Kitobni o'qish: «Вячеслав Тихонов. Тот, который остался!»

Серия «Великие актеры театра и кино»

© Захарчук М. А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Историческая встреча

Вместо предисловия

Вячеслав Васильевич Тихонов был народным артистом СССР, Героем Социалистического Труда, кавалером пяти высших государственных орденов и четырех медалей. Он становился лауреатом Ленинской премии за художественный фильм «Белый Бим Черное ухо»; Государственной премии СССР за художественный фильм «Доживем до понедельника»; Государственной премии имени братьев Васильевых за многосерийный телевизионный фильм «Семнадцать мгновений весны»; премии Ленинского комсомола за исполнение роли майора Млынского в фильмах «Фронт без флангов», «Фронт за линией фронта»; премии II Международного кинофестиваля славянских и православных народов «Золотой Витязь» за выдающийся вклад в славянский кинематограф; премии «Кумир» за высокое служение искусству; кинопремии «Ника» «Честь и достоинство».

Впрочем, для меня, военного журналиста, Тихонов всегда представлял профессиональный и человеческий интерес отнюдь не своими титулами да высокими наградами. Куда ценнее и важнее являлось то, что из семи десятков образов, созданных им в кино, львиную долю составляли люди военные. Он играл солдат, матросов, русских и советских офицеров. На его счету рядовой, курсант, матрос-торпедист и анархист, мичман, три лейтенанта, четыре капитана, пять майоров, четыре полковника, генерал. Ну как о таком актере не написать, тем более если ты работаешь в главной военной газете Советского Союза «Красная звезда».

А вот никак не получалось. Я потратил немало сил и энергии на то, чтобы встретиться и поговорить с Тихоновым, однако он под различными предлогами отказывался давать интервью для военной печати, с некоторых пор вообще стал избегать нашего брата журналиста. Попробовал я заручиться поддержкой его бывшей жены Нонны Викторовны Мордюковой, с которой находился в великолепных отношениях, о чем еще будет сказано. Так она даже слушать меня не стала.

«Чтобы я ему позвонила? Да ни в жизнь! За тринадцать лет нашей совместной жизни он ни разу ко мне в больницу не приехал, самочувствием моим не поинтересовался. Хилого цветочка никогда не подарил. А к ней (Тамара Ивановна, вторая жена. – М. З.) и ездил, и дарил. Мама моя часто повторяла: не будет у тебя, дочка, счастья с мужем, которого ты старше (на три года. – М. З.). Конечно, это все ерунда. Вся беда в том, что мы с ним душевными волнами не совпадали».

Что правда, то правда. Тихонов слыл чрезвычайно сложным, неординарным человеком в жизни и в творчестве. Совпасть с амплитудой его душевных колебаний было дано не каждому.

В том, что это именно так, я убедился, как говорится, воочию. Где-то в начале лихих ельцинских лет мой сослуживец по газете «На страже» Бакинского округа ПВО полковник Виталий Пименов ушел в отставку. Его сразу взял к себе заместителем Юлий Гусман, бывший на ту пору директором Дома кинематографистов. Благодаря поистине героическим усилиям этих моих приятелей встреча с Тихоновым все-таки состоялась.

Для начала я деликатно поинтересовался, почему он так категорично не желает общаться с прессой, и услышал в ответ, что все уже говорено. Ничего нового он сказать не в состоянии, а толочь воду в ступе полагает для себя даже несколько унизительным.

– Завтра на вашем месте будет сидеть другой журналист и задавать все те же однотипные вопросы. А я не хочу делать вид, что мне они интересны.

– Но вот мне и моим военным читателям очень хотелось бы узнать, что называется, из первых уст, почему народу так понравился ваш Штирлиц, в чем причина его устойчивого обаяния. Это, согласитесь, и на самом деле интересно.

– Вот-вот. Я вынужден буду в который раз признаться: не знаю. Когда мы снимали «Семнадцать мгновений весны», для меня это была всего лишь очередная, в некотором смысле и проходная роль, не более того. Она стала мне дорога уже много позже, после того как зрители в нашей стране и за рубежом невероятно тепло приняли фильм. Наверное, в Штирлице и есть какой-то секрет. Увы, но мне он неведом.

– Сейчас я скажу банальность, но это же вы своей игрой привнесли в кинообраз некий таинственный ореол. Ну не мог же, согласитесь, тот секрет возникнуть на пустом месте. Может, вы больше, чем в иных случаях, трудились над психологическим рисунком роли или что-то другое предпринимали? Что-то читали, кого-то расспрашивали…

– Ничуть. Работал я как всегда. Меня можно обвинить в чем угодно, но только не в отсутствии добросовестности. Другой вопрос, что в процессе съемок иной раз возникало какое-то почти ощутимое напряжение от самоотверженной игры партнеров, от художественного антуража мизансцен. Но это я отношу на счет дарований своих коллег по профессии. С таким великим числом великих актеров мне никогда раньше не доводилось сниматься. Сказалась и невероятная творческая щепетильность Тани Лиозновой. Несмотря на то что фильм черно-белый, костюмы все шились с соблюдением мельчайших цветовых оттенков. Скажем, золотые и серебряные галуны для погон немецких генералов вышивались именно золотыми и серебряными нитками. Наверное, надо упомянуть и еще одно немаловажное обстоятельство. В «Семнадцати мгновениях», может быть, впервые в нашем кинематографе враг не изображен ни монстром, ни даже саркастически. А Броневой в роли Мюллера и Шелленберг в исполнении Табакова вообще персонажи симпатичные. Мне говорили, что родные германского разведчика даже благодарили Олега Павловича за честную игру. Раньше такого точно никогда не наблюдалось. Наша идеология, похоже, не понимала простой, казалось бы, истины: унижая, уничижая противника, она тем самым низводила Великую Победу советского народа до уровня ничего не значащей длительной военной стычки. А ведь если серьезно анализировать минувшую самую страшную войну в истории человечества, то придется признать: победить гитлеровскую военную машину, самую мощную, кстати, в те времена, не смогла бы никакая другая армия мира, кроме советской. Равно как и никто в мире не мог переиграть немецкую разведку, кроме нашей.

– Вы бы сыграли еще в фильме подобного рода?

– Нет. Я, наверное, вообще откажусь от любых съемок. Не хочется предавать себя и партнеров, делать что-то недостойное тех персонажей, которые уже сыграны. Не хочется падать. Всеми предыдущими ролями планка поднята слишком высоко. Но куда важнее другое. Пришло новое поколение. У них, молодых, вкус изменился. У меня же пустота одна на душе от этих реклам. Они не мне адресованы.

– Ходят упорные слухи, что «Семнадцать мгновений» будет колоризован – расцвечен.

– Категорически не приемлю этого глупого ребячества. По мне, так все фильмы о минувшей войне должны быть черно-белыми, так как она глубоко трагична. Пусть Голливуд упивается своей клюквой. Нам, заплатившим за Победу столь огромную цену, этого делать не пристало.

– С молодости я занимаюсь изучением устного народного творчества – анекдотов. Поэтому смею утверждать, что Штирлицу тут принадлежит почетная «бронза». Вперед себя он пропустил только чукчей и евреев, но с Василием Ивановичем спорадически тягается. Как вы относитесь к анекдотам о своем персонаже и о себе в том числе?

– Признаться, подобное ранжирование для меня несколько необычно. А отношусь терпимо. Хотя, если честно, удовольствия мало испытываю, слушая одни и те же анекдоты по многу раз. Поневоле взял на вооружение методику Юрия Никулина. Когда спрашивают: «Вы слышали о себе вот такой анекдот?» – отвечаю: «От вас – впервые слышу».

– Говорят, что болгарская ясновидящая Ванга пеняла вам: «Ты почему не купил будильник, как просил тебя Юрий Гагарин?»

– Правда здесь лишь в том, что с группой болгарских коллег по кинематографу я действительно ездил в Петрич. Места там удивительно красивые на стыке трех границ: Болгарии, Греции и Македонии. А дальше – сплошное вранье. Ни о чем я ясновидящую не спрашивал, и мне она ничего не говорила. К тому же с Гагариным я был знаком шапочно. Мы даже обращались друг к другу на «вы».

На этом, к величайшему моему огорчению, наша беседа и закончилась. В кабинет Гусмана вошла дочь Тихонова Анна. Они о чем-то пошептались. Артист извинился и сказал, что как-нибудь в другой раз договорим.

Другого раза, увы, не случилось. Поэтому, наверное, я лишь вскользь в одной из своих книжек упомянул об этой встрече с артистом Тихоновым. Почему-то мне всегда казалось, что если бы нас тогда не прервали, то я бы еще на многие откровения сумел-таки раскрутить Вячеслава Васильевича.

А вот сейчас, взявшись писать о нем книгу, сколько возможно пристально изучив жизненную стезю и творческую биографию выдающегося актера двадцатого века, понимаю, что ничего я не добился бы ни тогда, ни позже. Попробую объяснить, почему так.

Тихонов служил своим искусством Отечеству и народу не на страх, не из корыстных побуждений, а, как и подобает глубоко порядочному человеку, на совесть. В отличие от некоторых коллег по цеху, он никогда не держал фиги в кармане по отношению к общественному строю и властям предержащим. Поэтому так называемую перестройку встретил не просто настороженно, а почти враждебно, не принял ее всеми фибрами своей глубокой души. Идеалы, в которые он верил по-настоящему, а не показушно, оказались растоптанными.

Вдобавок то безвременье напрочь уничтожило театр и кинематограф. Знаковых, полнокровных и масштабных ролей не наблюдалось вовсе. Да и откуда им было взяться, если все вокруг хапали и продавали все, включая Родину. По воспоминаниям дочери Анны, продюсеры и режиссеры наперебой предлагали артисту воплощать на экране проворовавшихся шулеров, разнузданных депутатов, спившихся генералов. Тихонов брезгливо от них отказывался, хотя по тем шальным, шакальим временам мог бы запросто озолотиться. Однако жил он анахоретом-отшельником. Очень скромно, почти аскетически питался. Встречался и общался с крайне ограниченным кругом людей.

За последние полтора десятка лет своей жизни Вячеслав Васильевич принял участие лишь в нескольких картинах. В ленте Никиты Михалкова «Утомленные солнцем» у него случилась почти проходная роль. В 1998 году вышел фильм-гротеск Сергея Урсуляка «Сочинение ко Дню Победы». Там Тихонов в компании Михаила Ульянова и Олега Ефремова сыграл ветерана-фронтовика, шокированного тем, что происходило в новой России, и улетающего с боевыми друзьями за штурвалом на самолете, который неизвестно куда проследовал, где и когда приземлится.

В те же годы артист тряхнул стариной, по мнению критиков – весьма удачно, в фильме Дмитрия и Игоря Таланкиных «Бесы» по роману Ф. М. Достоевского, сыграл архиерея на покое Тихона. В 2002 году он по просьбе дочери снялся в триллере своего зятя, режиссера Н. Вороновского «Глазами волка». Последней его киноролью стал «Бог» в фильме Эльдара Рязанова «Андерсен. Жизнь без любви».

Судя по всему, ни одна из перечисленных работ – несколько мелких вообще не в счет – не принесла взыскательному творцу ни профессионального, ни человеческого удовлетворения. У Михалкова он снялся как у приятеля и соседа по даче, поддержал амбиции последнего своим именем. Урсуляк подкупил актера, что называется, горячей, животрепещущей темой. Отец просто не смог отказать дочери. А Рязанов, известно, хоть мертвого уговорит.

По свидетельству Сергея Соловьева, автора чумовой «Ассы», Тихонов решительно осуждал новое время. Он даже отказался вести актерскую мастерскую во ВГИКе! Странное, однако, удивление режиссера. По мне, так поступок Вячеслава Васильевича вполне логичен. Если у тебя на душе нет радости, а ее у прославленного артиста как раз не наблюдалось, то чем же он мог поделиться с молодежью? Он не мог переступить через себя, предать свои идеалы.

Вдобавок Вячеслав Васильевич категорически не принимал массового, повального увлечения СМИ смакованием личной жизни актеров, того, что на Западе с придыханием именуется Private Life. Гусман и Пименов настойчиво предупреждали меня. Мол, задашь ему вопрос про покойного сына и можешь собирать манатки. На этом ваше общение и закончится. Конечно, смерть сына-первенца Володи стала вечно саднящей душевной отцовской раной. Говорят, что Тихонов до самой кончины винил себя в трагической гибели сына, в том, что не сумел уберечь его от наркозависимости, целиком положился на бывшую жену.

Актриса Лариса Лужина утверждает: «Он очень тяжело переживал потерю сына. Так и говорил мне: «Считаю себя виноватым в том, что Володя рано ушел из жизни». Он не мог постоянно заниматься его воспитанием, горестно переживал, что после развода сыну не хватило отцовского пригляда».

Могила Володи на Кунцевском кладбище действительно была единственным местом, куда Тихонов изредка выезжал из своего дачного аскетического жилища.

Вполне закономерно, что на вопрос друзей: «Как дела?» – Вячеслав Васильевич неизменно с грустью отвечал: «Да никак. Доживаю свой век». Это определенно была трагедия актера, но и ее он не намеревался обсуждать с кем бы то ни было.

Его высоконравственная щепетильность и порядочность, о которых здесь уже говорено, как нельзя лучше характеризуются и следующим примером. В 2008 году начал сниматься шестнадцатисерийный художественный телесериал «Исаев» о молодости Штирлица. Сергей Урсуляк – режиссер очень талантливый и серьезный – решил пригласить восьмидесятилетнего Тихонова на роль отца Исаева. Они встретились как добрые знакомцы, действительно симпатизировали друг другу, долго говорили о предстоящем фильме. Под конец режиссер согласился с доводом великого актера. Негоже хотя бы отдаленно, косвенно, исходя из самых лучших творческих побуждений, эксплуатировать хрестоматийную роль Исаева-Штирлица.

«Этот прием не для большого искусства», – сказал Вячеслав Васильевич.

Дорогой мой читатель, кто из актеров современной коммерческой поры был бы способен на подобное потрясающее самоограничение? В этом смысле Тихонов чем-то напоминает мне Григория Перельмана, доказавшего гипотезу Пуанкаре и отказавшегося от награды в миллион долларов за свой научный подвиг.

К слову сказать, незадолго до кончины Тихонов увидел премьеру сериала «Исаев» по телевидению. Она состоялась в октябре 2009 года. Об исполнении роли молодого Исаева актером Даниилом Страховым он сказал, что артист советов не спрашивал, но на него похож, и это приятно.

А через неделю его госпитализировали в ЦКБ, сделали операцию на сосудах. Все прошло штатно, и врачи надеялись на лучшее. Однако у больного отказали почки. Пришлось подключить его к гемодиализу, а затем и к аппарату искусственной вентиляции легких. Как заявил врач-кардиолог А. Леонов: «Свою роль сыграли и одиночество актера, и отсутствие должного ухода за ним. Ведь Вячеслав Васильевич все последние годы жил в полном одиночестве».

4 декабря 2009 года великий актер Тихонов тихо скончался. Состоялось отпевание в храме Христа Спасителя. В Доме кино прошла гражданская панихида. В тот же день его похоронили на Новодевичьем кладбище. Хотя говорят, что он хотел упокоиться на Кунцевском кладбище, рядом с могилой сына, даже завещание о том написал. Не случилось. Впрочем, к этому мы еще вернемся.

Родом из Павловского Посада

Вячеслав Тихонов родился в Павловском Посаде Московской области. В год его появления на свет городок насчитывал чуть больше двадцати пяти тысяч жителей и славился в основном производством платков, шалей из шерсти, шарфов, хлопковых скатертей, декоративной, церковной, портьерной ткани, репсом, атласом, готовыми шторами.

Сейчас там почти семьдесят тысяч населения. Это один из крупнейших промышленных центров Подмосковья. Город славится и разветвленной научно-исследовательской структурой. Здесь работают десятки школ, несколько техникумов, Московская финансово-юридическая академия, Российский государственный гуманитарный университет и Российский государственный социальный университет. Среди достопримечательностей Павловского Посада – колокольня Воскресенского собора, Покровско-Васильевский мужской монастырь, храмы Рождества Богородицы, Вознесения Христова на Городке, Святителя Николая в Филимонове и Дом-музей народного артиста СССР Вячеслава Тихонова.

Тут вот что в высшей степени удивительно и одновременно значимо. Этот перечень достопримечательностей дословно списан мной из Википедии. Там они перечислены именно в таком порядке: колокольня, монастырь, три храма, дом-музей великого актера. И все. Между тем в городе есть еще несколько музеев: истории русского платка и шали, историко-художественный, краеведческий, другие культурные объекты. Был даже музей пожарного дела, но его закрыли полтора десятка лет назад.

Однако надо полагать, что люди, готовившие статью для популярного интернет-издания, испытывали твердую убежденность в том, что никакие другие городские достопримечательности не дотягивают до уровня православных строений и Дома-музея Тихонова. Тем более что благодарные горожане готовятся воздвигнуть памятник прославленном земляку. Мемориальная доска на здании бывшей школы № 1, в которой учился актер, давно установлена.

Вы знаете, дорогой мой читатель, я павловопосадских жителей очень даже понимаю. Всяких исторических, краеведческих и разных прочих музеев в городах и весях России хоть пруд пруди. А таких актеров, как Вячеслав Тихонов, во все времена было совсем немного – раз-два и обчелся. Так что для подмосковного города эта фигура, теперь уже историческая, стоит как раз вровень с теми же древними памятниками.

Кто-то упрекнет меня в том, что я, дескать, сравнил лицедея с многовековыми культовыми сооружениями. А еще, чего доброго, сошлется на речения Иоанна Златоуста из его «Трех бесед о Давиде и Сауле»: «Посмотри на самого себя. Каким бываешь ты после возвращения из церкви и каким – после выхода из театра».

Ну что тут сказать? Понять гневное отношение великого богослова к сценическому искусству – «совету нечестивых» – несложно. В его времена люди еще хорошо помнили о физическом уничтожении христиан именно в театрах или, как в Риме, – в Колизее. Театр, насквозь языческий, вообще был враждебным христианской цивилизации. Но с тех пор много воды утекло, и многое в мире изменилось. Появился даже святой мученик, талантливый мимический актер Ардалион. В четвертом веке при императоре Максимиане Галерии он играл человека, который по сценарию должен был отречься от Христа и принести жертву идолам. Ардалион не согласился. Правитель города обрек его на мучительную смерть, а Церковь признала мучеником.

Сегодня православие упорно, настойчиво и небезуспешно ищет компромиссы с искусством, справедливо полагая, что оно, разумеется, в лучших своих проявлениях, способно помочь человеку в поисках Бога, в осмыслении своих грехов и в конечном итоге – его приходу в храм. В «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви», принятых в 2000 году, сказано, что «светская культура способна быть носителем благости». Там же утверждается: «Когда художник руководствуется благочестивым намерением и сохраняет верность Господу, то может проповедовать о Христе в любом творческом стиле. Если творчество способствует нравственному и духовному преображению личности, Церковь благословляет ее».

Но когда культура противопоставляет себя Богу, становится антирелигиозной или античеловеческой, превращается в антикультуру, то Церковь, естественно, всячески противостоит ей. Другими словами, кино, театр, музыка – дело изначально опасное своей непредсказуемостью для актерской души. Однако если в основе такой работы лежит идея служения, в ней присутствует высочайшее требование к себе как к христианину и к художнику, то такая работа угодна Богу. Вообще искусство – мощное оружие, которое может быть употреблено как во зло, так и во благо. Главное, чтобы оно не вредило духовной жизни человека, облагораживало его душу. Такое искусство Церковь всегда благословит.

Именно таким искусством всю жизнь занимался великий русский актер Вячеслав Васильевич Тихонов. Член КПСС с 1976 года, он не ходил в храмы, никогда не был замечен осеняющим себя крестным знамением, вообще никогда не высказывался на темы религии и веры, однако трудился на своей ниве как истинный христианин. Далеко ведь не случайно Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл в телеграмме с соболезнованиями родным и близким народного артиста СССР Тихонова написал: «Известие о кончине Вячеслава Васильевича было воспринято мною со скорбью. Образы его героев, которые так полюбились нашему народу, всегда отличались мужественностью и человеколюбием, честностью и искренностью. Всю свою жизнь Вячеслав Васильевич верно служил искусству, стойко перенося выпадавшие на его долю испытания. Он явил для новых поколений пример стойкости и достойно прожитой жизни. Призываю всех родных и близких почившего не скорбеть без меры, но молиться о его бессмертной душе, веруя в милость Божию. Вместе с вами возношу и я свои молитвы о упокоении души раба Божия Вячеслава в небесных обителях».

Вот почему, окидывая сейчас мысленным взором биографию и творческий путь моего героя, которыми собираюсь поделиться с читателями, я прихожу к твердому убеждению: актером Тихонов стал исключительно по велению неких высших сил. Откуда у меня такая смелая, если не дерзкая уверенность?

Рискну начать ответ с того, что за долгую жизнь благодаря профессии журналиста мне посчастливилось так или иначе общаться с несколькими сотнями представителей отечественной культуры. Добрая половина из них – советские и русские актеры. Подавляющее большинство, если не поголовно все наши отечественные великие артисты, кто с ранней молодости, а кто еще в детстве и отрочестве уже определенно знали или хотя бы ощущали свою артистическую избранность. Это настолько общая, универсальная их биографическая характеристика, что я даже намереваюсь специально посвятить ей отдельное исследование под условным заглавием «Игрой окрыленные с детства», рассказать о том, как детские мечты разных творцов превращались в действительность.

Как совсем крошечная Люся Гурченко ходила к немецкой части и пела там песни. Причем на немецком языке. Поскольку в кинотеатрах тогда крутились немецкие фильмы, песни из них Люся выучила на слух, не вдаваясь в смысл. Солдаты, скучавшие по дому, были в восторге! Заработанного хватало на прокорм и Люсе, и матери. Так они и прожили почти два года оккупации.

Другая Люся – Зыкина – с двенадцати лет стояла за станком на заводе имени С. Орджоникидзе. После изнурительного трудового дня она бежала в госпиталь и пела для раненых солдат.

«Мамка уходила в поле работать, – это уже воспоминания Валерия Золотухина, – а меня привязывала за здоровую ногу к порогу, чтобы никуда не уполз (другая нога у него усыхала. – М. З.). И я на все село песни пел! Мимо люди проходили: кто молока нальет, кто хлеба кусок даст – так я уже в четыре-пять лет актерством на пропитание зарабатывал. А ведь это было голодное послевоенное время!»

Тринадцатилетний Алеша Баталов играл с матерью на сцене профессионального Бугульминского драматического театра. «Именно в Бугульме случились события, которые и определили по сегодня мою жизнь. Работа собранной вновь труппы начиналась не на театральной сцене. Театр был открыт позже, его здание не отапливалось, а первые выступления проходили при свете керосиновых ламп. Репетиции же проводились в комнате, где жили мы с мамой. Именно тогда родился новый театральный жанр военных фельетонов, которые пользовались большим успехом. А еще я выступал в госпиталях. В Бугульме были потрясающие врачи. И привозили туда очень много тяжелораненых. Вот они лежали, большинство в окровавленных бинтах. А мы играли им спектакль. Тогда мне впервые пришло понимание великой и глубокой истины: вот они все где-то далеко от Бугульмы воевали, кровь свою проливали, чтобы я, и братья мои, и мама могли жить».

Спустя многие годы тот театр еще при жизни актера будет назван его именем.

«А знаешь, – рассказывал мне Алексей Бурков, – самые сильные мои воспоминания связаны как раз с войной. Помнится моя школа номер одиннадцать в Перми, ставшая госпиталем. Актовый зал заставлен койками. Они же плотными рядами стоят и в коридорах. В вестибюле множество носилок с ранеными. Все они в шинелях. У большинства шинелей нет хлястиков. А я солдатам читаю стихи советских поэтов».

«Я с детства любил читать пьесы и даже разыгрывать их для самого себя, устроив дома примитивнейший такой макет. Ну, конечно, я параллельно ходил в театр. Отец был руководителем цирка, но водил меня по театрам. Театр был его истинной профессией. Я помню свои первые впечатления, когда мне было лет семь, когда я еще не мог понять, о чем идет речь во взрослом театре, но то волнение, которое возникает при открытии занавеса, когда люди вступают в какие-то отношения, как бы тебя не видя, а ты их видишь, потрясало меня».

Это уже воспоминания Сергея Юрского, недавно ушедшего в мир иной.

У меня в запасе сотни таких историй. Но истории Вячеслава Тихонова среди них, увы, нет.

В детстве у него даже мысли не возникало насчет театра или кино. «Мне нравилось ковыряться в машинках. Дед был машинистом – паровозы водил. Отец-механик приглядывал за техникой на ткацкой фабрике. Мне тоже всегда хотелось заниматься чем-то механическим, машинным. В школе мне очень нравились математика и физика. А что такое кино, я и не задумывался никогда. Тем более с родителями этого не обсуждал. Да и что было обсуждать? Кино мне виделось каким-то заоблачным миром. Я даже толком не представлял, как становятся актерами, где этому учат. Когда началась война, в моей школе разместили военный госпиталь. Отец сказал: «Надо обретать профессию, а не на улице болтаться!» – и определил меня, тринадцатилетнего, в ремесленное училище. Чему я несказанно обрадовался. В ремесленном училище я получил специальность токаря и вместе со своими товарищами выполнял фронтовые заказы. У Льва Кассиля есть такая повесть «Дорогие мои мальчишки». Там очень многое близко и узнаваемо мною, там очень верно отражена биография моих ровесников. Войну мы переживали коллективно: провожали уходящих на фронт, радовались письмам с передовой. А потом, когда пошли похоронки, – горе других становилось нашим общим горем. Мы повзрослели сразу, неожиданно и незаметно для самих себя. Мир, в котором жили взрослые, был нам понятен и близок».

Разумеется, вечерами, после окончания трудной смены, Слава Тихонов бегал с приятелями в ближайший кинотеатр «Вулкан». Как это ни удивительно, однако во время той долгой, страшной и трудной войны снимали кино. Не так активно, как в мирное время, но все равно ежегодно выходило по нескольку десятков картин. Снимались фильмы и про войну, и про любовь, и сказки, и комедии, и литературные произведения экранизировались, и даже рисованные мультфильмы выпускались!

До сих пор то кино, сотворенное под грохот военных канонад, смотрится с неизбывным интересом. Потому что сделано оно было очень хорошо, на совесть. И не потому вовсе, что стране денег некуда было девать, а потому, что нереальный, эфемерный мир с белого квадрата экрана был чрезвычайно нужен людям. И тем, кто воевал, и тем, кто работал в тылу. Для них, испытывавших невероятные, жуткие потрясения и напряжения, кино становилось духовной отдушиной и сердечной отрадой. Помимо всего прочего оно еще и крепило веру народа в Победу. Раз кино снимают и регулярно демонстрируют, значит, все будет хорошо. «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами».

Юноша Тихонов смотрел «Два бойца» с Б. Андреевым и М. Бернесом; «Сердца четырех» с В. Серовой и Е. Самойловым; «Жди меня» с той же Серовой; «Парень из нашего города» с Н. Крючковым и Л. Смирновой, другие картины. Может быть, еще не до конца отдавая себе отчет, он исподволь влюблялся в экранных героев, в сказочный мир, творимый лучом проектора на белом квадрате экрана. Кино его незаметно завораживало и околдовывало. И в какой-то момент – точно определить его он никогда впоследствии даже не пытался – в голове у парня вдруг сверкнула мысль: а что, если самому шагнуть туда, по ту сторону экрана, сняться в таком фильме, чтобы все родные, друзья и знакомцы ахнули. Как, да неужели это наш Слава Тихонов!

Дату такого вот своего озарения Вячеслав Васильевич действительно не вспоминал. А вот переживаемое чувство помнил: «Я тогда устыдился собственных нелепых помыслов. Потому что был ведь не дурак, прекрасно понимал: не с моим свиным рылом соваться в калашный киношный ряд. Мой родной дядя Володя активно участвовал в художественной самодеятельности, играл во многих любительских спектаклях нашего города. Так даже и он всегда с придыханием восхищался популярными в те времена киноактерами: Борисом Бабочкиным, Николаем Черкасовым, Любовью Орловой, Михаилом Жаровым, Петром Алейниковым, Николаем Крючковым. Что уж обо мне было говорить».

Пройдут годы. Вячеслав Тихонов снимется в фильме Станислава Ростоцкого «Дело было в Пенькове». Эта картина будет его восьмой по счету и первой, после которой Тихонов стал столь же известным, узнаваемым актером в Советском Союзе, как и вышеперечисленные кинозвезды. Песню «Огней так много золотых…» на слова Николая Доризо, музыка Кирилла Молчанова, запоет вся страна.

А в ней есть такие слова:

 
Я от себя любовь таю,
А от него тем более.
 

Схожие чувства переживал в первые послевоенные годы и Слава Тихонов. Он, горемычный, от себя таил любовь к кино, вспыхнувшую вдруг в его душе. От посторонних – тем более. Потому что был очень щепетильным, робким и стеснительным человеком.

«Я всегда очень стеснялся выходить на школьную сцену. Делал это всегда по большому принуждению. И если вдруг нужно было что-нибудь прочитать или спеть – я боялся этого как огня. В результате никогда и ничего путного у меня не получалось».

Вот два примера, что называется, в строку.

Окончание ремесленного училища товарищи Тихонова решили отметить весьма своеобразно: всем коллективом сделать татуировки на руках. С одной стороны, эта акция как бы свидетельствовала об окончательном взрослении пацанов. С другой – каждый, стиснув зубы от боли, в антисанитарных условиях варварски обнародовал имя своей любимой девушки.

Таковой не оказалось только у Славы Тихонова. Поэтому он вынужден был увековечить на левой руке собственное имя. Боли, грязной иглы, стало быть, не испугался, а вот зазнобой не обзавелся. Потому, как всегда, робел перед представительницами противоположного пола. С ранней юности и до глубокой старости робел. Такой, стало быть, парадокс. Человек, по которому томились и грезили миллионы советских женщин, всегда стеснялся первым с ними заговаривать.

В уже упомянутом фильме есть еще одна песня, много лет назад бывшая очень популярной.

 
От людей на деревне не спрятаться,
Нет секретов в деревне у нас.
Ни сойтись, разойтись, ни сосвататься
В стороне от придирчивых глаз.
 
 
Ночью в рощах такая акустика,
Уж такая у нас тишина,
Скажешь слово любимой у кустика —
Речь твоя всей округе слышна.
 
 
Но не бойся, тебя не обидим мы,
Не пугайся, земляк, земляка.
Здесь держать можно двери открытыми,
Что надежней любого замка.
 
 
За полями, садами, за пасекой
Не уйти от придирчивых глаз.
Тем, кто держит свой камень за пазухой,
Ох, и трудно в деревне у нас.
 

К тому времени, когда «Дело было в Пенькове» дошло до павловопосадских жителей, большинству из них уже было ведомо, что их земляк Слава Тихонов заделался артистом. Но о том, что он еще и столь замечательно поет, впервые узнали даже очень близкие и знакомые ему люди. Потому как парень никогда и нигде не светился со своим голосом.

Впервые заставил Вячеслава – именно принудил, тот жутко сопротивлялся! – запеть кинорежиссер Станислав Иосифович Ростоцкий, как раз в фильме «Дело было в Пенькове». С той картины они, к слову, сдружились на всю жизнь. Ростоцкий снял всего четырнадцать фильмов, включая дипломную работу «Пути-дороги», короткометражку «Зимние этюды» и документальный «Профессия – киноактер». В пяти лучших картинах главные роли исполняет его друг Слава Тихонов.

В «Майских звездах» он поет дуэтом с Михаилом Пуговкиным:

 
Эх, дороги,
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
 
 
Выстрел грянет,
Ворон кружит,
Твой дружок в бурьяне
Неживой лежит.
 
 
А дорога дальше мчится,
Пылится, клубится,
А кругом земля дымится,
Чужая земля.
 

Сценарий фильма «На семи ветрах» Ростоцкий писал вместе с Александром Галичем и настоял на том, чтобы имя главного героя капитана Суздалева было Вячеслав. Галич удивился подобной просьбе:

«Да какая разница, как мы его назовем?!»

«Разница большая, – хитро щурясь, заметил Станислав Иосифович. – Более того, давай эпизод с исполнением вальса так пропишем, чтобы женщины уговаривали Суздалева петь, а он упорно отказывался».

Галич удивился еще больше и, конечно, согласился.

Ну а дальше вы, читатель, должно быть, помните ту сцену вечеринки в доме Светланы Ивашовой. Офицеры и медсестры танцуют под аккомпанемент на рояле Суздалева. А потом девушки начинают дружно упрашивать его спеть. Капитан отнекивается, сопротивляется до тех пор, покуда не подходит Светлана – Лариса Лужина со словами: «Слава, ну спой, пожалуйста!»

Дальше льется обворожительный, совершенно фантастический вальс Кирилла Молчанова на слова Александра Галича:

 
Сердце, молчи,
В снежной ночи
В поиск опасный
Уходит разведка.
 
 
С песней в пути
Легче идти.
Только разведка в пути не поет,
Ты уж прости…
 
 
Где-то сквозь снег
Песни и смех.
Здесь лишь гудит
Новогодняя вьюга.
 
 
В дальнем краю
Тех, кто в бою,
Вспомни и тихо пропой про себя
Песню свою.
 

Вот стучу по клавиатуре, а сам как бы мысленно подпеваю Суздалеву – Тихонову. Музыка Кирилла Молчанова вообще моя любимая, а этот «Вальс разведки», сдается мне, является одним из лучших лирических сочинений композитора.

В 1976 году Станислав Ростоцкий приступил к съемкам фильма «Белый Бим Черное ухо» по одноименной повести Г. Троепольского. Об этой работе я еще расскажу подробно. Пока остановлюсь на том, что главного героя – одинокого пенсионера-фронтовика, писателя, увлеченного охотой, изначально, по замыслу режиссера, должен был играть Вячеслав Тихонов. Собственно, под него Ростоцкий с Троепольским и писали сценарий.

Нина Евгеньевна Меньшикова – жена режиссера – рассказывала:

«Станислав Иосифович послал Тихонову сценарий для прочтения. Он очень дорожил мнением друга и всякий раз советовался с ним, даже когда его не снимал. Через некоторое время Слава пришел к нам домой, чтобы возвратить сценарий. И, как сейчас помню, сказал Ростоцкому: «Стас, наверное, это лучшее из того, что ты до сих пор снимал. Я не умею говорить комплиментов и всяких цветистых слов, но спасибо тебе за такую чудную роль. Пожалуй, и для меня она станет лучшей. Но, надеюсь, петь ты нас с Бимом в этой картине не заставишь?»

Он, оказывается, всегда полагал, что поет неважнецки. Во всяком случае, поет хуже, чем играет».

Вот такая, если хотите, читатель, запредельная требовательность к себе наблюдалась у этого великого и мудрого актера.

Музыкальный специалист из меня, разумеется, тоже никудышный. Но голосом каким-никаким владею, потому утверждаю, что Вячеслав Тихонов пел очень даже прилично. Со мной наверняка согласится большая часть моих читателей. Ну а тем, кто думает иначе, я посоветовал бы не полениться и найти на просторах Интернета песню «Иволга» из фильма «Доживем до понедельника» в исполнении Тихонова. Ее потрясающий текст, между прочим, принадлежит великому русскому поэту Николаю Заболоцкому.

Какие простые и великие слова:

 
В этой роще березовой,
Вдалеке от страданий и бед,
Где колеблется розовый
Немигающий утренний свет,
Где прозрачной лавиною,
Льются листья с высоких ветвей,
Спой мне, иволга, песню пустынную,
Песню жизни моей.
 
 
Пролетев над поляною
И людей увидав с высоты,
Избрала деревянную
Неприметную дудочку ты,
Чтобы в свежести утренней,
Посетив человечье жилье,
Целомудренно бедной заутреней
Встретить утро мое.
 

Ну и так далее.

Какая душевная мелодия того же Кирилла Молчанова! А исполнение!

Другой вопрос, что по музыкальной науке голос Тихонову и в самом деле никто и никогда не ставил. Поэтому артист полагал, что равняться с профессиональными певцами не имеет права. Не берусь утверждать, что именно так оно было в действительности. На эту тему он никогда не высказывался. Однако факты говорят сами за себя.

Помимо четырех фильмов Ростоцкого Вячеслав Тихонов спел под гармонь «Расскажи-ка ты, кукушечка» в фильме «Оптимистическая трагедия». Еще он очень оригинально исполнил «Ой, ты, степь широкая» в многосерийном фильме «Семнадцать мгновений весны». Помните: испек картошку в камине, налил рюмку шнапса и стал мысленно петь. Сразу у него не пошло. А когда Штирлиц все же взял нужную тональность, то исполнил лишь первый куплет величайшего русского народного шедевра на все времена. Дальше идет только мощный баянный мотив. Тихонов из деликатности своей не стал петь всю песню. И режиссер Татьяна Лиознова с ним согласилась.

Строго говоря, в игре на рояле Вячеслав Васильевич тоже сильно уступал Святославу Теофиловичу Рихтеру. Дитя войны, он не учился в музыкальной школе, тем более в консерватории. Но поскольку был артистом от бога, то и перед камерой играл как заправский пианист. Во всяком случае, никто из зрителей не скажет, что учитель Мельников, играющий в кадре на пианино, выглядит неуклюже или фальшиво.

Однако мы с вами, читатель, слишком далеко забежали наперед в биографии героя. Давайте вернем свой танец к печке, в нашем случае – к наколке. Ибо редко кто из моих собратьев и сестер, писавших о Тихонове, прошел мимо этой диковинной причуды юноши.

Сам Вячеслав Васильевич о ней высказался так:

«И курение сызмальства, и наколки – это все из-за безотцовщины. Отцы наши поголовно все ушли на фронт. Мы – малолетки – остались с матерями одни. Тогда и начали покуривать.

Дыма папиросного я терпеть не мог, но отказаться было нельзя. Как и нельзя было в свое время не сделать наколку: не хочешь – значит, ты нам не ровня, чужак.

В то время взрослые часто ездили на юг за хлебом. Набирали каких-нибудь вещичек, которые можно было обменять на пшеницу, и отправлялись на поезде из нашей средней полосы в южные края. И мальчишки тоже забирались на крышу вагона.

Привозили так называемый турецкий табак – очень крепкий. Помню, попробовал в первый раз – даже слегка подтошнило. Однако пересилил себя и стал курить. Если все ребята вокруг с цигарками ходят – так и я не хуже их. Вот только где табак доставать? Денег же ни у кого не было.

Тогда мы изобрели такой способ: делили улицу на двоих. Каждый шел по своей стороне и собирал чинарики. Набрав гору заплеванных, раскисших под снегом чинариков, шли в наш штаб. Штабом мы называли дом, где жили два брата-сироты. Затапливали русскую печь, расшелушивали все наше богатство на сковородку, сушили табак, а потом крутили цигарки из газет, как сейчас помню, «Правда» и «Красная звезда».

Когда отец вернулся с войны, сразу почувствовал, что от меня пахнет табачком. «Никак покуриваешь, сынок?» – спросил. Ну а что я мог ему ответить? Молчал, потупив голову. Время досталось такое: мальчишескому уставу нужно было соответствовать. Отец на работе целый день, мать тоже. А я сам себе предоставлен. И вокруг меня – такие, как я.

Нет, бывали, конечно, серьезные, «педагогические» разговоры с отцом, но всегда в мягких тонах. И не более чем разговоры. Даже моя татуировка не вывела его из себя.

Воспитывался я в простой рабочей обстановке. Меня всегда окружали дети рабочих. В маленьком ткацком городке, где я рос, отношения между людьми тоже строились просто. Нас не столько школа воспитывала, сколько улица. Мальчишеское братство на свой путь наставляло. Эта наколка и курение – мои пожизненные дань и ясак ему. Во времена моего военного детства все ходили с наколками – так модно было. Хорошо еще, мне хватило ума наколоть только свое имя «Слава». Потом никак не мог от этой опрометчивой надписи избавиться. Так и играл двух князей с наколкой на руке. Со временем научился прятать от глаз людских эти выцветшие пять букв. Но странное дело: никогда не досадовал на них. Как и никогда не устыдился своего босоногого, голодного и холодного военного детства. Всю жизнь оно мне душу греет».

После ремеслухи Слава Тихонов пошел работать слесарем на военный завод. Трудился прилежно, и его как передовика производства руководство предприятия определило на подготовительные курсы Московского автомеханического института. Мать с отцом облегченно вздохнули. На ближайшие годы судьба сына обретала стабильность.

Им пришлось, правда, изрядно поволноваться, когда Слава пренебрег техникой безопасности, непозволительно низко наклонился над обтачиваемой деталью и ему до крови запорошило глаза металлической пылью. Слава богу, доктор сумел тонким магнитом удалить ее.

После операции Тихонов поехал в столицу, чтобы сдать документы в приемную комиссию автомеханического института. В дороге, однако, передумал и направился на киностудию «Мосфильм». Почему-то ему казалось, что именно там должны готовить кадры для кино. Встал в сторонке и принялся наблюдать за людьми, входящими и выходящими с территории. Долго решал, как впоследствии оказалось, почти судьбоносную задачу: к кому тыркнуться за разъяснениями. Наконец ему приглянулся один мужик, по виду артист точно.

«Извините, – обратился он к этому человеку, страшно волнуясь, – вот я хочу в кино сниматься. Куда мне документы надо сдавать?»

Ну и кто мне возразит, скажет, что юношей на ту пору не руководил указующий перст судьбы? Ведь у себя в Павловском Посаде он никому никогда даже словом не обмолвился о заветной мечте, а тут выложил ее первому встречному.

Правда, этот встречный оказался еще в своем роде и провидцем.

Он не посмеялся над растерянным провинциалом, но заговорил с ним участливо, почти заинтересованно:

«А что ты, парень, умеешь делать?»

Слава с ответом не нашелся, пролепетал что-то невнятное, вроде того, что не боги, мол, горшки обжигают.

«Да, брат, не боги, но мастера точно. А мастерству сниматься в кино учат во ВГИКе. Есть такой институт. Москву знаешь? Ну, тогда езжай на трамвае номер тридцать девять до ВДНХ. Справа от нее будет институт. Возле него засохший фонтанчик. Вход с парадного подъезда. Поднимешься на второй этаж, повернешь налево и увидишь на дверях табличку с надписью «Приемная комиссия». Там и сдашь свои документы. Удачи тебе, артист!»

Слава в точности выполнил это указание и поехал домой. Каких только мыслей не передумал за время той дороги. Ведь о своем решении он действительно не сообщил никому на всем белом свете! Сам, словно движимый какой-то неведомой силой, направил свои стопы вовсе не туда, куда его проводили всей семьей – в автомеханический институт, – а в нечто неведомое, пугающее и одновременно притягивающее, словно глубокий зев колодца, именуемое коротким словом «кино».

Впрочем, страшила юношу вовсе даже не реакция родных и близких на собственный дерзновенный поступок. Как говорится, бог не выдаст, свинья не съест. Другая мысль, полная обреченного трагизма, не давала ему покоя.

«Вот, положим, – рассуждал парень, – приняли у меня документы. Никуда бы они не делись, с бумагами у меня порядок полный. Да и оценки в аттестате приличные. Но потом ведь пойдут такие испытания, что с ними мне ни в жизнь не справиться. Вот и выгонят меня с треском. И что тогда? Как возвращаться в городок, где тебя каждая собака знает, и все будут ехидненько так интересоваться: ну что, артист погорелого театра, указали тебе от ворот поворот?»

Все произошло в точности так, как он и предполагал. Дома случился не просто переполох – все выпали в ступор. Какое кино? Какой такой ВГИК?

«Ты в своем уме, сынок? – гневно интересовался отец Василий Романович. – Ведь у нас с тобой обо всем уже трижды говорено-переговорено».

Дядя Володя на полную мощь включил свой «артистический» авторитет:

«Понимаешь, Слава, кино – это такая клоака, что умные люди, да хоть меня возьми, обходят его десятой дорогой. Там надо руками, локтями работать и по трупам шагать. Это не для тебя с твоим робким характером».

Мама, Валентина Вячеславовна, утирая слезы, приговаривала:

«Сынок, тебе надо получить такую профессию, чтобы она и тебя, и твою будущую семью кормила. Не нравится тебе автомеханический институт, иди в Тимирязевскую академию – все же верный кусок хлеба».

«Одним словом, – вспоминал Вячеслав Васильевич, – шум и гам стояли в нашем доме, каких я доселе не слышал. Очень всех задела моя неожиданная строптивость. На шум вышла бабушка – глава нашего дома, очень мудрая женщина и доброты невероятной. Если есть во мне доброта, то она от нее. А если есть строгость – это от деда. Он был машинистом, водил длиннющие поезда по Нижегородской ветке. Не пил и не курил, был до чрезвычайности строг, но все его любили.

Так вот, вышла моя бабушка, сама доброта, и, обращаясь к домашним, сказала: «Валя, Вася, Володя, вы не запрещайте Славику идти туда, куда он хочет. Он еще молодой и сам не раз сможет свое решение изменить. Но если вы ему сегодня запретите, он всю жизнь будет считать, что вы ему помешали». Произнесла эти мудрые слова и тихо ушла обратно в свою комнату.

После этого я с молчаливого родительского согласия стал готовиться к экзаменам во ВГИК. Почему я тогда проявил столь завидное упорство, даже затрудняюсь это объяснить. Никаких таких дарований особых во мне не замечалось, да и поводов к их выявлению тоже не наблюдалось. Шла тяжелейшая война, и главная задача была в ней выжить.

Откуда же во мне возникла тяга к кино? Полагаю, что все обстояло гораздо проще, чем теперь кажется. И в предвоенные годы, и особенно в период долгой войны мое поколение познавало мир в основном через кинематограф. Через те яркие, запоминающиеся образы, что создавались известными и популярными актерами. Мы и сами не ведали, как исподволь в нас рождались мечты героического плана. Мы почти всегда отождествляли актера с его героями. Бабочкин, Черкасов, Жизнева, Андреев, Чирков, Алейников, Жаров, Бернес, Крючков, Марецкая – все они и были для нас самыми настоящими героями. Они увлекали наше юношеское воображение, становились для нас нравственным примером.

Возможно, что для меня кино более органически, чем у других, вошло в мои детство и юность. А уже впоследствии это как-то преобразовывалось в стремление узнать мир кино изнутри. Уже ощущалась недостаточность пассивного созерцания чужих судеб и страстей. Уже возникало непреодолимое желание самому жить и действовать на экране. Хотя, понятное дело, мне тогда и в голову не могло прийти, сколько потов сойдет с меня до первой роли. А вернее сказать, до первой настоящей роли, до того «момента истины», с которого, по существу, рождается актер».

В самом ВГИКе тоже оправдались самые дурные предчувствия Вячеслава. Да по-иному и быть не могло. Общеобразовательные предметы он сдал хорошо. Однако на втором туре требовалось продемонстрировать хоть какое-то актерское мастерство. А Тихонов, по правде говоря, даже слабо представлял себе, что это такое, с чем его едят, и, разумеется, срезался.

«После второго тура я слетел. До сих пор остро помню ту трагическую ситуацию. Вышла девушка с короткой стрижкой и стала быстро-быстро, скучным, безликим голосом зачитывать фамилии: «такой-то принят», «такой-то не принят». Тихонов – не принят. Легко так произнесла: «Тихонов не принят». А меня как обухом по голове. И все поплыло, рассыпалось. Вот только тогда я понял, как на самом деле сильно мне хотелось поступить именно во ВГИК, как я надеялся, что случится какое-то чудо. Но его не случилось. А для меня все остальное уже было незначительным, второстепенным – так втемяшил себе мысль, что буду актером кино».

Говорят, бог любит троицу.

О третьем чуде, которое свершилось на пути Вячеслава Тихонова к заветной мечте, рассказал в своей книге «Театр и судьба. Воспоминания» Борис Бибиков:

«Слава Тихонов стоял, уткнувшись носом в стенку. Тонкие плечи беззвучно вздрагивали. Как и многие другие, он старался не показать, что плачет. Он плакал от обиды, от горя, от какой-то безысходности. И тогда я сказал ему: «Успокойся, я возьму тебя. Приходи в сентябре учиться».

Заметьте, читатель: профессор мог ведь спокойно пройти мимо. Абитуриенты на вступительных экзаменах в вуз плачут куда чаще, чем мальчишки и девчонки в детском саду. Но ведь что-то же заставило Бибикова остановиться, разговориться и принять такое судьбоносное решение.

ВГИК: грезы и проза. Наставники

Напомню читателю, что Борис Владимирович Бибиков и есть тот самый актер, который так блестяще сыграл профессора Александра Александровича Соколова в культовом фильме «Приходите завтра». Во ВГИКе он вместе с женой Ольгой Ивановной Пыжовой сорок лет вел актерскую мастерскую. Только они и могли конкурировать с Сергеем Герасимовым и Тамарой Макаровой. Бибиков и Пыжова – ученики Станиславского. А сами они дали путевку в отечественный кинематограф таким выдающимся актерам, как Нонна Мордюкова, Любовь Соколова, Майя Булгакова, Екатерина Савинова, Татьяна Конюхова, Леонид Куравлев, Людмила Гладунко, Марина Лобышева-Ганчук, Борис Токарев, Семен Морозов, Софико Чиаурелли, Надежда Румянцева, Андрей Вертоградов, Тамара Носова, Светлана Дружинина и, конечно же, Вячеслав Тихонов.

Бибиков полагал съемки в кино второстепенным занятием. Поэтому у него нет ни единой главной роли. Он снялся более чем в двух десятках фильмов, но играл всяких эпизодических генералов, профессоров, полковников. Даже самая известная работа в упомянутой картине его ученика Евгения Ташкова «Приходите завтра» – все же роль второго плана.

Основным своим поприщем Бибиков считал педагогику, причем по праву. Всем своим видом, интеллектом, поведением в быту и на службе он удивительно точно соответствовал высокому званию учителя, наставника. Благородная чистая седина, узкое холеное лицо, высокий, чуть дребезжащий голос и неотразимый, ныне утерянный замоскворецкий говор. Борис Владимирович отличался прямотой и независимостью суждений, убеждений, симпатий и антипатий. Звания «профессор» и «интеллигент» тоже как нельзя более адекватно, изоморфно и эквивалентно соответствовали Борису Бибикову.

Между тем отец его всю жизнь был связан с лошадьми, в молодости служил наездником на Московском ипподроме, а после революции ухаживал за племенными табунами в коневодческом хозяйстве Тульской губернии. Борис с отличием окончил гимназию, поступил в МГУ на медицинский факультет, тогда же сильно увлекся театром и пришел в студию Михаила Чехова. Чтобы заработать средства на пропитание, он трудился разнорабочим, грузчиком, газетчиком. В студии встретил свою суженую Ольгу Пыжову, которая тоже бредила театром, была лично знакома с Вахтанговым, Станиславским. Разница в возрасте – Ольга была на шесть лет старше Бориса – нисколько не мешала их бурной и содержательной театральной жизни. В 1942 году Бибиков и Пыжова становятся преподавателями ВГИКа.

Ольга Ивановна Пыжова – заслуженный деятель искусств РСФСР, лауреат Сталинской премии. Она обучалась в Институте благородных девиц, но бросила его, стала бухгалтером, а весной 1914 года во время петербургских гастролей МХТ встретилась с Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко. Режиссер посмотрел Ольгу и пригласил ее на экзамены в Москву. Пыжова обошла двести претенденток и поступила в Первую студию МХТ. В 1928 году из-за конфликта с М. Чеховым она перешла в Театр Революции, где проработала до 1934 года. В 1928–1938 годах играла в Театре им. Вл. Маяковского. В конце тридцатых сотрудничала с Московским государственным театром для детей, играла на сцене Театра Моссовета. Широкую известность получила после роли Хариты Игнатьевны Огудаловой в фильме 1936 года «Бесприданница» режиссера Якова Протазанова по знаменитой пьесе А. Н. Островского. Позже лишь изредка появлялась на экране, играла небольшие роли.

Поэт-имажинист, теоретик искусства, прозаик и драматург Анатолий Мариенгоф говорил о ней так:

«Ольгу Ивановну Пыжову я бы тоже отнес к ряду некрасивых красавиц. Разноцветные глаза этой актрисы Художественного театра воспел в своем рассказе один из «Серапионовых братьев». Язычок у Пыжовой был тонкий и острый, как лезвие бритвы, которая почему-то называется безопасной. А о пыжовском нраве следовало бы сказать приблизительно те же слова, что сказал Пушкин о комедии Бомарше:

 
Откупори шампанского бутылку
Иль перечти «Женитьбу Фигаро».
 

Основным призванием Ольги Пыжовой стала педагогика. Она преподавала актерское мастерство в студии Евгения Вахтангова, Театре-студии имени Ермоловой. С 1924 года сосредоточилась на ГИТИСе. В 1939 году Ольга Пыжова первой из советских актрис получила звание профессора по кафедре актерского мастерства. С 1942 года преподавала во ВГИКе, вместе с мужем Борисом Бибиковым возглавляла актерскую мастерскую.

Вот такая выдающаяся творческая и супружеская пара вырастила, выпестовала и проводила в кинематограф Вячеслава Тихонова. Впрочем, как читатель убедился чуть выше, не только его.

Автору этих строк посчастливилось общаться со многими учениками Бибикова и Чижовой. С некоторыми я поддерживал и дружеские отношения.

Спрашиваю однажды Куравлева:

– Леонид Вячеславович, а почему вы всегда так неохотно идете на контакт с прессой?

– Не обижайся, – ответил он. – Но мне с вашим братом журналистом чаще всего говорить не о чем. Они же поголовно не знают, кто такой Бибиков. А ведь это один из лучших советских педагогов. Он мог видеть в своих учениках то, что другим было недоступно. Скажем, я лично очень скромно вел себя на курсе, совсем не по-актерски. Да и сама учеба давалась мне весьма затруднительно. В какой-то момент я был уже на грани исключения. Очень многие во ВГИКе считали, что я профнепригоден. Только Борис Владимирович настоял на том, чтобы меня оставили, и в конце концов сделал-таки из меня актера. Уже став известным, я часто навещал Бориса Владимировича. Мне было важно посидеть рядом с ним, помолчать, послушать его. В том общении с учителем я всегда черпал для себя что-то очень важное, нужное, вдохновляющее. «Биб» для многих из нас был не только учителем, но и родителем. А для меня он – Бог.

Надо ли педалировать здесь то обстоятельство, что и для Тихонова профессор Бибиков тоже значил больше, чем обыкновенный преподаватель киновуза? Ведь если бы в победном 1945 году Бибиков не выказал участия к плачущему неудачнику, не выслушал того, не дал возможность проявить себя, то как знать, пошел бы ли Слава на вторичный штурм ВГИКа.

«Борис Владимирович всегда привносил в свои занятия с нами особый дух МХАТа, идеи и мысли Станиславского, – вспоминал Тихонов. – Он бывал с нами в меру строгим. Случалось, сердился и даже в сердцах покидал аудиторию. Девочки, его любимицы, во главе с Катей Савиновой бросались за ним, уговаривали, просили за всех нас прощения. Сценки те выглядели наивно, почти по-детски, однако Бибиков всякий раз смягчался и возвращался. Он не очень щедро раздавал похвалы, особенно прилюдно. Часто вызывал нас к себе на беседу, по одному.

Мне как-то сказал, что в целом доволен моими курсовыми работами, и посоветовал:

«Ты пристальнее следи за собой – не морщи лоб по любому поводу, не раздувай ноздри. Выявлению сути роли это наверняка не поможет, а лишнее хлопанье лицом ей только навредит. И не репетируй перед зеркалом. Такое любование собой всегда уводит от главного – персонажа, который тебе предстоит играть».

Вот так, подробно, заинтересованно и, я бы даже сказал, щедро, педагог наставлял нас жить ролью, а не кривляться. Эта школа всегда со мной.

Назвать профессора Бибикова добреньким – да ни у кого бы из нас язык не повернулся. От него можно было получить такого нагоняя!.. Борис Владимирович, к примеру, слыл ярым противником киносъемок во время учебы. Бывали случаи, когда за выдачу разрешения на съемки под его разнос попадал даже сам ректор ВГИКа. Бибиков мог ворваться к нему в кабинет и на повышенных тонах отчитать: «Кто имел право дергать мою ученицу?»

По существу, ведь в фильме своего ученика Евгения Ташкова «Приходите завтра» наш учитель сыграл самого себя. Однажды ему пришлось схлестнуться с Василием Сталиным. Тот задумал организовать в Москве театр ВВС и в качестве актеров пригласил выпускников курса Бибикова 1950 года. Причем пообещал новоиспеченным звездам несусветно большое по тем временам жалованье.

Все были довольны, кроме Бибикова. Он буквально встал грудью против этой затеи и настоял на своем. Бибиков терпеть не мог актерских привилегий, выделения актеров в высшую касту, проявлений «звездности».

Вообще, если суммировать все воспоминания о нем, начинаешь понимать, чего он хотел от актеров помимо профессионализма. А хотел он, чтобы его ученики воспринимали свое призвание не как подарок судьбы, счастливый билет, а как крест, миссию, святой труд. Только бесконечно преданный искусству человек мог заслужить его благосклонность.

Одной из его любимых учениц была Катерина Савинова – та самая Фрося Бурлакова из фильма «Приходите завтра».

Собственно, он открыто называл ее своей любимицей и заявлял: «Я прожил большую жизнь, знавал много знаменитых актеров. Но видел лишь двух невероятных людей, которые были бы так беззаветно преданы искусству и поразительно талантливы. Это Станиславский и Катерина Савинова».

По итогам вступительных экзаменов все группы были укомплектованы полностью. Поэтому, несмотря на усиленные хлопоты профессора Бибикова, Слава Тихонов был зачислен только на один испытательный семестр, в продолжение которого ему, «условному студенту», предстояло доказать свою состоятельность. Это значило, что по общеобразовательным предметам он должен был получать только хорошие и отличные оценки. Но главное – зарекомендовать себя на артистическом поприще, проявить свои способности в умении хорошо, грамотно говорить, танцевать, показывать акробатические этюды и пантомимы, петь и декламировать. Наконец, продемонстрировать всем свою готовность играть на сцене.

Тихонов вполне успевал по всем предметам, занимался весьма прилежно, не получил к концу семестра ни единой «тройки», только «хорошо» и «отлично». А главное, вместе с Сережей Гурзо Слава начал репетировать большой этюд «Утро Обломова» из романа Ивана Гончарова. Поначалу между парнями даже возник спор: кому кого играть.

Потом Тихонов рассудительно предложил:

– Ты старше меня, значит, твой Захар. Ну а мне уже что осталось.

Гурзо представлял собой потрясающую личность, родился в многодетной патриархальной московской семье. Один из его дедов был протоиереем, отец – врачом, а мать преподавала точные науки в Гнесинке. Дядя по матери – Иван Михайлович Кудрявцев, народный артист, играл на сцене МХАТа. Жили они в коммунальной квартире на Кузнецком Мосту.

Шестнадцатилетний Сережа добровольцем ушел на фронт, в Польше получил тяжелое ранение. Год лечился в госпиталях, после чего и поступил во ВГИК. Феерически дебютировал на киноэкране в роли Сергея Тюленина из фильма Сергея Герасимова «Молодая гвардия». Помимо актерской работы Гурзо писал стихи и песни. Выпустил поэтический сборник «Далекое, близкое», часто выступал с концертами. Снялся в четырнадцати фильмах. Получил две Сталинские премии. Пользовался невероятным, фантастическим успехом у женщин. Скоропостижно скончался, не дожил четырех дней до своего сорок восьмого дня рождения.

«Утро Обломова» стало заметным событием во ВГИКе. На просмотр приходили студенты даже из других театральных вузов столицы. Тихонов и Гурзо получили по четверке. Из педагогических соображений пятерок им не поставили. Таким вот образом по всем итогам семестра Вячеслав Тихонов стал студентом на законных основаниях.

«Годы существенно стерли из моей памяти те сложные и тревожные перипетии моего зачисления во ВГИК, – вспоминал Вячеслав Васильевич. – До сих пор живо лишь ощущение огромного, ни с чем не сравнимого счастья. Так вот и началась моя дорога в кино.

Наши педагоги Ольга Ивановна Пыжова и Борис Владимирович Бибиков готовили нас к профессии артистов кино. Но путь к ней лежал через сценическую площадку. На театральных подмостках мы играли самые разноплановые роли – от комедийно-бытовых до трагических. И потому я окончил институт, по сути дела, театральным актером. А кино и театр, несмотря на свое кровное родство, говорят все же на разных языках.

Вот поэтому мои первые пять-шесть ролей в кино ушли, как мне кажется, на познание кинематографа. Надо было приучать самого себя к атмосфере работы на съемочной, а не на сценической площадке. Что такое театр, я знал, что такое кино – нет. Началось профессиональное изучение не только самого кинематографа, но и изучение себя в рамках кинематографа.

С нашим курсом больше других педагогов занимались Ольга Пыжова и Борис Бибиков – потрясающие знатоки театра, лучшие представители мхатовской школы. Учеба давалась мне непросто. Но рядом со мной всегда были Ольга Ивановна и Борис Владимирович. Не считаясь с собственным временем, они старались всячески давать нам все, что необходимо для овладения профессией актера. При этом, в не меньшей, а возможно, и в большей степени они заботились о формировании нашего внутреннего мира. До самого нашего выпуска из ВГИКа и даже после выпуска эта супружеская чета рассматривала каждого из нас как человека, которому в ближайшее время суждено будет разговаривать с миллионами людей на самом проникновенном для человеческой души языке – языке искусства. Языке, рожденном жизнью и уходящем в жизнь. Именно поэтому они так заботились о нашей личностной высоте.

За годы обучения во ВГИКе я прочитал в разы больше, чем за всю предыдущую жизнь. Пыжова или Бибиков могли как бы невзначай поинтересоваться: «Слава, а что вы сейчас читаете?» Или, наоборот, порекомендовать. Мол, Слава, обратите внимание на «Русский дневник» Джона Стейнбека. Они оба знали, что я безо всякого понуждения запоем читаю русскую классику, восполняя тем самым школьный пробел. А вот на иностранцев почти не обращаю внимания. И они исподволь, ненавязчиво подсказывали мне, на какие вещи из Ромена Роллана, Эрнеста Хемингуэя, братьев Томаса и Генриха Маннов, Лиона Фейхтвангера, Уильяма Сарояна, Андре Моруа, Луиджи Пиранделло следует обратить особое внимание.

«Понимаете, Слава, – говорил мне Бибиков, – все читать невозможно, да и не нужно. Но есть определенный минимум произведений отечественной и зарубежной литературы, не знать которых для интеллигентного человека как бы даже и неприлично. Это я вам говорю не в упрек и не порицая вас. Но вы должны знать и помнить, что на актере лежит большая, нежели на представителях других профессий, ответственность за собственный интеллектуальный уровень. Он поэтому не может быть посредственным, так как актер обязан показывать людей в действии, показывать их через определенные поступки, показывать через живые, воплощенные в конкретных типах характеры. А для этого вам нужна собственная интеллектуальная и духовная высота. Понимаете: лилипуты не могут играть гулливеров. Если хотите воздействовать своим искусством на зрителей, то для этого вы сами должны быть во всеоружии».

Вспоминая свои самые счастливые годы, проведенные во ВГИКе, Вячеслав Васильевич чаще всего рассказывал о Пыжовой и Бибикове. Оно и понято. Та супружеская чета без всяких преувеличений являлась для него и его однокурсников педагогами-родителями. Ольга Ивановна и Борис Владимирович на самом деле относились к своим воспитанникам как к родным детям.

Это, дорогой читатель, вовсе не писательская завитушка или же авторское стремление выдать желаемое за действительное. Очень многие советские артисты, которым посчастливилось учиться у Пыжовой и Бибикова, практически хором заявляли: мы с родителями не делились тем, в чем, случалось, признавались своим дорогим учителям. Похоже, этот супружеский педагогический тандем действительно обладал каким-то особым воспитательным секретом. Ну не случайно же второй набор в мастерскую Пыжовой и Бибикова в истории ВГИКа прочно записан как «Бибиковский курс». Такого персонифицированного определения я больше не слышал.

Из него вышли Изольда Извицкая, Геннадий Юхтин, Валентина Владимирова, Юрий Белов, Валентина Березуцкая, Надежда Румянцева, Артур Нищенкин, Леонид Пархоменко, Мария Кремнева, Данута Столярская, Валентин Брылеев, Маргарита Криницина, Руфина Нифонтова (Питаде), Майя Булгакова, Татьяна Конюхова. Здесь что ни имя, то легенда советского кино. Ну Извицкая, Румянцева, Нифонтова, Булгакова, Конюхова, как говорится, без комментариев. Однако у Юхтина более чем 150 киноролей, у Березуцкой – свыше 100, у Нищенкина – 90. Юрий Белов сыграл в полусотне фильмов, в том числе монтера Гришу в «Карнавальной ночи». Маргарита Криницина – бессмертная Проня Прокоповна в «За двумя зайцами». Так и все остальные.

Пыжова и Бибиков отличались завидным умением ковать кадры для отечественного кинематографа. В этой своей созидательной педагогической истовости во ВГИКе они были не одиноки. После войны главный кинематографический вуз страны вообще переживал свой педагогический ренессанс.

В те легендарные годы при институте создается кафедра документального, научно-популярного и учебного фильма. Руководят новыми мастерскими Илья Копалин, Роман Кармен, Леонид Кристи, Александр Згуриди, Борис Альтшулер, Семен Райтбурт, Борис Кубеев, Александр Медведкин.

На режиссерский факультет приходят преподавать крупнейшие мастера кино: Сергей Юткевич, Юлий Райзман, Борис Бабочкин. Мастерские помимо уже упомянутых Пыжовой с Бибиковым и Макаровой с Герасимовым набирают Александр Довженко, Игорь Савченко, Григорий Рошаль, Григорий Александров, Михаил Чиаурели, Григорий Козинцев.

На кафедре кинодраматургии начинают преподавать известные сценаристы и редакторы: Евгений Габрилович, Нина Агаджанова, Катерина Виноградская, Евгений Помещиков, Илья Вайсфельд, Иосиф Маневич.

Среди студентов послевоенного набора появляются недавние фронтовики, будущие режиссеры, сценаристы, операторы, которые по-новому расскажут о советском человеке и его судьбе в годы войны и послевоенного лихолетья. Это Григорий Чухрай, Станислав Ростоцкий, Валентин Ежов и их молодые коллеги – Сергей Бондарчук, Марлен Хуциев, Яков Сегель и Лев Кулиджанов, Александр Алов и Владимир Наумов, Владимир Монахов, Петр Тодоровский.

Кафедра истории кино ВГИКа создает опытную учебную группу киноведов. Большую роль в этом играет профессор кафедры истории кино Н. А. Лебедев. На кафедре работают видные историки и теоретики кино: Бела Балаш, Н. М. Иезуитов, Г. А. Авенариус, В. Е. Вишневский.

Вот какая плотная и насыщенная творческая среда окружала моего героя.

А вот что касается его быта, то он явно отставал от учебного процесса. О бедной студенческой жизни вгиковцев можно написать целый трактат. Но я лишь сообщу моему уважаемому читателю, что студенты в общежитии обходились без электричества. В каждой комнате горели по две керосиновые лампы.

«Мы жили бедно, но интересно»

Как я уже говорил, Вячеслав Васильевич всегда с удовольствием вспоминал годы своего студенчества, тепло говорил обо всех своих наставниках, о той незабываемой творческой атмосфере, которая царила во ВГИКе первых послевоенных лет.

Но он практически нигде и никому не рассказывал о своей сугубо частной, бытовой ученической жизни. Эта фраза, вынесенная в подзаголовок: «Мы жили бедно, но интересно» – едва ли не единственная, которую мне удалось выудить из его немногочисленных воспоминаний.

Почему так? Наверное, исчерпывающий ответ на подобный вопрос уже невозможен в принципе. Но предположить его несложно, особенно с учетом повышенной нравственной самооценки Тихонова, его всегдашней щепетильности в суждениях, тем более – в поступках. Так вот, как мне кажется, он элементарно стеснялся говорить о собственных трудностях, которые приходилось испытывать в послевоенные годы. На историческом фоне тех планетарных апокалиптических невзгод, выпавших на долю страны и народа, собственные проблемы и сложности виделись его благородной душе мелкими, даже пустячными. Во всяком случае, недостойными общественного внимания.

Пожалуй, о своей женитьбе на однокурснице Нонне Мордюковой Вячеслав Васильевич не распространялся все по тем же причинам. Скорее всего его частная жизнь студенческого периода, как теперь модно писать privacy, так и осталась бы в этом повествовании непроясненной, затронутой вскользь, если бы не счастливый подарок судьбы, о котором я уже мельком упоминал в самом начале этих заметок. Это мое многолетнее, доброе, временами даже задушевное общение с Нонной Викторовной Мордюковой. Благодаря ее воспоминаниям я в какой-то мере могу восстановить и частную жизнь своего героя.

Еще будучи студенткой ВГИКа, Нонна (Ноябрина) Мордюкова дебютировала в кино, сыграла Ульяну Громову в фильме С. Герасимова «Молодая гвардия», к которому мы еще вернемся. Она получила за ту работу Сталинскую премию первой степени. Тихонов за роль Володи Осьмухина такой награды не удостоился.

Взяв в молодости столь головокружительную профессиональную высоту, актриса в последующей жизни никогда не снижала творческой активности, наоборот, только ее наращивала. Из более чем полусотни фильмов, в которых принимала участие, она не сыграла практически ни одной роли даже второго плана, за которую можно было бы потом стыдиться. Звание народной артистки Советского Союза Мордюкова получила в 1974 году, была награждена пятью высшими орденами СССР и России. Ее дважды признавали лучшей актрисой года. Она стала лауреатом премий «Золотой овен» в номинации «Человек кинематографического года» и «Кумир» в номинации «За высокое служение искусству». Ей присуждался специальный приз «Честь и достоинство» национальной кинематографической премии. Наконец, Нонна Викторовна была включена в первую двадцатку самых выдающихся актрис XX века редакционным советом британской энциклопедии «Кто есть кто» («Who is Who»).

Думаю, по праву. Мордюкова была по-настоящему великой и пронзительно народной. Жизнь она прожила столь бурную и тяжелую, как, пожалуй, ни одна другая советская актриса.

Повторюсь не без удовольствия: долгие годы мне посчастливилось много и близко общаться с этой удивительной женщиной. Писал я о ней в различных изданиях, никогда не знал отказа в интервью. Всякий раз, когда я приносил ей уже отпечатанный материал, актриса подписывала его, не читая.

Мое растерянное удивление она обычно отмечала такими словами:

«Да ты даже если бы и хотел написать обо мне какую-нибудь глупость, тебя все равно бы поправили твои начальники. Я почему не соглашаюсь сама писать о себе? Потому что знаю: десятки правщиков-доброхотов налетят как коршуны. И каждый будет норовить меня улучшить, облагородить. Вот если разрешат обнародовать то, что сама хочу, тогда и за перо возьмусь».

Нонна Викторовна приходила мне на помощь и в некоторых других моих творческих начинаниях. Когда в Доме кинематографистов проходила презентация специального женского номера журнала «Вестник ПВО», где я был главным редактором, Мордюкова стала нашей дорогой и почетной гостьей. Двухтысячный зал приветствовал легенду отечественного кино овацией, а я встал перед ней на колени на виду у всех и с благодарностью вручил спонсорский подарок – французские духи – все, что мог тогда. Ее приход был для меня особенно ценен потому, что после смерти сына Владимира в 1990 году актриса, по христианскому обычаю, на три года отказалась от всех массовых мероприятий и на людях почти не появлялась.

Заметив мою смущенность от неказистости подарка, Нонна Викторовна нестандартно меня подбодрила:

«Вот этот «Пуазон Диор» обошелся бы мне в три мои месячные пенсии. Так что ты сильно-то не переживай».

Мне натурально захотелось заплакать от сложности чувств, замешенных на досаде. Это ж надо! В Туманном Альбионе Мордюкову полагают актрисой века, но у себя на родине она заслужила пенсию, которой хватит лишь на треть пузырька французского парфюма, пусть и очень шикарного. А на дворе начинался 1992 год, и страна стояла у самого края пропасти.

Познакомились мы с Нонной Викторовной много раньше, где-то в середине семидесятых прошлого века на концерте, посвященном Дню Советской армии и Военно-морского флота, в Кантемировской танковой дивизии. Цветов и подарков солдаты и офицеры надарили любимой актрисе столько, что мне пришлось помочь ей в транспортировке. Мордюкова тогда обитала в знаменитой высотке на Котельнической набережной, сначала с сыном, потом одна. Через несколько лет ей из-за стесненных материальных условий пришлось продать это престижное жилье и перебраться в один из спальных московских районов, в крохотулечную «двушку». Всего актриса меняла свое жилье аж тринадцать раз!

Помогая Мордюковой распихивать по углам нехитрые ее пожитки, я помнится, заметил:

– А ведь миллионы ваших зрителей небось думают, что вы – счастливая и преуспевающая, живете в хоромах, с прислугой?

– Скажешь такое – прислуга. Никто, никогда и ни в чем мне не помогает. Сама всегда стираю, убираю, стряпаю. Не раз слышала за спиной удивленное: «Смотри ты, Мордюкова ходит в овощной!» А кто же за меня туда сходит? Я ведь потрудилась на своем веку не меньше моих героинь. Еще школьницей в поле работала, за скотиной ухаживала, ведра тяжелые таскала. Меньших братьев и сестер нянчила. Потом уже, когда институт окончила, так все равно оставалась старшей, помогала младшим, чем могла, потому что родителей мы лишились очень рано (у актрисы были три сестры и два брата. – М. З.).

А то, что мы понимаем под счастьем, так ведь оно как зарница: полыхнет, захватит полнеба и погаснет. И жди опять годами, когда еще полыхнет.

Конечно, и в моей жизни сверкали зарницы. Я все же не могу жаловаться, что обделена известностью, горячей, искренней любовью зрителей. Кое-что сделала я и для отечественного кино. За свою работу мне не стыдно: ни от одной сыгранной роли не откажусь сегодня.

Печальнее другое. Вот я такая известная и, чего скромничать, где-то даже всенародно любимая актриса, а часто по-бабьи завидую своим коллегам-сверстницам, которые почти не оставили следа в кинематографе, зато сумели в свое время удачно выйти замуж, нарожать детей, вообще наладить семейный быт, чтобы внуки были, дача там, машина, огород. Всего этого мне сейчас очень не хватает. А во второй половине жизни женщина, оказывается, не может о таком не задумываться.

Здесь я по касательной напомню читателю, что у Мордюковой случались поистине эпохальные, высочайшего нравственного и трагического звучания роли, такие как председатель колхоза Саша Потапова в «Простой истории», Клавдия Вавилова в «Комиссаре». Многажды играла она комические и даже гротескные персонажи: купчиху Домну Евстигнеевну Белотелову из «Женитьбы Бальзаминова», управдома Варвару Плющ из «Бриллиантовой руки» или приму театра Раису Сурмилову из классического водевиля «Лев Гурыч Синичкин». Но все-таки львиная доля ее работ, ставших без всякого преувеличения классикой отечественного кинематографа, – это судьбы простых женщин из самых что ни на есть глубин русского этноса. Вспомним сельскую жительницу Марию Коновалову из «Родни», Федосью Угрюмову из «Русского поля» (в этой картине она снялась с сыном Володей. – М. З.), Доню Трубникову из «Председателя». Дальше я назову просто имена и фамилии ее героинь: Стеша Ряшкина, Дуся Ошуркова, Даша Бокова, Мария Иванова. Или даже вовсе без фамилий: Степанида, Наталья, Рыбачка, Тетя Паня, Баба Зина, Кузюрка. Однако человек, хотя бы мало-мальски интересующийся отечественным кино, все равно без труда назовет те фильмы, из которых взяты эти персонажи.

В культовой картине «Добровольцы» фамилии Мордюковой вообще нет даже в титрах. Но когда я скажу читателям, что она там сыграла метростроевку, поющую арию Кармен в забое, многие без труда вспомнят и этот колоритный персонаж.

В 1995–1996 годах Нонна Мордюкова в паре с актрисой Риммой Марковой снялась в нескольких социальных телевизионных роликах под общим названием «Русский проект» на телеканале «ОРТ»: «Дай вам Бог здоровья», «Спаси и сохрани», «Сборка-1», «Сборка-2». В каждом из них она играла бабу, работающую на железнодорожных путях. В те времена мы были, наверное, единственной страной, так заботливо и повсеместно обеспечивающей женщин столь «легким» трудом. Вот Мордюкова и запечатлела это государственное свинство навечно.

Последней ее большой ролью стала мама Полина из фильма «Мама» Дениса Евстигнеева. Она сама говорила, что это не самая удачная ее работа. Наверное, потому, что изначальный посыл картины нелеп. Мать ведет своих детей на верную смерть!

Только в наших воспоминаниях о великой актрисе самое главное вовсе не это, а то, что до самой ее смерти ни один режиссер не снимал больше Нонну Викторовну даже в короткометражках. У нее, к великому сожалению, была такая вот стойкая слава неуживчивой, капризной и привередливой особы.

Отчасти это правда, но далеко не вся. Мордюкова действительно обладала характером сложным, если не сказать вздорным. Но если, несмотря на все ее капризы, прихоти, причуды и выходки, кому-то все же удавалось расположить актрису к себе, как бы войти в ее доверие, то дальнейшее с ней общение уже доставляло одно удовольствие.

Я попробую доказать это, ссылаясь на наши многочисленные беседы. А мои уважаемые читатели пусть сами разберутся, что к чему.

– Нонна Викторовна, что чаще всего вы вспоминаете из своей студенческой жизни?

– То, что есть хотелось круглосуточно. Снилось, бывало, что ты дома, что-то жуешь с жадностью, набираешь каких-то пышек, а просыпаешься – пусто. Видишь только, как спят твои коллеги в одежде, в обуви, сверху накрытые матрацами. Первые послевоенные годы были особенно тяжелыми. Нам выдавали рабочую хлебную карточку. Хлеб весь мы тут же, в магазине, съедали до крошечки. А если повезет, то и наперед брали. Вечно клянчили на раздаче, чтобы хоть на десять дней вперед отоварили хлебцем. Стипендии хватало на четыре-пять дней. Получив деньги в бухгалтерии, тут же бежали на рынок и покупали у частников хлеб. Если кому-то приходила посылка из дому – праздновали все. Вот так, несколько дней попируем, а потом зубы на полку.

– Скажите, как так получается, что при ваших способностях, при таланте бесспорном – в сторону всякую лесть! – приходится с грустью констатировать невостребованность актрисы Мордюковой? Причем ведь и не одна вы оказались в таком незавидном положении. То есть в данном случае мы можем вести речь уже о проблеме отечественной культуры, когда старшее поколение становится не у дел.

– Ну, я не возьму на себя смелость говорить за всю нашу культуру, хотя много и мучительно над этой проблемой размышляла, изустно и печатано выступала. Она и сейчас не дает мне покоя.

Я даже фразу такую родила, чем очень горжусь:

«Искусство – это торжество пола».

Но что касается личной, как ты говоришь, невостребованности, то ее я, по крайней мере для себя самой, объяснить могу.

Мне, к великому сожалению, не посчастливилось полюбить ни талантливого режиссера, ни умного модного сценариста, хотя бы такого, как Витя Мережко. Не создала я семью с человеком, который мог бы мной вдохновиться, как Феллини – Мазиной. Или у нас есть потрясающая в этом смысле пара – Панфилов и Чурикова. Подобный тандем в искусстве – великая, созидающая вещь, при условии, разумеется, что супруги действительно талантливые творцы. В меня же режиссеры по большей части на лету «влюблялись», как, скажем, Никита Михалков. Впился пауком, выпил всю кровь, раскрыл при этом лишь одну грань моих способностей – и до свидания. А представь себе, была бы я молодая, да еще и женой его была бы. Наверное, он рассмотрел бы во мне не только колхозную тетку (в данном случае имелся в виду фильм «Родня». – М. З.).

Далее, я даже представить себе не могу «белого танца» с режиссером, вообще с кинематографом. Хотя, казалось бы, если люди себя в депутаты, в мэры, в президенты косяком предлагают, то что комплексовать мне, худо-бедно приличному профессионалу, который необязательно сыграет блестяще, великолепно, но добротно я всегда отработаю с гарантией. Не могу. Понимаешь, воспитание, совесть проклятые не позволяют сделать первый шаг. Позвонить режиссеру, предложить свои услуги в фильме для меня все равно что мужчине предложить себя как женщину. Будучи одной из шестидесяти претенденток на главную роль в фильме «Трясина» – ты не поверишь! – я за три версты обходила Григория Наумовича Чухрая, стыдилась мозолить человеку глаза.

Повторяю, за сыгранное в кино краснеть перед людьми мне не приходится. Но ведь вся штука в том, что я могла бы принести отечественному искусству и куда большую пользу. Не говорю уже о Наташе Ростовой или Анне Карениной – ролях, которые мне многие умные люди пророчили.

Аксинью шолоховскую я не сыграла! А мне, откровенно говоря, представлялось в ту пору, что и в искусство я пришла лишь затем, чтобы сняться в «Тихом Доне». Да что там сняться. Я готова была лечь посредине степи и стать рекой, деревом, холмом, лишь бы только послужить фильму о земле, которую исходила в детстве и юности босыми ногами. Не послужила. Значит, не нуждались во мне «мастеровые» – писатель и режиссер. Хотя мне-то самой казалось и, грешным делом, до сих пор кажется, что это не я, а они многое потеряли, не пригласив меня в свой фильм. Я на Дону все запахи знаю, все травы и цветы для меня родные. Как же можно было без меня обойтись?

Ох, и настрадалась я тогда, намучилась. Но справедливости ради должна сказать, что Быстрицкая – Аксинья мне очень понравилась. Просто я бы сыграла Аксинью совсем по-иному.

– Вот сейчас у вас один из затянувшихся простоев. А не возникало ли в такой ситуации мысли заняться режиссурой или педагогической деятельностью, так модной в артистическом кругу? Наконец, почему бы вам не отправиться на пресловутый «чес». Пару роликов с отрывками из собственных фильмов под мышку, и вперед по безбрежной России. Многие очень известные актеры так поступают. Я лично не вижу в этом ничего дурного. Разве плохо было бы, если бы Мордюкова приехала со своим фильмом «Родня», скажем, в известный город Урюпинск?

– Нет, дорогой, это не мое. Я вообще в жизни стараюсь не заниматься ничем таким, что было бы несвойственно моей натуре, моему мировоззрению. Это не дешевое кокетство. Когда в США, в Белом доме показали нашего «Комиссара», ко мне подошли серьезные люди из Голливуда и предложили сниматься в экранизации романа Стейнбека «Гроздья гнева».

«Так я же английского не знаю!» – искренне удивилась я.

«Ничего, мы русскими буквами английский текст вам напишем». – И съемки предлагают буквально через четыре дня.

Отказалась, не раздумывая. Зачем мне было, как спутанной лошади, о каждую фразу спотыкаться? Зачем играть английскую фермершу на чужом языке? Ради денег? Так они меня никогда не интересовали. И наследство оставлять мне некому после смерти сына.

У режиссеров Приемыхова и Пашкова, которые были со мной в делегации, глаза на лоб полезли от моей безрассудной выходки. Говорят, мол, дура ты набитая, Нонна, от такого фарта в жизни отказалась. И подруги потом мне примерно то же самое талдычили. Я их ни в чем не упрекаю, упаси Господь. Все они хорошо ко мне относятся. Но до сих пор считаю: поступила правильно, что не предала свои убеждения.

По тем же причинам педагогикой не занимаюсь. Нет у меня такой жилки, чтобы других учить, чтобы ждать-выжидать, пока у девчонки талант проклюнется. Или платья ей буду шить, кормить своими борщами, или выгоню на следующий день, если не увижу в ней искры Божьей.

Что же касается юношей, этаких непризнанных талантов, то я на них в молодости насмотрелась. Толпами вились возле юбки. Прямо ногами от них отбивалась.

А на «чесы» я активно ездила раньше, когда сына сама на ноги ставила. И сейчас, случается, выступаю «за синенькие», когда нужда припрет. Про размеры моей пенсии ты же знаешь.

Тут надо сказать, что однажды устроители какого-то сборного концерта рассчитались с актерами, в том числе и с Мордюковой, тушками отечественных цыплят, которые всегда с синеватым оттенком. С тех пор в отечественном артистическом мире, с легкой руки Нонны Викторовны, оплата натурой назвалась «чес за синенькие».

Горькое семейное счастье

Ни для кого не секрет, что Нонна Викторовна четырежды была замужем. Первый муж – Вячеслав Тихонов. Второй брак – гражданский – с актером Борисом Андроникашвили, бывшим мужем Людмилы Гурченко. Третий, тоже гражданский, с Играфом Иошкой, цыганским певцом. Четвертое замужество, документально оформленное, случилось с актером Владимиром Сошальским. Продлилось оно чуть больше полугода, однако бывшие супруги после развода остались друзьями.

Уже одно это обстоятельство неопровержимо подтверждает тот факт, о котором я уже упоминал. Если Мордюковой по жизни случалось выйти с человеком, как говорится, на одну волну, то никакие сложности ее характера на их отношения в дальнейшем уже не влияли.

Еще Нонна Викторовна со времен съемок фильма «Простая история», а это 1960 год, была тайно, сильно, но безответно влюблена в Василия Макаровича Шукшина.

«Вася – моя светлая любовь, мое несказанное. Если быть до конца откровенной, мне не хотелось расставаться с ним никогда».

Однако сейчас меня занимают исключительно ее взаимоотношения с Вячеславом Тихоновым. Они тем более интересны потому, что продолжительное время актриса решительно не соглашалась ничего говорить на семейные, интимные темы, хотя многие «работники пера», включая и автора сих строк, настойчиво ее к тому понуждали. Бесполезно. Я мог писать о Мордюковой все, что угодно, но только не про ее совместную жизнь с Тихоновым.

Между тем мне было довольно странно, общаясь с Нонной Викторовной, то и дело слышать от нее:

«Это случилось еще до того, как я разошлась со Штирлицем».

Или так: «Штирлиц мне не раз говорил, что певица из меня никудышная».

Но стоило даже робко попытаться углубить «тему Штирлица», как актриса резко, иногда почти агрессивно, сворачивала разговор.

«Да ну, не хочу даже вспоминать о нем! – говорила она. – Будешь приставать со Штирлицем – вообще ничего не расскажу! А то и выгоню».

Она категорически, напрочь не понимала того обстоятельства, что ее тринадцать лет жизни с Тихоновым есть самое интересное, прости Господи меня грешного, самое вкусное блюдо из их общей кухни. Остальное – гарнир. Так уж люди устроены, и ничего с этим не поделаешь.

Однако со временем Мордюкова стала и не столь капризной, и куда более открытой. Я даже не скажу, под влиянием каких таких факторов и событий это произошло, но временами она почти распахивала передо мной собственную исстрадавшуюся душу.

Однажды актриса призналась:

– Оглядываясь на свою жизнь грешную, я в какой-то момент поняла, что мое нежелание признавать серьезные неудачи на семейном поприще – это определенно вид гордыни. А еще я постаралась понять тех многочисленных людей, которые хотели знать обо мне как можно больше.

В их интересе, конечно, заключается и простое, обывательское любопытство – кто бы спорил. Раньше я относилась к нему настороженно и даже агрессивно. А теперь вот думаю, что в нем проявляется и неподдельная, не скажу любовь, но добрая заинтересованность ко мне, публичному человеку, в силу моей профессии.

Так вот, в том, что мы разошлись, нет ничего удивительного. Мы не подходили друг другу ни в чем изначально. Трагически не подходили. Но я-то по молодости этого не понимала и своим напором, своим желанием заполучить такого красавца закружила ему голову.

По нему, к слову, воздыхали все мои однокурсницы, девчонки постарше и помоложе меня. Слава действительно был невероятно красив. Ну я и решила женить его на себе как бы назло всем остальным. Потому что, если честно, то я тоже не была обделена мужским вниманием в институте. Только хочется-то всегда того, что трудно достичь.

Я стала, как говорили наши станичные бабы, завлекать, привораживать Тихонова. Он, бедный, и не выдержал моего натиска. Потом уже, спустя годы, до меня дошло, что он мне вовсе был и не нужен. Однако ближе к выпуску появился Вовка, и мы по христианскому обычаю стали жить. А если по-честному – больше мучиться. Разводиться по тем временам обоим было стыдно.

А тут еще мама без конца увещевала меня, мол, смотри, доченька, останешься на всю жизнь бобылкой с ребенком на руках. Мама была мудрой, прозорливой. Своим женским чутьем она как бы предвосхитила всю мою последующую жизнь. Она видела, что муж мой честен, порядочен и стабильности у него не отнять. Он не выпивал, не буянил, по сторонам не заглядывал. Полагаю, что и не изменял мне – нет, не изменял. Тем не менее буквально через два дня после смерти матери мы разошлись.

Хотя покойница часто меня окорачивала:

«Ты что, с ума сошла, такого семьянина бросать?! Он же красавец писаный. А ты что? Тебе еще краситься надо, чтобы быть красивой. Он – все в дом, где еще такого найдешь?»

– Вы давали мне еще в рукописи свои воспоминания для публикации в частном издании. И я заметил, что в ваших рассуждениях проскальзывают мотивы обиды, досады, некоторого даже пессимистического разочарования в том, что все так нескладно у вас получилось в семейной жизни. Нет лишь обыкновенной бабьей злости, кстати, вполне оправданной по отношению к бывшему мужу, коли исходить хотя бы из сермяжной бытовой логики, по которой муж и жена – одна сатана. Но если ваши воспоминания как-то подытожить, суммировать, взвесить, то, уж простите великодушно, Нонна Викторовна, получается так, что в отчуждении, в непонимании и даже в разводе больше виноваты вы, нежели Вячеслав Васильевич.

– А так оно и было. Я виновата, только я одна. Говорю же, он ко мне изначально не испытывал никакого интереса. Его наша семейная жизнь поэтому и тяготила несказанно. Даже когда нам с ним дали комнату – шесть квадратных метров в институтском общежитии на Лосинке, он и бровью не повел, чтобы поблагодарить. А я так ее пробивала. Но он воспринял мои старания как должное.

Когда у меня стал расти живот, муж уже проявил явное недовольство. А на курсе нашем, да, пожалуй, и в институте вообще смятение случилось. Раньше никто из студентов родителями не становился. Все кинулись подсчитывать, успею ли я разродиться к защите диплома? По моим прикидкам получалось, что это случится позже защиты. Но Женька Ташков принес медицинскую книгу, где было написано, что месяцы берутся во внимание не обычные, а лунные.

Как раз в то время я репетировала роль в пьесе Гейерманса «Гибель надежды», ездила из института в Лосинку, в общежитие. Автобус не ходил, я вынуждена была сорок минут топать до электрички. А муж зачастую оставался в институте, играл в шахматы. Он же у нас был великим шахматистом, чемпионом ВГИКа. Иногда и ночевал там.

Родился ребенок точь-в-точь так, как Женька и посчитал. Еще полтора месяца оставалось до защиты диплома. Лежал мой сыночек в медпункте. Нянчили его добрые люди, кому не лень. Пеленок за весь день накапливалось изрядно. Я их все заверну в узел. Его в одну руку, мальчика – в другую и шлепаю через пол-Москвы. Домой приду, печку истоплю, пеленочки простирну, мальчонку грудью накормлю. Питалась я в основном хлебом и чаем с сахаром, но молоко, слава богу, у меня было.

Как-то загремели мы с сыночком в больницу. Понос его замучил. Меня с ним положили как кормящую мать. Тогда от подобной болезни детки умирали сплошь и рядом, потому что единственный способ спасения – кормление грудным молоком. Но мамашки в те поры были все как на подбор: худые, бледные, потому что голодали. А я вот оказалась молочной и даже кормила чужого ребенка.

Но из головы у меня все время не выходила фраза, брошенная мужем как бы походя, а все равно сильно меня расстроившая: «Помни: родила ты на свою, а не на мою голову – поняла?»

– Только не обижайтесь, Нонна Викторовна, но люди, знающие вашу семью еще по вгиковским временам, с редким единодушием утверждают, что Вячеслав Викторович как раз очень душевно и сердечно относился к своему сыну.

– Опять же правда. Когда мы лежали в больничке, отец пару раз нас навещал. Я ему в окошко показывала нашего щекастого бутузика. Слава улыбался, довольный. Потом нас выписали. Мы приехали домой. Отец носил сыночка на руках, кругами вышагивал по крохотной комнатке и сдержанно так, но опять же очень довольно улыбался. Нет, Володю он всегда любил. Часто играл с ним в детстве. И на похоронах его сделал все, что мог, что нужно было сделать в таких случаях.

Только я сейчас о другом. Понимаешь, мне по молодости, грешным делом, казалось, что уж после той больницы, когда я буквально из лап смерти выцарапала сынишку, Слава ко мне подобреет, какие-то сердечные чувства в нем вспыхнут. Куда там. Как был сухарь сухарем, молчун молчуном, так им и остался. Чтобы ты знал: мы расписались много позже того, как сын на свет появился.

Пришла к нам на квартирку медсестра и спрашивает:

«Здесь живет мальчик Володя Мордюков?»

«Нет! – сухо отрубил муж. – Здесь живет мальчик Володя Тихонов».

Уже после ухода медсестры он так же сухо приказал мне:

«Одевайся, пойдем расписываться!»

Господи, да я была согласна вообще обойтись без того лилового штампа в паспорте, лишь бы он относился ко мне с любовью и нежностью.

Как-то разболелась я по своим, бабьим делам. Крутилась на тахте, стонала в подушку. А муж в это время играл в шахматы с моей подругой. Я старалась давить в себе боль, глядя в его неподвижную спину. Мне кажется, что он никогда не верил, что у Нонны, у такой кобылы здоровой, может что-то болеть. Всегда смотрел на мои страдания с легкой иронией. Дескать, тебя и дрыном не добьешь.

Вот и в тот раз, не повернувшись ко мне лицом, спросил:

«А когда стонешь, тебе легче становится?»

Ну, тут я не выдержала и как заору:

«Зойка! Карету вызывай!»

Тут уж муж развернулся, посмотрел на меня с раздражением – такую партию, мол, разрушила. Увезла меня «Скорая». И думаешь, он меня проведал хоть раз? Как бы не так. К выписке из больницы передала я мужу листок, в котором написала, что принести из одежды. Ведь увезли меня на «Скорой» в одной ночной рубашке. Приехал он за мной на такси, но одежду не привез – забыл. Снял с себя болоньевый плащ и надел на меня.

Зато алюминиевый двухлитровый бидон не забыл, чтоб на обратном пути колхозного молока купить на базаре. Он его регулярно пил. Причем сам остался сидеть в такси, а мне протянул бидон, как само собой разумеющееся.

Вот такие моменты меня больше всего раздражали, настраивали против него. Мы же с ним жили, как те Цапля и Журавль из русской народной сказки. Только они не разумели друг друга до свадьбы, а мы – после.

Нельзя сказать, чтобы я не старалась ему угождать. Слава очень спорт уважал. Всегда за «Спартак» болел и мне за него болеть велел. А мне вот «Торпедо» нравилось, и я втайне за него болела. Но мужу никогда в том не призналась.

Сколько помню наше супружество – всегда мы ходили в долгах как в шелках, от зарплаты до зарплаты еле перебивались. Да и жили с ребенком в проходной комнате, через нас люди чужие десять лет ходили туда-сюда. Нет, тяжело, безденежно мы жили. Когда разводились, и делить ничего не надо было.

Но муж к нашей бедности относился спокойно, почти равнодушно. Никогда ничего в дом не купил такого, чтобы можно было порадоваться, спасибо мужу сказать за заботу. Есть – хорошо, а нет, так и ладно.

Нет, что ни говори, но друг другу мы категорически не подходили. Как будто с разных планет два существа на одной жилплощади вдруг оказались. Я родом с Кубани, где говорят и смеются громко, а он был тихий, чистый, красивый павловопосадский мальчик. Не нравилось ему, что я заметная, яркая, горластая.

Когда шли в гости, он всегда просил:

«Нонна, я тебя умоляю, не пой частушки».

Он частушками всякое мое пение называл, даже романсы.

И еще обида на всю жизнь осталась у меня. Никогда, ни разочка он меня с днем рождения не поздравил. Бывало, солнце уже садится, а я все жду, что вспомнит. Так ни разу и не дождалась. А себя зато очень любил в молодости – каждый свой пальчик, каждую черточку любовно холил. Правда, не напоказ, а для себя лично.

Я давно поняла, что он мне активно, трагически не нужен. Но когда уже ребенок появился, то мы стали жить по христианскому обычаю. Вернее будет, не жить, а мучиться – ни ему домой не хотелось, ни мне. А взять и разойтись обоим было стыдно. Тогда же времена другие были, люди иначе на такие вещи смотрели.

Да еще и моя мама с ее вечными мне упреками. Приедет в Москву с Кубани, я плачу в голос:

«Ой, мамочка, не могу, хочу развестись».

А она тоже расплачется в ответ и причитает:

«Не бросай его, доча, а то останешься на всю жизнь одна».

Но только мама умерла, мы через два дня после ее похорон и расстались. Подозреваю, что он вздохнул с облегчением, когда снова женился – на этот раз на своей женщине.

Или взять те же поездки на приработки. Я, особенно в периоды вынужденного простоя, колесила по всей стране, чтобы заработать лишнюю копейку. А вот Тихонов ни разу не съездил со мной. Полагал, что это как бы унижает его духовное артистическое начало. Но потом, для второй жены Тамары, для дочери Анны стал-таки ездить, и очень ретиво. Интерес появился. А ко мне у него никакого и никогда интереса не наблюдалось.

Есть такая старая индийская притча. Как-то забрел в одно село слон и привел в замешательство крестьян, не знавших, что это такое. А жили в том селе одни слепые. И вот главный из них послал четверых самых умных крестьян, чтобы они разобрались, что это такое.

«Идите и скажите нам, что это пришло в село».

Первый слепец схватил слона за ногу и сказал:

«Я понял! Это шагающий столб».

Второй пощупал брюхо слона и возразил:

«Да что ты такое говоришь? Это же огромная бочка расхаживает по селу».

Третий сравнил уши слона с листьями смоковницы, а четвертый, подержавшись за хобот, заметил:

«Нет, это шланг для полива огорода».

Отправились селяне к главному, и каждый сообщил о том, что осязал. Так кто же из них был прав? Все четверо, и никто конкретно. Потому что никому из нас, смертных, не дано обладать истиной во всей ее полноте.

Это тем более справедливо в моем примере, когда я берусь описывать, а поневоле, и судить о взаимоотношениях мужа и жены, проживших вместе ровно чертову дюжину лет. Как узнаешь, кто из них прав, кто виноват? Послушаешь жену и, особенно если она заплачет, видишь в ней ангела с крылышками, а мужа – злодеем и кровопивцем. Послушаешь мужа, и все наоборот. Хотя жизненный опыт тебе подсказывает иное. Муж задурит – половина двора горит, жена задурит – весь двор сгорит. Муж запьет – полдома пропьет, жена запьет – весь дом пропьет.

Дорогие мои читатели, к чему я все это? Своими сетованиями насчет семейной жизни «со Штирлицем» Нонна Викторовна делилась со мной, дай бог памяти, году где-то в девяносто третьем – девяносто четвертом. Тогда же, как уже мельком упоминал, я впервые познакомился и с фрагментами ее биографических воспоминаний о собственной горемычной жизни, неудачном супружестве, многочисленных ухажерах, творческих поисках, приобретениях и потерях.

Это были обыкновенные листы из блокнота не самой качественной бумаги, заполненные почти неряшливым почерком, в котором крупные буквы не знали ни ранжира, ни строя, даже как бы и не дружили друг с дружкой, хотя проживали в одном слове. Еще более сумбурной выглядела сама архитектоника воспоминаний. Интересные, порой захватывающие факты – все же жизнь Мордюкова прожила фантастически увлекательную, – события, мысли, рассуждения теснились, наползали друг на друга вразнотык, безо всякой упорядоченности, тем более без каркасной сюжетной линии. С одной стороны, она препарировала собственную биографию с безжалостностью опытного хирурга районной больницы, с другой – ограничивалась совершенно немотивированными недомолвками.

Вряд ли вы, уважаемый читатель, можете себе такое представить, но в достаточно объемной рукописи – отпечатанная на машинке, она перевалила за пятнадцать условных листов, это книга в триста пятьдесят страниц – фамилия мужа упоминалась считаные разы. Имя «Слава» – дважды. Полностью фамилия, имя и отчество – ни разу. Даже в самых трогательных, почти интимных моментах – только «он» да «муж». И сплошные упреки. Женская обида хлестала у Мордюковой, что называется, через край.

При этом актриса в общем и целом не врала, не придумывала инсинуаций, тех самых злостных вымыслов о совместной жизни с супругом. Она просто вспоминала и записывала по большей части то, что ее когда-то сильно задевало, расстраивало, угнетало. И потому, как говорится, невооруженным глазом виделась явно тенденциозная однобокость воспоминаний.

Но как было сказать об этом Нонне Викторовне, я, откровенно говоря, не знал, даже боялся, предвидел ее всегда резкую реакцию на любое замечание касательно собственного литературного творчества. И тогда я пошел на «хохлацкую хитрость», как впоследствии выражалась сама Мордюкова. Я испросил у актрисы разрешения выбрать из рукописи некоторые отрывки для последующей публикации в газете «Частная жизнь», простым карандашом сделал за пару дней легкую, буквально косметическую правку написанного, разбил весь тезаурус на семь или восемь глав, чуток пригладил, смягчил обиды, смикшировал другие явные перехлесты. Думал, что если какие-то карандашные замечания не понравится актрисе, то я сотру их, и вся недолга.

Возвратил я ей рукопись и приготовился к разносу. Однако Мордюкова на удивление спокойно отнеслась к моему вторжению в ее тексты. Неглупая женщина, она поняла главное. Нормальная, без вкусовщины и дурных вывихов редакторская правка так же нужна тексту, написанному на бумаге, как необходим режиссер актеру, играющему роли. Кроме всего прочего я еще попутно подготовил очень даже недурственную беседу с автором рукописи все для той же газеты.

В итоге было опубликовано только интервью («Частная жизнь» № 2, февраль 1996 года). Сами же воспоминания не вписывались в жесткий формат «Частной жизни». Зато щедрый хозяин издания, газетный магнат Виктор Шварц заплатил Мордюковой очень даже приличные деньги только за одну ее готовность поделиться своими воспоминаниями.

Довольны остались все. Нонна Викторовна – хорошим приработком, мой тогдашний работодатель Виктор Ильич – дельной беседой, а более всех автор сих строк.

Забегая вперед, замечу, что менее чем через год в издательстве «Олимп» вышли-таки воспоминания Мордюковой «Не плачь, казачка!». Очень умный и грамотный редактор Ирина Брянская пошла значительно дальше меня. Она весьма толково «причесала» рукопись Нонны Викторовны, сохранила практически всю мою правку. Кто заинтересуется, может разыскать эту книгу, правда, давно уже ставшую библиографической редкостью.

А я здесь позволю себе привести лишь несколько фрагментов из той нашей давнишней обстоятельной – на целую полосу – беседы.

– Вы, Нонна Викторовна, продолжаете настаивать на том, что Тихонов не испытывал к вам никакого интереса. Но потом, когда вы развелись, другие мужчины к вам такой интерес испытывали, и, смею полагать, немалый?

– Я же говорю тебе, крутилось возле меня народу много. И замуж не раз выходила, было дело. Но настоящего мужика, того самого орла, о котором мечтала моя героиня Саша Потапова из «Простой истории», так и не встретила. Такого, чтобы увидел и во мне обыкновенную женщину, мягкую, податливую, как воск, обидчивую, плаксивую, которую пригреть, так и не было бы преданнее ее во всем мире. Не сподобил меня Господь той самой единственной половинкой. Все. Хватит об этом.

– То, что вы уже написали, Нонна Викторовна, опять же если откровенно, местами не совсем отточено и профессионально, зато всегда очень интересно, а то и просто поучительно. У вас не только словечки, обороты незатасканные, но и сами мысли оригинальные, серьезные, глубокие. Откуда такое чисто литературное наследство?

– От мамы-покойницы, незабвенной Ирины Петровны. Сложись у нее судьба по-иному, мама была бы прекрасной писательницей. А я себя литератором не считаю, хотя, сколько помню, понемножечку кропала. Нет для меня большего удовольствия, чем зажечь лампу, отключить телефон и за письменный стол усесться. Этой тихой радости, наверное, хватит мне на всю оставшуюся жизнь. Есть что-то особое, таинственное в самом перенесении мыслей на бумагу. Я даже роли свои, заучивая, всегда переношу их сначала на отдельные листочки.

– Ваш недавний юбилей (семидесятилетие. – М. З.) был отмечен в стране очень широко. Сами вы как к нему отнеслись?

– Нормально. Хотя, если честно, то каждый раз в таких случаях думаю, зажмурюсь и по-над заборами проскочу. Никто не вспомнит, сколько мне лет. Тем более что я со своим паспортом слегка напутала, когда однажды за мной ухлестывал слишком уж молодой, на восемнадцать лет меня моложе парень (актер Юрий Каморный. – М. З.). Но ваш брат, журналист, обязательно обо всем разузнает и раструбит. Трагедии, во всяком случае, я в своих датах не вижу. Ну, не молода, что ж.

Только, ежели серьезно, то меня в последнее время нередко посещает мысль: а стоит ли сниматься дальше? Надо ли выносить под увеличительную линзу экрана увядание, даже умом понимая, что в нем есть своя прелесть, правда, не всем доступная?

Эту проблему для себя я еще окончательно не разрешила. Скорее всего, если случится настоящая роль, которая душу мою, мысли мои всколыхнет, – пойду под юпитеры. Все же большая и лучшая часть моей жизни прошла в кино. А может, и режиссер найдется, который позовет телеграммой, как когда-то Георгий Рошаль: «Срочно высылайте Мордюкову. Волга перекрыта. Полк ждет». Ей-богу, не знаю.

– На вашем счету более полусотни фильмов. Каким из них вы не то чтобы гордитесь, но всегда вспоминаете о нем с удовольствием?

– Вне всяких сомнений, это – «Они сражались за Родину». Я ведь поначалу не соглашалась там сниматься. Думалось, да ну их, поприезжают туда все семьями, а я буду среди них одна неприкаянно болтаться. Все это я Шукшину вывезла как на лопате. Его же Бондарчук специально подсылал ко мне, чтобы меня уболтать.

И вот Вася звонит из Вешенской:

«Приезжай на роль Натальи Степановны! Ты здесь нужна всем, а мне – особенно!»

Но я все отнекиваюсь, ужом уворачиваюсь, а Вася в трубку кричит:

«Приезжай! Ничего такого, о чем ты мне говорила, не будет и в помине».

Признаться, не очень-то я поняла, чего не будет, но поехала, раз такие люди столь настойчиво приглашают. Приезжаю, а всех жен как корова языком слизала. И ни одного артистического отпрыска на съемочной площадке.

Бондарчук даже обручальное кольцо снял, чтоб ничто не напоминало о моем постоянном семейном банкротстве! Только глаза его горящие до сих пор передо мной. Все же мастер Сергей Федорович великий был, что бы про него ни говорили и ни писали. Он перед нами с Василием Макаровичем тогда сложнейшую профессиональную задачу поставил: на ста пятидесяти метрах пленки, непрерывно, сыграть ключевую сцену.

Даже партнер мой, куда опытнее меня, и тот считал, что снять одним включением такой отрезок невозможно. Киноактер способен органично вытянуть пятьдесят, от силы шестьдесят метров. Дальше идет голая механика.

А у нас тогда так славно получилось! Действительно, какое-то состояние творческой эйфории я тогда пережила. Четыре раза мне посчастливилось сниматься с Шукшиным, но именно в этом последнем фильме произошло чудо. Мы так слаженно играли, что это было как в пинг-понге: он мне – я ему. Мы так близки духовно были в тот момент, нам было так горячо в том магическом кольце, в которое мы попали, что не заметили, как сыграли одним дублем, на одном дыхании.

А через несколько дней Васи не стало. Сгорел, как на костре. А все из-за проклятой водки, которой он пытался усмирить свои эмоции. Вася – это мой вечный свет.

В картотеке международной Крымской обсерватории под номером 4022 значится планета «Нонна Мордюкова, киноактриса, народная артистка СССР». Но когда общаешься с ней, такой простой и земной, то в воображении твоем никак не соединяются столь космически разновеликие вещи: звезда и эта личность.

Тем более что по собственному скромному опыту знаешь: Нонне Викторовне всегда можно поплакаться в жилетку, попросить ее о помощи. Она не откажет. Убогие старушки, пританцовывающие вокруг ее героини в «Женитьбе Бальзаминова», навечно оказались правы: «Добрая, добрая!»