Kitobni o'qish: «Проклятие прогресса: благие намерения и дорога в ад»

От автора

Провинциалам пятидесятых

Эта книга состоит из двух частей. Первая и основная часть посвящена технологическому натиску на планету, развившемуся как следствие в корне ложного – так называемого естественно-научного – представления о мире; вторая («Русская душа как причина русской истории») – происходящим уже не один век в России процессам ее духовной деградации вследствие опять-таки ложного – атеистического, светского и наихудшего из всех – интеллигентского – понимания возможностей и целей ее развития. Оба искажения, накапливаясь в течение так называемого Нового времени как отклонения от некоторого пути (или, возможно, являясь своего рода негативным предопределением), проявились в достаточной полноте в ХХ столетии и благодаря этому стали видимыми нам всем. Осталось не закрывать глаза на это видимое – но именно к подобной страусиной тактике склоняет нас утешительная привычка. Размеры и общность опасности, впрочем, таковы, что не могут не побуждать к перемене отношения к ней на зрячее.

Предпринятые в обеих частях сопоставления приняты в качестве приема исследования. Характер сопоставлений различен, но цепочка взаимосвязей прослеживается сходным образом в материалах I и II части. Поясним ее действие на примере из отечественной истории. Возьмем за первое звено исторической цепочки демократические убеждения русского поэта Н.А.Некрасова: искренняя любовь и сострадание великого поэта к народу (крестьянскому миру, быту, труду) – некрасовский «Современник» – демократы-революционеры (Чернышевский и др.) – организация «Земля и воля» – «Народная воля» и другие боевые партии – основание РСДРП – февральский, а за ним октябрьский переворот 1917 г. – коллективизация 1929–1933 гг. – гибель (суммарно с Гражданской войной) свыше 30 млн. крестьян-хлеборобов, то есть гибель того самого крестьянского мира, во имя которого честнейшим образом положил свою жизнь поэт и редактор Н.А.Некрасов (и в итоге – закабаление уцелевших крестьян новым крепостным игом, худшим прежнего). Как видим, на всех этапах в качестве цели действует некий положительный идеал, но цепочка в целом приводит к результату, не просто противоречащему исходной цели, но вопиюще ей обратному. Сходная диалектика прослеживается и в развитии материалистической науки XVI–XX вв. от Коперника и Кеплера до Хиросимы и Чернобыля. Это позволило объединить материал I и II части в единую книгу и дать ей общее название.

Оба исследования (как мы надеемся) достаточно субъективны; общая их особенность – стремление довести исследование до корневых причин происходящего (субъективность служит тому только инструментальным средством). Но если ложности пути России в ХХ веке (включая и либерально-демократический переворот, в целом усугубивший ложь) посвящены многие исследования, то о ложности так называемой естественно-научной картины мира, приведшей к тяжелейшим планетарным последствиям, не говорится вовсе. В этом отношении первая из двух частей, по-видимому, наиболее шокирующа для читательского восприятия и далее ее особо предваряет предисловие, для начала могущее показаться странным; однако оно – всего лишь поясняющее.

Доброкачественна ли цивилизация?

Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз?

М. Ю. Лермонтов

Предисловие

Данная работа возникла первоначально как совершенно самостоятельная попытка выявить истоки экологического кризиса ХХ столетия. В своем развитии эта тема, постепенно углубляясь и все обрастая, что называется, сюрпризами, образовала цепочку выводов, отчасти шокирующих, – но в результате множество разнородных фактов обрело общий подход. Выстроенная авторская версия, изложенная систематически, составила содержание этой части книги. В силу своей специфики, она потребовала развернутого изложения с привлечением по возможности разносторонней аргументации, а затем и выработки некоторых программных положений. В заключении работы сформулирована Зеленая стратегия, представляющая собой сжатый итог исследования.

Таким образом, настоящая работа в целом не есть интерпретация чего-либо известного, а выраженные в ней взгляды далеки от общепринятых.

Содержание предпринятого исследования, кратко, состоит в следующем. Итоги технологического развития эпохи научной и промышленной революций ХVII–XIX вв. в Европе и в особенности итоги форсированного развития технологий ХХ века в мире в самом общем виде могут быть охарактеризованы как построение внутри земной природы искусственного (синтетического) мира – технологической цивилизации, и в его отношениях к природе можно усмотреть ряд черт, свойственных недоброкачественному физиологическому новообразованию внутри животного организма. Эти черты оказываются отнюдь не только внешними и совсем не поверхностными, – между двумя структурами обнаруживается глубокое родство. Соответственно, развитие обеих идет в направлении подавления функциональных жизненных процессов.

Поверить в столь серьезную аномалию окажется возможным, если станет ясна ее предопределенность. В подкрепление несчастливой метаморфозы существует своего рода «опора на причину». В работе обосновывается утверждение, что планетарная экологическая катастрофа ХХ столетия (именно так следует квалифицировать углубляющийся планетарный кризис технологического отравления Земли) как возможность логически содержится в самих истоках научного знания – в аналитическом методе как таковом (неправомочность метода относится не только к научно-технологическим, но и к научно-социальным, научно-биологическим и другим новациям – к «наукопроизводимой» цивилизации вообще: ярким примером тому служит научная идея коммунизма и процедура ее внедрения в российскую практику; примеры вообще неисчислимы). Принципиально, что это никакие не «ошибки» или просчеты метода, но сам он оказывается глубоко чужд функциональной Жизни с ее бесчисленными взаимосвязями.

В то же время аналитического инструментария, научного знания оказывается совершенно достаточно для строительства (синтеза) искусственного мира, в котором правота научных законов уже непререкаема, – только сам он, этот мир как целое, оказывается более и более враждебен живой природе (следовательно, человеку). Сегодня этот мир прорастает в ее живые ткани, отключая, одну за другой, связи человека с корнями жизни и уничтожая саму ее на Земле.

Таков «предварительный диагноз» происходящего – и это именно диагноз, а отнюдь не метафора. Если он справедлив, то практика ХХ столетия, по существу, отвергла аналитический научный метод познания – другими словами, математизированное (вообще логизированное) естествознание не в частях, а в целом ложно в своей основе. Ценность научного знания, таким образом, незаметно для нас поменяла знак: чем одареннее ученый, тем даже потенциально более он содержит в себе возможность нанесения вреда.

Отсюда неизбежен вывод о необходимости перемены фундаментальных мировых стратегий (базовых концепций) развития: экономической, энергетической, технологической, о смене самой парадигмы – о приоритете интересов природы над интересами человеческих сообществ, категорическом отказе от «вырывания» у природы тайн, от насильственного ее преобразования. «Права природы» оказываются рангом выше «прав человека», поскольку сами эти последние обращаются в ничто при подрыве оснований жизни. Что до самой технологической цивилизацией во главе с паразитической энергетикой, то она должна быть подвергнута разумно-постепенному, но неотложному и глубокому системному демонтажу. По существу, почти вся она должна быть демонтирована – задача только в том, чтобы избрать должную последовательность, минимальные сроки и минимальную ей замену в части энергетики, транспорта и т. п. – либо вся она рухнет с еще большим треском, чем мировой коммунизм. Важно, что при этом научный инструментарий вовсе не отвергается, скорее, обретает, в известном смысле, свое истинное назначение. Требуемая постепенность лучше всего выражается формулой «торможение» – т. е. снижение, первым делом, скорости наращивания ряда производств в мире, прежде всего, производства энергии. То, что при этом необходимо опираться на «разумную договоренность» (и прежде других, межгосударственную), может порождать довольно глубокий пессимизм, – но гораздо более обоснованный пессимизм содержат в себе перспективы дальнейшего расширения технологической «опухоли».

Таким образом, диагноз – не приговор, а возможный стимул радикально иного отношения к жизни, основание для глубоких перемен.

Первый раздел («Диагноз») является исходной точкой исследования: дальнейшее опирается на диагноз как на факт, получающий, однако, в исторической ретроспективе новое углубленное обоснование. Именно в опоре на факт состоит главное отличие развиваемого нами воззрения от суждений теоретиков прошлого об опасности научных представлений, которые (суждения) легко могли быть (и были) проигнорированы: длительное время научные открытия воспринимались как победа разума, т. е. выступали в форме, лестной для человеческой гордыни; факт поражения жизни отвергнуть уже нельзя, возможны лишь те или иные, никак не утешительные, его интерпретации.

Сделаем одно примечание. Нетрудно заметить, что в работе мы сами используем метод анализа, отвергаемый как метод познания. Это прямая необходимость: с людьми материалистической выучки (нынче это 9/10 активного мира, и работа адресована по преимуществу им) следует говорить на их языке – языке какой ни есть логики: иного не станут слушать. Никакого «порочного круга» здесь нет. Для верующего читателя интерпретация происходящего самоочевидна.

Заметим уж к слову, что логика, может быть, вообще любезна всем нам оттого, что понятна и доставляет почти единственную основу для умозаключений. Однако к истине она может иметь отношения не более, чем поиск монеты под фонарем только потому, что под ним светло. Ищущих не там, где потеряли, а там, где «светло», не так мало на свете, как может показаться. Для этих господ мы потрудились перенести «монету» под их фонарь.

Научная картина мира как фактор его поражения

1. Диагноз

Неслышимый фон многошумных общественных коллизий минувшего XX и наступившего нынешнего века – растущее угнетение и начало гибели земной природы. На наших глазах расшатываются и рушатся многотысячелетние – как Арал – и многомиллионнолетние – как озоновая пленка атмосферы – равновесные константы, климатические циклы природы; массированно гибнут целые виды живого: каждые 20 минут исчезает один биологический вид («Бюллетень Центра экологической политики России» под ред. А.В. Яблокова, 1998, № 3). Идет, в частности, поступательное омертвление вод континентальных и островных рек (европейских – от Сены и Дуная до Невы и Волги), целых морей (Балтика, Азов), вод крупнейших мировых озер. Лесному зверю и птице неоткуда напиться неотравленной воды. Сохранность видов не обеспечивается даже внутри территорий, номинально признанных заповедными, а сами эти территории сжимаются. Простое перечисление зон радиационного заражения удручает: «шлейф» Чернобыля, Южный Урал, Алтай, полигоны Новой Земли, Семипалатинска, Невады, Синьцзяна, атоллов Таити, бомбовые следы Японии, Ирака, Сербии, – перечислены заведомо не все. В этом же гибельном ряду – распыление над значительными площадями населенного (не только людьми!) земного мира уже тысяч тонн высокотоксичного ракетно-космического топлива, не говоря о газовом выбросе продуктов горения; нарастающее облучение всего живого (например, перелетных птиц) высокочастотными полями спутниковых и иных радиосистем, способное вызывать в живых клетках бесчисленные губительные резонансы (как известно, явление резонанса состоит в резком усилении колебаний при самом слабом воздействии); прямое индустриальное усечение жизненного ресурса природы – узаконенная порубка кедра, вылов рыбы и моллюсков в угнетающих популяции размерах, набирающий темпы бой китов, осушение болот и малых рек, поступательное истребление уральской и печорской тайги, равно как и амазонской сельвы, – масштабы и множественность форм планетарного поражения природы сегодня таковы, что для основательного изложения только фактического материала требуются многие тома. Времени для их написания и осмысления остается все меньше. Между тем самые впечатляющие цифры и доводы, случается, меркнут перед наглядным и неожиданным сопоставлением. Оно особенно действенно, если удается затронуть существо явлений: выводы, полученные «по аналогии», могут далеко опережать аналитические, не уступая им в убедительности. Мы попытаемся установить предварительный диагноз происходящего, сопоставив две формы поражения жизни. За примерами из реальности не станем уходить слишком далеко.

…На картах послевоенной Москвы можно видеть поначалу неспешное разрастание благородно пламенеющего массива столицы; скоро в некотором отдалении от него являются пятнышки городов-спутников, их все больше, они набухают, наливаются, идет взаимное их сближение с главным городом. В 1960 году между ними и городом твердо прорезывается Кольцевая автомобильная дорога, рассекая надвое последний значительный зеленый сектор – Лосиный остров, отграничивая Москву от прочего мира. Операция не оказалась успешной: город и спутники продолжают сближаться и сливаются; благородный овал столицы украшается могучими приростами-клешнями – затаенные бухточки, луночки, пятнышки зеленого заплывают и заплывают алым…

Похожие процессы преобладают на все больших участках карты мира. Не напоминают ли чем-то характерным эти процессы, эти очаги – их зарождение, рост, слияние – роста метастаз в пораженном организме?

Зачем же сразу… так мрачно? Может быть, ветрянка или, на худой конец, лишай? Если не шутя: допустимы ли вообще подобные параллели? И наконец, обывателю-то что за хлопоты: разве не уделяется повсюду в мире все более и более внимания среде обитания, ее сбережению, замкнутым технологическим циклам?..

Это несомненно так, уделяется! – а багровое и серое на картах ширится, зеленое на картах сжимается. Сравнение земной природы с шагреневой кожей стало общим местом. К тому же, как нетрудно заметить, процессы современной экспансии отнюдь не сводятся к механическому расширению занятых нашим присутствием площадей и к проблемам роста народонаселения. Нет числа большим и малым искажениям естественных природных циклов, вносимым в жизнь природы (следовательно, человека) современными технологиями, к которым проблемы демографии сами по себе имеют отдаленное отношение. Если говорить об искажениях «малых», то в той же Москве ласточки напрочь вытеснены помойными голубями, сосны – тополями, а живые соловьи – автомобильными (поющими круглый год и полные сутки); соль, сеемая на дороги, только за две зимы съела три четверти лип¹; углеводородами Капотни заносит населенные (не только людьми!) низовья реки – перечислять далее нет необходимости. Так ли уж повинны во всем этом проблемы роста народонаселения?

Часть подобных искажений может представляться локальной или почти невинной. Но, приглядевшись, мы скоро отметим случаи отравления насмерть традиционно съедобными грибами в среднерусских лесах, поражения тяжелыми металлами печени у охотников, дерзнувших вскипятить себе чаю на воде лесного (!) ручья; а взглянув пошире, увидим настораживающие климатические странности – сходы снеговых лавин на альпийские курорты, неведомые до того во весь период их (курортов) существования, отрыв сверхкрупных массивов льда от антарктической шапки (крупнейшие из таких, по данным информационных агентств, достигают десятков морских миль в поперечнике) – при тектоническом спокойствии полюса происходящий, надо полагать, из-за резкого нарушения энергетического баланса в атмосфере; обнаружим изменение состава атмосферных осадков, «тихую» эпидемию свинца и «громкую» пестицидов, отравление дустом и радиационное заражение вод всех четырех океанов… Дело катится к концу комедии?

Речь идет, несомненно, о новом качестве поражения земной природы и – неотрывно от нее – здоровья человека. От механического теснения зеленого мира минувший XX век – с его резким, взрывным ростом производства энергии, испытаниями и производством новых вооружений, становлением химического синтеза, проникновением в микромир и наследственность, прорывом в ближний космос, зомбированием человека внушаемыми ему псевдопотребностями – перешел к фронтальному уничтожению земной и околоземной жизненной сферы – основы ее собственного и нашего существования. Непрерывно находимые наукой «выходы» из непрерывно ухудшающегося положения с очевидностью ведут в никуда. Не видать в тумане приближения «ноосферы» Владимира Вернадского, но слышнее тяжкая поступь коней Иоанна Богослова… Что же происходит?

Внедряя научно обоснованные (равно и малонаучные, и вполне бредовые) технологии в практику, мы строим внутри природы чуждый ей искусственный мир – технологическую цивилизацию. Понятно, что, строя что бы то ни было, даже копая огород, мы воздействуем на внешнюю природу. (По словам Б.Пастернака, «И на дорогу за тын перейти Нельзя не топча мирозданья»). Есть, однако, различие между огородом и искусственным миром. Строя этот последний, мы создаем то, чего принципиально нет в природе: реквизуя рассеянные в ней компоненты, мы по-новому организуем их, выстраиваем в порядке, определяемом собственными законами, упорядочиваем. (Притом, как можно заметить, именно технологии, разделяющие и по-новому объединяющие компоненты, т. е. технологии научные, престранным образом – точно бьющие в некую «точку» – оказываются радикальнее, «злее» любых прочих – замечание, отчасти забегающее вперед, предваряющее…) В известном смысле мы подражаем природе и соперничаем с нею в созидании. (Одним из сильнейших стимулов «созидания» изначально был и остается, разумеется, военный). Если продолжить немудреное сопоставление, то огород (не отравленный селитрой, ядами – в конечном счете, той же наукой) воспроизводим, он включен в кругооборот веществ и энергии, связан бесчисленными жизненными узами с живыми же процессами природы (к примеру, с работой бактерий и фотосинтезом) – он, хотя и теснит дикую природу, сам живой: его рыхлят медлительные черви, по нему перелетают насекомые-опылители и бабочки-«вредители», ходят хозяевами скворцы, трясогузки, долгоносые грачи, бегут едва различимые чудесные жучки; над ним вьет паутину паук, а то и гнездо в кустарнике (под защиту человека!) отважная птичка и т. д. – технологии научного генезиса строятся на мертвых аналитических законах, они попросту слепы к природе и в лучшем случае нейтральны к ней – в нашем же веке более и более сокрушают ее…

Требовать от подобных технологий, чтобы они сделались «живыми», не приходится по самому определению; не о том уже и речь. Опаснейшее уродство этого строительства состоит в том, что практически ни одну из современных технологий, развитых на аналитической основе, не удается окружить со стороны внешней природы сколько-нибудь глухой «капсулой», как это свойственно, к примеру, доброкачественным новообразованиям в животном организме. С другой стороны, некоторые параллели в истоках современного технологического развития, сама глубина его уродства позволяют предположить информационные, «генные» основы поражения – что сближает современные технологии не с внешне привнесенными недугами в животном организме, но, скорее, с неким информационным («программным») преобразованием в нем – прежде всего, с недоброкачественной опухолью. Косвенно это подтверждают и характерные видимые черты сходства: необычайная агрессивность «клеток» новообразований (элементов технологий), их относительная простота и однородность (примитивность алгоритма), множественность очагов, растущее напряжение планетарного организма, монотонное отступление жизни без признаков равновесия, нарастание скорости…

Сравнительный диагноз – вещь рискованная, в обосновании его неизбежен известный произвол. При желании легко сыскать в современном развитии признаки сразу многих заболеваний. Следует помнить, что мы лишены самой возможности корректного сравнения: наш пациент единствен. Но единственно, конечно, и значение пациента – бесценной нашей природы. Такая ответственность темы требует рассмотреть черты сходства подробнее. Что же это за черты?

Научно-техническая (равно и научно-биологическая, научно-социальная, вообще «наукопроизводимая») цивилизация строится по простым и устойчивым законам: познанным современной наукой законам теоретической физики, химии, экономики, генетики и т. д., то есть по законам математизированной, логизированной науки – по законам (утверждаем мы) простейшим и самым поверхностным, сравнительно с неизвестными нам более глубокими законами жизни. (Последняя, заметим, вся «невероятна» и развивается скорее по законам «женской» логики – но это в скобках.) Весьма подобно этому, физиологическая опухоль строится и воспроизводится по упрощенным схемам, по относительно простым законам – сравнительно опять-таки с организацией функциональной жизни; сами по себе эти законы достаточно сложны и едва ли проще законов квантовой физики. В этой сравнительной простоте алгоритма заключены главная сила и, так сказать, надежность и устойчивость обеих структур. (Устойчивость здоровой жизни совсем иной природы – она сродни устойчивости «ваньки-встаньки», но это опять же в скобках.)

И опухолевая клетка, и ячейка технологическая используют окружающее живое вещество как материал для своего строительства, игнорируя взаимосвязи этого живого вещества, прорастая в него и замещая его собою. И та и другая структура, таким образом, строятся извне по отношению к окружающей жизни и даже вопреки ей, но за ее счет, питаясь ее соками и надвигаясь на нее. Следствием является нарушение естественных кругооборотов. Помимо того, что опухоль (та и другая) «не спросясь» занимает живую территорию, то и другое строительство сопровождается искажениями в обмене: не отводятся обычным путем отходы (того и другого) производства, им нет потребителей на месте; что было благом для жизни, перерождается в лучшем случае в балласт. Компоненты живого целого, организованные по-новому, перекрывают (природе и больному организму) либо захламляют каналы нормального кругооборота веществ и тем прерывают неведомые строителю жизненные циклы. Паразитически поглощаются необходимые жизни вещества и накапливаются чуждые ей и угнетающие ее… (Разумеется, живым материалом пользуется и живое. Но оно само включено в кругооборот, в многомерные цепочки взаимосвязей, не «прорастая», вместе с тем, в «чужое», сохраняя некую жизненную линию, генный код и не создавая структур, враждебных функциональным тканям природы, – оно «признано» многомерным окружением, являясь само для него материалом. «Чуждость» искусственного мира заключена в чуждости алгоритма, которая проявляется в извращении взаимосвязей, резком усечении самой полноты приятия живого, отчуждении от мира Жизни. Грань между мирами неизменно ощущается как линия фронта.)

Как уже говорилось, форма развития того и другого образования не одиночно-очаговая, локальная, но многоочаговая: имеет вид множественных зачатков. В случае цивилизации это территориально новые очаги (энергетические узлы, промышленные зоны, аэро- и космодромы и т. д.), а также явления информационного переноса: взаимодействие научных школ и отраслей наук вплоть до их слияния (физическая химия, химическая физика и т. п.). То и другое приводит к расширению потребности в живом материале. Метастазы физиологической опухоли образуются также двояко: путем физического переноса клеточной ткани с кровью и по лимфе и путем информационного переноса, механизма которого мы пока не знаем (в последнее время появились исследования, это подтверждающие). Первичен и в этом случае оказывается информационный перенос, вследствие которого удаление опухоли не дает окончательного эффекта. Множественность и вместе с тем однородность, сродство структуры очагов препятствуют их локализации (блокировке организмом), ведут к их слиянию и являются отличительной особенностью злокачественных образований.

В результате ширящегося наступления физиологической опухоли функциональная жизнь в пораженном организме вынуждена отступать в зоны относительного здоровья, где пытается мобилизовать защитные ресурсы, нагрузить здоровые части организма задачами, до того им не свойственными и все более их изнуряющими. В природе мы видим поначалу попытки одолеть «опухоль» изнутри ее самой: это прорастание травы сквозь асфальт, заселение разнообразной жизнью промышленных установок и устройств и т. п. (В результате одного такого «заселения» в 1983 году колонией термитов была перемкнута важная цепь в аналитическом устройстве Центра стратегической разведки США. Замыкание интерпретировалось как начало ядерной войны, и едва не состоялся «встречный» пуск ракет².) Однако растущая активность человека заставляет жизнь и здесь отступать в зоны здоровья. (Не следует переоценивать степень этого здоровья. Шансы на выживание таких зон, сжатых до некоего минимума, сохраняются уже ценой вырождения, а при дальнейшем сжатии резко падают. Существует, в частности, минимальная площадь выживания леса – нельзя сколь угодно часто рассекать его дорогами.) На оставляемой территории поражается все больше функций природного метаорганизма (гибель почвенных, речных, океанских микроорганизмов; перерождение облученных особей; кислотные дожди, идущие вместо обычных, угнетают жизнь растений, насекомых, земноводных, птиц; вокруг протекших нефтеносных танкеров на многие десятки километров подавляется живое и т. д.). Оба процесса идут поступательно в одном направлении, без признаков равновесия. Все более сужаются каналы поддержки между зонами – как в пораженном организме, так и в природе. В природе является все больше объемов, из которых живое вытесняется, хоть на время, полностью: если ранее это могло быть в жерлах вулканов, то сегодня это имеет место внутри объемов горения, взрыва, ядерной реакции (силовые установки, двигатели, горящие газовые струи), внутри некоторых химических веществ… Таких объемов становится все больше, а катастрофы, связанные с деятельностью человека, начинают преобладать над естественными и все чаще провоцировать естественные (к примеру, хищнически вырезаемая сибирская и уральская тайга открывает путь на Европейский континент тихоокеанским ураганам и т. п.)

Вместе с тем нужно отметить, что территория в обоих случаях не сразу оставляется полностью и на ней до последнего идет «партизанская» борьба.

Можно видеть, наконец, что скорость вышеупомянутых процессов поначалу невелика как в живом организме, так и в истории цивилизации: эти процессы идут поначалу в «спящем» режиме, образуются лишь некие зачатки, которые могут свертываться не развиваясь. Но начиная с некоторого момента часть из них вдруг трогается в рост, и скорость начинает нарастать. Занятие здоровых территорий – в природе и в больном организме – идет в некоторой прогрессии и затем лавинообразно. Если говорить о современной технологической цивилизации, то стремительность ее развития набирается на протяжении всего полутора-двух последних столетий, то есть в течение ничтожно короткого срока сравнительно с возрастом человечества (но фактически совпадающего, опять заметим, с периодом научного вмешательства в природу).

Стоит напомнить, что злокачественное образование, губя больного, не успевает довести дело до метаморфозы его тела, до логической своей «простоты» – больной еще сохраняет видовой и даже индивидуальный облик, еще дышит, осознает, еще даже борется, – но важные функции организма поражены, и победа ускользает.

Природа точно так же может сохранять живой многовидовой облик, но быть уже опасно поражена. Сохранение видимости не равносильно сохранению жизнеспособности.

Не будем томить читателя.

Конечно же, взгляд наш не проникает (пока) в микроструктуру изменений, обследование напоминает разве поверхностный осмотр. Итог осмотра неутешителен: современная технологическая «опухоль» обнаруживает ряд признаков, свойственных злокачественному новообразованию. При отмеченной уже единственности пациента нельзя уверенно говорить о стадии заболевания, но лишь о направлении его развития: это направление злокачественного перерождения.

Отступление

Все это представляется невероятным. Могло ли технологическое развитие, еще вчера целесообразное (возбуждающее и теперь обильные надежды), обернуться столь серьезной аномалией? Поверить в подобное преображение будет возможно, если станет ясна его предопределенность. В подкрепление несчастливой метаморфозы существует своего рода «опора на причину».

Ниже мы попытаемся показать, что враждебность (не просто чуждость) синтетического мира живому (следовательно, человеку) коренится в самой природе научного знания. Но прежде отметим, что среди многотрудных проблем сравнительного диагноза особенно драматическая состоит в том, что организм земной природы не дает нам знать о своей боли. Неясно, можно ли говорить о возможности подобного ощущения применительно к природе. Что считать ощущением боли у природы, если ее крик беззвучен? Редкое дерево и редкий зверь страдали меньше, чем двуногий волк, но природа не жалуется – и не помнит зла. Она не враждебна человеку и не борется с ним, но лишь с выстроенным им – враждебным ей и нам – миром, однако и при этом как-то чудесно обтекая, осваивая его, пытаясь внедрить в него свою живую суть, переработать его в нечто подобающее, вернуть компонентам их прежнее, осмысленное значение. Крики жалоб? Безвинная и бессловесная, она своей наивной жизненной силой пытается удержать расползающуюся основу своего и нашего существования – но упорен сынок-победитель в искоренении той основы…

Может быть, «криком боли» следует считать монотонное нарастание концентрации углекислоты в атмосфере Земли и то, что вопреки ожиданиям теории это не приводит к более интенсивному росту растений? (См.: Моисеев Н.Н. Модели экологии и эволюции. М., 1983. Забавно, что эта теория оценивает повышение температуры атмосферы вследствие парникового эффекта на 1–2 градуса в десятилетие как вполне допустимое: бестактно интересоваться, допустил бы какой-либо теоретик такие же темпы для температуры собственного тела: ну, к примеру, чтобы к пятидесяти годам она достигла 46,6 градусов.) Среди вызывающих доверие современных прогнозов ближайших (в том числе парадоксальных) последствий парникового эффекта отметим анализ А.Карнаухова (см. «Парламентская газета» № 15, 2005 г.: «Мамонты уйти не успели. Успеет ли уйти человек?») В модели прогнозируются последствия таяния (уже начавшегося) арктических льдов, в результате которого более легкое пресноводное течение заглубляет Гольфстрим, с последующим ледниковым периодом в Европе. (Дело идет о ближайших трех десятках лет. Чтение крайне занимательное для энтузиастов «прогресса» и поборников «высоких технологий»). Отметим также научную работу В.Г.Горшкова, К.Я.Кондратьева и С.Г.Шермана «Устойчивость биосферы и сохранение цивилизации» (журнал «Природа», № 7, 1990 г.) В обеих работах (они, конечно, не единственны) можно видеть далекое от оптимизма понимание происходящего, опирающееся на количественный анализ фактического материала.

В ряду внешних симптомов физиологического заболевания есть и такой: ощущение боли является страдальцу на поздней стадии. До этих пор болезнь крадется «тихой сапой», исхитряясь блокировать механизмы сигнализации. Причина этого, можно думать, прямо связана с причиной самого заболевания. Если последняя (как полагают) состоит в том, что произведена подсознательная установка организма на самоуничтожение, то, стало быть, сигнализация излишня (стало быть – продолжим – и лечение излишне, если только оно не переменяет каким-то образом этой подсознательной установки). Как это ни парадоксально, но в последнем пункте дело обстоит небезнадежно, и мы рады ободрить читателя. Если развивать аналогию, то дело выглядит (или обстоит) таким образом, как если бы имела место «подсознательная установка» природы (и цивилизации вместе) на самоуничтожение. Но применительно к природе (если не принимать взгляд мистический) ее «подсознание» не может быть заключено нигде более, как в коллективном сознании людей. В таком случае соответствующая ее «установка» – если она состоялась – заключена в нашем разуме (вернее было бы сказать, в нашем безрассудстве), то есть до известной степени нам подвластна. Погибнуть ли цивилизации и природе – зависит от нашего сознания!.. Диагноз – не приговор!

2. Ребенок, ковыряющий гранату

Ибо, судя по времени, вам надлежало быть учителями; но вас снова нужно учить первым началам слова Божия, и для вас нужно молоко, а не твердая пища.

Евр., 5.12

Надо полагать, в душе читателя исподволь тлеет глубокое недоверие к кощунственным и мрачным выводам: мыслимо ли допустить, чтобы усилия лучших умов человечества (следует перечисление многих десятков только вершинных имен) были ложнонаправленны в своей основе, чтобы враждебность (не просто чуждость) синтетического мира живому (следовательно, человеку) коренилась в самих основах научного знания? Едва ли будут удовлетворены и те, кто с позиций Откровения Св. Иоанна не отыщет нового в наших суждениях – ибо «ничто не ново», а в неотвратимости наказания за гордыню научного псевдознания они заранее спокойно уверены. К тому же гипотетический наш диагноз попросту не хочется принимать: он крайне неприятен.

Новое все-таки есть, хотя, быть может, и не в суждениях, а в самом повороте дела, ибо кара ждет, как мы видим, не только (виновных) Содом с Гоморрой или не одних (невиновных) динозавров, но ровно ни в чем не повинную земную жизнь целиком! Новое – в том, что мы, кажется, в силах сокрушить эту жизнь, не нами созданную. Ведь сколько ни оспаривать термины, нельзя не видеть, что в теле бесценной нашей природы зародилось и разрастается, за ее счет, нечто, развивающееся по чуждым ей законам, по законам некой мертвой природы, тупо враждебное ей, слепо агрессивное и сильное. Совпадение же (чуть ли не буквальное) происходящего с библейским представлением о порочности и наказуемости «познания», неспособного довольствоваться открытым нам в полноте, скорее, подтверждает наш диагноз.

Не углубляясь пока в «гносеологические корни» столь опасной хвори и предполагая наш диагноз, в рамках аналогии, верным, остановимся на одном следствии этого диагноза.

Приходится предположить, что современная наука, по крайней мере в своей неотъемлемой части – синтезе (говоря проще, при внедрении теорий в практику), входит или вошла, по выражению, принятому у философов, в новый виток «спирали развития». Этот новый виток даже условно не хотелось бы именовать «новоинквизиторским», но смысл термина, к сожалению, подходящ. Хотя нынче повсеместно наука у нас вроде священной коровы, иным ее разделам фактически может угрожать натуральная расправа. Дело, понятно, не в термине, и можно именовать этот новый виток, к примеру, «новоаристотелевым» – опять-таки не имея в виду буквально возвращение к схоластике. На этом новом витке, как его ни называй, ценность современной науки парадоксальным образом меняет знак, и в силу этого чем одареннее ученый, тем потенциально более он заключает в себе возможности нанесения вреда.

Мы принуждены обратиться к примеру известному, но толкуемому нами, увы, обратно. Старшее поколение помнит имя Трофима Денисовича Лысенко. Академик Т. Д. Лысенко был знаменитый мичуринец-селекционер и борец со лженаукой генетикой (в терминах той поры, «менделизмом и морганизмом»). Он изобрел яровизацию зерновых и вырастил необыкновенную пшеницу, – если позволено будет так выразиться, эксклюзивную и со сверхустойчивым вкусом. На делянках эта пшеница давала вполне немыслимые урожаи.

Трофим Денисович был, по меркам обыденным, не совсем образцовым человеком и, по меркам научным, совсем не образцовым ученым. Пшеницу ту не сеют, и иные новшества не прижились. Говоря проще, Т. Д. Лысенко крупно блефовал. От академика (он скончался в 1976 году) осталась память о большом почете, о еще больших надеждах и о загубленных ученых-генетиках. Список последних возглавляет, по значимости, имя Николая Ивановича Вавилова. Н. И. Вавилов был замечательным и настоящим ученым и в 1943 году умер в тюрьме. Он был гениально одарен и опередил свое время. Все это общеизвестно.

Наша не слишком веселая мысль состоит в том, что мы желали бы всей душой сочувствовать правоте гениального Николая Ивановича. Но… его гонитель – очень возможно, фальсификатор и рутинер – нанес будущему, жизни, кажется, менее вреда, чем великий генетик, ибо Николай Иванович докопался до новых глубин научного знания. Для современных глубин это означает одно: при внедрении вновь открытых закономерностей в практику неизбежен новый подрыв жизненных сил природы. Ибо (смеем думать) до истинной сути природы не докопаться и триллиону Вавиловых, искалечить же всю ее на Земле может оказаться по силам «генетической бомбе» в руках любого энтузиаста – это, разумеется, при самом мирном приложении теории; стоит ли говорить о неизбежном военном применении всякого подлинно научного открытия? Довольно будет не применения, а его подготовки. Нежданным для многих итогом развития логически корректной генетики может стать – и, скорее всего, станет – то, что «биологический Чернобыль», перед которым настоящий покажется шуткой, воплотится въяве. «Залогом» этого может служить хотя бы нынешний ажиотаж около «генорожденной» овечки Долли: «Век биотехнологий», «Сегодня наука находится на пороге беспрецедентного прорыва», «Замечательный эксперимент Уилмута» и т. д. (цитируем по журналу «Business Week», 1997, № 3). Если понимание факта хоть наполовину на самом деле таково, остается признать: наше любезное человечество не желает ничему учиться.

Итак, современная наука предположительно входит или вошла в новый виток «спирали развития», на котором ее ценность меняет знак и на котором она сама может оказаться своего рода козлом отпущения за грехи прогресса, – поскольку на основании главным образом ее выводов и рекомендаций произведено множественное индустриальное внедрение в природу, приведшее к нарушению равновесного состояния планеты и естественных природных циклов.

Наука (могут заявить и заявят ей) вызвала к жизни термоядерное и иное оружие, отравила океан и прорвала озоновый слой, на ее счету Чернобыль, Арал и т. д. – от страждущих и гибнущих людей по причине этих и многих других деяний не приходится ждать беспристрастного внимания к аргументам защиты. По крайней мере, упомянем о них.

1. Наука, быть может, виновна лишь в том, что к ее методам взывала и продолжает взывать агрессия человека, экспансия государств и хищничество по отношению к ресурсу природы: в ней видели и продолжают видеть инструмент войны и эксплуатации этого ресурса. Научные результаты если и использовались в прочих целях, помимо хищничества и войны, то разве что по «остаточному» принципу.

2. Существуя, что называется, с вечно протянутой рукой, наука оставалась всегда подневольной и направлялась властью к достижению целей власти – от Архимеда до Оппенгеймера и Сахарова исполняя «царский» (что почти всегда означало военный) заказ: она не имела реального выбора. Практически ей не давали опомниться, напротив, шел и идет ее «разогрев» с самых бездумных позиций.

3. Наконец, никто не просил человечество уверовать в науку как в нечто исчерпывающее и непогрешимое, уповать на нее как на чудо, переоценивать и обожествлять научный анализ; никто не виноват, что человечество так наивно. Наука – только зеркало нас самих.

Этот «лепет оправданья» может не быть услышан. Напротив, куда как зловеще может осветиться то очевидное нынче обстоятельство, что науке изначально присуща «взломная» функция в силу самой природы – если угодно, в силу порочности научного анализа, разделяющего неделимое на части, отбрасывающего при построении своих моделей неведомое «второстепенное», изучающего произвольную, в сущности, абстракцию (об этом мы еще скажем более подробно далее).

Прибавим, что сами ученые продолжают активно способствовать нарастанию в обществе недоверия к науке. Вспомним, что «полезность» дуста (препарата ДДТ) подтверждалась в свое время всепланетно сотнями профессоров, а «мирный атом» во времена Н. С. Хрущева занимал, за самыми авторитетными подписями, полосы чуть не всех популярных изданий, соперничая разве с «химизацией всей страны». Но и поныне поворот рек «вспять», с трогательным упорством воплощаясь въяве в безденежной России, обеспечивается изысканиями серьезной науки; не унимается сочувственная пропаганда в пользу развития той или иной энергетики с опорой на неотразимый довод о крайней надобности расширенного производства энергии: от академика, в кабинетной тиши восположившего, что «человечеству нужна энергия», до идиота-ударника, сбрасывающего бетон в Енисей, мы взяты в угрюмые заложники этой доктрины, в то время как уже производимая в мире энергия используется не «варварски» и не «с низким КПД», но почти вся прямо во вред человеку и природе; почти пародийно-тупо продолжается научная же пропаганда применения, само применение и даже развертывание производства пестицидов и искусственных (минеральных) удобрений, отвергнутых самой практикой потребления продуктов, и т. д. Примеры научного патронажа над самыми дикими затеями можно продолжать без числа – так, в уже цитированном номере «Business Week» рекламируется финансируемый проект одновременного запуска 1700 (тысячи семисот!) спутников связи, включая низколетящие… Тем временем районы и регионы, реально бывшие земным раем (река Припять), обращены в ад, значительные и вполне здоровые территории неприметно вплыли в зоны бедствия, неслышно расползается дыра в озоновом слое Земли – не без помощи все новых космических запусков, стимулируемых отнюдь не одними только связными корпорациями: со снижением военной значимости им лихорадочно подыскивается всевозможная «польза» – это ли не прямые следствия внедрения технических, технологических, социальных, биологических и иных научных доктрин, в коих, надо полагать, каждый абзац был научно обоснован, выдержал «проверку практикой» и украшен сосчитанным «положительным эффектом», а сегодня и «коммерческой выгодой»?..

Кажется, необходима известная коррекция нашего суждения о сугубой опасности таланта в науке: не следует недооценивать и лишенных оного. Вполне лишенных его и нет; но и лишенные – не таланта, а отчасти интеллекта – достигают своих целей замечательной активностью. Вероятно, продвигайся научное познание вообще усилиями одной духовной черни, человечество по сей день увлеченно занималось бы рычагами 1-го рода, что послужило бы ему только ко благу. Но на деле именно этой, мало вменяемой и практически безответственной категорией самоотверженно продвигается то, что уже «расколото» оригинальным исследователем. Если последний озабочен термоядерным синтезом, психотронным оружием, клонированием и подобными прелестями, то первые успешно возводят в мировых столицах мусоросжигающие заводы (припоминается, что в природе – а хоть и в том же русском крестьянском хозяйстве – сроду не было проблемы «мусора», не чудеса ли?), ведут и планируют «осушение» и «орошаемое земледелие» (для простоты в одном и том же месте, как в Мещерском крае: воду вначале выжимают из почвы в канавы, и она уходит; затем естественные водоемы выливают на поля, и они мелеют; трудность организации уже самого простого кругооборота воды показывает, насколько труднее разрушить, чем создать), а натолкнувшись на затруднения в строительстве новых ГЭС и каналов, отвергнутых экологической экспертизой, продвигают – с большим талантом! – «безотходные» технологии, «безопасные» проекты ковыряния каспийского дна и «экологически чистые» (например, водородные) двигатели (основанные на тепловом цикле, то есть работающие принципиально на разности температур, другими словами, греющие воздух!).

Следовало бы напомнить этим достойным господам, что экологически чистыми, возможно, станут наши с ними драгоценные тела при условии, что у родственников достанет средств облачить их в шерстяные костюмы с костяными пуговицами и в хлопковые (профессоров, конечно, в кожаные) тапочки. Возможно, сказали мы: если мы и они сами не станем питаться их продукцией и если в саму шерсть и хлопок, в сам уже могучий череп и позвоночник великого академика не въестся неистребимый какой-нибудь полиэтилен…

Мы отнюдь не ставим себе критических задач. У нас достанет сил сообразить, что маховик, коий с превеликим рвением раскручивался в течение трех веков, едва ли удастся остановить разом, воткнув в него с разбегу героическую голову. Речь о том, что время тормозить его – разумно и потихоньку – давно приспело, а между тем пониманием этого, похоже, и не пахнет. Наука в массе (за единичными персональными исключениями) не изменила своей изначальной, от века оплачиваемой и высокоинтеллектуальной службе: отламыванию палок у природы, чтобы достать банан – или чтобы вытянуть той палкой «лучшего друга» на соседней ветке.

В своих же ведущих изысканиях, на своих передних рубежах естествознание, стартуя от самонадеянности Декарта и упрямства Галилея, докопалось нынче до глубин, столь мало достаточных для понимания сути природы и уже столь опасно затрагивающих основания жизни, что донельзя напоминает бездвижно замершему наблюдателю ребенка, ковыряющего гранату. Оттого Вавиловы сделались опаснее Лысенок: ибо Трофим Денисович, говоря фигурально, только повертел тяжеленькую игрушку в руках, Николай же Иванович со товарищи углядел и покачал в тяжеленькой игрушке удивительную проволочку-чеку. Ныне Уилмут высмотрел и более: если проволочку разогнуть, то ведь можно… выдернуть?!

Граната так интересна! Ребеночек увлечен…

3. Синтетический мир: происхождение порчи

– Тебе привезу саблю; хочешь саблю?

– Хочу, – отвечал Фемистоклюс.

– А тебе барабан; не правда ли, тебе барабан? – продолжал он, наклонившись к Алкиду.

– Парапан, – отвечал шепотом и потупив голову Алкид.

Н.В.Гоголь

Вообразим такую диковатую дискуссию.

– Подтверждение ли научной теории то, что самолет летает?

– Вот это по-нашему! Что же это в таком случае? Ведь не было же самолета в природе! И ведь он летает!

Самолет летает – и расчудесно уносит, к примеру, соотечественников наших от завалинок, где они лузгали бы семечки, в разгоряченные края, откуда они вернутся с блестящим взором, ожогами от непривычки к тамошнему солнцу на плечах и со смутным чувством, что повидали под тем солнцем такую же самую завалинку; и это превосходно. Ожоги же, Бог даст, заживут.

Самолет летает – и чего бы в этом факте искать еще, кроме подтверждения теорий Н.Е. Жуковского и других замечательных ученых, не говоря о подтверждении самой аэродинамики, восходящей к Ньютону и Даниилу Бернулли? Летает и подтверждает.

Но верно, однако ж, и другое. Под самолет наш на земле требуется сколько-то площади бетона аэродрома, закрывающего столько же живой «кожи» Земли: под ним, под бетоном, замирает природная жизнь. Это сходно с покрытием кожи человека – скажем, пятнышком несмываемой краски. Для сопровождения самолета в полете требуется излучение радиоволн высокой частоты. От грохота, выброса газов из сопл двигателей, содрогания земли и от облучения уходят подальше от нехорошего места птицы, насекомые, звери, деревья, трава. Для самого полета потребен авиационный керосин, и не так мало: 10–20 тонн в час и более – стало быть, необходимы нефтедобывающая и нефтеперегонная отрасли, а заодно уж сталелитейная, сталепрокатная и машиностроительная, их обслуживающие. Для добычи, к примеру, тюменской нефти переломаем на Оби чуть-чуть тайги (особенно впечатляет валка кедрача исполинскими бульдозерами «KOMATSU»: наши малы и не берут); зальем, несильно, нефтью ее болота и почвенные покровы; отведем в отдельные трубы попутный газ и запалим, не так много, сотню-другую факелов (загонять газ обратно в нефтяную скважину технологически сложно: «дорого», выпускать в атмосферу нельзя: сгинет все живое – так и гудеть им по сегодняшний день тридцать лет, содрогая мелкой дрожью землю, примерно как на аэродроме; факел – это труба примерно метрового диаметра, из которой бьет пламя на высоту 10–12 метров).

Словом, каждая из порознь взятых отраслей по-своему хороша и абсолютно, разумеется, необходима, а вместе они занимают некоторую площадь живой Земли, чуток захламляют и отравляют ее и потребляют кой-какую энергию. Что ж, ее придется добыть. Для получения крылатого металла опять не слава Богу, требуется электролиз – увы, энергоемкая вещь. Куда деваться, так и быть: перекроем Енисей и Ангару. Затопим для этого кой-какие (опять) тайгу и пашни и разведем на их месте… не будем называть это болотом – море. Море само по себе запоганится, зацветет, но не везде, кое-где только – чего-то не учли. Погибнут некоторые виды (не так много, с полтысячи) и сколько-то там особей (миллиард, что ли) кой-кого живого. Зато запустим на место стерлядей карпов – хорошо, ладно.

Повторим наш вопрос, но зададим его иначе: предусмотрели ли в своей теории этих карпов, эти бульдозеры, эти факелы и т. д. замечательные ученые Н. Е. Жуковский и Даниил Бернулли?

Вопрос дикий: понятно, нет.

Так подтверждение ли научной теории то, что самолет летает?

– Опять за свое! – возразят оппоненты. – Нельзя же всю бесконечность предусмотреть.

Воистину так.

Нельзя предусмотреть того, что переход звукового барьера самолетом конструктора П.О.Сухого сопроводится в полной тишине громовым хлопком среди ясного неба и от такого хлопка на земле у коровы (какая проза!) несколько испортится молоко. Это почти неприметно, биология отворачивается от таких эффектов: экий вздор! Вздрагивают, однако ж, не одни коровы – кормящие матери тоже. Детишки от мелочей разных, вроде этой, вырастают не так чтобы очень здоровыми. Некому летать на самолетах конструктора П.О.Сухого. На подобном самолете, между прочим, при исполнении противоракетного маневра пилот (по инструкции) от перегрузок должен потерять сознание (и это бы ладно, потерять, но после маневра нужно вовремя вернуться в сознание).

Итак, мы имеем по видимости полное торжество научной теории: самолет, разумеется, летает. И дело обстоит еще того внушительнее: искусственный авиационный мир обладает устойчивостью и саморазвитием, он активен и отнюдь не замкнут, он черпает из природы все более. Но… разве подлинной целью был полет? Ведь это мы только так говорили, что целью был полет! Предполагалось (молчаливо), что полетим, а остальное будет как прежде – кедры, русла рек, тишина…

Подлинной целью – невысказанной, но непременно ожидаемой – были польза и радость, счастье от полета, целью была лучшая жизнь, прибавка к общему благу за счет «вырванной» у природы тайны. Достигнута она? Выходит, заплачено за тот полет счастьем же (если не большим)??

Но, положим, достигнута оборонная цель. Бог с ним, со счастьем, быть бы живу. Это-то гарантирует теория?

Научный анализ «ядерной зимы» «гарантирует» совсем обратное…

Так повторим с упорством, которое простит нам благородный читатель: подтверждение ли научной теории – то, что он летает, – самолет, летающий на деле, не падающий в океан, не обрушивающийся на жилые дома?

Ответ довольно странен, но очевиден: нет.

– Помилуйте, – возмутятся аналитики, – теории не было дела до бетона и каких-то коров, она не занималась ими!

Вот именно.

– Да и бетон, – дополнят практики, – та же самая земля! Перестаньте летать, и он завтра зарастет! Перестаньте жечь газ, добывать нефть, и завтра…

Да ведь и раковая опухоль – тот же самый человек; перестаньте ее питать, и… Да как перестать питать?

Так что же, авиация – опухоль? Вместо лучшей жизни построена – опухоль?.. (Не напоминает ли это вам, читатель, хоть отчасти, результатов построения лучшей жизни после 17-го года или достойной жизни после 91-го? К анализу первых мы еще вернемся ниже.)

Присмотримся поближе к результатам внедрения других теорий.

…Из форменных пустяков сложилась «авария» (на деле катастрофа) на Чернобыльской АЭС. Вместо проекта, лучшего по безопасности, был избран и утвержден более дешевый; вместо реального срока пуска потребовали от исполнителей срока более раннего – остались недоделки; взятое вместе, это сказалось рядом мелких и не мелких аварий, – аварии и их последствия систематически замалчивались; вместо высокой зарплаты персоналу платили 200 рублей; по стечению нелепостей в процессе планового эксперимента на четвертом энергоблоке вогнали реактор в неустойчивый режим; парадоксальным образом не помогли, а навредили введенные средства аварийной защиты (поглотители); вместо глушения реактора произошел его разогрев… О самой аварии боялись сообщить начальству и населению; не оказалось необходимых антипожарных и дозиметрических средств; отказали импортные роботы (запутались в шлангах) – армейские офицеры и солдаты собирали осколки топлива и графита руками в ведра (при активности осколков 2000 рентген в час); сбрасываемым с воздуха песком покосило плиту перекрытия, и возрос радиационный выброс; позднее в прогоревшую пустоту в реакторе рухнула вся масса сбросов, выбросив тучу ядерного пепла… Образовался снежный ком. (Для дотошных с крепкими нервами сошлемся на аналитическую хронику: Медведев Г. Чернобыльская тетрадь // «Новый мир», № 6, 1989. См. также: Шашарин Г. и Воробьев А. Звезда Полынь // «Новый мир», № 9, 1991.)

Предусмотрено ли что-либо подобное в теории Бора – Шредингера – Ферми и т. д. – А.П.Александрова? То есть учитывалась ли в теории национальная беспечность, зарплата, страх начальства, и т. д.? А если нет, то можно ли пользоваться вышеозначенной теорией? (Оказалось – нет: не будет этих пустяков, будут другие.) Так подтверждение ли (опять!) научной теории – работающие (не взорвавшиеся!) АЭС? Ведь цель их была опять не электричество, читатель! Подразумевалось чудесность будущего с добытой энергией, лучшая жизнь! Отметьте себе, мы вовсе не спрашиваем, дурно или нет строить самолеты и АЭС, дело это отчасти вкуса, мы только спрашиваем, точно ли они – победа теории? Если да – то отчего внедрение этой последней сопровождается выпячиванием наружу столького непредусмотренного – что обнаруживает, оголяет в ней аховой величины пробелы? И даже чем капитальнее идея, тем… тем как будто даже обратного идее?.. А в итоге прогресса и улучшений не землянка ли перед разбитым корытом, только с покалеченными душою и природой, ждет нас?..

Тут, правда, этта… (сделаем тут оговорку) нужно заметить, что в бытность ту еще, марксистскую, международный товарищ Ф.Энгельс указывал, что да, что наряду с первоначальным успехом научной идеи – то есть успехом ее внедрения – наряду, так сказать, с правильностью результата, нами предвидимого, являются вскорости явления вторичные, нами совсем не такие предвиденные и даже вовсе не предвиденные, даже и не совсем хорошие – короче, полная дрянь появляется (не дословно так – но в труде «Анти-Дюринг» или «Диалектика природы», где-то там, говорится в этом роде, – с оптимизмом, разумеется).

Мы, однако, продолжим.

Примеров подобного внедрения с частичным или полным неуспехом на самом деле бессчетное множество. Из катастрофических отметим только обмеление Арала вследствие действия каналов, вырытых во исполнение мелиоративного научного плана «превращения пустыни в сад», и колоссальную потерю воды в озере Севан, одном из жертв электрификации. Не все подобные деяния обнаруживают оборотную сторону скоро и ясно, многие – замедленно и исподволь: здесь можно упомянуть, в частности, сюрпризы, доставленные строительством гидростанций. Хотя число примеров становится утомительным, этот достоин упоминания по своей невероятности; им и завершим.

…То, что плотина враждебна жизни реки, было ясно уже некоторым из авторов плана ГОЭЛРО, а борьба некоторых ученых против, например, возведения Цимлянской ГЭС полна настоящего трагизма. Как-никак перекрывались нерестилища, да какие: перекрывалось так называемое «гирло» Дона, кишащее осетровыми, раком и всевозможной живностью, – ставился под удар второй в мире (ладно бы в стране!), после Каспия, пресноводный рыбный бассейн, от века сохранявшийся казачеством в цельности, то есть в постоянной воспроизводимости. Дальнейшее известно: ученым упрямые башки свернули, ГЭС построили, а осетровые, само собой, в Азовском море перевелись. (Теперь разводят бестера, это гибрид белуги и стерляди, сам не плодится, выводят из оплодотворенной икры. Выводят и, понятно, поедают. Только на Ростовский обком партии и хватало его, бедолаги.) Аналогичных историй на других реках хоть отбавляй: на Волге случалось и бывалым людям плакать при виде того, как осетры идут на плотину – вверх, на нерест, в безрассудном инстинкте своем – лезут друг по другу, по воздуху уже, по стене, по собственной крови… Но мы никак не доберемся до главного.

Очень скоро после строительства первых же станций (уже на Волхове, на Днепре) обнаружилась неожиданность: изъязвление лопастей турбин раковинами (с кулак величиной и более, и гораздо более) – кавитация. Происхождение явления ввиду важности вопроса изучено: полость воздуха образуется (вдруг, отчего-то) при падении на турбину водной массы и разрывается с силой неимоверной, вырывая в лопасти раковину. Борьбе явление не поддалось, и лопасти наваривают. Известно, впрочем, и поболее. «Воздушные пузыри, увлекаемые водой, а также газы, растворенные в воде, значительно облегчают возникновение кавитации» (Прандтль Л. Гидроаэромеханика. М., 1949).

Но вот пузырьки-то эти воздушные (вдруг выясняется)… тут, в некотором роде, перелом дела. Пузырек-то этот воздушный, оказывается, образуется вокруг индивидуума, микроорганизмика из зоопланктона, микрорачка такого размалюсенького (кормильца всего живого в реке) – защитная, может быть, реакция: от испуга, может быть, перед грохотом впереди (что-то там у рачка-то в душе, может тоже мир свой, не хуже как у поэтессы, в своем, то есть, роде?) И вот при касании страшной лопасти разрывается не один воздух в пузырьке, а и организмик этот в нем; стало быть, помирает организмик. Соответственно, идет не в питание живности иной, не в энергию жизни иной, а гниет и потребляет кислород. Само собой, ученых (ленинградских), открывших, отчего является пузырек, с работы за открытие уволили (сведения уже старинные: журнал «Природа и человек». 1988. № 4). Ну, это уж такая им планида.

Что же опять выходит? Плотина дает нам ток, но губит реку, живой организм?.. Это не совсем товарищ Энгельс получается…

Поневоле обратишь наизнанку знаменитую самохарактеристику Мефистофеля: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно сотворяет благо». Куда как губительней является та сила, что вечно хочет блага, вечно сотворяя зло! (Но помилуйте, как же так, что такое значит «вечно», это что же… закономерность? Да так ли это? И где же в таком случае… причина? Ведь должна же быть какая-то причина, если это так??)

Отступление

Что доказывают эти предвзятые примеры? Мыслимо ли на основании неполноты знания, каких-то частных неудач усомниться в успешности научного прогресса?

Пока очевидно, что эта неполнота и эти неудачи несут по мере углубления знания все большую угрозу жизни. Разрушение земной природы все более зависит от неучтенных и в принципе непредвидимых частностей. Последствия от совместного воздействия на жизнь природы сразу многих технологий еще менее поддаются прогнозу и управлению. Между тем внутри земной природы мало-помалу разрастается чуждый ей искусственный, синтетический мир – технологическая цивилизация, и в отношениях его с природой впору заподозрить неладное.

Суммарным практическим итогом добросовестных усилий ученых и последовательного применения научных принципов явилось отнюдь не ожидаемое благо. Внутри земной природы выстроено опухолевидное образование, относительно доброкачественности которого, как мы видели, есть по меньшей мере серьезные сомнения. В развитии технологической «опухоли» равно поражают как агрессивность этого искусственного мира по отношению к живому (следовательно, и к человеку), так и его устойчивость, основанная на познанных простых (скорее простейших) научных законах и черпаемой из них уверенности в правоте. Подавляя технологическую активность в каком-либо одном направлении, мы получаем ее вспышки в других; свертывание целых блоков технологий (поворот северных рек, гонка вооружений) не дает окончательного эффекта, – процесс сохраняет внутренний стимул к саморазвитию. Наука же (если видеть не намерения, а факты) дает в руки «созидателям» неизменно новые, более изощренные и производительные орудия истребления ресурса природы. Уродство подобного развития имеет явно глубинное, «генное» происхождение. И в таком случае совсем нелишне ревизовать сами истоки знания. В определившемся противостоянии мир (природа) может не в шутку оказаться проигравшим – что будет означать гибель и всех «выигравших» тоже. Наше исследование может представлять, таким образом, отнюдь не абстрактный интерес.

4. Происхождение порчи (продолжение)

Где скрыта порча, если таковая была? Все шло так славно: Галилей, Ньютон… Неоглядные горизонты открывались перед надеждами еще какого-нибудь XIX столетия: «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…» (А. С. Пушкин). Сегодня, повсеместно отступая, жизнь не успевает увертываться от «открытий чудных», воистину чудом умудряясь еще существовать – подобно пациенту, который, несмотря на лечение, остается жив. «Столбовая дорога науки» (Кант), говоря фигурально, уперлась в забор перед мировой помойкой. Ведал ли К.Э. Циолковский уже в нашем столетии, что космические запуски станут разрушать защитный озоновый слой над «колыбелью разума»? (Крылатая фраза Циолковского нынче подзабыта, напомним ее: «Земля – колыбель разума, но нельзя же вечно жить в колыбели». Образный язык уязвим тем, что утверждение легко переиначить, например, так: нельзя жить не только в колыбели, но и в гробу! – оппоненты расходятся, довольные собой, слушатель остается при нулевом результате.)

Несмотря на видимый факт глубокого поражения жизни и несомненное банкротство научного предвидения, ценность самой идеи насильственного преобразования природы по сегодня не подвергается сомнению. Возлагаются самые трогательные надежды на проекты планетарного экологического моделирования, синтез наук и прочее – только бы не отвергать саму логику насилия, обусловленную уже развернутыми технологиями и безоглядным ростом потребления ресурса. Дело не в одной корысти: ложность пути очевидна далеко не для всех. «Упертость» отдельных умов и инерция целого, объясняя движение, сами имеют глубокие причины.

Выше мы приводили некоторые примеры научно-технического синтеза, приводящего к результату, обратному цели, избежать которого становится все труднее. Соотечественникам, вероятно, невозможно не вспомнить о примере синтеза научно-социального: научной теории коммунизма и процедуре ее внедрения в российскую практику. Вспомнить о нем в контексте нашего исследования оказывается совсем небесполезно. В этом рассмотрении мы затронем по возможности лишь собственно идейную, бесстрастную сторону дела.

Быть может, читатель согласится, что главная странность этого внедрения в том, что оно намечалось «в интересах» трудящихся людей, а между тем жизней именно трудящихся людей (хлеборобов) в одну только коллективизацию 1929–1933 годов это «внедрение» унесло многие миллионы (по минимальным оценкам, более десяти. Н.Лосский оценивает суммарную довоенную гибель с 17-го года не менее чем в тридцать миллионов – миллионы не можем подсчитать!! (см.: Н. Лосский. Достоевский и его христианское миропонимание) – и это, заметим, гибель на 90 % русских, малороссов и белорусов, и это – заметим еще – в основном, вполне здоровых людей и детей). Очень вероятно, что если бы не косное крестьянское сопротивление идее и не эластичность (некоторая) ее самой – будь догма модели, в которую предполагали нас упрятать, жестче, проводись она в жизнь последовательнее (то есть имейся для этого сила, сильнее большевистской) – и ко времени окончательного счастья не осталось бы ни одного живого трудящегося человека. (По крайней мере, именно превращение всех будущих счастливцев в бессловесное стадо имел в виду в близкой перспективе Л. Троцкий, опаленно ненавидевший русский народ; для несогласных предполагалось устранение.) Дополнительная странность оказалась в том, что плановое, то есть монопольное, хозяйство приучило наконец к экономической стабильности, но и тем самым к застою и даже производству брака: главное было – отчитаться перед руководством, у потребителя же выбора не было. Но вовсе не это было предусмотрено теорией, а благо потребителя! Распределение «по труду» странным образом выходило все несправедливее; необозримое «наше» стало диалектически обращаться в «ничье» и т. д. Наконец как-то без лишних разъяснений, само собой обнаружилось, что и главная приманка – «каждому по потребностям» – невозможна, и от теории в ее лучшем назначении ничего не осталось. Продолжалась одна инерция, и она закончилась. По последнему пункту, о потребностях, следует сказать, что и теории-то не было, а был обман, однако учение в целом было (хоть это теперь оспаривается) наукой (налицо и анализ модели, и логический синтез), и не какой-нибудь заштатной, а последним словом социальной науки Запада.

Интересно отметить, что тот «новый человек», который предполагался конечной целью коммунизма, таки выведен. Это именно он, потомок комбедов и сын комсомола, изумляет нынче простоватый Запад жестокостью, коварством и продажностью. Сдерживаемый кнутом, он еще тянул советский воз. Нынче он убивает изо всех видов оружия, не знает пощады к детям, подделывает все виды денег и документов и вытесняет сицилийские кланы из мест их обитания. Не имея внутренних сдержек, оторванный от национальных корней, от религии, воспитанный на ярчайших примерах людей, для которых ложь не составляет нравственной проблемы, наученный, подобно Павлуше Смердякову, одному: «Бога нет», он летит по миру, как Господень бич, признавая правилом одну алчность, а законом – только пулю. Неуважение к себе, к образу Божьему в себе ведет тем паче к неуважению к живущему другому, утере уже и людского облика. (Скажут: это и было всегда в народе; разумеется, в зачатке в каждом из нас было (и есть) все. Но именно это гасила религия и именно это всячески стимулировала и развивала передовая большевистская «наука»). Обкушавшись суррогата «морального кодекса строителя коммунизма», в православной стране убивает сегодня русский русского, сын – отца, друг – бывшего друга. (И истинно высшую подлость выказала как раз наша «ум, совесть и честь нашей эпохи», совершившая предательство своей родины будучи во главе страны). Не может опять не поражать, если можно так выразиться, степень обратности результата по отношению к научной теории…

Нет сомнения, что и в этом случае выявился коренной изъян научного метода – замена бесконечного конечным, – ибо и в социальной модели было пренебрежено куда как многим «второстепенным» – и в пренебрежении опять оказались сами основания жизни! Таким образом, убийственное технологическое воздействие на растительный и животный мир и, казалось бы, далекое от темы грандиозное коммунистическое строительство и его всепланетный провал – это, несомненно, обломки планетарного крушения научного метода преобразования мира, своего рода «головокружение от успехов» научного познания.

На первый взгляд это утверждение может показаться надуманным, даже недобросовестным: при чем здесь вообще какой-либо метод? О какой науке идет речь, нужно бы уточнить? Наконец, разве не наука забила тревогу по поводу сохранности среды обитания? Однако факты, рассеянные на всем победительном пути научного познания: чудовищное искажение практических результатов сравнительно с целями преобразования, сама глубина поражения жизни, его нарастающая скорость, уже очевидное уродство технологического развития, а фактически несовместимость его с жизнью – убеждают с определенностью: главный инструмент преобразования, современная аналитическая (логизированная, математизированная) наука – по крайней мере в части внедрения теорий в практику, научного синтеза – вошла в глубокий антагонизм с жизнью природы (следовательно, человека). Как будет видно, это не случайность, не следствие «ошибок», но закономерный итог применения научных принципов: не годятся к использованию не только «вершки», но и «корешки». Все началось не сегодня: наш век только выявил серьезность конфликта, резко его обострив.

Как из возвышенных конструкций теоретиков мог выйти монстр разрушения земной жизни? когда случился переход от обсуждения устроения миров к «устроению» экологического кризиса, с его все возрастающей «научностью»? какую роль могли сыграть в том установочные положения великих основателей? – в попытке исследования этого мы обратимся к ключевым моментам в истории аналитического метода.

…Хотя мы затрудняемся в отыскании первоначальных истоков научного анализа, прародителем его по совокупности заслуг (с оговорками, мало существенными для наших целей) можно, по-видимому, считать Платона. За две тысячи лет до Декарта великий мыслитель открыл вещь преловкую: что из реального предмета и явления можно извлечь идею предмета и явления, очищенную от несущественного и несовершенного в предмете – от всего «портящего» идею, и даже (говоря точнее) от существенного, но второстепенного по отношению к идее. И того более: что можно извлечь одну и ту же идею из весьма несхожих предметов (например, из «предмета» Земли как астрономического тела и «предмета» ежа, свернувшегося в клубок, – одну и ту же идею шара… Сам Платон, верно, не привел бы «ежового» примера; это не меняет дела). Мало того, именно идея является сутью реальности. И, наконец, идея – и вовсе единственная реальность. То, что мы видим перед собой, – лишь ее неудачное воплощение, так сказать «идея второй свежести», что-то вроде производственного брака. От сей крайности, правда, остерегал философа Аристотель: «Платон мне друг, но истина – еще больший друг». Идея, поправлял он платонизм друга, все-таки извлекается из реальной вещи разумом.

С такой коррекцией Аристотеля научная база существует долго… до сего дня. (Отметим, что хотя нам импонирует «заземленность» Аристотеля, современные представления о космическом разуме проливают некоторый новый свет на увлеченность Платона. Новое – это забытое старое. См., например: Клизовский А. Основы миропонимания новой эпохи, 1995).

Это весьма занимательно, читатель, но мы опустим очень многие детали и оставим в бестревожном покое всю глубину отличия «единства» от «единичного», а заодно уж и весь затаенный период Средневековья. Перейдем сразу к тому, что происходило далее.

Далее в истории активно действуют последователи классиков. Народившийся в XVII столетии (плод чтения греческих манускриптов) научный анализ овладевает умами Европы. Из творцов нового анализа нельзя обойти молчанием философа Р.Декарта. «Те длинные цепи выводов, сплошь простых и легких, которыми обычно пользуются геометры, чтобы дойти до своих наиболее трудных доказательств, дали мне повод представить себе, что и все вещи, которые могут стать предметом знания людей, находятся между собой в такой же последовательности. Таким образом, если остерегаться принимать за истинное что-либо, что таковым не является, и всегда наблюдать порядок, в каком следует выводить одно из другого, то не может существовать истин ни столь отдаленных, чтобы они не были недостижимы, ни столь сокровенных, чтобы нельзя было их раскрыть». Эти слова Декарта комментировались многократно, но, может быть, следует выделить оговорку, которая обычно не выделяется: «вещи, которые могут стать предметом знания людей», – сегодня с полным основанием можно отнести объект естествознания к вещам совсем иным. (Однако нет сомнения, что сам Декарт относил окружающую природу к познаваемым вещам. Вторая часть цитаты говорит об этом совершенно недвусмысленно. Остережемся пока и мы принимать за истинное то, «что таковым не является»).

Но увереннее других берется за дело естествоиспытатель Галилей.

…Пушинка и камень падают на землю одинаково скоро, но для того чтобы это проявилось, необходимо убрать трение воздуха, то есть убрать воздух! – таков вывод Галилея (1620 г.), который «де-факто» открывает эру нового естествознания и который приходится считать праисточником Чернобыля и чуть не всех вообще «побед» и несчастий прогресса. Попытаемся это показать.

Мы принуждены просить извинения у читателей: в отыскании корней происходящего мы подходим к самой отвлеченной части нашего исследования; к сожалению, она не может быть исключена: нашей целью является уяснение вещей, которые сами по себе, по своей природе, вовсе не столь элементарны. Мы должны нанести визит в «пыточную камеру» научного познания, где уже один вид аналитических его «щипцов» не предвещает хорошего (к слову сказать, сам Галилей многозначительно именовал свой научный метод «испанским сапогом», т. е. пыточным инструментом по отношению к натуре).

Последуем пока за методом (просим чуточку терпения читателя – самый крошечный комментарий, к сожалению, необходим. Этот элементарный опыт как нельзя нагляднее выявляет самую суть аналитического подхода).

Пушинка и камень падают одинаково скоро:

– если убрать сопротивление воздуха;

– если пренебречь неоднородностью поля тяжести Земли (либо в опыте они должны падать из одной и той же точки пространства, но «одна и та же» точка не существует дважды во времени);

– если пренебречь испарением пушинки и камня во время падения;

– если пренебречь различием воздействий на пушинку и камень магнитного и иных полей Земли, а также воздействия Луны, Солнца, самого испытателя… И т. д. и т. д.

Другими словами – если пренебречь всем, что составляет реальные пушинку и камень и реальные условия их падения, всей их неповторимостью и всей бесконечностью содержания опыта, оставив от этого содержания только заложенные нами же понятия скорости, ускорения и т. д. применительно к неким идеальным телам в идеальных условиях, – то есть, выжав из опыта как раз повторимую – но уже только мысленно – а в опыте для нас главную часть. Главное же назначается испытателем по вдохновенному (пусть будет утешительнее – гениальному) произволу и в виде гипотезы навязывается опыту. А уж последнему остается соглашаться или опровергать. (А что еще остается опыту?? Он перед нами во всей полноте, но мы озабочены не им!! Как влюбленный в толпе высматривает милое лицо, так в опыте мы озабочены одной проекцией – нашею гипотезой…)

В этом абстрагировании и навязывании опыту ведущей мысленной идеи состоит вся соль анализа. (Здесь, по-видимому, Декарту нет упрека: дедукция его вся из головы и реальной природы касается больше платонически. С Галилеем иное: ставя во главу исследования всегда натуру, он таки умудрился оторвать бесповоротно от натуры научную модель. Его относительная победа содержит зачаток абсолютного поражения).

Идея, как это известно, может быть поверена только идеей, поэтому нет и не может быть экспериментального подтверждения (никакой) теории, за исключением эксперимента мысленного (главным образом, им и пользовался Галилей. Вот его классическое рассуждение: возьмем тяжелое тело; рассечем его мысленно на две части; зададимся вопросом: должно ли оно падать как одно тяжелое тело или как два легких? Ответ единствен: тяжесть тела не влияет на быстроту его падения. В том же роде другие значительные умозаключения). Разумеется, то же относится и к опровержению теории. Иными словами, пушинка и камень падают одинаково скоро в мысленном эксперименте – то есть в головах у Галилея и адептов физики и (полагаем) нигде более. В живом же воздухе живой Земли и где угодно в реальности пушинка и камень падают как им Бог на душу положит и разумеется, по-разному. Для практики же довольно и приблизительного (и даже мысленного!) подтверждения…

Вот, собственно (не угодно ли), готовая научная методология (точнее, структура ее аналитической части) – каковой, в главных чертах, она сохраняется четвертый век. Не верите? И то сказать, фокус уж больно прост; да на мудреца довольно простоты.

В самом деле (повторим), испытанию опытом (и последующей коррекции) подвергается только наша же модель явления или предмета – в мысленном представлении тонкая и идеальная, на деле же как раз грубая или менее грубая относительно жизненного явления и реального предмета.

Это и понятно. Описать явление математически во всех бесчисленных его внутренних и внешних взаимосвязях нельзя (хоть оно все перед нашими глазами), а описать его в модели можно – и в том, собственно, состоит достижение Галилея и всей последующей науки. Но для построения идеализированной модели необходимо упростить явление, пренебречь второстепенным в нем, мешающим математической ясности, – а таковым для модели будет, по определению, все, опричь нее (как для влюбленного вся толпа второстепенна! – даже и досадна…) Не означает ли это (как мы и видели), что необходимо пренебречь всей реальностью? (И беды бы никакой – такими ли еще предположителями наполнены, к примеру, сумасшедшие дома! – кабы не скорое, очень скорое внедрение полученной абстракции обратно в эту самую реальность! Это покамест в скобках…)

Но выкладки теории – это только игры. При последующем внедрении теоретической модели в практику идея (не только, конечно, научная, но и любая бредовая) становится сама реальной. Она вступает в контакт с пренебреженным, о коем не ведала. Воплощаясь, втискиваясь между бесчисленным «второстепенным», она принуждена либо считаться с ним, как пушинка и камень с воздухом, либо (все чаще) сокрушать и опрокидывать его. Если на первых шагах теории (механика и ее производные: баллистика, акустика, гидростатика и др.) ее внедрение не несет природе драматических новшеств, то с усложнением и углублением знания отрыв модели от явления и опасность упрощения начинают быстро нарастать.

Но не будем забегать вперед. Итак, научный закон существует «в чистоте» в ученых головах и на бумаге – в реальности же осквернен бесчисленным «второстепенным». Однако, хоть и мысленный, закон получен, это не шутка! Пускай он применим в настоящую силу только к призракам – мы примéним, притянем его к реальности, даже и к такой, где потребуются уточнения, многие уточнения, модернизация самой модели, за уточнениями дело не встанет! Нам как раз для жизни ох как много всего нужно (о чем вчера и помину не было), и закон-то новый, открытый, куда как кстати! А ну-ка, где там дорогой наш законник… что там, говорите, чему пропорционально? Удачно введенные абстракции много значат в логическом обосновании – но куда более (что главное) на практике! Очень скоро метод абстрагирования и мысленного подтверждения, апробированный Галилеем, стал давать практические результаты, которыми стало выгодно пользоваться. Успехи практической механики и послужили подтверждением свежеиспеченного метода. Сказочный джинн выходит на волю: отныне у того, кто имеет лучших ученых, ходче корабли, дальнобойнее пушки, скоростнее самолеты, ядовитее отравляющие газы, мощнее бомбы… у того больше испачканных рек, потравленных озер, аллергии, лейкемии, уродов… а у всех нас – больше перевернутых в океан танкеров, больше озонной дыры…

Как это сделалось? Неужто от анализа?…

Неужто по заслугам нашим Хиросима и Чернобыль, неужто поделом нам Оппенгеймеры и Теллеры, – ничего иного, как опоганить Творение, они, выходит, и не могли??

Нет, выходит, никакого познания аналитического, нет, и не было? И (что занятно) – быть не могло? Нам возразят: да ведь нельзя же извлечь пользу из применения неверного закона, стало быть, есть же научное предвидение?! Но, в отличие от теоретиков прошлого, мы как раз имеем возможность опираться на практический итог – разорение земной жизни научными технологиями XX века, создание внутри нее враждебной ей структуры. Не ставилась же наукой такая цель?! Суммарно, как видим, искомой пользы нет – при суммарном вреде, да каком! А из создания искусственной структуры, сугубо враждебной земной жизни, не следует ли, что сами основания (приемы, алгоритмы) строительства в какой-то своей части ложны?

Мы утверждаем – в самом корне.

Но что же означает тогда «подтверждение опытом», знаменитейший «решающий эксперимент», – что такое он подтверждает? Ведь подтверждает же он (как-то там) и идеи Лобачевского? И Римана-Клиффорда? И Дирака? – абстрактнейшие на свете??

Отступление

Кто любит философию? (кроме философов, но они не в счет). «Любомудрие» – любовь не многих. Но в данном случае речь не идет о философии как предмете любви; дело лишь в том, что когда доискиваешься до самых корней, тогда, истинно, – «гони философию в дверь, она влезет в окно». А если не докопаться до корней, то не вырвать зла.

Если говорить историографически, то позволительно упростить: можно говорить о происхождении антагонистического противостояния природе из источника более «житейского» – ну, хоть из меркантильности «владычицы морей», вечно обедненной ресурсами (елизаветинский пират капитан Дрейк – только малый пример ее государственной этики), о вечной вообще бедности европейской территории, ведущей к завоеваниям, формировавшим сам характер европейца, – следовательно, о хищничестве по отношению к природе как одном из его проявлений (в этом контексте наша беспечность и наше хищничество – следствие богатства территории). Но в своем историческом экскурсе мы обнаруживаем, увы, существенно более глубокие и общие причины хищнической агрессии, коренящиеся в отвержении тайны мира, в торжествующем, самонадеянном безбожии, ослепленном научными «успехами».

Мы исходим, как говорилось, исключительно из факта, который у всех перед глазами, избегая отвлеченных суждений везде, где это возможно. Однако выводы, производимые из одного и того же факта, могут сильно различаться: одно и то же Солнце не увидеть двум разным людям. Для человека верующего настоящая работа может представлять иллюстративный или частный интерес: глубинная суть происходящего ему ясна без особых обоснований. С людьми материалистической выучки, как уже говорилось, следует сообщаться на языке какой ни есть логики: иного не станут слушать. Отсюда аналитическая, а не проповедническая или мистическая направленность настоящей работы.