ведь восстановление Польши зависело от победы над врагом, так как в случае проигрыша никакое обязательство Наполеона по ее возрождению не имело бы силы. Поэтому трудно признать правоту тех, кто утверждал, что поляки для того, чтобы напрячь все силы, нуждались в таком обязательстве. Это не повлияло бы на тех, кто придерживался русской ориентации.

Извлекая из памяти польских исторических воспоминаний «конфедерацию», Наполеон придавал ей магическое значение, которого у нее не было, как не было его и у «народного ополчения». При этом он и не думал передавать власть данной конфедерации и ее совету и упразднять действовавшее правительство герцогства, так как такое могло вызвать только ненужную путаницу. Поэтому, войдя в Вильно, он учредил в Литве тоже временное правительство из местных жителей. Конфедерация же должна была служить только интересам политической пропаганды с целью привлечения литовских поляков к борьбе. И это ему в какой-то мере удалось.

Однако если большинство литовских дворян за Наполеоном все же не пошло, то и он, несмотря на все свидетельства верности и преданности со стороны герцогства, полякам, их армии и даже князю Юзефу не верил, подозревая их в том, что они в любой момент могут переметнуться к Александру. В Литве же в отношении его начинаний дворянству не хватало энтузиазма, и поэтому Наполеон литовским полякам тоже не доверял. Все это и стало одной из многих, если не главной причиной поражения, которое постигло не только его, но и поляков.

Не доверяя полякам, Наполеон из части их армии создал только польский корпус под командованием князя Юзефа, который состоял из трех дивизий – Домбровского, Княжевича и Зайончека – общей численностью в 32 000 человек и 70 пушек, а остальные польские полки распределил среди разных французских корпусов и дивизий. Причем всех поляков он выдвинул вперед, желая, чтобы они находились в первом эшелоне и в первых рядах бились за свое дело, что они блестяще и делали. Однако благоразумие требовало, чтобы в тылу французской армии, а именно в Литве, была оставлена хотя бы одна польская дивизия.

Опираясь на эту дивизию, созданное в Вильно польское правительство могло бы формировать новые польские полки, бороться со следовавшими за армией мародерами и в нужное время отразить русские войска при их попытке пробиться с юга в тыл французской армии. Однако Наполеон не захотел поручать ему столь важные задачи, которые могли выполнить только верные польские части. В странном ослеплении он поручил охрану тыла армии от вторжений русских войск с юга союзному австрийскому корпусу под командованием генерала Шварценберга, коварно его предавшему.

Между тем в этом тылу, а именно в Литве, дела обстояли плохо. Польские полки формировались, но довольно вяло, а правительство должной энергии, какую Наполеон от него ожидал при сборе припасов, не развило. Поэтому его председателем сделали французского генерала. К тому же литовское дворянство не желало идти офицерами в жандармерию, считая это оскорблением своего достоинства, хотя такая жандармерия могла стать эффективной защитой не только для воюющей армии, но и для местного населения.

Ведь французских солдат и их немецких союзников стала охватывать деморализация. Как только они переправились через Неман, то сразу же начали дезертировать из армии, создавать банды, грабить и убивать. И такое объяснялось тем, что солдатам, особенно из числа немцев, войны уже надоели и они жаждали вернуться домой с добычей. Поэтому для борьбы с мародерами требовалось снаряжать специальные карательные отряды.

Ситуацию обостряла и смута. Когда наполеоновская армия подошла к Литве, то среди литовских крестьян, все еще находившихся в полной крепостной зависимости, но знавших о ее упразднении в герцогстве, самопроизвольно возникло или было кем-то спровоцировано соответствующее движение. В результате войну с Россией литовское крестьянство восприняло как сигнал для борьбы за свое освобождение, что привело к вспыхиванию самопроизвольных крестьянских бунтов. И хотя они были подавлены, литовские дворяне понимали, что сохранения крепостничества они могут ожидать только от русского императора. Таким образом, вопрос о крепостной зависимости крестьян, не решенный перед падением польского государства, превратился в препятствие на пути его возрождения.

Наступила настоящая катастрофа и даже нечто более страшное. Ведь пятисоттысячная армия не способствовала, а скорее препятствовала достижению победы. Причиной же этого явилось то, что Наполеон выступил с ней, не заготовив припасов, а объяснялось такое тем, что, ведя до сих пор войны в богатых странах, он обеспечивал себе провиант за счет них. Литва же такого дать ему не могла, поскольку войско Александра I, отступив из нее за Днепр и Двину, забрало с собой все, что могло, а остальное уничтожило.

В результате Великая армия испытывала нужду уже с самого начала своего наступления, точнее, преследования неприятеля, начиная с переправы через Неман 25 июня и вплоть до сражения под стенами Смоленска и взятия этой крепости 17 августа 1812 года, сожженной вместе с припасами отступавшими русскими.

Ввиду всего этого на военном совете в Смоленске люди, лучше знавшие сложившееся положение, среди которых был и Понятовский, порекомендовали Наполеону воздержаться от дальнейшего продвижения вглубь России зимой, остановиться на ее границах и, наладив оборону, заняться организацией оперативной базы в Литве. Но Наполеон не внял этому предложению и пошел на Москву на свою погибель.

Его ввел в заблуждение тот факт, что до той поры, одержав победу и овладев вражеской столицей, ему несколько раз удавалось выкрутиться из опасного положения и добиться выгодного мира. Он думал, что в результате быстрого захвата Москвы так будет и на этот раз. При этом Наполеон ошибочно полагал, что, разбудив патриотический энтузиазм поляков и создав польское правительство в Вильно, а затем и в Минске, ему удастся обеспечить свою оперативную базу. Ошибался он и в том, что российская зима не окажется суровей, чем та, какую ему пришлось пережить в 1806 году в Пруссии. В результате все эти ошибки оказались для него роковыми.

После победоносной, но весьма кровопролитной битвы при Бородино⁴⁰ 15 сентября 1812 года он вышел к Москве⁴¹ и нашел ее покинутой населением и объятой пожарами. Неприятель опять отступил, но на предложения о заключении мира не отвечал, и 18 октября Наполеон был вынужден начать отступление в условиях преждевременной зимы.

Литовские поляки подвели Наполеона. Он оставил им страну в тылу своей армии, ожидая, что они сами все организуют. Но для этого у них не хватало сил, так как Наполеон не оставил им ни одной польской дивизии. А без такой поддержки у польского дворянства в Литве не хватало веры и энтузиазма, какие некогда оно выказало в прусском разделе. Доставлять припасы из опустошенной страны при самых худших дорожных условиях было довольно трудно. К тому же сказалась пророссийская ориентация подавляющего числа дворян – к моменту отступления Наполеона никто больше не желал жертвовать ему свою жизнь и имущество.

В условиях суровой зимы отступление Великой армии вылилось в настоящую катастрофу. Деморализация армии достигла таких размеров, что не хватало лошадей для пушек. Зато их было в избытке для возов с трофеями. Теперь уже русские войска начали преследование французов. Они рвали их на части и уничтожали их отряды. Затем Наполеон потерпел поражение под Вязьмой⁴², а переправа через Березину 27 ноября закончилась полным разгромом его армии и бегством ее сильно поредевших частей⁴³.

Катастрофу усугубила измена Австрии, вспомогательный корпус которой располагался на юге. Командовавший им генерал Шварценберг маневрировал так, что позволил русскому адмиралу Чичагову⁴⁴, возвращавшемуся после заключения мира с Турцией, потревожить Варшаву казачьими набегами и соединиться в итоге с главными силами русских под Березиной. Сам же Шварценберг тем временем, разгромив небольшой русский отряд, стал преследовать его в южном направлении, занял Белосток и Варшаву, а потом, сдав ее русской армии 8 февраля 1813 года, отступил в Галицию.

На протяжении всей кампании польские солдаты храбро сражались. Так, корпус Понятовского после кровопролитной битвы одним из первых ворвался в объятый огнем Смоленск, затем в Бородинском сражении опрокинул левый фланг русских, а при переправе через Березину осуществлял ее прикрытие. При этом распределенные среди французских корпусов многочисленные польские подразделения разделили их судьбу. Тем не менее, несмотря на большие потери, князь Юзеф вернулся со своим корпусом в Польшу, везя за собой пушки. Сначала он разместился в Варшаве, а потом отошел в Краков и спешно организовал в нем оборону.

Поляки же в герцогстве и их правительство, когда до них дошла весть о переправе через Березину и разгроме французской армии, оказались в очень трудном положении. При этом оставленный Наполеоном в Варшаве в качестве посла при польском правительстве Пратт не оправдал его доверия и, деморализовав поляков, предательски изложил «подружившимся» с ним австрийцам, которые только и ждали падения Наполеона, истинное военное положение. Тем временем сам Наполеон быстро проследовал через Варшаву в Париж, чтобы организовать новую армию и склонить чаши весов войны в свою пользу. Причем многие продолжали верить в его победу, а Пруссия и Австрия заняли выжидательную позицию, хотя тайно и общались с Россией.

Возможно, исход смертельной битвы находился в руках народа, который уже дважды затевал бесплодную борьбу, ожидая помощи французов. Теперь уже Наполеон с новой армией стоял на его границах в Саксонии и ожидал от поляков, что они поднимут восстание в тылу русских войск.

В связи с этим возникает вопрос – когда же для польского восстания возникали наилучшие перспективы? Когда полякам лучше всего могло удаться завоевание независимости своими силами?

Следует сразу отметить, что на такую перспективу мог рассчитывать только тот народ, который был бы в состоянии сосредоточить все свои силы на одном направлении и бросить их на чашу весов своей судьбы. Однако поляки, медленно оправлявшиеся от предыдущего падения, разделенные по двум ориентациям и явно не желавшие продолжения войны, не созрели для этого. При этом, потеряв веру в Наполеона, правительство герцогства опасалось, что Наполеон, даже в случае победы, без колебаний пожертвует Польшей ради достижения мира.

В последний момент из исторического прошлого вытащили на свет идею народного ополчения. Но сделано это было совершенно напрасно, так как цвет нации, организованный в регулярную армию, разделил ее судьбу, а холопы для самостоятельных действий не доросли. Поэтому правительство герцогства обратилось к Александру I, чтобы с ним обо всем договориться и передать решение польского вопроса в его руки.

Со своей стороны Александр I был явно готов к этому, но только до той поры, пока находился со своей армией в Литве и мог опасаться противодействия поляков. Когда же он перешел Неман и не встретил никакого сопротивления, то старался только избежать стычек с поляками. Поэтому Александр обошел Варшаву и вместе со своим войском направился к Калишу, не тронув князя Юзефа в Кракове и стараясь переманить его на свою сторону.

В результате князь Юзеф оказался на перепутье. С одной стороны, Наполеон, сосредоточивший свою новую армию в Саксонии и готовившийся снова схватиться с Александром, взывал к нему с призывом вернуться в герцогство и организовать восстание поляков в тылу российской армии, а с другой – польские власти склоняли его довериться Александру и его обещаниям.

Пока он колебался и медлил с принятием решения, российский генерал Остен-Сакен, стоявший с войсками недалеко от Кракова, призвал его сложить оружие, что побудило князя Юзефа, пользуясь договоренностями с австрийцами, отправиться с остававшимися у него пятнадцатью тысячами солдат через территорию Австрии в Саксонию и соединиться там с Наполеоном. Честь польского войска была спасена.

Между тем Фридрих Вильгельм III, поддавшись всеобщему стремлению немцев и желая сбросить с себя иго Наполеона, связался с Александром I и вместе с ним в мае 1813 года потерпел поражение при Лютцене⁴⁵.

Однако теперь в войну вступила Австрия, и общая коалиция государств в трехдневной битве под Лейпцигом, прошедшей с 16 по 19 октября, наголову разбила Наполеона. Причем в этом сражении поляки под командованием князя Юзефа и Домбровского приняли заметное участие. При этом князь Юзеф, прикрывавший отступление армии, погиб в водах реки Эльстер под Лейпцигом, но остальная часть польского войска, оставшись верной знамени Наполеона, с боями последовала за ним во Францию. 31 марта 1814 года Париж капитулировал, после чего Наполеон отрекся от престола и был сослан на остров Эльба.

Поляки шли за Наполеоном со времен легионов, до последней минуты рассчитывая на то, что вместе с ним им удастся возродить свою родину. Они следовали за ним, убежденные в том, что в противном случае им придется быть вечно приговоренными к жизни в неволе под пятой государств, разделивших Польшу. Они не проиграли в этом, так как Наполеон создал Великое герцогство Варшавское, но ничего не потеряли также и в его разгроме, поскольку своими ратными свершениями и результатами работы правительства герцогства продемонстрировали миру свою политическую жизнеспособность. Это настолько воодушевило Александра I, что, увидев достижения поляков, он продолжил дело, начатое Наполеоном.

Наполеон оставил Польше великое наследие. Его военный гений разрушил казавшиеся вечными границы разделов, создал польскую армию и научил ее воевать. Он ликвидировал в Польше средневековые пережитки и построил в ней такую правовую и политическую систему, на которую мог положиться в трудные времена. И все эти блага Александр свести на нет уже не мог.

Венский конгресс

В октябре 1814 года для упорядочения европейских дел в Вене собрался конгресс победивших и сославших Наполеона на остров Эльба, а также восстановивших во Франции правление монархов – представителей династии Бурбонов. Причем Наполеона разгромили в союзе с Англией все те же державы, которые за двадцать лет до тех событий совершили раздел Речи Посполитой. Поэтому было естественно, что, исключив из числа участников конгресса детище Наполеона – Великое герцогство Варшавское, они решили восстановить границы своих польских территорий, захваченных в результате третьего раздела, и вернуться к договору 1797 года о стирании имени Польши. Этого требовала Австрия, а больше всего Пруссия, желавшая вернуть себе районы, из которых было образовано Великое герцогство Варшавское.

С этим, однако, не соглашалась Россия, которая ценой неимоверных усилий и жертвы своей столицы – Москвы сломила мощь Наполеона и в ходе преследования французских войск заняла территорию Великого герцогства Варшавского. Ведь в противном случае ее армии пришлось бы оставить его территорию, а самой пребывать с пустыми руками. Награду же за все понесенные лишения российский император Александр I видел только в передаче России герцогства, в котором он уже учредил свое правительство, получившее название Временного верховного совета.

При этом на простое присоединение герцогства к России, точнее, к ее землям в Литве и Южной Руси, отошедшим к ней в результате разделов, остававшимся в таком случае с пустыми руками Пруссии и Австрии пойти было трудно. Неприемлемо это было даже для Франции и Англии, потому что тогда самодержец необъятной России обосновался бы в середине Европы на Висле и Варте и стал бы нависать над ней. Поэтому русским требовалось найти подходящее название и способ захвата герцогства, а в этом Александр слыл искусным мастером.

Названием при захвате герцогства могло быть только Царство Польское, на создание которого Наполеон так и не решился. Теперь Александр озвучил эту идею своим союзникам и полякам. Их требовалось убедить в своей правоте и показать им, что польская территория русского раздела тоже войдет в это Царство. Поэтому, не дожидаясь согласия союзников, после оккупации Франции он уже в 1814 году призвал в Париж прибывшие в эту страну вместе с Наполеоном польские войска и провел их смотр в пригороде французской столицы Сен-Дени, сказав им: «Мы научились уважать друг друга на полях сражений».

Затем Александр отправил их вместе с Генрихом Домбровским в Варшаву под командование своего брата Константина для реорганизации. Это было сделано достаточно быстро, поскольку туда со всех сторон стекались бывшие солдаты и офицеры.

Для успокоения общественного мнения Запада требовалось также обозначить, что само Царство Польское будет жить самостоятельно и отделять Запад от России, что русский император, как польский король, будет править в нем иначе, чем самодержец российский у себя в России, то есть как конституционный монарх.

Ведь победа над Наполеоном была достигнута под лозунгом освобождения европейских государств и народов от его деспотизма и установления истинной свободы. Причем общественность на всем Западе осознала это сначала в Германии, для которой последняя война с Наполеоном являлась освободительной (Befreiungskrieg).

Свобода должна была просматриваться и в конституции, как в той, какую были вынуждены принять даже вернувшиеся во Францию Бурбоны. При этом возглавил данное освободительное и либеральное движение именно предводитель королей Александр I, завоевавший себе вследствие этого неизмеримое влияние и популярность на всем Западе. Поэтому, восстанавливая Польское королевство, он должен был дать ему конституционное правление, причем более либеральное, чем это гарантировала конституция Великого герцогства Варшавского.

Тем не менее получить согласие держав на Венском конгрессе на предоставление русским царям польской короны было непросто. И хотя еще до этого Александр взамен на свое обещание передать Пруссии всю Саксонию получил ее согласие, Австрия и другие страны не желали такого усиления пруссаков в Германии. Франция же и Англия, понимая, что передача Царства Польского под скипетр русского императора, несмотря на все конституционные гарантии, перенесет Россию в центр Европы, заявили о своей готовности согласиться на создание Царства Польского только при условии, что оно будет по-настоящему независимым и воссоздано в своих исторических границах.

В декабре 1814 года спор по польскому и саксонскому вопросам обострился настолько, что в воздухе снова запахло войной. Поэтому великий князь Константин от имени Александра I призвал в Варшаве польское войско к готовности пролить кровь во имя своей родины, на что в ответ оно потребовало ее восстановления.

Оппозиция на конгрессе, преднамеренно выставив неприемлемые условия, не смогла выиграть дело, потому что, пугая Австрию и Пруссию потерей польских провинций, толкала их в объятия Александра. Он воспользовался этим и заплатил за данные провинции тем, что отдал Пруссии из Великого герцогства Варшавского земли вокруг Познани, какие она жаждала заполучить для прямого соединения прусской Померании с Силезией, а Австрии вернул Тернопольскую область, которую выторговал у нее в 1809 году.

Однако Пруссия и Австрия не желали отдавать Краков, стремясь, каждый со своей стороны, сохранить его за собой. В результате Краков с его окрестностями был признан вольным и независимым городом, а вот Величка с ее соляными копями осталась за Австрией. Пруссия удовлетворилась получением половины Саксонии и Вестфальского королевства, а Австрия – уступкой ей Ломбардии и Венеции.

После этого в середине января 1815 года державы, принявшие участие в работе Венского конгресса, согласовали границы Царства Польского. Обрадованный таким решением Александр отправил соответствующее сообщение в Варшаву, а также известил об этом Костюшко, который, однако, не выразил ожидаемой благодарности, поскольку Александр не присоединил к Царству, как обещал, Литву.

Достигнутого согласия не нарушила даже высадка в марте на французскую землю покинувшего остров Эльба Наполеона и его триумфальное возвращение в Париж, которое вскоре закончилось битвой при Ватерлоо и его отправкой на остров Святой Елены.

Между тем 3 мая 1815 года по польскому вопросу вступил в силу договор между российским и австрийским императорами, договор между императором России и королем Пруссии, а также дополнительный договор между этими тремя державами, касающийся Кракова. Саксонский же король отказался от своих прав на Великое герцогство Варшавское.

Затем 9 июня все члены конгресса подписали его заключительный акт, объединив все индивидуальные договоры. А 26 сентября 1815 года, исходя из концепции поддержки правящих монархических династий и стремления подавить любые проявления революционного и национально-освободительного движения в Европе, был подписан акт об образовании Священного союза, в котором в основу международных отношений и управления государством был положен принцип веры, справедливости, милосердия и мира.

Договоры определили границу, отделявшую Царство Польское от той части, которая была передана прусским монархам под названием Великого герцогства Познаньского, сохраняли кроме вольного города Кракова южную границу Великого герцогства Варшавского и признавали, что Великое герцогство Варшавское в этих границах «будет неразрывно связано с Российской империей своей конституцией и вечно находиться во владении Императора Всея Руси, его наследников и преемников». Относительно же границы Царства с Россией было внесено чреватое последствиями положение: «Его Императорское Величество оставляет за собой право придать этому государству, имеющему отдельную администрацию, такое внутреннее расширение, какое он сочтет целесообразным». Дальше Александр пойти не решился, потому что российская олигархия была нацелена на простое включение Царства в состав абсолютистской России и была против отделения от нее территории польского раздела в пользу нового конституционного государства.

Впрочем, по сравнению с Петербургской конвенцией 1797 года о дополнительном разделе Речи Посполитой во всех решениях конгресса все же имелись определенные изменения. Тогда три властителя обрекли на вечную гибель не только польское государство, его народ, но даже само польское название страны. Теперь же, хотя и на небольшой площади, создавалось независимое польское государство, а существование польского народа признавалось в том числе и в тех районах, которые остались за пределами этого государства. Кроме того, в документах Венского конгресса было проработано такое устройство этого государства, которое должно было обеспечить его существование и развитие на всей его территории. Ведь в трактатах отмечалась необходимость сохранения «национального духа, торговых преимуществ и отношений, способных восстановить уверенность в управлении, порядок в финансовых делах, общее и личное благополучие каждого в провинциях нового ограничения».

В трактаты было внесено также положение о том, что «поляки, становящиеся подданными любой из высоких договаривающихся сторон, получат институты, которые обеспечат сохранение их национальности в тех формах политического существования, какие им сочтет возможным предоставить соответствующее правительство, под власть которого они перейдут». При этом монархи Пруссии и Австрии согласились на такое не только из-за того, чтобы выглядеть не хуже Александра, но и из опасения, что в противном случае Царство Польское получит притягательную силу в глазах поляков в Познани и Галиции. А такую опасность им хотелось отмести. Поэтому, не принимая на себя обязательств в пределах данных свобод, все три монарха, признав союз, призванный объединить польский народ в трех областях, зашли довольно далеко.

Если раньше тех помещиков, которые владели поместьями в нескольких областях, находившихся под управлением разных государств, заставляли оставлять свои владения только в землях, относившихся к одному разделу, то теперь им были предоставлены все права на собственность, располагавшуюся на территориях разных разделов. Кроме того, каждому жителю предоставлялось право приобретения собственности в другой стране на основании получения наследства, дарения, перерегистрации или в ходе заключения брака. Причем владельцы имущества в разных государствах, так же как и их доверенные лица, получили право на приобретение паспортов для проезда к своим владениям.

Кроме того, был разрешен «сплав», то есть плавание по всем рекам и каналам во всех частях старой Польши (в границах 1772 года) на всем их протяжении вплоть до устья, независимо от того, являлись ли те реки судоходными в тот момент или станут таковыми в будущем. Это относилось и к каналам, которые могли быть прорыты в дальнейшем. При этом право свободного пользования водными артериями предоставлялось всем полякам, независимо от их проживания в том или ином разделе. Такие же правила относились и к портам. Поэтому были отменены все сборы, кроме одного, являвшегося вполне умеренным и взимавшегося совместными уполномоченными на содержание рек и каналов.

Было также согласовано положение, которое гласило: «В будущем и навсегда между всеми польскими провинциями (в границах 1772 года) разрешить неограниченное обращение любых товаров сельскохозяйственного и промышленного производства с оплатой по единым тарифам пошлины, не превышающей 10 процентов от стоимости товара». При этом перевозимые товары должны были иметь местный сертификат. Транзитную же торговлю предусматривалось сделать совершенно свободной во всех частях бывшей Польши и облагать только самой умеренной пошлиной. Причем ее неизменная величина за торговлю и речные перевозки должна была устанавливаться специальными комиссарами на срок до шести месяцев.

Создавая на землях бывшей Польши новое небольшое царство, окруженное тремя польскими разделами, и сохраняя тем самым политическое разделение поляков, Венский конгресс закрепил тем не менее национальную и экономическую целостность польского народа. Однако, разрешая таким образом большой и трудный польский вопрос, он не дал никаких гарантий постоянства и даже, как выяснилось позже, создал способ, который невозможно было осуществить. Ведь признание народа в качестве национального и экономического целого, а не политического объединения неизбежно вело либо к политическому объединению, либо к национальному разделению. И было вполне предсказуемо, что народ будет стремиться к этому объединению, а разделяющие его государства станут прилагать усилия к еще большему разделению поляков в национальном и экономическом плане.

В своем стремлении к объединению поляки могли рассчитывать действительно только на польского короля, а также на российского монарха, но, чтобы добиться этого, они должны были глубоко озаботиться державными интересами России, связать себя с ее императором и народом. Возможно, до такого и дошло бы, если бы император и русский народ согласились присоединить к Царству земли, захваченные в Литве и Червонной Руси, потому что увеличившееся таким образом Царство нависло бы над Пруссией и Галицией, прокладывая путь к войне за присоединение захваченных ими территорий.

Однако Александр I не пошел на это потому, что не нашел поддержки со стороны своего народа. Но без такого полякам было трудно поддерживать отношения с Россией, ведь им мешали глубокие культурные различия между Западной Польшей и Восточной Россией. Конечно, некоторые наиболее смелые польские политики, такие как Любецкий, а потом и Велепольский, пробовали пойти по данному пути, но народ за ними не пошел.

Со своей стороны Россия, быстро вошедшая в противоречие с Царством Польским, не отстаивала решения Венского конгресса и не добивалась их выполнения в Великом герцогстве Познаньском и Галиции. После же польского восстания 1830 года она и вовсе присоединилась к Пруссии и Австрии в их политическом и национальном угнетении поляков. Но об этом речь пойдет позже.

Конституция Царства Польского

Для создания проекта конституции уже в 1814 году Александр I созвал особый комитет в составе четырех именитых поляков и одного русского по фамилии Новосильцев⁴⁶, поручив ему приблизить органы управления и законодательство Великого герцогства Варшавского к национальным обычаям, а также проработать вопрос о реформировании сельских отношений. Когда работа была закончена, самый видный член комитета князь Адам Чарторыйский с ее результатами отправился на Венский конгресс, где в мае 1815 года Александр изложил ему «Принципы конституции», а затем отправил в Варшаву с манифестом, провозглашавшим Царство Польское.

Это было сделано в торжественной обстановке 20 июня. Тогда же объявили и правила, которые должны были применяться до провозглашения конституции.

Окончательную редакцию текста конституции с помощью Станислава Потоцкого и Новосильцева осуществил лично Александр I после приезда в Варшаву. Сама же конституция была объявлена 27 ноября 1815 года.

В ее основе лежал принцип, согласно которому Царство Польское считалось навечно связанным с Российской империей, а корона Царства должна была принадлежать Александру и передаваться по наследству его преемникам на российском престоле. При этом предусматривалось, что король этого Царства будет править в установленном конституцией порядке, назначая своего наместника, который станет проводить совместную с Российской империей внешнюю политику. Это подразумевало участие Царства в русских войнах, а также в мирных и торговых договорах. В дальнейших своих положениях конституция основывалась на конституции Великого герцогства Варшавского, но развивала и изменяла ее в двух направлениях.

Она расширяла гражданские свободы в либеральном направлении, предоставляя всем гражданам свободу вероисповедания, свободу печати, защиту прав всех, независимо от сословия и звания, право на детально определенное neminem captivabimus⁴⁷, свободу личного перемещения вместе со своим имуществом, неприкосновенность собственности и рассмотрение дел только в компетентных судах. Польский язык вводился в органах власти, в суде и армии, а всем гражданам гарантировалось право на занятие любой должности. Однако равенство в гражданских и политических правах предоставлялось только лицам христианских вероисповеданий. Евреи же таких прав были лишены.

Конституция сохранила организацию сейма, расширила его законодательную власть по всем вопросам, но оставила принцип, согласно которому сейм имел право принимать только те законопроекты, которые предоставлял ему «польский царь». Она сохранила также Государственный совет под руководством наместника, который заседал либо в составе тесного круга одних только министров – так называемого Административного совета, либо в расширенном виде с участием всех его членов – Общего собрания. При этом наместник имел на них решающий голос, за исключением принятия подведомственных постановлений.

Зато конституция изменила административную систему, что соответствовало принципу «сделать ее более национальной и приблизить к конституции 3 мая» и стремлению разрушить под этим лозунгом продиктованную Наполеоном систему власти, чтобы она служила интересам государства, и создать на ее месте систему, отвечавшую интересам оседлого дворянства. Это и было сделано путем введения коллегиальности в работе министерств и префектур.

При этом министерства стали называться Управляющими комиссиями, состоящими из государственных советников и генеральных директоров, которые проводили совещания под председательством министра, которому оставили только исполнительные функции. Одновременно в работе комиссии, занимавшейся вопросами конфессий и народного просвещения, было предусмотрено участие духовенства, а в комиссии по делам юстиции – членов Верховного суда. Произошли изменения и в департаментах, которые теперь стали называться воеводствами. В них вместо префектур были введены правительственные воеводские комиссии, состоявшие из председателей и комиссаров. Причем исполнительная власть была в руках председателей.

Конечно, принцип коллегиальности органов власти делал эти учреждения менее энергичными и понижал их ответственность. Однако это упростило заполнение рабочих мест гражданами, которые в случае принятия единоличных решений не смогли бы справиться с поставленными перед ними задачами из-за отсутствия профессиональных знаний.

Создатели новой конституции уделили особое внимание заполнению должностей, поскольку профессиональная польская бюрократия, которая начала складываться во времена герцогства и привыкла только исполнять идущие сверху приказы, их не устраивала. Поэтому они внесли в конституцию положение о том, что «должности председателей судов первой инстанции, воеводских комиссий и апелляционных трибуналов, членов воеводских советов, кабинетов депутатов и депутатов сейма, а также сенаторов не могут быть доверены любому гражданину, а только землевладельцам».

Более того, при создании воеводских советов им было поручено осуществить отбор кандидатов «на судебные должности в первых двух инстанциях и проверить списки кандидатов на административные должности». При этом должностное лицо, окончившее высшее учебное заведение и посвятившее себя профессиональной деятельности, должно было понимать, что его положение и продвижение по службе зависят от признания его заслуг начальником, а также от доверия воеводского совета, какие, не имея соответствующего протеже, он может легко потерять. Тот же чиновник, который не являлся землевладельцем, претендовать на высшие ступени карьерной лестницы не мог.

Наряду с этим конституция уполномочивала воеводские советы «следить за благосостоянием» своих воеводств. Указом от 11 ноября 1817 года наместник придал этому положению широкое значение, поручив советам представлять правительству свои наблюдения и выводы, направленные на повышение благосостояния воеводства и его жителей в области сельского хозяйства, образования и деятельности благотворительных учреждений, хотя и не предоставил им даже толики исполнительной власти и права наложения каких-либо обременений или выплат без прямого на то разрешения верховных властей, что создало тем не менее определенные зачатки воеводского самоуправления. Кроме того, советам было предоставлено право сообщать правительству о любых злоупотреблениях со стороны гражданских и военных должностных лиц.

Важнейшим, пожалуй, изменением в административной системе являлось полное упразднение повятовых властей, введенных конституцией Великого герцогства Варшавского. По замыслу авторов новой конституции, это должно было сократить число чиновников и упростить администрирование вследствие ликвидации одной властной инстанции. При этом местные тминные органы управления подчинили непосредственно правительственным воеводским комиссиям.

В конституции значилось, что «для организации исполнения правительственных приказов конечными органами управления краем являются муниципальные учреждения в городах, а в каждой гмине – войт». При этом из указов, реализующих данное положение конституции, просматривается, что оно вытекало из замыслов упразднения свободы сельского населения.

Тем не менее конституция должна была улучшить положение самого многочисленного слоя в стране – крестьянства. Ведь правитель единственной на тот момент страны в Европе, где в полной мере процветало рабство, – России, с его либеральными наклонностями, стремился создать в Царстве для Российской империи не только модель конституционного правления, но и пример освобождения крестьян от крепостного права. Поэтому еще в середине 1814 года он создал комитет по реформам, призванный «выработать средства, чтобы улучшить судьбу крестьян и открыть им путь к постепенному обретению независимого существования».

Во главе этого комитета Александр I поставил Чарторыйского, а к его работе привлек решительных демократов, таких как Анджей Городиски. При этом Чарторыйский должен был действовать совместно с Любецким, который во временном правительстве Царства Польского владел портфелем министра внутренних дел. И именно от этих двух человек зависел успех всего предприятия. Ведь они прекрасно знали свое дело, поскольку никто лучше их не понимал, в какое смятение поверг правительство герцогства королевский указ от 21 декабря 1807 года.

Имелось много способов решить крестьянский вопрос, начиная от предоставления крестьянам права бессрочной аренды принадлежавшей им земли с определением обязательных повинностей и заканчивая передачей этой земли в полную собственность. Нужно было только выбирать между методами, но и быть готовыми к тому, что какую бы, пусть даже самую скромную, форму они ни избрали, им все равно пришлось бы столкнуться со стойким сопротивлением большинства помещиков.

Поскольку их взгляды разделяли не все, то эти два наиболее выдающихся политика нашли способ решить проблему с оппозицией со стороны шляхты, который позже стал образцом устранения неприятных дел. Им стал опрос – было решено проконсультироваться с самыми широкими кругами граждан в повятовых советах. Городиски составил вопросы и даже указал варианты ответов, а Любецкий разослал эти анкеты, и вскоре к ним хлынул ответный поток с заполненными опросными листами. В результате они получили реальную картину, отражавшую отчаянное положение сельских жителей с указанием множества способов борьбы со злом. Но на этом все и закончилось.

Начал работу Венский конгресс, который в первую очередь определил новую расстановку сил в Европе, а потом польская комиссия предложила один из вариантов разработанного ею проекта. Представленная ею конституция включала в себя только лишь положение о том, что «полезный и многочисленный класс крестьян в полной мере сохранит свою личную свободу, как и право приобретать земельную собственность. Ему будет оказана эффективная помощь и недорогое правосудие. Дух закона в его отношении будет особенно отеческим, что постепенно приведет его к реальному и прочному процветанию». Помимо права на личную свободу, которое крестьянам уже предоставила конституция герцогства, все это положение характеризовалось наличием общих фраз без конкретного содержания. Ведь при составлении конституции Царства Александру пришлось обойтись без проекта решения крестьянского вопроса и поэтому опустить его.

Тем не менее конституция Александра, на которого оказал влияние Чарторыйский, пошла в отношении крестьянства гораздо дальше, чем конституция Наполеона, на которого никто не повлиял. В новой конституции прямо отмечалось, что «закон распространяется на всех граждан независимо от сословий и званий». Она подчеркивала, что «никто не может быть наказан без решения компетентного суда, вынесенного в соответствии с действующим законом». На деле же крестьяне оказались под пятою войтов, помещиков и полиции, игравшей в том числе и роль низшей судебной инстанции при рассмотрении уголовных дел.

Конституция признала также за каждым поляком право свободного передвижения лично и со своим имуществом «в соответствии с формами, установленными законом», в чем уже содержалось определенное ограничение личной свободы, заявляя при этом, что «вся собственность, любого типа и наименования является священной и неприкосновенной». Далее же шло положение, согласно которому «власти в любом случае имеют право требовать от каждого уступки собственности в общественных интересах при предварительном справедливом вознаграждении; право определения формы и случаев, к которым может применяться вышеуказанное постановление».

В результате конституция этими положениями подтвердила принцип указа от 21 декабря 1807 года, в котором говорилось, что земли крестьян являются собственностью их панов, а если в общественных интересах эти паны вынуждены будут отказаться от данной собственности, то только на основании предварительного справедливого вознаграждения. Такое, естественно, затрудняло, если не закрывало пути урегулирования вопросов о бессрочной аренде и ренте, подталкивая их в направлении наиболее сложного способа решения путем полного выкупа, к чему после самых болезненных явлений страна и пришла через полвека.

Таким образом, самые серьезные польские политики того времени в интересах одного государства исказили административную систему, продиктованную создателем современной системы управления в Великом герцогстве Варшавском. Поэтому Царство Польское и стало отставать, когда соседняя Пруссия, осознав всю ценность такой системы, преобразовала свою общественную организацию, построив фундамент своей будущей мощи.

Борьба за конституцию

Введение конституционного правления с самого начала столкнулось с препятствием в лице великого князя Константина. Александр не мог оставить его в Санкт-Петербурге, потому что там при отсутствии потомков мужского пола у Александра он, как его преемник, будучи противником любых либеральных реформ, не только собрал бы вокруг себя всю олигархическую оппозицию, но и, обладая жестоким, необузданным характером, стал бы угрозой для самого Александра, готовя для него повторение судьбы их отца – убитого императора Павла I.

Желая избежать такого развития событий, Александр I вынужден был оставить его в Варшаве, но не в должности своего наместника, доверить которую в силу ненависти Константина к конституционному правлению ему было нельзя, а на посту главнокомандующего русскими войсками. Но для того, чтобы избежать серьезных стычек с властями Царства Польского, наместником должен был быть преданный Константину и сносящий его капризы человек.

Таким человеком являлось доверенное лицо Константина Зайончек – некогда убежденный якобинец, а теперь владелец обширных поместий, которые за свои военные заслуги он вместе с Яном Генриком Домбровским в 1806 году получил от Наполеона. Однако, будучи назначенным Александром 1 наместником и возведенным Высочайшим указом от 17 апреля 1818 года в княжеское достоинство Царства Польского, он мог в любое время нарушить конституцию и сорвать общественные реформы.

Чувствуя, что варшавская земля становится опасной, Александр пожелал иметь в ней в качестве наблюдателя, советника и информатора русского, верности и таланту которого он мог бы доверять. И такого человека император нашел в протеже Чарторыйского Новосильцеве. Назначенный комиссаром при польском правительстве первоначально на три месяца, он оставался при нем постоянно и допускался на его заседания. При этом оно стремилось склонить его на свою сторону. Причем хуже всех оказался его «друг» Чарторыйский, в котором польская общественность видела кандидата на должность наместника.

Новосильцев получил место в правительстве, но только в качестве статского советника с правом голоса на его заседаниях, но без полномочий министра. Министрами же стали: Станислав Костка Потоцкий – министром народного просвещения и исповеданий, Тадеуш Антоний Мостовский – министром внутренних дел, Тадеуш Матушевич – министром финансов, Томаш Вавжецкий – министром юстиции, Юзеф Виельгорский – военным министром, а Игнатий Соболевский – министром и статс-секретарем Царства Польского.

Тем временем Константин начал вводить в армии сумасшедшие порядки, концентрируясь на парадах и отдельных мелочах. При этом он стал налагать взыскания за малейшие проступки, оскорбляя генералов и офицеров. В результате первые, среди которых были Княжевич, Домбровский, а также Хлопицкий, оставили службу, а другие, не в силах стерпеть нанесенного им публичного оскорбления, покончили жизнь самоубийством.

Проблемы армии, находившейся в руках великого князя, вышли на первый план. По закону от 1816 года она основывалась на всеобщей воинской повинности и десятилетней службе. При этом в состав польского войска входили две пехотные дивизии по три бригады в каждой, две кавалерийские дивизии по четыре полка, пешая, конная и гарнизонная артиллерия, а также инженерный корпус, гвардия из одного гренадерского полка, полк конных стрелков и позиционная батарея. Отдельный генеральный штаб назывался квартирмейстерством, а юнкерское училище, кадетский корпус и инженерно-артиллерийское подготовительное училище обеспечивали необходимую подготовку командного состава.

Суровая дисциплина и постоянные упражнения довели мастерство маневрирования и штыкового боя до редкого совершенства. Артиллерия тоже была на высоком уровне. При этом численность армии должна была составлять около 30 тысяч солдат. Планировалось также придание ей большого резерва из числа солдат, призванных на несколько недель на ежегодные учебные сборы. Однако это решение, которое в случае войны могло бы утроить армию, не вступило в силу. Не был основан и оружейный завод.

Заботясь о формальном обучении этой армии, Константин, явно нарушая конституцию, не очень-то обращал внимание на правительство. Не выдержав этого, военный министр генерал Виельгорский подал в отставку, и его место оставалось вакантным. Министерством же опосредованно руководил медлительный командующий армией генерал от инфантерии Мауриций Гауке, сдерживая, насколько это было возможно, выходки и порывы великого князя Константина.

Александр I знал обо всем этом и тяжело переживал, но должен был терпеть. Однако Чарторыйский, не понимая его положения, умолял императора в конфиденциальных письмах отозвать из Варшавы Константина. Не в силах сделать это из-за опасения за свою жизнь, Александр пытался все исправить своими частыми и длительными пребываниями в Варшаве, необычайной добротой к варшавскому обществу, перед которым он излагал свои взгляды на скорое присоединение к Царству Польскому Литвы.

При этом Александр был далек от того, чтобы ограничиться только ролью конституционного монарха, который подчиняет свою волю воле народа и его представителей в сейме. По мнению императора, сейму надлежало следовать его указаниям и увлекать за собой нацию. Поэтому придание Царству Польскому конституции, да к тому же столь либеральной, являлось для него своего рода проверкой. Ведь если эта попытка увенчалась бы успехом, то обособленность Царства Польского была бы зафиксирована, а его конституция стала бы примером для России. В случае же, если она окончилась бы неудачей, то конституцию можно было изменить или даже отменить. Поэтому, обязывая своих преемников приносить присягу, сам Александр этого не сделал и даже при формулировании положения в конституции о том, что никто не может быть обвинен без решения суда, придал данному положению такое звучание, чтобы можно было объяснить, что на царя этот запрет не распространяется.

Перед политиками, которые, заседая в Административном совете и в Государственном совете, тогда возглавляли народ, стоял сложнейший выбор – по какому пути идти и какую дорогу указать нации? Ведь если они оттолкнули бы от себя Александра, то такое грозило бы утратой всего того, что находилось за пределами конституционных форм, то есть собственного правительства и свободного национального развития, польских школ и языка, а также польской администрации. Более того, это несло в себе угрозу отмены тех национальных свобод, которыми пользовались польские губернии в составе Российской империи, и прощания со всеми надеждами на их присоединение к Царству Польскому.

Такая опасность была велика и реальна, и поэтому нарушение свободолюбивых положений конституции перед необходимостью сохранения национального существования теряло смысл. При этом, что бы ни случилось, у польского правительства был только один выход – придерживаться положений конституции. Ведь Александром руководило искреннее желание сохранить ее и править в ее рамках, а поэтому он давал правительству Царства разумные советы и указания.

Принимая их во внимание, правительству было бы легче противостоять выходкам и прихотям брата русского императора. Для этого польскому кабинету следовало также противостоять свободолюбивым оппозиционным течениям, возникавшим в обществе, и защищать от них монарха. Однако просвещенные и патриотичные, но неопытные в управлении государством и не лишенные стремления к популярности мужи, каковыми являлись члены Государственного совета, этого не понимали.

Им было дано два года для того, чтобы сформировать органы управления на основе конституции, и на подготовку необходимых законопроектов для первого сейма Царства Польского. И они усердно трудились, немало сделав для того, чтобы поднять опустошенную войной страну из руин, а также приняв ряд органичных законов, предусмотренных конституцией и представленных польским царем: «О Государственном совете», «Об Административном совете», «О политических и гражданских правах», «О тминных собраниях», «О сеймиках» и «О сейме», но с более смелой задачей они так и не справились.

Согласно конституции по предложению Государственного совета королю было поручено сформировать первый бюджет доходов и расходов. При этом было решено, что этот бюджет будет исполняться до тех пор, пока он не перестанет быть сбалансированным или не будет изменен правителем и обеими палатами сейма. Такое решение было разумным, потому что сейм, уже определивший бюджет, мог легче судить о том, почему он должен быть изменен или дополнен. Причем доходная часть бюджета сочеталась с сохранением или улучшением налогов, существовавших со времени последней их реформы на сейме 1811 года.

В выполнении этой задачи, которую конституционное правление должно было поставить на нормальные рельсы, Александр не только не создавал Государственному совету препятствий, а, наоборот, призывал его ускорить свою работу. Однако увещевания императора успехом не увенчались – Государственный совет и заседавшие в нем министры, в частности министр финансов Матушевич, а после него недалекий Венгленский составляли проекты налогов и бюджета, но выступить с ними в сейме не осмеливались.

При этом они разработали хитрую теорию о том, что первый бюджет может быть определен только после основательной налоговой реформы, а поскольку это требует много времени и усилий, то первый бюджет в сейм пока еще не может быть представлен. Причем Александра трудно винить в том, что он не возражал против данной теории, которая льстила его самолюбию. Поэтому до первого сейма, созванного в марте 1818 года, правительство издавало только проекты гражданских и уголовных законов.

Александр открыл сейм знаменательной речью, в которой провозгласил, что намерен ввести конституцию в России и присоединить Литву к Царству Польскому. «Сбываются ваши надежды и мои желания, – заявил он. – Вы дали мне возможность показать моей отчизне то, что я готовил для нее долгое время… Вы призваны подать Европе прекрасный пример и обратить на себя ее взоры. Результаты вашей работы покажут мне, смогу ли я, верный своим усилиям, расширить то, что уже сделал для вас».

Имея это в виду, сейм после обстоятельной дискуссии большинством голосов одобрил наиболее важные, хотя и довольно неудачно составленные проекты – уголовное право и закон об ипотеке, но отклонил проект семейного права, который, отменив положения кодекса о гражданских браках, восстанавливал церковные обеты канонического права о браке, но вынесение судебного решения в брачных вопросах оставлял за гражданскими судами. Поэтому против него по разным причинам голосовали и сторонники гражданских свадеб и разводов, и епископы, защищавшие церковные суды.

Собственных законопроектов сейм не принял, потому что конституция не наделяла его законодательной инициативой. Она только уполномочивала каждую палату обсуждать необходимость нового закона и подавать просьбу царю о необходимости внесения соответствующего проекта. Более того, конституция обязывала Государственный совет составлять общий отчет и после его обсуждения на совместном заседании обеих палат сейма направлять монарху.

Чуть позже был принят Органический статут, развивавший это положение, предоставив каждой палате право принимать воззвания (!) к царю, выражавшие мнение и отношение палаты к принятым подобным решениям. Однако тогда для сейма такое конституционное положение было не столько полезным, сколько опасным. Ведь это вводило прямые отношения царя с сеймом, а не с прикрывавшим его правительством. Более того, оно накладывало на каждую палату обязанность высказывать свое мнение о правительстве в специальном адресе, который надлежало составлять сейму в исключительных случаях.

В одном из таких адресов на имя царя сейм доложил о неконституционной деятельности правительства, то есть о непредставлении им бюджета, введении сбора на продажу спиртных напитков, дополнительных повинностей, жилищного налога, установлении монополии на соль и табак, изменении правил уплаты десятины без одобрения сеймом и без контрассигнования ответственными министрами своей подписью утвержденных царем законов. При этом вина министров действительно была большой, поскольку они постоянно подменяли собой функции монарха. Однако критика их поведения, выраженная в адресе, не нашла должного звучания и, среди вспышек заверений о своей преданности и благодарности, приняла характер укора и поучения.

Это, особенно рассуждения Чарторыйского о конституционном правлении, помещенные в адресе сената, задело Александра. Указав на его неправильную форму, Александр в письме Государственному совету с большим пониманием принял критические замечания сейма. Он согласился с необходимостью контрассигнования своих указов, выразил свое личное мнение по ряду вопросов, а затем распорядился, чтобы Государственный совет внимательно изучил все замечания и пожелания сейма и, отделяя правильное от неправильного, учел их в будущем.

Однако Государственный совет не выполнил его указания и не направил свои действия на возврат к конституционному пути, игнорируя общественное мнение, в котором оппозиция в сейме быстро нашла себе поддержку. Сама же общественность буквально бурлила из-за арестов политически подозреваемых лиц и заключения их в тюрьму по приказу великого князя вопреки положениям конституции.

Затем оппозиция обратилась к прессе. Между тем, при гарантиях свободы печати, в конституцию требовалось внести положение о том, что «закон предписывает меры по пресечению злоупотреблений по ее использованию». И проект этого закона, от которого зависела свобода печати, заставляла правительство подать в сейм не только конституционная обязанность, но и простое благоразумие. Поэтому Александр и поручил сделать это правительству, но оно, разрабатывая различные проекты, ни на одном из них не останавливалось, на что ему справедливо сейм и указал.

Ведь в Царстве Польском все еще сохранялась цензура, существовавшая со времен герцогства и осуществлявшаяся министром народного просвещения и исповеданий. Впрочем, такое незаконное положение дел смягчалось тем фактом, что некоторым печатным изданиям разрешалось выходить без цензуры. Конечно, такое продолжалось лишь до тех пор, пока общественное мнение не стало решительно выступать против властей.

Поводом для принятия соответствующих мер послужило мелкое происшествие, когда после просмотра одного театрализованного представления полиция наложила на него запрет. Однако Gazeta Codzienna («Ежедневная газета») увидела в этом нарушение конституции и начала агрессивную кампанию против властей. Тогда правительство для поддержания своего авторитета закрыло эту газету и опечатало ее типографию. Не удовлетворившись этим, наместник Зайончек до того времени, пока не будет принят новый закон о пресечении злоупотреблений в печати, своим решением от 22 мая 1819 года ввел цензуру в отношении всех газет и периодических изданий, а затем для предотвращения возможностей обхода этого постановления указом от 16 июля распространил его на печатные сочинения и произведения всех видов. Причем, издавая этот указ как временный, правительство могло его ослабить, представив на следующий сейм законопроект «О печати». Но оно этого не сделало, подлив тем самым воду на мельницу оппозиции.

Сейм, созванный в сентябре 1820 года, начал работу уже в накаленной атмосфере. При его открытии царь предостерег собравшихся от опасности следования в направлении либеральных принципов, захлестнувших некоторые страны Европы, и призвал к умеренности. Однако сейм, поддавшись оппозиции, отклонил проект уголовного производства из-за того, что не нашел в нем судов присяжных, несомненно преждевременных, но продиктованных доктриной свободы. Затем он принял предусмотренный конституцией проект закона о принудительном отчуждении частной собственности для общественного использования, но отклонил проект о народных представителях. Последний являлся весьма важным, поскольку должен был учредить прописанный в конституции парламентский суд для рассмотрения дел по преступлениям против государства.

В примечаниях к отчету Государственного совета сейм выдвинул обвинения против неконституционных действий правительства, довольно в одностороннем порядке критикуя его деятельность по поддержке промышленности, а не сельского хозяйства. Порицая же управление национальным имуществом и лесами, он советовал сдавать их в бессрочную аренду или продавать. При рассмотрении же петиции вообще разгорелись весьма жаркие слушания. В частности, депутат Немоевский предъявил обвинение министру Потоцкому и статскому советнику Сташичу в том, что они контрассигновали постановления наместника о введении цензуры. Были подготовлены пламенные речи, и на галереях собрана многочисленная публика. Однако большая часть палаты депутатов увидела в этом опасность. Удалив зрителей, она настояла на проведении тайного заседания и отклонила петицию.

В нормальных условиях в конституционно управляемом государстве отказ от такой петиции был бы расценен как победа правительства и доказательство умеренности парламента. Но тогда все было иначе. Александр обеспокоился отклонением представленных в сейм законопроектов и появлением в нем оппозиции. Поэтому, не довольствуясь отказом сейма от своего последнего предложения, он выразил ему свое недовольство и возложил на депутатов ответственность за то, что они, «пожертвовав надеждой, которая могла бы привести к разумному доверию, замедлили прогресс в работе по восстановлению своей родины», то есть присоединению Литвы.

Вместе с тем своим неконституционным поведением правительство способствовало усилению шумной и яростной оппозиции, которая с торжеством покинула сейм. Под лозунгом защиты конституционной свободы она проявилась в страстном осуждении тех, кто, стоя у руля государства, не защищал конституцию. Однако на самом деле это лишь лило воду на мельницу Новосильцева, который, стремясь отменить конституцию, тайно способствовал укреплению оппозиции. Возглавлял ее депутат от Калишского воеводства Бонавентура Немоевский, являвшийся верным последователем депутатов сеймов XVIII века, отстаивавших шляхетскую «золотую вольность». И хотя свои аргументы он черпал из литературы и выступлений членов французского парламента, это не уберегло его от обвинений в том, что он просто мстил наместнику за невыполнение обещанных ему авансов.

Реакция

Польское общество начало переходить к противостоянию в самый неподходящий момент, но поляки для всех своих действий почему-то всегда выбирали самое неблагоприятное время.

Тогда Александр возглавлял либеральное и свободолюбивое движение в Европе. Он поддержал его во Франции, Италии и даже в Турции, где оно выступало за освобождение греков. Однако вскоре это привело к революционным движениям против решений Венского конгресса и легитимизма⁴⁸, а также к основанной на этом политической реакции. В частности, Франция буквально кишела заговорами, которые провоцировало само правительство Бурбонов, чтобы было легче отменить конституцию и ввести суровые наказания. В Германии же прусское правительство преследовало союзы вольнодумцев, которые до того, когда требовалось победить Наполеона, поддерживало, но после, стоило лишь им начать требовать обещанной свободы, стало притеснять. Дело дошло до убийства писателя Коцебу⁴⁹ в Германии и наследника трона герцога де Берри⁵⁰ во Франции. В Испании же, Португалии, Неаполе и Пьемонте произошли вооруженные восстания.

Ужас охватил монархов Священного союза, которым казалось, что на Венском конгрессе они окончательно успокоили Европу, а для того, чтобы усилить результат, начиная с 1818 года ежегодно собирались на конгрессы в Ахене, Опаве, Любляне и Вероне. На них Александр, поддавшись влиянию реакционного австрийского министра иностранных дел Клеменса фон Меттерниха, испугался своих либеральных иллюзий и согласился подавить революционные движения в Италии Австрией, а в Испании бурбонской Францией.

Отказу Александра I от своей либеральной политики во многом способствовали также отношения в самой России. Удерживая Константина подальше от Санкт-Петербурга, он убедился, что со своим необузданным темпераментом тому будет трудно передать правопреемство на российский престол, на что тот имел право. Однако Константин сам облегчил, хотя и одновременно затруднил решение этой задачи. В 1819 году он влюбился в полячку Жанетту Грудзинскую и решил на ней жениться. Александр согласился на это и даже разрешил ему развестись со своей первой женой – дочерью герцога Саксен-Кобург-Заальфельдского Анной Федоровной⁵¹, но при условии, что дети от нового брака, неравного с точки зрения рождения супругов, не будут иметь права на престол. Он нарек Жанетту княгиней Лович и стал уговаривать Константина отказаться от императорского престола с тем, чтобы очередным претендентом на него стал третий брат Николай.

Константин на это согласился и 26 января 1822 года отрекся от своих прав на престол. Причем текст отречения до сих пор сохранялся в тайне. За это, насколько можно полагать, Александр передал в руки Константина все военное и гражданское управление шестью литовскими губерниями и Белостокской областью, а также ведение иностранных дел Царства Польского. В результате с превращением Константина в номинального отдельного пожизненного монарха Литва должна была присоединиться к Царству Польскому, что имело тем большее значение из-за того, что русским корпусам, стоявшим в Литве, предстояло пополняться людьми из числа местного населения и постепенно ополячиться.

Однако Александр на это не пошел и губернии те к Царству Польскому не присоединил. Таким образом, его лучшие намерения, с которыми он выступил на Венском конгрессе, а затем озвучил на сейме в 1818 году, разбились о грозное сопротивление российской олигархии.

Либеральные устремления Александра вызывали у нее настоящий ужас. Воспользовавшись предоставленной свободой масонским организациям, которые Александр, как раньше Наполеон, желая иметь в их лице свой инструмент, поддерживал, олигархи сформировали союз «Рыцарей Звездного Креста» под руководством Орлова, чтобы противостоять планам введения в России конституции, освобождения крестьянства и передачи Литвы Царству Польскому, чуть ли не угрожая императору разделить судьбу Павла 1. По литовскому же вопросу с этим союзом соглашалась еще более либеральная организация «Верные сыны Отечества» во главе с Долгоруким. При этом опасность для жизни русского императора была настолько очевидной, что в минуту горечи он высказался перед самыми близкими ему людьми, что решения свои объявит только по прибытии с семьей в Варшаву. Однако столь далеко Александр I не зашел и даже не осмелился провести расследование, чтобы покарать виновных. Он только издал в 1821 году указ о запрете создания тайных союзов, обуздав свои далекоидущие намерения.

Под влиянием всех этих внешних и внутренних обстоятельств в душе Александра произошли большие перемены в сторону религиозной и политической реакции. Первой же ее жертвой в Польше стал министр народного просвещения и исповеданий Станислав Костка Потоцкий. Этот просвещенный муж и настоящий патриот еще со времен Великого герцогства Варшавского с неутомимым энтузиазмом занимался вопросами народного просвещения. Как глава Палаты народного образования, созданной в 1807 году и расширенной в 1810 году с добавлением к ней Общества элементарных книг, он брал за образец законы Эдукационной комиссии и развивал их дальше, организовывая департаментские школы (названные позже воеводскими) по одной в каждом департаменте (воеводстве), шестиклассные школы с преподаванием классических языков, а также ведомственные и подведомственные четырех-и трехклассные школы (по одной в каждом повяте), общеобразовательные и, наконец, насколько это было возможно, начальные школы в городах и селах. Основанные же в 1808 году юридическая школа, необходимая для образования чиновников, и медицинская школа для обучения хирургов послужили зачатком Варшавского университета, а в 1809 году сбросил немецкую оболочку Краковский университет.

Все эти школы позволили развить годы мира, последовавшие за созданием Царства Польского. Так, в 1818 году в Варшаве был основан университет, состоявший из пяти факультетов и конкурировавший с университетами в Вильно и Кракове. Наряду с университетами действовали школа экономики и ветеринарии в Маримонте⁵², лесная школа в Варшаве, горная школа в Кельце и кадетский корпус в Калише. Благодаря этому расцвела и стала распространяться по стране польская наука, в научных кругах и в обществе зазвучали имена польских профессоров, а выпускники этих учебных заведений занялись общественной работой во всех областях. Развивались и средние школы, потому что в них начали преподавать по-настоящему образованные учителя, окончившие университеты.

Потоцкий предпринимал также новые попытки ввести начальные школы, о чем ранее решение приняла еще Эдукационная комиссия, разработав соответствующие учебные планы и учебники. Однако тогда это встретило слишком большое сопротивление в деревнях. Постановление же комиссии по просвещению 1818 года предписывало создание школьных приходов, взимание платы за обучение с жителей в соответствии с определенным тарифом, устанавливало школьный надзор за составлением списков детей и контроль над деятельностью учителей. Тем не менее основа, на которой Потоцкий строил всю эту организацию, была слабой, поскольку он не осмеливался придать ей законодательную базу, приняв в сейме соответствующий закон, и юридически возложить расходы на строительство и содержание школ на конкретные инстанции. Призывы же к добровольным пожертвованиям чаще всего оказывались без ответа, а организация школ и школьный надзор вызывали громкие жалобы на то, что власть вмешивается в отношения между владельцами сел и деревенским населением.

Следует также отметить, что Потоцкий хотел ограничить охват одной школой двух сотен дымоходов, то есть изб, и поставить надзор за ней в зависимость от местных факторов. Но это не помогло. Значительное количество школ действительно было создано, но в основном в городах и поселках с большим количеством детей. Их к ним приписали, но, сколько детей данные школы посещало постоянно, оставалось неизвестным. В сельской же местности это начинание вообще заглохло достаточно быстро.

Как министр по вопросам исповеданий Потоцкий в 1817 году издал королевские указы о ремонте старых костелов и строительстве новых, а также о выделении средств на содержание духовенства. В 1818 году он довел до конца заключение конкордата, в котором Святой Престол согласился на новое устройство церковной иерархии в Царстве Польском и создание архиепископства в Варшаве с привязкой к нему титула примаса. Однако в том же конкордате Потоцкий потребовал роспуска нескольких десятков монастырей, аббатств и коллегиальных костелов с передачей их имущества религиозному фонду. Пиаристов⁵³ и их школы он поддержал, но в монастырях, которые не соответствовали задаче просвещения, видел главную опору «мракобесия».

У поляков, даже среди дворян, действительно преобладало невежество и отсталость. И связано такое было с тем, что работу Эдукационной комиссии прервали разделы Польши, а навязанные обществу школы, где обучение производилось на иностранном языке, никакого влияния на население не имели. Лишь среди духовенства отдельные его представители выходили на передний план научного мышления и литературы, но в целом и духовные лица пребывали в невежестве. Еще не пришло время пробуждения истинного религиозного духа, главенствовал грубый материализм, и комическая поэма Игнацы Красицкого «Монахомахия» не утратила своей актуальности, поскольку понятия «католицизм» и «просвещение» в глазах многих выглядели как полные противоположности.

«Сливками общества» являлись масонские ложи, которые, перебравшись в Польшу в середине XVIII века, проповедовали образовательные и гуманитарные цели, но осуществляли их вне религии и церкви. Масоны боролись с «мракобесием», а самые отважные профессора университета в Вильно отстаивали право на иронию и насмешки, основав для этого литературное объединение с шутливым названием «Общество прохвостов».

Потоцкий вел борьбу также и на литературном поприще, высмеивая пороки польского общества в журналистских статьях под псевдонимом Сурок. А в 1820 году он издал поэтическую фантазию в четырех томах «Путешествие в Темноград»⁵⁴. В ней он подверг беспощадному и справедливому осмеянию суеверия, народную веру в чудеса, легенды и предания, а также социальные и политические установки народа и, будучи великим магистром Востока, страстно изобличил невежество и развращенность духовенства, непосредственно обрушиваясь на церковные ритуалы и учреждения, и прежде всего на инквизицию. И хотя книга издавалась анонимно, ее автор был хорошо известен. Поэтому епископы и выступили против него.

Епископ Краковский Воронин обратился с жалобой к Александру I, и тот, будучи православным, стараясь избежать обвинений в том, что он не заботится о католической церкви, признал справедливость жалобы и дал Потоцкому отставку. При этом последний остался членом Государственного совета и председателем сената, но руководство министерством народного просвещения и исповеданий перешло в руки ревностного католика и сторонника политической реакции Станислава Грабовского.

Историки не скупятся на слова осуждения всей деятельности Грабовского, обвиняя его в умышленном разрушении системы образования и закрытии школ. Однако это преувеличение. Попытка распространить начальное образование на село провалилась еще до него, и его вина заключалась лишь в том, что он ее не возобновил. Правовой и политический балласт удалил из средних школ не он, а Потоцкий, так как на том этапе развития образования он был преждевременным.

До снижающей уровень обучения в средних школах реформы, на которой настаивал Новосильцев, при Грабовском дело не дошло. Акцент же, который он сделал на изучение религии, следует поставить ему в заслугу. Его вина заключалась в том, что, руководя школьной молодежью, он поддался влиянию Новосильцева и Шанявского⁵⁵, который из некогда свирепого якобинца, будучи назначенным генеральным директором училищ в министерстве, превратился в орудие политической реакции.

Кроме Комиссии по народному образованию, было организовано также ведомство так называемых школьных кураторов для слежки за учителями и учениками и обеспечения того, чтобы учителя строго придерживались предписанной учебной программы и внушали учащимся ответственность, послушание и благосклонность по отношению к правительству. Во главе этого ведомства стоял кастелян Охсельвиц, но фактически руководил им Новосильцев. Началось преследование студентов, подозревавшихся в членстве в тайных союзах, которые были созданы университетской молодежью по примеру немецких Тугендбунда⁵⁶ и Буршеншафта⁵⁷по образцу масонских ассоциаций.

При этом большинство этих союзов придерживалось лозунгов добродетели и дружбы, а посвященные мечтали воскресить родину в границах первого раздела. За них и ухватился в 1823 году Новосильцев с тем, чтобы привлечь их к ответственности за государственную измену и напугать Александра.

Варшавским союзам удалось себя отстоять, но виленские подверглись репрессиям, и многие их члены были приговорены к тюремному заключению и ссылке вглубь России. Даже куратор Чарторыйский не смог их защитить. Потеряв доверие Александра, он ушел в отставку, и его место занял Новосильцев. Лелевель же, насаждавший с кафедры Виленского университета культ национального прошлого, был вынужден ее покинуть и переехать в Варшаву.

14 августа 1821 года был обнародован новый органический статут Государственного департамента (комиссии) по делам религий и народному образованию, по которому он был структурно разделен на Главное управление религиозных конфессий, дирекцию народного образования, а также на дирекцию церковных и образовательных фондов с введением в него примаса и двух епископов. В результате церковные дела были отданы в руки духовенства, а народному образованию придана религиозная направленность. Затем, не останавливаясь на достигнутом, общая реакция пошла дальше.

Причиной, точнее, предлогом для этого послужила деятельность тайных союзов, которые вышли из масонства, но приобрели патриотический и политический характер. Когда Александр I запретил в 1821 году такие союзы в России, наместник Зайончек своим указом от 6 ноября того же года тоже запретил все тайные союзы в Царстве Польском. В результате в Варшаве закрылся «Великий Восток», и казалось, что исчезло также общество «Польское национальное масонство», созданное Валерьяном Лукасиньским.

Его не устраивали общие цели вольных каменщиков, и поэтому в 1819 году вместе со своими ближайшими друзьями он и основал эту организацию, ставившую перед собой в высшей степени патриотическую цель – восстановить Польшу «от моря до моря». Лукасиньский написал устав общества, продумал его организационную структуру и занялся созданием лож, в том числе в Великом герцогстве Познаньском и Литве. Но этот обыкновенный майор 4-го пехотного полка не обладал большими достоинствами для того, чтобы сформированные ложи стали ему подчиняться. Так, наиболее важная из них – познаньская, куда вошли генерал Уминьский и полковник Прондзинский, отказалась ему повиноваться и образовала отдельную организацию Союз польских косиньеров⁵⁸. Договориться с ней не удалось, и «Польское национальное масонство» быстро, особенно когда в 1821 году был издан запрет на тайные союзы, прекратило свое существование.

Однако это не помешало Лукасиньскому приступить к созданию нового союза, на этот раз явно заговорщицкого толка, назвав его «Патриотическое товарищество». Он предполагал распространить его влияние на всю Польшу, но это ему не удалось. Лукасиньский смог завербовать в свою организацию только около ста человек из числа военных. При этом даже не верится, насколько безрассудной оказалась их деятельность. Заговорщики не смогли даже четко определить свои цели и средства их достижения, считая, что, когда наступит нужный момент, кто-нибудь из лидеров нации станет их направлять.

Упорно настаивая на соблюдении строжайшей конспирации, Лукасиньский одновременно не понимал, что в случае расширения деятельности его организации среди польских военнослужащих он рискует работать на Новосильцева, который из кожи вон лез, чтобы обнаружить в Польше какие-нибудь заговоры, и не гнушался внедрять своих агентов в студенческие союзы, чтобы представить их деятельность как государственную измену и удержать Александра от благоприятной для поляков политики и от обещанного присоединения к Польше Литвы. Причем обнаруженный им заговор среди военных должен был разъярить Константина, который, несмотря на суровость своего обращения с польской армией, ей гордился и верил в ее надежность. И Новосильцеву достаточно легко удалось раскрыть этот заговор. В 1822 году Лукасиньский и несколько его помощников были арестованы и преданы военному суду, который в 1824 году приговорил их к суровому многолетнему тюремному заключению.

Новосильцев добился своего и вызвал подозрительность и недоверие к полякам у Александра и даже Константина. Пользуясь этим, он создал гигантскую шпионскую сеть в Царстве и Литве.

Наряду с ней заработали управления военной полиции, возглавлявшиеся бывшим генералом легионеров Рожнецким, отделения муниципальной полиции под руководством Любовицкого, а также службы великого князя под руководством его друга детства и доверенного лица генерала Куруты. При этом Новосильцев подчинил все эти органы так называемому Центральному бюро, которое лично сам и возглавил. Он покрыл сыскной сетью Варшаву и все провинции, получив на это громадные финансовые средства от польского правительства, города Варшавы, великого князя и самого русского императора. В результате повсюду стала расцветать коррупция, не щадя даже высшие эшелоны власти. Грели на этом руки и те, кто играл первые роли в полиции, вызывая у нормальных людей не только боязнь, но и презрение.

В таких условиях о предложении сейму рассмотреть законопроект о прекращении злоупотреблений в печати не могло быть и речи, тем более что сейм не внушал уже доверия и его созыв постоянно откладывался. Напротив, декретом от 7 мая 1822 года наместник издал подробные положения о цензуре. Осуществлять ее должен был генеральный директор общественного просвещения с помощью трех референтов. По делам же, относящимся к вопросам религии, морали и обычаев, при необходимости он уполномочивался взаимодействовать с соответствующими духовными властями.

Цензура уничтожила политическую критику в публичных изданиях и запретила распространение зарубежных научных работ, которые считались опасными и поощрявшими революционный дух и свободомыслие. Было решено стеной оградить польское общество от интеллектуального движения за границей. И если в 1819 году молодым людям разрешили выезжать на учебу за границу, признавая полученные в зарубежных университетах дипломы, то в 1822 году им приказали отправляться в зарубежные научные учреждения только после получения специального разрешения наместника через подачу заявления в Комиссию по народному образованию.

Излишне говорить, что все эти полицейские меры не остановили развития либертарианства⁵⁹ среди наиболее горячей части общества и только пробудили в нем дух сопротивления навязанным запретам.

Тем временем на конституционные власти начала надвигаться опасность с другой стороны. Выше уже говорилось о том, что правительство, изворотливо прикрываясь толкованием положений конституции, не представило сейму ни проект бюджета, ни проект налогов. Но хуже всего было то, что оно вообще не придерживалось заложенного для него бюджета и тратило большие суммы денег на различные цели, в частности на строительство в Варшаве и на создание заводов, не заботясь о том, хватит ли на это доходов.

Отсюда возник хронический дефицит бюджета, а поляков принялись обвинять в том, что они не умеют управлять государством. Император же Александр I, рассмотрев поступившие к нему жалобы, высказал в отношении польского правительства, то есть Административного совета, следующее: «Теперь нам нужно подумать, есть ли у Польши перспектива самостоятельного политического существования или нет? Может ли Царство Польское в его нынешнем составе поддерживать себя собственными средствами, или оно должно принять другую форму, более соответствующую его собственным ресурсам?»

Над Царством Польским навис дамоклов меч, но его отвел князь Ксаверий Любецкий. Этот уникальный человек был твердо убежден в том, что Польша может иметь условия для своего существования только в связке с Россией. Во времена Великого герцогства Варшавского он работал над проектом Литовского княжества и проявил при этом необыкновенный талант. Тогда Любецкий принимал участие в деятельности временного правительства в Варшаве, а в момент создания Царства Польского ему поручили урегулировать взаимные денежные претензии с соседними странами. В ходе этих трудных и запутанных переговоров он проявил необычайное трудолюбие, твердость и силу аргументации, преодолел сопротивление прусской и австрийской делегаций и неожиданно быстро и с прибылью довел дело до конца.

Об этом узнал Александр I, который в 1821 году, присутствуя на конгрессе в Любляне, назначил его министром финансов Царства. Приняв данное назначение, Любецкий решил доказать, что Царство Польское способно развиваться за счет собственных средств и что опасения насчет его способности в самостоятельном политическом существовании являются неосновательными.

Обнаружив пустую казну, он спас положение тем, что обратился к гражданам с призывом досрочно внести налоговые платежи, взял займы у евреев и с помощью военных начал жестко проводить принудительное взыскание текущих налогов. При этом, несмотря на полную неразбериху, Любецкий не стал реформировать прямые налоги, полагая, что для этого время еще не пришло. Не стал он их и повышать, довольствуясь строгим исполнением платежей.

Увеличения доходов Любецкий стремился достичь за счет повышения налогов на потребление соли и спиртных напитков, упрощая порядок их сбора. Сборы с содержателей питейных домов он изменил таким образом, чтобы придать им в городах характер государственной монополии, вплоть до сдачи этих заведений в аренду. Причем это не слишком обременило потребителей пива и водки, так как исключило возможность получения различными посредниками незаконной прибыли.

В результате уже в октябре 1823 года Любецкий смог доложить Александру I о том, что баланс в бюджете Царства Польского восстановлен, а накопления даже стали увеличиваться. Причем данную задачу он решил в борьбе с Новосильцевым, который из-за расстройства финансов намеревался отменить конституцию, а видя, что его планы рушатся, принялся защищать польское общество от фискальных мер министра финансов.

Претворял свои замыслы Любецкий и в ожесточенной борьбе со шляхтичами, вся традиция которых была направлена против строгой налоговой морали. Одни строили ему козни, а другие по-дружески предупреждали, что чрезмерное завинчивание налоговых гаек приведет к обеднению страны. Причем с таким предупреждением обратился к нему и Чарторыйский. Но Любецкий не сдался и, найдя поддержку в лице Александра I, начал славно трудиться над оздоровлением финансов и налоговой морали.

Однако он не был тем, кто мог бы повернуть власти Царства на конституционный путь. Ведь Любецкий вырос в условиях, которые господствовали в Литве, а воспитывали его в придворном пажеском корпусе⁶⁰. Он стал военным и, будучи офицером, принял участие в итальянском походе Суворова. Любецкий был пропитан абсолютизмом и, как министр Царства Польского, гораздо лучше чувствовал себя при петербургском дворе, чем в своем крае с его конституционным строем. Опираясь на монарха, он противостоял Новосильцеву и даже великому князю, но о внесении проектов бюджета и налогов в сейм не думал и не препятствовал развитию реакционного направления во всех сферах общества.

После перерыва, длившегося несколько лет, когда заговоры были ликвидированы, наконец пришло время для созыва сейма, но перед этим было решено полностью сломить оппозицию, не стесняясь в применении насилия. Вместо того чтобы умилостивить шляхетскую оппозицию и привлечь ее на сторону властей, как это делали польские короли, обещая ее лидерам прибыльные староства, на этот раз против оппозиции стали действовать решительно.

В 1822 году Немоевский⁶¹ написал письмо Александру I, ходатайствуя за одного дворянина, арестованного в Варшаве за связь с итальянскими революционерами, не понимая, что прошли те времена, когда любой шляхтич писал письма королю, а Станислав Август отвечал каждому. В ответ он получил приказание от великого князя подписать декларацию о том, что он никогда не приедет в то место, где обиженный им император будет принимать гостей. Затем, когда калишский сеймик избрал его и его брата в совет воеводства, наместник это избрание отменил. Когда же сеймик избрал его повторно, то наместник снова отменил результаты выборов и больше совет воеводства не созывал.

Однако, когда в 1825 году сейм все же был созван, Немоевский, несмотря на подписанную им декларацию, отправился в Варшаву в качестве депутата. Тогда на заставе Немоевского задержали, вернули назад в его имение в Калише и интернировали в собственном доме.

Помимо этого еще больший удар был нанесен по оппозиции 1 мая 1825 года, когда власти опубликовали царский указ, в котором отмечалось, что «публичное проведение совещаний в обеих палатах сейма побуждает выступающих действовать скорее ради сиюминутной популярности, а не на благо общества, превращая такие собрания в пустые декламации»… Поэтому в качестве дополнения в конституцию было внесено положение о том, что «собрания, предназначенные для открытия и закрытия сейма, и те, на которых будет объявляться царская санкция по законопроектам, будут, как и прежде, проводиться публично с соблюдением обычных церемоний, но выборы комиссий и любые другие совещания и обсуждения в палатах всегда будут осуществляться в закрытом порядке».

Такое решение являлось самовольным изменением конституции, что сделать Александр считал себя вправе. Но это привело к ожидаемым результатам.

Сейм 1825 года прошел нормально, и слушания на нем были основаны на фактах, в результате чего оказались принятыми важные и масштабные законы. Наиболее значимым из них являлся закон, изменивший первый том гражданского кодекса Наполеона, куда были внесены положения канонического закона о браке. В результате разводы отменили, но светское законодательство по вопросам супружества сохранили. Кроме того, депутаты одобрили законопроект о создании Общества земельного кредитования, которое спасало от разорения задолжавших владельцев поместий и пересматривало политику нового министра финансов, а также законопроект об ипотеке. Наряду с этим был принят закон, разрешавший выкуп имущества, находившегося в бессрочной аренде, о чем будет сказано отдельно, фактические комментарии к отчету Государственного совета, некоторые петиции и адрес к монарху.

Александр остался доволен всем ходом сейма, не пожалел похвал в его адрес и даже принял участие в большом бале, организованном сеймом по случаю своего закрытия.

Оппозиции не удалось наделать шума во время заседаний сейма и громогласно заявить о себе в обществе, так как за этим надзирала цензура печати. Однако прежде, чем мы перейдем к рассмотрению дальнейшей политической борьбы, следует сказать несколько слов о работе, проделанной в области просвещения и экономики.

Просвещение

Наиболее горькими для дела народного просвещения в Польше являлись первые годы после последнего ее раздела. Это было время, когда закрывались основанные Эдукационной комиссией школы либо происходило их онемечивание на подвластных Австрии и Пруссии территориях, а также насильственное изменение программ обучения в иезуитских школах в областях, отошедших к России.

Тем не менее развитие научной мысли и литературы не остановилось, поскольку еще были живы выдающиеся ученые и писатели времен Речи Посполитой: Красицкий до 1798 года, Альбертранди до 1808 года, Коллонтай до 1812 года, Чацкий до 1813 года, Сташиц и Оссолинский до 1826 года и Немцевич до 1841 года. В 1800 году польская интеллектуальная элита основала в Варшаве Общество друзей науки, занимавшееся научной работой. Его члены выступали с лекциями и просвещали своих соотечественников, а в 1803 году добились подтверждения устава общества со стороны прусского правительства. Тогда же, о чем говорилось выше, зажглось яркое пламя польской науки в Вильно в Литве и на Волыни в Кременце.

В Варшаве и во Львове ожили театры Каминьского и Богуславского, которые культивировали польский язык в те годы, когда он подвергался повсеместному поруганию. Появились также литературные журналы. Продолжая традиции поэзии Анны Станиславской (1651—1701), снова стали слышны стихи в форме унаследованных от французов псевдоклассических трагедий, романсов в духе житейских и исторических романов Вальтера Скотта, различных од и сказок, являвшихся в первую очередь переводами произведений античной и французской литературы. Кроме престарелого уже Немцевича, зазвучали имена Каэтана Козьмяна, Францишека Венжика, Яна Павла Воронина, Людвика Осинского, Францишека Ксаверия Дмоховского, Алоизия Фелинского, Казимира Бродзинского и возвышавшегося над ними своим настоящим поэтическим талантом графа Александра Фредро, написавшего бессмертные комедии.

Расширились и исторические исследования. В частности, члены Общества друзей науки продолжили изучение польской истории, развивая труды Нарушевича по истории польского народа, правда не обладая его талантом и не используя его метод. Это привело к тому, что труды Яна Баптиста Альбертранди, Немцевича, Лукаша Голембиовского и Михала Димитра Краевского не углубили исторического знания. В большей степени на основании изучения первоисточников это было сделано Тадеушем Чацким и основателем Львовского института Оссолинских Юзефом Максимилианом Оссолинским.

Более совершенный метод исторического исследования был предложен приехавшими из-за границы учеными Ежи Самуэлем Бандтке и Яном Винценты Бандтке, а также составителем изданного в 1807—1814 годах шеститомного «Словаря польского языка» – первого объемного труда такого рода – Самуилом Богумилом Линде и учителем Лелевеля немцем Годфридом Эрнестом Гроддеком. При этом работы этих историков не ограничивались описанием событий, а были связаны с жизнью и тогдашней политикой нации. Не случайно их лозунгом являлось латинское выражение о том, что история выступает в качестве magistra vitae («наставницы жизни»). Поэтому в своем стремлении, чтобы так и было, они считали необходимым излагать только правду.

К тому же в обществе того времени видную позицию занимали люди, которые приняли участие в работе четырехлетнего сейма и осудили в конституции 3 мая предыдущую анархию. Среди них никому и в голову не могло прийти желание хвалить эту анархию, поскольку именно в ней они видели главную причину падения Речи Посполитой. А такое могли осознавать только трезвые политики, которые стремились возродить отчизну, учитывая сложившиеся условия.

Уже известный юрист, депутат четырехлетнего сейма, ставший позднее соучредителем Высшей волынской гимназии, которая в 1819 году была реформирована в Кременецкий лицей, Тадеуш Чацкий в предисловии к своему труду «О литовских и польских законах», опубликованному в 1800 году, показал, насколько ясно он смотрит на прошлое нации. Называя причиной упадка отсутствие сильного правительства, он выделил в прошлом все моменты, когда можно было такую сильную центральную власть построить, и обвинил королей в государственной измене за то, что они этого не сделали.

Сам Чацкий так и не исполнил свое намерение самостоятельно написать историю Польши, но это сделал Ежи Самуэль Бандтке в превосходной для своего времени книге «История Польского королевства», опубликованной в 1810 году и переизданной в 1820 году. Это был первый труд, который представил польскую историю вплоть до царствования последнего короля, используя самые передовые для того времени методы исследования найденных источников на основании предметной оценки людей и событий.

Суть его суждений сводится к словам: «После смерти Батория счастье оставило Польшу и исчезло в бездонной пропасти гражданских междоусобиц. Отчизна погрузилась в долгое правление непригодных королей, когда способные правители всходили на ее трон только на короткое время. После последней неразберихи она попалась на уловки соседей, а затем, потерпев бесчисленное количество поражений, поддалась давлению веками накапливавшихся недостатков именно тогда, когда любой способ спасения либо уже запоздал, либо по превратности судьбы при столь неблагоприятных обстоятельствах оказывался неэффективным».

Еще большее влияние, чем книга Бандтке, оказал на молодежь и широкие народные массы труд Немцевича «Исторические песни» с примечаниями, вышедший в 1816 году и несколько раз переиздававшийся в последующем, что свидетельствовало о его необычайной популярности. «Исторические песни» пробуждали патриотизм, беспощадно разоблачая пороки самых выдающихся исторических деятелей и заставляя относиться к ним с меньшим подобострастием.

В начале 1817 года с рецензией на «Исторические песни» выступил не кто иной, как Иоахим Лелевель, который, обнаружив в них и комментариях некоторые отклонения от истории, построил на этом свои главные претензии в том, что они искажают процесс падения Польши, и, коротко описав его, завершил свою критику следующими словами: «Трудно ожидать, что Провидение пошлет необычных людей, чтобы они смогли поднять с колен и спасти униженный народ. Обычно человеческие дела идут своим чередом. Вина народа, несомненно, повлекла за собой его падение и определила последний момент его упадка. Но по мере совершения им ошибок и просчетов происходили определенные явления, его положение менялось, появлялись обстоятельства, которые влияли на судьбы простых людей, меняя их жизненный путь, и которым они вынуждены были уступать. И последнее падение народа произошло именно так… Этот образ говорит человеческому сердцу гораздо больше, чем сотые доли воспеваемого величия и могущества. Точно так же падение каждой нации, какое произошло с нашим народом, мало влияет на ближайшее время и больше важно для будущих поколений, для которых оно становится серьезным предупреждением и наукой».

После длительной работы и тщательных исследований Лелевель опубликовал наконец в 1829 году свой труд «История Польши в популярном изложении». Эта нашумевшая книга, свободная еще от республиканской доктрины, в которой Лелевель погряз, бросившись в политику, впервые вплела в политическую историю вопрос о социальном устройстве общества и довела изложение польской истории до крушения Речи Посполитой, надолго став учебником истории для возрождавшейся нации. Она неоднократно переиздавалась с внесенными в нее, причем не всегда лучшими, изменениями.

Закончил ее Лелевель предупреждением для молодых читателей, которое звучало следующим образом: «Прочитав историю старой Польши, вы найдете в ней много ошибок и проступков, совершенных нашими предками, и много хорошего. Последствия сделанных правонарушений таковы, что вы вынуждены нести за них ответственность. По воле Провидения поляки пострадали за грехи своих предков. Воспользуйтесь преимуществами этого великого учения, остерегайтесь ошибок, которые поляки совершили столетия назад, но в то же время познайте добродетели своих предков».

Независимо от этих изысканий и взглядов на польскую историю появились и историко-этнографические исследования, связанные с отношениями между Царством Польским и Россией и углублявшие эту связь теорией славянского братства. Такими исследованиями занимались князь Александр Антоний Сапега, Маевский, Кухарский, Раковецкий, Адам Чарноцкий (Зориан Долейга-Ходаковский), Бродзинский и Суровецкий.

Наиболее далеко в этом направлении пошел Сташич в своей лекции, которую он прочитал в 1815 году в Варшаве в Обществе друзей науки. В ней он призвал к единению славян, зависевшему от объединения польского и русского народов, сказав следующее: «Полякам в отношении русских негоже быть их рабами. Они готовы стать их братьями. Объедините же эти народы соответствующим законом под властью одного императора и короля в одной народной массе».

Такой призыв он обосновывал тем, что Россия спасла полякам их язык, национальные учреждения, соблюдая закон и справедливость, а также проводя обучение на родном языке, тогда как на территориях немецких захватов польский народ сразу был поражен в своих правах, а их правительства с самого начала намеревались превратить поляков в немцев. Однако преподнесенная таким образом идея братства в момент основания Царства Польского не была понята основной массой поляков, приписывавших раздел Речи Посполитой главным образом России, у которых были еще свежи воспоминания о недавней с ней борьбе и кому она так и не вернула все захваченные у них земли.

Именно это отобразил Ян Павел Воронин в своей поэме «Святыня Сибиллы», опубликованной в 1818 году, а затем переизданной в 1828 году, в которой он, популяризируя работу Бандтке, представил величие и упадок Польши, а также сделал из этого выводы в качестве своеобразного предостережения. Воронин, не колеблясь, заклеймил предателей, погубивших свою родину, но одновременно и предостерег от примирения с оккупационными властями, заявив следующее: «Тот, кто с новым бытием женится на могиле своего отечества… не горел за него, будучи вдохновленным огнем, сошедшим с небес…»

Воронин считал, что народ своим ужасным поражением и унижением уже искупил свои грехи, и поэтому, обращаясь к Богу в гимне, сказал Ему: «Поскольку Ты не можешь наказать без причины, наша участь должна быть плодом нашей собственной вины. Наши слезы являются свидетелями ошибок и улучшений, а Ты смотреть не можешь на брызги человеческих слез и, как добрый отец, не отринешь своих детей… Произнеси же древнее слово Твое: „Гнилые кости, восстаньте из могилы, облекитесь духом, телом и силой“».

Когда епископ Краковский Воронин, ставший сенатором Царства Польского через три года после его образования, заявил, что народ своим падением и унижением уже искупил свою вину и обратился к Богу о его воскрешении, то не было ничего удивительного в том, что народ его услышал.

Здесь следует отметить, что историки выполнили свою задачу, отобразив весь ужас падения Польши, но политики того времени не извлекли из истории уроков и не обосновали свою политическую программу, опираясь на исторический опыт. Они не разъяснили народу, что в сложившихся условиях он должен сосредоточить все свои силы на внутреннем возрождении. Историки проявили мужество, чтобы показать обнаженную, хотя и неприятную картину, а вот у политиков, обладавших властью, не хватило смелости отстоять необходимые для поляков программы. Поэтому могло показаться, что политика примирения с царем и с Россией продиктована лишь слабостью Польши, если не зависимым ее положением.

При этом большую роль сыграла постоянно усиливавшаяся цензура. Однако, не позволяя публиковать в печати высказывания политической оппозиции, она исключала возможность публичной борьбы с ней. В результате скрытая оппозиция, оставаясь без критики и обличения ее неправоты, все более и более революционизировалась. В то же время патриотические и революционные устремления в польском обществе соответствующей патриотической программой по использованию сложившихся условий для подъема нации и построения более светлого будущего не поддерживались.

Сильно расширенная в 1822 году цензура, не допуская обсуждения текущей политики, препятствуя изданию польских книг различными ограничениями и мешая притоку в Польшу подозреваемых в стремлении к свободе иностранных книг, однако, не заметила, что польское революционное движение получило могущественного союзника. Дело заключалось в том, что романтизм в то время был далек от текущей политики и противостоял классическому направлению тогдашней современной литературы. Между романтиками и классиками развернулась страстная борьба, в которую цензура не находила причин вмешиваться. При этом она не заметила, что в этом противостоянии, наряду с литературными течениями, одновременно борются друг с другом два наиболее актуальных политических направления. Ведь если господствовавшая тогда политика была основана на рациональной критике и на историческом опыте, то романтизм провозглашал превосходство чувства и воображения над разумом. К тому же у него был мощнейший союзник – настоящая великая поэзия.

Романтизм пришел в Польшу из Германии, а наибольшее влияние на чувства и воображение молодого поколения оказали драмы Фридриха Шиллера «Вильгельм Телль», «Орлеанская дева» и «Дон Карлос», прославлявшие борьбу с деспотизмом и захватчиками. Силу же данному направлению придал английский поэт Байрон, поэмы которого были проникнуты духом свободы. Нашелся и в Польше окончивший университет в Вильно гениальный поэт Мицкевич, который вступил с ними в соревнование. Уже первые его стихотворения «Песнь Филаретов» и «Ода молодости» силой своих чувств, образности и поэтического очарования привели молодежь в восторг. Ведь они искренне передавали те чувства, которые всегда воодушевляют молодых людей во всех странах и во все времена.

В Польше их девиз «соизмеряй свою силу со своими намерениями» явился предвестником национальных бедствий не потому, что с ним выступила молодежь, а потому, что старшее поколение перед ним капитулировало. Ведь в поэме «Гражина» осуждалось вовлечение противника во внутренние дела, а в «Конраде Валленроде» содержалось поощрение тех, кто занял пост во враждебном правительстве с тем, чтобы затем легче было врага предать.

Таким образом, романтическая поэзия стала призывом народа к борьбе с врагом – царизмом и Россией и дала молодежи право взяться за дело без оглядки на старших. Возможно, это вылилось бы просто в полемику, поводом для которой послужило появление «Конрада Валленрода» в 1828 году, но цензура этого не допустила. В результате спор между сторонниками политики примирения и политики борьбы велся и разрешался не в области литературы, а в области «сеймского суда», о котором речь пойдет несколько позже.

Bepul matn qismi tugad.