Kitobni o'qish: «Юрий Никулин. Война. Арена. Кино. 100 лет Великому Артисту»

Name: Юрий Никулин. Война. Арена. Кино. 100 лет Великому Артисту
Author: Михаил Захарчук
ISBN: 978-5-04-162672-3

Михаил Захарчук

Shrift:

Предисловие Максима Юрьевича Никулина, генерального директора и художественного руководителя Цирка на Цветном бульваре

– Максим Юрьевич, у меня к тебе большая просьба: расскажи о своем отце. И все, что ты о нем сейчас вспомнишь, пусть будет своеобразным предисловием к книге о дорогом моему сердцу однополчанине, добром старшем товарище и просто замечательном человеке.

– Сказать по правде, многие люди пишущие не забывают моего отца. Меня это не может не радовать. Вот и ты написал о нем книгу. Ценю и благодарю. Среди прочих вопросов от вашего брата встречается и такой: какими эпитетами можно охарактеризовать Юрия Владимировича? И я всегда отвечаю, что мне хватит одного определения. Есть такое, не самое нынче ходовое понятие, как благородство. Оно включает в себя комплекс положительных качеств: честность, порядочность, искренность, самоотверженность, доброта, любовь. Как раз все то, чего сейчас остро не хватает всем нам. Так вот, отец был буквально «набит» этими дефицитными нынче качествами. Более благородного человека – не по родству, а по состоянию души – я в своей жизни не встречал. Он обладал уникальным свойством, я называю его квазиискренностью – это абсолютное отсутствие второго плана. Всегда и со всеми Юрий Владимирович был настоящий, подлинный, без того, что именуется «себе на уме». Никогда не подстраивался под собеседника. С президентом страны, с министром, с шофером, со мной, с внуками, с дворниками он говорил одним и тем же языком: простым, понятным, искренним.

У отца было очень много товарищей, коллег, приятелей. А вот настоящих друзей – мало. Очень близким другом был Марат Вайнтрауб – юрист, с которым они практически всю войну прошли вместе. Он был свидетелем на свадьбе моих родителей, а через год женился на маминой сестре. Таким образом, они стали не только друзьями, но и родственниками. И мы все вместе – с бабушками, их семьями, детьми – жили в коммуналке в одном из переулков Арбата. «Колхоз «Гигант» было написано на нашей входной двери, потому что там – в пяти комнатах – только нас проживало 18 человек, а еще и соседи. При этом все отлично уживались, помогали друг другу, не было ни ссор, ни конфликтов.

Когда отцу выпадала возможность заняться хлопотами по поводу новой для нас квартиры, он их игнорировал. С одной стороны, ему жалко было уезжать от дружной компании родных. Ну а с другой – папа говорил: «А зачем нам большое жилье? Мы же все время в разъездах, сюда приезжаем максимум на месяц». В итоге наша семья получила отдельную квартиру почти насильно. Когда отец в очередной раз пошел решать квартирный вопрос для кого-то из артистов цирка, председатель Мосгорисполкома – Промыслов, кажется, тогда был – поинтересовался: «А у вас-то самого как обстоят дела с жилплощадью?» «Все в порядке, – бодро ответил отец, – отлично живу в коммуналке». Тот, понизив голос, сказал: «Товарищ Никулин, зачем вы так фрондируете? Это же несерьезно. Стольким людям помогли, а сами ютитесь в коммуналке. Вот вам ручка и бумага – пишите заявление. Прямо сейчас, здесь, при мне, пишите!» Вот таким образом мы и получили квартиру. Я тогда учился в 9-м классе.

Сказать откровенно, меня долгое время обижало то, что отец постоянно просит за чужих людей, их детей, а за меня – никогда и ни перед кем. Мне даже казалось, что он меня не любит. Но с годами я стал осознавать, что его любовь ко мне безмерна. И поступал он так не от невнимания к родному сыну, а просто в силу того, что я все время рядом и, мол, в случае чего, мне всегда успеется помочь, а тем людям нужно немедленно оказать поддержку. Когда я это для себя уяснил, сразу успокоился. А вообще, когда отец «дорывался» до меня, мы проводили вместе очень много времени: он сочинял мне рассказы, показывал диафильмы, мы ходили на демонстрации, гуляли по Москве, папа показывал, где раньше жил, рассказывал о своем детстве. Он же был чудным рассказчиком.

А я был, мягко говоря, не самым прилежным учеником, и в основном в мою школу ходила отдуваться бабушка. Изредка – мама, когда бывала в Москве. А папа никогда. Принципиально, даже в редкие паузы между гастролями. Но единственный раз все-таки зашел. На выпускной вечер. По моей просьбе. Дело в том, что нам, выпускникам, разрешили отмечать знаменательное событие с вином, хотя официально это было запрещено. И тут выяснилось, что в нашу школу направляется комиссия из РОНО. Директриса в связи с этим впала в предынфарктное состояние, завуч побелела как стена. Вот тут я и обратился к отцу. Он приехал немедля, встретил комиссию и увел в пионерскую комнату. Собственно, на этом все закончилось. Расходилось начальство оттуда очень веселым.

Не занимался папа и моим воспитанием. А мама им занималась эпизодически. Но, несмотря на их постоянные отъезды, я не переживал комплекса брошенного ребенка. Оставаясь с бабушкой, я с раннего детства понимал, что у родителей такая работа. И потом, они все время передавали с оказией посылки, письма слали, отец рисовал мне забавные комиксы, картинки. Да и звонили постоянно, умудрялись даже из Америки и из Японии, хотя это стоило сумасшедших денег.

Нас в семье было трое детей – троюродного родства, два брата и сестра. Так что все подарки, привозимые родителями, автоматом дробились на троих. И откровенно говоря, особого достатка в семье не было. Прекрасно помню, как перед приходом знакомых папа с мамой покупали вино, сливали его в кастрюлю, потом шли сдавать бутылки и на вырученные деньги отоваривались плавлеными сырками – надо же было им с гостями чем-то закусывать. По стаканам вино разливали поварешкой. И ведь никого это тогда не цепляло, не раздражало. Совсем по-другому жили люди, во многом чище, чем сегодня. Машину отец купил, когда мне было уже лет восемь. Он собирался сниматься у Эльдара Рязанова в фильме «Берегись автомобиля». Водить машину папа не умел, так что с утра к нам приходил инструктор с «Мосфильма» и учил его вождению – вместе с примкнувшей мамой. Так, вдвоем, они и получили права. Потом и машина появилась. Долго она у нас была, лет 15, пожалуй. Приканчивал ее уже я, будучи студентом.

Разногласия и споры у родителей случались, конечно. Точки зрения у них могли не совпадать, но по-крупному они не ссорились никогда. Жили в любви и нежности и были неразрывны – какое-то фантастическое совпадение. Причем оба обладали потрясающим чувством юмора и уникальным мастерством рассказчика. Когда они рассказывали что-то вдвоем, окружающие буквально задыхались от хохота. Они же разыгрывали истории, интерпретируя их в анекдоты.

И мама, и отец были очень гостеприимными людьми. А какие люди к нам приходили! Сегодня о них говорят с придыханием, а для меня это были дяди и тети: тетя Белла Ахмадулина, дядя Булат Окуджава, дядя Витя Некрасов, дядя Женя Урбанский. Когда он пел под гитару, у нашего дома стены дрожали. Хорошо, что они в пять кирпичей толщиной были, а то соседи поубивали бы всех. А какие потрясающе интересные разговоры, споры, обсуждения происходили на этих застольях! Невероятный был кураж – оттепель, свобода! Для нас с братом самым большим счастьем было, когда о нас забывали. Взрослые начинали куролесить часов в 11 вечера, заканчивали к утру, а мы незаметно забирались под стол и сидели там тихо, завороженно слушая их разговоры. Среди ночи вдруг кто-то спохватывался: «Как, дети не спят?! А ну марш в кровати, быстро!»

В таких междусобойчиках отец всегда лидировал. При этом ни малейшего усилия к этому не прилагая. Это тоже уникальный его дар. Никаких секретных приемов психологического воздействия у папы не наблюдалось, а все равно, едва он появлялся, все сразу собирались вокруг него. Вот мы с Гришей Гориным вспоминали историю с «Белым попугаем». Передача уже шла, и отца однажды пригласили в ней поучаствовать. А дальше я перескажу со слов Гриши: «Едва Никулин вошел, сразу стал там главным, и все перестали понимать, как вообще это раньше существовало без него. И когда его не стало, я был убежден, что передачу надо закрывать, потому что из нее выпал стержень. То есть мы по-прежнему собирались на съемках, сидели за столами, но ничегошеньки выдавить из себя не могли. Ушел человек, который объединял всех». Это действительно загадка: чем, как отец умел завораживать людей? Непонятно.

Отец любил посидеть за столом под рюмочку. Нравилось ему это. Но должен сказать, он никогда не напивался. Пьяным я вообще его не видел, а хорошо выпившим – три раза. Первый – они с Булатом Окуджавой перебрали с горя. Тогда Булатика провалили на его первом концерте в Политехническом музее – травля была организована. Перед специально подогнанной комсомольской публикой поставили задачу освистать его, оплевать, что и было с блеском проделано. И вот отец у нас дома в достаточно нецензурных лексических конструкциях доказывал поникшему Окуджаве, что он гений, а все те – кретины и уроды.

В другой раз, помню, отец пришел очень сильно выпившим с Евгением Евтушенко. Под утро. На этот раз они набрались на радостях в ВТО, единственном ресторане, который работал в Москве ночью. Пока они всю ночь там квасили, дядя Женя каждые пять минут бегал к телефону-автомату и звонил в редакцию газеты «Правда». Дело в том, что в утреннем номере должен был выйти большой отрывок из поэмы «Бабий Яр», что означало бы признание Евтушенко как советского поэта. И каждый раз он возвращался понурый, потому что редакторы, корректоры бесконечно требовали правок. Он матерился, что-то переправлял, пил и опять шел звонить. Но утром они явились победителями – со свежим номером «Правды». Тут же собрался народ и всем миром стали отмечать событие. А третий раз папа прибыл домой «хорошеньким» с банкета, когда ему присвоили первое звание – заслуженного артиста РСФСР. Очень долго того звания не давали.

С отцом я стал посиживать за столом лишь когда мы начали работать вместе. За те четыре года мы невероятно сблизились. Общаться стали гораздо чаще, и я очень многое переосмыслил, понял про отца. Вот тогда, в цирке, мы и общались за рюмочкой. Допустим, работаю я у себя в кабинете, раздается звонок по внутреннему телефону. В трубке строго официальный голос отца: «Максим Юрьевич, зайдите ко мне!» Захожу. У него на столе: салатик, рыбка, огурчики, бутылка водки, две рюмки. Говорит: «День сегодня тяжелый был. Давай по чуть-чуть накатим и по домам».

В народе об отце гуляли разные слухи. Например, алкоголики трепали друг другу святочные рассказы о том, как Никулин с удовольствием каждому встречному раздает по трешке или же радостно идет пьянствовать вместе с ними. Поэтому цепляли отца постоянно. Тем для разговора обычно было две: «Пойдем, выпьем!» или «Дай денег!» Соответственно, у него было отработано две модели отмазок. Когда просили денег, он говорил: «Ребят, рад бы, но поверьте: жена забирает. Все до копейки!» Реакция всегда следовала одна и та же: «Неужто и твоя тоже?! И у меня такая же змея! У-у-у, суки. Ну ладно, извиняй тогда». А когда звали на троих, папа печально констатировал, подкрепляя соответствующей жестикуляцией: «Ребят, я в завязке». Это безотказно вызывало сочувственное понимание: «О-о-о, вот оно что. Ну тогда понятно, бывает. Держись!»

Особо ушлые, наслышанные о папиной доверчивости и доброте, даже в цирк к нему прорывались, несмотря на охрану. Сценарий известный, отработанный: детей вперед и затянули жалостливую песню – мол, сами мы не здешние, проездом, паспорт потеряли, денег нет, дайте на билеты, на еду. Отец всегда давал. Всем. Не счесть тех, кому он помогал, совершенно бескорыстно откликаясь на любую просьбу. Увы, среди них было много обманщиков, мошенников, любыми хитростями выманивающих у него деньги или какие-то жизненные льготы. Однажды я не выдержал, взорвался по поводу одного из таких «страдальцев». «Слушай, – сказал, – ты же видишь, что это жулики. Не в деньгах дело, хрен с ними, в конце концов, но обидно же, что тебя разводят, прости, как последнего лоха. За дурачка считают». Он молча выслушал мою гневную тираду, а потом тихо сказал: «Мальчик, а если это правда?» Говорю же, внутреннее благородство.

Мог отец и выйти из себя, хотя случалось это крайне редко. Мама рассказывала историю, случившуюся еще до моего рождения. Папа однажды до такой степени поругался со своим партнером Карандашом, что погнался за ним с топором в руках. Так и бегали вокруг цирка: маленький Карандаш, а сзади – Никулин, размахивающий колуном. Мама говорила, что испугалась жутко, потому что глаза у отца стали совершенно белые и он буквально не соображал, что творил. В итоге его догнали, скрутили, топор отобрали.

А вообще, папа не выносил глупость, раздражался, когда приходилось общаться с дураками. Возмущался потом: «Как можно не понимать элементарные вещи, он что, совсем кретин?». Или: «Ну если нет у человека чувства юмора, так он должен хотя бы понимать это!». Так же отец не терпел обмана, предательства от тех, кому доверял. Это воспринимал чрезвычайно серьезно и не прощал. Но что характерно, никогда никого не информировал о таких эпизодах – не сообщал, мол, вот такой-то мерзавец гадость мне сделал. Про месть я вообще молчу, это исключено. Но человека этого из своей жизни вычеркивал. Тот для него просто переставал существовать.

Как-то приношу папе один достаточно перспективный и очень выгодный цирковой проект. Можно сказать, лоббирую его. Отец посмотрел, одобрил и вдруг увидел в документе фамилию, условно говоря, Пупкина. «А этот что здесь делает?!» Я объясняю, что он спонсирует, дает немалые деньги. Отец: «Это исключено!» Пытаюсь убедить: «Да не обращай внимания, тебе же не выпивать с ним, ты и видеть его не будешь». Но Ю.В. сказал, как отрезал: «Если он в проекте, меня рядом не будет. И договор не подпишу, и участвовать не стану. С ним – никаких дел!» Уговорить его было невозможно. В принципиальных вопросах жестко стоял на своем. При этом, когда надо было кого-то из подчиненных отчитать, сделать внушение, выговор объявить, смотреть на отца было невозможно. Я не выдерживал – выходил из кабинета. Потому что провинившийся человек переживал гораздо меньше отца. Папа смущался, краснел, терял слова, начинал говорить косноязычно, отводил взгляд в сторону, в пол – чуть не со слезами на глазах. Это было жутко смешно.

Цирку отец был предан самоотверженно. А ведь специфика работы цирковых очень своеобразная. Например, был случай, когда мне, 7-летнему, делали сложнейшую операцию по удалению почки, а отец в это время находился на гастролях – выходил на арену, шутил, смешил людей, а в перерывах бежал к телефону, звонил маме в Москву и спрашивал, жив ли я еще. Ситуация на самом деле было очень серьезная: я перенес несколько операций и суммарно провел в больнице четыре месяца. Мама, чтобы иметь возможность ухаживать за мной, устроилась нянечкой. И, когда папа дозванивался, рассказывала ему последние новости обо мне. Для людей со стороны это может показаться дикостью, скажут: это же какую силу воли надо иметь, а то и осудят. А в цирке никого этим не удивишь, здесь так принято работать. Цирковые артисты выходят на манеж в любом состоянии: и с температурой под 40 градусов, и травмированные, с новокаиновой блокадой, и с рваными ранами – хищник только что порвал…

В артисты, то есть по своим стопам, родители меня никогда не тянули. Что-то такое, весьма отдаленное, случилось, когда меня, 8-летнего, уговорили сыграть мальчика с сачком в фильме «Бриллиантовая рука». Насколько горек и тяжек хлеб актера, я понял на восьмом дубле пинания меня в задницу и кидания в воду Андреем Мироновым. И завязал с этим делом навсегда. Чтобы заниматься актерской профессией, недостаточно родиться в семье талантливых артистов. У человека должна быть данность и потребность. Ведь настоящие художники, писатели, поэты, артисты творят потому, что не могут без этого жить. Но со мной ничего такого не происходило, не было интереса, не влекло. И, видя это, родители меня ни за руку, ни за уши за собой не тянули. Когда я оканчивал 10-й класс, семью охватила хоть и скрытая, но серьезная паника, потому что никто, включая меня самого, не знал, куда же мне определяться. Моим единственным желанием было, чтобы все отстали и не мешали мне играть на гитаре. И тогда Владимир Шахиджанян, с которым отец в то время писал книжку «Почти серьезно», сказал: «Пускай идет на журфак. Получит универсальное гуманитарное образование, а за пять лет учебы как-то оформится и разберется, в какую сторону двигаться дальше». Я пошел, неожиданно в это дело втянулся и до прихода в цирк много лет работал в журналистике – в печатных СМИ, на радио, на телевидении.

…Когда у отца интересовались: «Какой ваш любимый анекдот?» – он всегда отвечал: «Свежий». Услышав новый анекдот, папа первым делом рассказывал его нам с мамой. Потом доставал записную книжку и начинал обзванивать друзей. На 50-м звонке мы уже не смеялись. На 108-м мама не выдерживала: «Юр, хватит, мы уже не можем это слушать».

…Так сложилось, что в отличие от своих родителей я сумел обрести семейную устойчивость только с третьей попытки. Кстати, отец не осуждал меня за это, не упрекал, всех моих спутниц принимал, опекал и, что называется, брал под свое крыло. В первом браке у меня детей не было, и он пару лет спустя естественным образом распался сам собой. Глупо было жениться в 18 лет на девчонке из школьной компании. Со второй семьей было сложнее, потому что там дочка родилась – Маша. Когда мы с женой сложно разводились, ей было 3 года. Теперь она врач, сама уже мать двоих детей – Викишен (Виктория) и Валентинки. Живут они в Германии, поэтому видимся нечасто. А с третьей моей женой мы вместе почти четыре десятилетия. У нас с Машей два сына. Оба окончили Школу-студию МХАТ, оба работают со мной в цирке. У Юры и жены его Насти двое детей: Стасик и Соня. А Максим с супругой Таней подарили нам внучку – Анечку. Таким образом, если подытожить, то на сегодняшний день у Юрия Владимировича имеются в наличии: один сын, одна внучка, два внука и пять правнуков.

Две войны на одну жизнь

Подарок судьбы

Осень 1977 года запомнилась автору сих строк несколькими, прямо скажем, нестандартными, нетривиальными событиями. Во-первых, началась она с необычайно теплой, если не сказать, прямо-таки жаркой температуры. Столбик термометра пульсировал почти у 30-градусной отметки. Москва напоминала Сочи. Во-вторых, я начинал учебу в Военно-политической академии имени В.И.Ленина. В-третьих, именно в ту осень судьба даровала – даже не хочу другого слова подыскивать – мне встречу с Юрием Владимировичем Никулиным.

А было дело так. Академическое мое общежитие находилось на улице Большая Пироговская, в сотне метров от Новодевичьего монастыря. От метро «Спортивная» по улице 10-летия Октября до моего жилища – тоже несколько сот метров. Как раз посредине той улицы стояло небольшое, ничем не примечательное строение, на которое я и внимания никогда не обращал. Впоследствии оказалось, что там размещалась цирковая гостиница или общежитие. И вот иду я и вижу: Никулин облокотился на перила крылечка. Курит и о чем-то оживленно беседует с парнем примерно моего возраста. Замедлил я шаг и от волнения лихорадочно соображаю: пройти или остановиться? Заговорить или промолчать? К черту пошлет, к сердцу прижмет… Но как на грех ничего в башку дурную не лезет такое, что позволило бы познакомиться с любимым актером! И, поравнявшись, произношу с дрожью в голосе:

– Извините ради бога, Юрий Владимирович. Здравствуйте! Но вот никакого предлога не могу придумать, чтобы с вами познакомиться.

Полагаю так, что он оценил мою глуповатую непосредственность и протянул руку: «Вот и будем знакомиться безо всякого предлога, товарищ старший лейтенант». Во всяком случае, я не почувствовал тогда никакой натянутости или неудовольствия моим поступком со стороны Юрия Владимировича. Он искренне стал интересоваться, кто я и что я. Уже польщенный его вниманием, я сообщил, между прочим, что с техникумовской юности собираю анекдоты. Никулин оживился:

– Любой анекдот вдвойне хорош тогда, когда рассказывается по ситуации. Вот как наша. Стоят два профессора и обсуждают теорию относительности. Подходит к ним пьяненький мужичок и заявляет: «Надысь у меня на жопе здоровенный чирей вскочил». Ученые дар речи потеряли, а мужик невозмутимо: «Да вы продолжайте, продолжайте! Это я так, чтобы познакомиться и в разговор вступить».

И без паузы, вдогонку, выдал следующую байку:

– Приезжает в часть комиссия с проверкой. Навстречу генералу выходит старлей и докладывает: «Товарищ генерал, личный состав занимается боевой подготовкой! Командир танкового корпуса старший лейтенант Петров!»

Генерал, естественно, удивляется: за сорок лет службы он еще не видел, чтобы старлей командовал целым танковым корпусом! Сопровождающий шепотом поясняет: «Да это Петров все оборудование с танка пропил, остался только корпус машины».

– В таком случае, Юрий Владимирович (тут Остапа понесло!), я вам расскажу анекдот, который лично модернизировал и, если так можно выразиться, усовершенствовал. Старшина-прапорщик проводит политзанятия вместо убывшего в командировку офицера.

– Товарищи солдаты, тема нашего занятия – Африка как театр военных действий. Кто доложит?

Встает ушлый солдатик и ради смеха говорит:

– Африка – это такая часть суши, где водятся слоны, тигры бегают, обезьяны по деревьям лазят, крокодилы летают…

– Э нет, товарищ солдат! Крокодилы – оне не летают, оне ползают.

Никулин хитро заметил:

– Михаил, я этот анекдот знаю. Солдат далее заявляет старшине, что, мол, капитан утверждал: крокодилы летают. На что прапорщик отвечает: «Ну, конечно, летают, тилькы дуже низенько над землей». И где же твоя модернизация?

– А в последней фразе: «Конечно, крокодилы летают. Только очень, очень низко над землей. И такое впечатление, что они все же ползают».

Юрий Владимирович согласился: да, «модернизация» стоящая.

Мы договорились на следующий день встретиться в его гримуборной, которую он почему-то назвал гардеробной, после дневного спектакля. Так начались мои замечательно-теплые, доверительно-добрые отношения с великим и мудрым клоуном, которые продолжались почти четверть века, вплоть до самой его смерти. Признаться, я стесняюсь назвать их дружбой, несмотря на то, что мне этого очень хочется. Во всяком случае, я бы не соврал, не согрешил против истины: Юрий Владимирович действительно всегда задушевно и по-товарищески ко мне относился – это его сын Максим подтвердит. Впрочем, как подтвердят немногие из тех, кто еще жив и знал Никулина, хотя они стремительно уходят туда, откуда еще никто не возвратился. Наверное, еще и потому актер и клоун ко мне хорошо относился, что мы оба с ним были пэвэошники, а принадлежность к одному боевому строю никогда для Никулина пустым звуком не являлась. Сдается, он симпатизировал мне и просто как военному человеку. К людям в форме вообще относился почти с благоговением. Разумеется, импонировало Никулину и то, что я на самом деле (да простится невольное бахвальство) давно и серьезно занимаюсь народными байками. Их я не просто складирую или коллекционирую с юности, а исследую в меру сил и способностей. У Никулина тоже была тетрадь еще с фронтовыми байками. Да и так изредка кое-что помечал в толстый, замусоленный блокнот, из которого выпадали страницы. Но больше все-таки полагался на свою память, которая, в отличие от моей, была приличной. Особенно если это касалось воспоминаний: нужная байка в нужное время и в нужном месте. В этом смысле никто из моих знакомцев не мог сравниться с Никулиным. Однажды рассказал: «Когда меня в детстве ругали за то, что я плохо запоминал даты, мать, защищая меня, говорила: «У Юры плохая память, не надо его ругать». «Ну да, плохая, – возражал отец. – Раз так хорошо помнит всякие хохмы, значит память хорошая».

На этой поразительной никулинской особенности я еще в дальнейшем подробно и не раз остановлюсь. Просто потому, что мне действительно редко встречались люди с такой удивительной способностью: вспомнить анекдот в нужное время, в нужном месте и по теме – в яблочко. Пока что лишь отмечу, что мою достаточно обширную коллекцию анекдотов Юрий Владимирович основательно пополнил за годы нашего тесного общения. Ведь мы же при каждой с ним встрече или даже при телефонном разговоре обязательно обменивались свежим анекдотом. Справедливости ради надо заметить, что те времена были чрезвычайно обильны на всякого рода смешные и смысловые байки с подтекстом. Общество постепенно стагнировало, и народ volens nolens стравливал свое глухое недовольство застойными явлениями через анекдоты. Которые – это я уже как специалист утверждаю – никогда случайными не бывают.

Как-то раз я пришел к Никулину в гримуборную-гардеробную, которую он делил со своим бессменным партнером Михаилом Шуйдиным. И у меня «с собой было». Мы втроем выпили, поговорили. Тут же я шустро «намылился» еще сбегать за бутылкой, однако Шуйдин осадил мою прыть: «У нас вечером спектакль, – сказал, – поэтому лишняя водка – ни к чему. Хотя я бы, честно говоря, еще выпил. Но Юрка запрещает. А он для меня Бог, царь и воинский начальник. Если бы не Юрка, я уже давно бы копыта отбросил. А он меня держит и по жизни, и на арене».

Мы сели играть в нарды – шеш-беш по-азербайджански. Игра эта не сильно ум насилует и по интеллектуальному потенциалу стойко находится на втором месте после перетягивания каната. Однако для времяпрепровождения – что надо. Юрий Владимирович после рюмки лег прикорнуть, а мы с Шуйдиным стали «упражнять интеллект». Выигрывал я подчистую. «Дядя тезка» (так я его стал с тех пор называть) пыхтел и сердился. Потом не выдержал и разбудил Никулина:

– Юрк, может, ты окоротишь старлея! Совсем заслуженного артиста не уважает!

Игра, однако, есть игра. Никулину я вообще «поставил Марс», что-то наподобие «нужника» в шашках. Клоуны начали играть против меня вдвоем. Но неизменно продували, поскольку везение в той игре значительно больше значит, нежели «пруха» в картах. Так мы просидели до тех пор, покуда по местному радио не раздалась команда: «Приготовиться к началу представления».

– Ну что, – заговорщицки подмигнул Никулин своему партнеру, – пригласим старлея завтра на матч-реванш?

– Обязательно, Юрк! Мы его научим родину любить!

Почему-то именно в этом месте вспомнился любимый припев «дяди тезки» Шуйдина: «Броня крепка, и Таньки наши быстры». У нас троих жены были Татьянами…

Единственный в мире тандем

Шуйдин и Никулин более тридцати лет проработали вместе, достигнув редкого взаимопонимания. Это был единственный такой творческий тандем во всем подлунном мире. Нигде, ни в одной стране на цирковой арене не выступали два героя-фронтовика. Вы себе на минутку представьте, дорогой читатель: люди, смотревшие смерти в глаза, выходили каждый вечер на арену и смешили зрителей натуральным образом до слез. Столь продолжительное совместное творчество можно объяснить, конечно, многими обстоятельствами – верностью цирку, похожими взглядами на определенные жизненные явления, наконец, просто психологической совместимостью, как у космонавтов, хотя, случалось, артисты спорили до хрипоты, до ругани. Однако в решающей степени их единило, наверное, то, что оба прошли войну от первого до последнего дня. На год моложе Никулина, Шуйдин служил в танковых войсках.

Сорок лет я в меру своих скромных сил, возможностей пишу о советских и российских деятелях культуры, прежде всего об участниках Великой Отечественной войны. Полагаю это своим гражданским и, разумеется, профессиональным долгом. Так вот мне не ведом более подобный случай. Чтобы советский артист-фронтовик был официально представлен к высшей награде страны. Стоит ли удивляться тому, что я особенно пристально «пытал» на эту тему «дядю тезку». Однако, в отличие от Никулина, Шуйдина практически невозможно было «завести» на воспоминания про свои героические подвиги на войне. До тех пор, пока мы не поднимали рюмку. Приняв как следует на грудь, Михаил Иванович слегка раскрепощался. И отвечал на мой вопрос, не обидно ли ему оттого, что не стал Героем: «Чудак ты человек. Какая может быть обида? Да такие подвиги, как у меня, ребята каждый божий день на той войне совершали. Если всем давать Героя – никаких звезд не напасешься. Просто Константин Васильевич Скорняков меня любил. Давно он ушел от нас. Я уже на несколько лет его пережил. Хороший был мужик. Мы с Юркой его похоронили, кажись, в 59-м или в 60-м году – не помню уже».

…Господи, сколько же раз я побывал в гримуборной Шуйдина и Никулина еще в том, старом цирке – не счесть. Из него же мы унесли «дядю тезку» на Ваганьковское. Первый и последний раз я видел Юрия Владимировича плачущим. С ним мы продолжали поддерживать самые тесные отношения. Великое множество раз встречались: в цирке на Цветном бульваре; на его квартире, в доме на углу Большой и Малой Бронной; на его даче, в легендарной подмосковной Валентиновке; на различных столичных мероприятиях; у наших общих знакомых. Многое, что слышал от прославленного артиста-клоуна, я записывал или по «горячим» следам, или же в конце дня в дневник. Но еще больше всего интересного осталось «за кадром», «за бортом». Жаль, конечно. Особенно невосполнимой утратой полагаю то, что очень мало зафиксировал для истории – патетику в сторону – застольных выступлений Ю.В. А компании он любил и выпить мог много, не пьянея. Не помню случая, чтобы он не припас для веселящейся компании какого-нибудь трюка, фокуса или неотразимой байки, которую стопроцентно все слушали впервые. Некоторые никулинские перлы я, разумеется, припас и приведу в этой книге. Но все равно сохранил их до обидного мало.

Сделал я с Никулиным несколько десятков интервью и сотни просто публикаций в сотнях газет Советского Союза, когда был корреспондентом ТАСС. Больше я в своей жизни написал только о Владимире Высоцком и Майе Плисецкой. Юрий Владимирович всегда живо откликался на все мероприятия, проводимые в Войсках ПВО. Очень крепко дружил с генерал-полковником Анатолием Алексеевичем Вобликовым, который до 1989 года возглавлял тыл Войск ПВО. Дважды себе и один раз Папанову Юрий Владимирович оформлял через Вобликова машину «Волга». А потом генерал уехал к себе на родину в Белоруссию. Там и похоронен. Но когда был еще жив, часто наведывался к Никулину в гости. Один раз и меня пригласили на свою встречу. Впрочем, и о дружбе Никулина с Вобликовым я расскажу еще подробнее.

Когда меня назначили главным редактором журнала «Вестник противовоздушной обороны», решил я вместе с другом Юрием Широченко, тогдашним начальником секретариата Главкома В.А.Прудникова, устроить презентацию специального женского номера, посвященного 8 Марта. Пригласили на наше торжество в столичный Дом кинематографистов многих известных актеров и актрис. Разумеется, и Юрия Никулина с женой. А он, к несчастью, сильно занемог. Зная это, я даже не стал его вторично беспокоить. Каково же было мое удивление, когда Никулин, бережно поддерживаемый супругой, появился под аплодисменты присутствующих в дверях Дома кино. В перерыве Татьяна Николаевна рассказала:

– Я не хотела его пускать. Не послушал меня. Наглотался лекарств, велел подать парадный пиджак и заставил собраться. Надо, говорит, ребят поддержать. Да и Вобликову обещал, что приду.

Выходил на сцену, поздравлял сотрудников журнала и всех воинов ПВО. Несколько анекдотов рассказал. Слушая его, я аж прослезился от умиления. Ну кто бы еще, подумалось, из артистов с куда меньшей славой повел себя так по-человечески замечательно и трогательно?! Да почти – самоотверженно! После банкета, где Юрий Владимирович, приняв рюмку, уехал, я рассказал обо всей истории с болезнью Никулина главнокомандующему нашими Войсками ПВО генерал-полковнику Виктору Алексеевичу Прудникову. Тот попросил у меня рабочий телефон артиста и на следующий день выразил ему благодарность от себя лично и от всех воинов ПВО, наградив специальным ведомственным знаком.

– А знаете, Юрий Владимирович, – говорю ему, – что знак этот уникальный и у фалеристов – коллекционеров всяких значков – котируется выше иных орденов?

– Да ладно тебе.

– Правду говорю. В нем ошибка. Войска начертаны с прописной буквы, хотя в аббревиатуре ПВО есть большая буква «В».

В другой раз я предложил Никулину вести рубрику анекдотов в моем журнале. Почти не раздумывая, он отклонил мое предложение. Необыкновенно совестливый и щепетильный человек, Юрий Владимирович стал доказывать, что из этических соображений не может пойти на такое сотрудничество, поскольку в то время уже вел подобную рубрику в «Огоньке» Виталия Коротича.

– Ну, ты сам подумай, зачем мне на два фронта работать. Не ровен час, еще скажут, что я жадный и деньгу заколачиваю.

Стал я горячо убеждать артиста: мол, такие подозрения никому даже в голову не смогут прийти.

– И потом, Юрий Владимирович, ну кто ж вас осудит за то, что хоть как-то скрасите службу воинов – своих однополчан?

– Пожалуй, ты прав. И Толе Вобликову будет приятно, – согласился Никулин и почти три года добросовестно подписывал байки для журнального юмористического раздела, носившего название «Мы с Никулиным вдвоем…». Анекдоты те, естественно, я подбирал сам, а Юрий Владимирович только одобрял их или же просил какой-нибудь заменить. Ханжой он никогда не был, но все равно, чувствуя ответственность за свое имя в печатном издании, изредка браковал ту или иную байку. Он как бы интуитивно исполнял известный гоголевский завет: «Обращаться с словом нужно честно. Оно есть высший подарок бога человеку. Беда произносить его писателю в те поры, когда он находится под влиянием страстных увлечений, досады, или гнева, или какого-нибудь личного нерасположения к кому бы то ни было, словом – в те поры, когда не пришла еще в стройность его собственная душа: из него такое выйдет слово, которое всем опротивеет. И тогда с самым чистейшим желанием добра можно произвести зло».

До тех пор, покуда журнал не закрыли, в нем выходила юмористическая рубрика с рисунком-заставкой: Никулин в своей цирковой шляпе и как бы я в военной фуражке. Некоторые анекдоты из той рубрики Юрий Владимирович использовал в своих книгах. Более того, сам предложил для победителей нашего конкурса эрудитов в качестве призов билеты в свой цирк, и несколько счастливцев такие билеты получили.

За долгие годы нашего знакомства Никулин всего лишь раз отказал в моей просьбе. Точнее даже, просьба исходила не от меня, а от командования Войсками ПВО, которое решило поздравить артиста в день его семидесятипятилетия.

– Извини, Михаил, – сказал с виноватой миной на лице, – но ничем не могу помочь. Если бы старшим на этом мероприятии был Лужков, я бы с ним переговорил, мы давно приятельствуем. Но тут Черномырдин хозяин, а с ним я не на короткой ноге. Да и неудобно как-то. Скажут: Никулин сам за себя хлопочет, мало ему всяких адресов и отличий.

Впрочем, от любви и восторга своим героем я увлекся и сильно забежал наперед…

«Память о войне всегда при мне»

В конце нынешнего, 2021 года исполнится 100 лет со дня рождения Юрия Никулина. А следующий год будет четвертьвековым с той поры, как великий клоун покинул сей бренный мир. Но народ наш очень хорошо его помнит. Вот Ленина многие забыли, понуждаемые нынешней идеологией, а Никулина помнят. И в связи с этим я часто думаю: в чем же был и остается секрет популярности артиста и клоуна? Да, разумеется, в том, что Юрий Владимирович сыграл в кино несколько десятков различных ролей. (Большие и малые роли воплотил в 66 художественных фильмах, снялся в 16 документальных лентах и принял участие в 8 телепередачах.) Многие картины с участием Никулина отечественное бессовестное и рваческое телевидение «крутит до дыр», что, конечно же, поддерживает людскую память. Не дает ей затухнуть и то незамысловатое обстоятельство, что на арене цирка клоун выступал «сегодня и ежедневно» без малого четыре десятилетия! За что был удостоен высшей государственной награды – Героя Социалистического Труда. Такое звание в мире отечественного цирка получили еще только знаменитый клоун Карандаш – Михаил Румянцев, дрессировщица Ирина Бугримова и директор цирка на Ленинских горах Евгений Милаев. Все. А на арене работали и работают тысячи и тысячи великолепных актеров. Устойчивой славе Никулина поспособствовали и его литературный дар, и талант художника (собственную автобиографическую книгу «Почти серьезно» оформил доброй сотней своих же рисунков); и его врожденное чувство юмора; и поразительная его коммуникабельность: в любой компании сразу становился своим человеком и лидером. Причем без малейшего к тому напряжения. Все это так, но главное, мне думается, в другом. Свое творчество и свою жизнь Никулин никогда не отделял от забот и чаяний своего народа. О другом деятеле отечественной культуры напишешь такое, и тебя упрекнут в излишней патетике. А про Никулина никому и в голову подобное не взбредет. Потому как редко кто мог похвастаться такой замечательной, такой во всех смыслах безупречной биографией, как этот клоун. Народ воевал – и он воевал, народ голодал – и он голодал, народ созидал – и он созидал. Правда, созидал по-своему, ему одному доступными средствами.

А еще он никогда не лукавил, не юлил и не лицемерил ни перед рядовыми зрителями, ни перед властями предержащими. В том числе и поэтому Шуйдин его просто боготворил. Редко кому из нас удавалось идти по жизни с таким спокойным, не суетным достоинством, как Никулину. А жизнь ведь у него за плечами была огромной и далеко не простой. Чего стоит хотя бы то, что на долю Юрия Владимировича выпали долгие семь лет финской войны и Великой Отечественной. Тоже случай уникальный. По крайней мере, мне не известен советский актер, который бы прошел эти две бойни от звонка до звонка. Неимоверно трудные и жестокие фронтовые испытания не только крепко закалили Никулина, но и придали ему некий огромный, незатухающий импульс, как поется в известной песне: «На всю оставшуюся жизнь». Очень многое в своем мирном бытии он поверял тем пороховым и грозным военным временем. Мы многажды с ним говорили на эту волнующую и всегда животрепещущую для нашего социума тему.

«…Понимаешь, Михаил, какая память шутка капризная. Ей ведь не прикажешь: это береги, а вот то забудь. И если откровенно, не самое лучшее она, лукавая, сохраняет. Порой я кажусь себе старым австралийцем, который сошел с ума, потому что, купив себе новый бумеранг, никак не мог отделаться от старого. Я сейчас вспоминаю войну, свою долголетнюю службу – все-таки семь лет тянул солдатскую лямку, – как детство. С какой-то светлой печалью вспоминаю. Страшное, горькое, ужасное временем сгладилось, отдалилось и почти скрылось в дымке прошлого. А Победа осталась, сознание о честно выполненной на фронте работе осталось. Фронтовая дружба всегда при мне, какая-то беззаветная, почти фанатическая верность присяге – тоже со мной. Я, может, не очень складно и точно говорю тебе об этом, тут бы каждое слово взвешивать, обдумывать, но если все лучшее из моего многолетнего фронтового быта собрать, как-то вычленить или обобщить, то это будут такие высоты, до которых я, пожалуй, в последующей жизни никогда и не поднимался, хотя лодырем не был и трудился всегда, не покладая рук.

А память о войне отзывается всегда неожиданно. И потому я смело могу и тебе, и всем говорить, что она всегда при мне. Когда я вижу кусок хлеба, брошенный на землю, сразу вспоминаю ленинградскую блокаду и свое тогдашнее ощущение, что никогда больше не удастся досыта наесться.

Случается, страх свой на той войне вспоминаю. Никогда не забуду, как под городом Тарту прямо на нашу батарею шли фашистские танки. Шли в лоб. Это нечто другое, чем, скажем, бомбежка. Ну, воют бомбы противно – уши заткнул и вроде как спокойнее. А танки, они чем ближе, тем тебе страшнее. Тогда, под Тарту, километр с небольшим до них оставалось. Вроде бы приличное расстояние. Только когда у тебя на уровне глаз стремительно увеличиваются стальные махины, понимаешь, какое это крохотное расстояние – тысяча метров. Сколько лет прошло с той поры, а и сейчас во сне, бывает, вижу: фашисты наступают, а мы зарыты в землю и никто не стреляет. И в поту просыпаюсь. С каждым годом возвращаться в свою фронтовую молодость все грустнее и тяжелее. Сколько моих фронтовых побратимов уже ушли из жизни…».

Истоки

Великий актер и клоун на самом деле коренным москвичом не был. Он родился в городке Демидов Смоленской области. А вот его отец, Владимир Андреевич Никулин – москвич в четвертом поколении. После гимназии поступил в Московский университет на юридический факультет и проучился там три года. Потом грянули революционные потрясения. Никулин стал бойцом только что организованной Красной армии. Окончив курсы Политпросвета, получил специальность учителя для безграмотных военных. Попросил командование отправить его для дальнейшего прохождения службы в Смоленск. Там, в одной из деревень неподалеку от Демидова, учительствовали его мать и сестра.

Еще находясь в боевом строю, Владимир Андреевич познакомился с начинающей актрисой местного драмтеатра Лидией Ивановной Германовой. Она родилась в латвийском городе Ливенгоф, но в годы Первой мировой войны, убегая от нее, переехала к родственникам в Демидов. Молодые люди сильно полюбили друг друга и пронесли это чувство через всю свою жизнь. И сына воспитывали во взаимной любви и согласии. Поэтому главной чертой его характера всегда оставалась доброта. Она всегда превалировала во всех больших и малых делах великого актера-клоуна, как прямое следствие родительской неистребимой любви. Любящий сын, Юрий Владимирович часто вспоминал отца и мать по различным поводам: «А вот матушка моя влет сходилась с людьми…». «Отец мой был законченным трезвенником. Начатая им на каком-нибудь празднике бутылка портвейна могла месяцами потом простоять на подоконнике. Правда, изредка мог добавить в чай ложечку вина». Но что в высшей степени примечательно – Никулин ни разу не вспомнил, чтобы отец или мать его поколотили за какую-нибудь провинность.

– Юрий Владимирович, а родители вас в детстве пороли?

– Зачем?

– Да мало ли. Было бы дите, а наказать его всегда найдется за что.

– Нет, никогда. Мне кажется, их бы испугала сама мысль поднять руку на ребенка.

– А вот меня отец люто бил.

– Разные системы воспитания. Тебе, значит, попалась физическая система.

Отец и мать

Говорят, что всем хорошим в себе мы обязаны детству. Впрочем, и плохим тоже. Хорошее в детстве Юрки Никулина решительно превалировало. Уже будучи взрослым и широко известным в стране актером, он написал книгу «Почти серьезно». Вышла она впервые в 1976 году и с тех пор раз семь или больше переиздавалась. О детстве там очень много. И все написано в ностальгически радужных, почти восторженных тонах. Если вы, дорогой мой читатель, с этой книгой еще не знакомы – найдите и обязательно прочитайте. Она того стоит.

Про маму, например, Юрий Владимирович пишет, что она в молодости пользовалась огромным успехом в провинциальном театре. Ее настойчиво приглашали на актерский факультет театрального института. Отказалась.

– Она непоколебимо была убеждена в том, что обязана жить только для меня, воспитывать меня и вывести затем меня в люди. Прочитав об этом в моей книге, она сказала: «Это святая правда, Юра. Я действительно жила для тебя. И, знаешь, нисколько о том не жалею». На мою книгу случилось много рецензий. Но мамина – лучшая.

Отец для Юры всегда был и первым другом, и первым советчиком. Литературно и вообще разносторонне творчески одаренный человек, он с молодости увлекался театром. Некоторое время играл вместе с женой в местном драмтеатре. Потом организовал свой собственный передвижной коллектив – «Теревьюм» – театр революционного юмора. Много играл сам, писал обозрения, сотрудничал с несколькими газетами. Организовал первую футбольную команду в Демидове и сам ее тренировал. Одно время штатно трудился репортером в газетах «Известия» и «Гудок». Подростку Юре отец казался гением и самым лучшим на свете человеком. Он всегда излучал энергию и оптимизм.

Со временем деятельному, полному всяких планов и прожектов Владимиру Андреевичу стало тесно в заштатном городке. И как раз в это время ему пришло письмо от друга-однокашника по гимназии Виктора Холмогорова: «Володя, приезжай в столицу. Авось учебу на юрфаке продолжишь. Первое время поживешь у меня. Нас собрались уплотнять. Так мы с женой решили: пусть уж лучше вы с Лидой будете жить рядом, чем кто-то чужой». Так Никулины оказались в Москве.

Отец зарабатывал на проживание семьи в основном литературным трудом. Спать он ложился в шесть-семь часов вечера. А ближе к полуночи просыпался, заваривал крепкий чай и всю ночь сочинял: репризы, куплеты, всякие хохмы для конферансье, номера для участников художественной самодеятельности. А еще папа любил поэзию. На все случаи жизни у него находились строки из Лермонтова, Асеева, Есенина, Маяковского, Северянина, Фета и других поэтов. Читал стихи мастерски, как и положено хорошему актеру. Для этого занимался артикуляцией, специальными упражнениями, развивающими технику речи. И при этом всегда находил время для сына. Практически никогда и ни в чем ему не отказывал. Если кто-нибудь в его присутствии начинал Юрку ругать, отец сильно расстраивался. Зато сам никогда с сыном не сюсюкал, не потакал его прихотям. И не захваливал. Высшей его похвалой была констатация: «Это ты сделал неплохо. Молодец».

Видимо, потому, что у самого не случилась актерская карьера, Владимир Андреевич страстно хотел, чтобы его наследник стал служителем Мельпомены. А вот мама мечтала видеть сына пианистом. Будь в той комнате, где они втроем обитали, место для пианино, Лидия Ивановна все бы свои фамильные украшения продала и купила инструмент. А так Юрке приходилось довольствоваться хоровым кружком в школе. Отец всячески поддерживал в нем стремление петь, слушать пластинки, музыкальные передачи по радио. Несколько лет работая репортером газеты «Известия», отец получал пропуска для посещения театров на два лица. И два раза в неделю родители Юры ходили в разные столичные театры. Возвратившись домой, живо и со знанием дела обсуждали пьесу, игру актеров, оформление спектакля. Отдельные сцены отец даже мастерски «проигрывал» в лицах. И Юра еще сызмальства, пусть и косвенно, но приобщался ко взрослому театральному искусству. Что же касается детских спектаклей и всевозможных утренников, то Никулин-младший натурально был их завсегдатаем.

В школе № 346, где учился Юра, его отец вел драмкружок. А маму регулярно избирали в состав родительского комитета, и она днями напролет пропадала в школе. Помогала в библиотеке выдавать книги, шила костюмы для участников художественной самодеятельности, водила ребят на экскурсии по достопримечательностям столицы. Этой работе родители отдавали много времени. В школьном драмкружке отец постоянно ставил сатирические обозрения, которые сам же и придумывал. Однажды написал для Юрки и его товарища по классу клоунаду на школьную тему. В свой кружок Владимир Андреевич принимал всех желающих, даже тех, кто плохо учился. Ему нравилось возиться с ребятней.

Отец очень любил Юру. «Когда я женился и стал жить у Тани, отец очень переживал нашу разлуку и даже ревновал. Приезжая к нему, я чувствовал, что он всегда рад меня видеть. Вхожу в дом, а отец спрашивает:

– С ночевкой?

– Да, – отвечал я.

Отец радовался, заваривал чай и смотрел на меня влюбленными глазами».

На службу воинскую тоже провожал его отец. Мать отказалась: «Не хочу плакать перед людьми. А не плакать – не смогу».

Последний свой день «на гражданке» Юрий Владимирович вспоминал: «18 ноября 1939 года в 23.00, как гласила повестка из военкомата, мне предписывалось быть на призывном пункте, который находился на Рязанской улице в клубе автомобилистов. День спланировали так: утром – парикмахерская (стрижка под ноль), днем в гости собрались съездить (попрощаться с родственниками отца), вечером – театр («Женитьба Фигаро» во МХАТе) и, наконец, – домой, на прощальный традиционный чай.

Вечером все провожающие собрались у нас дома. Мама подала к чаю мой самый любимый фруктовый торт. Отец, как всегда, рассказывал смешные истории, анекдоты, как будто нам и не предстояла разлука. Мама собирала в дорогу рюкзак, в который положила пирожки, яйца, котлеты, сахар, пакет соли, конфеты, смену белья, ручку-самописку, бумагу, конверты, две толстые общие тетради, сборник песен и мои любимые книги: «Бродяги Севера» Джеймса Кервуда и «Цемент» Федора Гладкова.

Бывалые люди говорили: «Одеваться в армию надо похуже – там все заменят». Но я надел то, в чем ходил всегда, потому что ни получше, ни похуже у меня ничего не было: брюки расклешенные, куртку на «молнии», шарф в полоску, пальто серое в елочку и кепку.

Попрощавшись с мамой, я вышел из дому вместе с родными и близкими. Многих моих друзей тоже призвали в армию. (Почти перед самым окончанием школы вышел указ, по которому призывали в армию всех, кто окончил в 1939 году среднюю школу. Наш набор называли особым.) Мама с собачкой Малькой на руках глядела нам вслед из окна, из которого она всегда звала меня со двора домой. Несколько раз я оглядывался и видел, как она грустно улыбалась и вытирала слезы. Около клуба собралось много провожающих, больше, чем нас, уходящих в армию. У дверей стоял часовой с винтовкой. Я хотел войти, но он предупредил: «Обратно не выпускаем».

Так для Никулина началась долгая военная дорога длиною в семь фронтовых лет.

Финская кампания

– Юрий Владимирович, а была ли у вас возможность избежать призыва, или, как теперь модно говорить, «откосить от армии»?

– Да ты что! В те времена даже понятия такого не существовало: «откосить». Может быть, не все, но большинство моих сверстников спали и видели себя в рядах доблестной Армии и мужественного Флота. Скажу тебе даже больше: я сильно переживал – а вдруг не призовут и в военкомате откажут или по здоровью, или потому, что я не выходец из рабочих и крестьян. Тогда перед детьми из интеллигенции не все пути были открыты. А на проводах какие мне патриотические речи говорили родные, близкие и знакомые. И ведь искренне, от сердца и от души говорили: «Мы на тебя надеемся, Юра. Не подведи нас, служи как подобает!». Что ты, в пору моей призывной молодости попасть в Рабоче-крестьянскую Красную армию было очень почетно. Послуживший в РККА отец тоже всегда говорил о ней только с восторгом. Он часто любил повторять: настоящий мужчина лишь тот, кто отдал Родине свой воинский долг.

– А вы хоть понимали, что отправляетесь по существу на войну? Ведь если судить по историческим документам, то уже в октябре 1939 года обстановка на советско-финской границе была более чем напряженной. Газета «Правда», например, писала: «Мы отбросим к черту всякую игру политических картежников и пойдем своей дорогой, несмотря ни на что, мы обеспечим безопасность СССР, не глядя ни на что, ломая все и всяческие препятствия на пути к цели».

– Нет, не понимал. Газет тогда я не читал. Поэтому, когда нас привезли в Ленинград и сообщили, что будем служить в этих краях, мы искренне обрадовались и даже все дружно закричали «ура». Но вожатый командир тут же охладил наш пыл:

– Не радуйтесь, пацаны. На границе с Финляндией напряженная обстановка. Город уже несколько недель – на военном положении.

Сначала нас повезли по ночному Невскому проспекту. Я его видел впервые в жизни. Испытывал чувство волнения и восторга: еду по улицам колыбели революции. Всего пару лет назад по стране прошумели грандиозные празднества, связанные с 20-летием Великой Октябрьской социалистической революции. Тогда еще у меня появилась мечта побывать в городе на Неве. И вот она осуществилась. Я радовался несказанно. Кругом тишина, лишь изредка проезжали машины с тусклыми синими фарами. Но я еще не прочувствовал, что город готовится к войне. И потому мне все казалось романтичным: затемненный город, и мы идем по его прямым, красивым улицам.

Увы, но романтика быстро кончилась…

115-й зенитный артиллерийский полк

Никулин попал служить во второй дивизион 115-го зенитного артиллерийского полка (ЗАП), где его определили на шестую батарею. Она тогда располагалась невдалеке от Сестрорецка под Ленинградом, вблизи границы с Финляндией. Вид новобранца-москвича, как, впрочем, и остальных его сослуживцев, мягко говоря, оставлял желать лучшего. Шинель на Никулине болталась – он был страшно худющим и длинным. Сапоги на ходу сползали с ног. Кто-то из послуживших посоветовал ему взять обувку большего размера, чтобы портянки хорошо сидели. Юра перестарался и попросил сапоги аж на два размера больше. Когда старшина украинец Войтенко заставлял его проходить строевым шагом, ребята хватались за животы и покатывались со смеху. Поначалу это злило, но Юра вспомнил наставления отца: «Когда над тобой подтрунивают и даже издевательски насмехаются, старайся изо всех сил не подавать виду, что тебя подначки задевают. Вот почему тебя в школе прозвали «психом»? Да потому, что ты однажды возмутился и огрызнулся. А если бы не обратил внимания, так бы оно и заглохло. На всякие подначки поэтому отвечай спокойно, незлобиво. Шутки парируй шутками. И все быстро поймут, что на тебе где сядешь, там и слезешь. И с тобой лучше не связываться».

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

115-й зенитный артиллерийский полк принимал участие в Зимней войне против финнов в 1939–1940 годах. В составе действующей армии во время Великой Отечественной войны находился с 22 июня 1941 года по 18 мая 1944 года. С начала и до конца боевых действий входил в состав 2-го корпуса ПВО. В апреле 1942 года вошел в Ленинградскую армию ПВО. Полк состоял из пяти зенитных дивизионов орудий среднего калибра 85-мм или 76-мм орудий. В дивизионе находилось пять зенитных батарей, три батареи 37-мм пушек и прожекторный батальон из пяти рот. Каждая батарея состояла из взвода управления и огневого взвода. На вооружении имела четыре орудия и счетверенную зенитную пулеметную установку на автомобиле. Часть постоянно базировалась в Ленинграде: район Лисий Нос, Горская, Левашово, Тарховка, Сестрорецк. Отдельные подразделения полка привлекались для обеспечения различных операций в районе Ленинграда.

Так, одной батареей осенью 1942 года прикрывались наши войска в районе Невской Дубровки. В январе 1943 года 2-й дивизион полка обеспечивал противовоздушную оборону войск 67-й армии, проводивших операцию «Искра» по прорыву блокады Ленинграда. С весны 1943 года две батареи из состава полка прикрывали 5-ю ГЭС.

Самый первый налет боевых немецких самолетов расчеты 115-го ЗАП отразили 23 июня 1941 года. В августе 1941 года в полку сформировали отдельный дивизион, который направили на юго-западные подступы к Ленинграду. В районе Волосово – Кингисепп его использовали как противотанковый. Разумеется, не от хорошей жизни. В сентябре один дивизион полка перебросили в район Красного Села. Там он уже отражал налеты. К началу ноября 1941 года личный состав этого дивизиона отчитался о 45 сбитых вражеских самолетах, 13 подбитых танках. Он уничтожил пять артиллерийских и две минометные батареи, 24 пулеметных гнезда, 87 автомашин с солдатами и боеприпасами, свыше тысячи вражеских солдат и офицеров.

Массовые налеты немецких бомбардировщиков полк отражает в апреле – мае 1942 года и апреле – мае 1943 года. Некоторые зенитные батареи, входившие в полк, стали комплектовать солдатами-женщинами. После прорыва блокады Ленинграда 115-й ЗАП получил пополнение в 911 человек. Из них 278 – девушек.

Ветеран полка В.И.Палубков вспоминал: «За всю войну наш доблестный полк отразил десятки, если не сотни гитлеровских стервятников. Но мне особенно запомнился ночной бой 13 апреля 1943 года. Немцы решили разбомбить переправу, а заодно – и наш аэродром. Три девятки «Юнкерсов» заходили на бомбометание звездным налетом, с разных сторон. В светлое время суток мы элементарно своими зенитками разваливали строй вражеских самолетов. Ночью наша задача кратно усложнялась. Чтобы не допустить самолеты к объектам, мы вынуждены были ставить огневую завесу на их пути. Зенитных орудий и пулеметов вокруг переправы и аэродрома было недостаточно. Помогали корабли. Всю ночь бомбежка не прекращалась ни на минуту. Немцы по полной использовали освещение объектов ракетами и светобомбами. Орудия и пулеметы раскалялись от стрельбы, краска на них горела. Но люди выстояли и переправу сохранили, не дали разрушить причалы. Для нас, зенитчиков, это была большая победа. Меня сильно контузило, и я оглох. Лишь на третьи сутки пришел в себя. Потом было много других налетов и обстрелов. Но тот бой для меня и бойцов нашей батареи запомнился на всю жизнь».

В ходе подготовки к Красносельско-Ропшинской операции полк обеспечивал прикрытие войск 2-й ударной армии на Ораниенбаумском плацдарме. По окончании операции остался на своих позициях северо-западнее Ленинграда. За время войны 115-й ЗАП сбил 52 вражеских самолета. 18 мая 1944 года он переформирован в 43-ю зенитную артиллерийскую бригаду ПВО. Командовали полком в разное время полковники Кирш Григорий Васильевич, Горянин Анатолий Николаевич и Привалов Владимир Георгиевич. Такая примечательная деталь. Все три непосредственных боевых командира Юрия Никулина впоследствии стали генералами. Дальше всех по службе продвинулся В.Г.Привалов, окончивший с отличием академию в 1941 году. После 115-го артиллерийского полка он был заместителем командира зенитной артиллерийской дивизии, начальником штаба Ленинградской армии ПВО. В послевоенный период командовал дивизией ПВО, военным училищем, зенитной артиллерией Бакинского округа ПВО. Закончил службу генерал-полковник В.Г.Привалов командующим войск ПВО Сухопутных войск.

Вот в этих двух частях – 115-й зенитный артиллерийский полк и 43-я зенитная артиллерийская бригада – и провел семь лет на двух войнах мой герой. Именно героями себя ощущали только что достигнувший 18-летнего возраста рядовой красноармеец Никулин и его боевые побратимы. Постоянной идеологией понуждаемые, они свято верили в то, что очень быстро – недели три-четыре или, в крайнем случае, месяц – расправятся с «белофиннами». Патриотически настроенный Юра сел и написал заявление: «Прошу принять меня в ряды ВЛКСМ. Хочу идти в бой комсомольцем».

– Юрий Владимирович, вам политрук подсказал такое решение?

– Он со мной даже не разговаривал на эту тему. Просто на одном из политзанятий заметил, что в нашей батарее меньше комсомольцев, чем в соседней пятой. А я, признаться, давно уже подумывал: надо поступить в комсомол. Вдруг убьют, а я – беспартийный. И так в повестке домой напишут. Это ж стыдобища-то какая! И тогда я был искренен до отвращения. Тебе это, наверное, трудно понять. Да и сам я теперь думаю иногда: неужели был таким восторженно-патриотичным. А ведь был. Спустя четыре года я написал заявление о приеме в партию. Это был уже вполне осознанный шаг взрослого мужика – на фронте люди быстрее взрослеют, нежели в мирной жизни. Мне хотелось стоять как бы вровень с теми бойцами, к которым испытывал глубокое уважение. А они почти все уже были коммунистами. Но все равно сейчас вижу, что налета фронтовой романтики в том и другом случае наблюдалось предостаточно. С другой стороны, это сейчас наступили такие времена, что надо как бы оправдываться за свое прошлое. Этого я не признаю. И отказываться оттого, что прожил, даже пренебрежительно о нем отзываться не собираюсь. Мы были такими, какими были. И судить нас никто не вправе.

Тут что еще важно, коль мы уж завели такой разговор. Сейчас спорят: шли бойцы в атаку со словами «За Родину! За Сталина!» или не шли. Так вот – шли! И верили ему (не все, но очень многие, и я в том числе) как богу. И опять же многие перед боем говорили или писали: если умру, считайте меня коммунистом. Я этого: «если умру» не писал, но в остальном, повторяю, был искренним: действительно хотел быть коммунистом. Потому как то была большая честь. Не каждый ее удостаивался. У нас в батарее числилось около ста человек – коммунистов девять. А, если хочешь, самым главным, святым на ту пору коммунистом снова-таки был Сталин. Многим сейчас этого не понять, и они беснуются в своем, как им представляется, праведном негодовании: неужели те, воюющие, были столь наивны, примитивны? Да, были. Но кто дал кому бы то ни было право пенять людей, погибавших за Родину?

Война обошла стороной

Советско-финская война, если так можно выразиться, обошла Никулина стороной. Она была, во‐первых, скоротечной – четыре месяца. А во‐вторых, малочисленная (всего-то 270 самолетов) и маломощная авиация противника совсем не досаждала нашим пэвэошникам. Единственное, чем запомнилось Юрию Владимировичу то время, так это бесконечными тренировками и изнуряющей муштрой. Командиры делали все от них зависящее, чтобы держать бойцов в тревожном напряжении. Чтобы, как говорится, по первому зову – и начать боевые действия. Удары по металлическому рельсу, возвещающие тревогу, звучали ежедневно, а порой по два и три раза на дню. Еще начало боевых действий ознаменовалось выдачей каждому бойцу по 100 граммов водки. Вернее, выдавали по 45 граммов спирта, в который потом добавляли воды. К водке полагалось 50 граммов сала. Юра свое спиртное менял на сало.

От Никулина я впервые услышал про так называемую очередь: «До восемнадцати лет я водки не то что не пил – даже не нюхал. А в армии впервые попробовал аккурат в свой день рождения. И, ты знаешь, мне понравилось. Но что такое для взрослого мужика сто граммов. Так мы устраивали очередь из пяти-шести человек. Сегодня одному скидываемся, завтра – другому. И так – по кругу. Даже на вечернюю поверку очередник имел право не являться. За него отделенный докладывал: «Очередь!» Командиры не возражали. Преследовали, и причем жестко, только групповую пьянку. Но мы себе этого не позволяли».

За всю финскую войну Никулину только раз довелось выполнять по-настоящему боевую задачу: протянуть линию связи от батареи до наблюдательного пункта. На его долю выпал участок что-то около трех километров. Юра к тому времени уже трехкилометровые кроссы бегал. Только одно дело бежать, хоть и в сапогах, но с голым торсом, и совсем другое, когда на тебе теплое белье, ватные брюки, фуфайка, а сверху всего – тулуп. И за спиной – две здоровенные, как бочки, бобины с проводом. А снег глубокий, местность – сильно пересеченная. Лыжи при таком снеге скорее мешают, нежели помогают. Юра поэтому взгромоздил на них бобины и стал толкать впереди себя. Вымотался быстро. Решил отдохнуть. Присел на бобины и… уснул. На 30-градусном морозе, в безветренную погоду так бы и превратился парень в ледышку. Да на его счастье невдалеке ехали пограничники на аэросанях. Растолкали, на ноги поставили, а он стоять не может, на снег валится. Старший наряда принял решение: доставить бойца на батарею. Санинструктор осмотрел потерпевшего: «Никулин, да у тебя средняя степень обморожения! Еще бы немного повалялся на своих бобинах, и я бы уже ничем тебе не помог». Почти месяц затем прокантовался в санитарной землянке. Опухоль постепенно прошла. Исчезли синюшность и краснота. Но после той беды ноги Никулина стали сильно замерзать даже при небольшом морозе.

Эпистолярная история

Красноармеец Никулин получал больше писем, нежели все остальные батарейцы, вместе взятые. Ему писали не только отец с матерью, но и родственники, знакомые. Юра добросовестно отвечал всем. Так поддерживаемая с двух сторон почтовая связь длилась до самого начала Великой Отечественной войны. Потом переписка велась не столь интенсивно, но все равно почтовая связь не нарушалась даже в блокадное время. К концу войны Никулин даже отправлял посылки отцу с матерью. Кое-что из той переписки сохранилось. Причем родители сберегли почти все письма сына, отправленные им в первые два года армейской службы. В 1976 году Юрий Владимирович, как уже говорилось, написал очень интересную книгу о своих жизни и творчестве «Почти серьезно». Сначала она печаталась в шести номерах журнала «Молодая гвардия». А у Никулина был цирковой закадычный друг Леонид Куксо – клоун, драматург, режиссер и поэт. Так вот Леонид Георгиевич рассказывал автору сих строк: «Я прочитал воспоминания Никулина еще в журнальном варианте. И с удивлением обнаружил, что он, столь душевно и трогательно описывая свои армейские и фронтовые будни, не привел ни одного собственного письма. А мне некоторые из них его мать, Лидия Ивановна, давала почитать. Спрашиваю: «Юра, ты почему ни одного своего солдатского письма не обнародовал?» – «Я думал об этом. Но почитал их и убедился: очень уж они какие-то простецкие, что ли. Да и кому интересно будет читать разглагольствования молодого восторженного оболтуса?» – «А вот это, друг мой ситный, – говорю ему, – не твоя забота, ибо нам не дано предугадать, как наше слово отзовется. Потом ты знаешь, что Леонардо да Винчи всю жизнь вел дневники? В них чего только нет: чертежи различных изобретений, эскизы анатомии человека, заметки юным художникам, архитекторам, музыкантам, философские изречения, шуточные произведения, басни. И – даже пророчества великого человека. Но самым интересным, представляешь, что оказалось? Подробное описание цен на продукты и вещи. Никто, кроме Леонардо, не сберег их с такой полнотой» – «Ну ты тоже, сравнил меня с Леонардо да Винчи». – «Короче, Юра, или ты мне даешь слово, что обнародуешь свои фронтовые письма, или я это сделаю сам, когда соберусь написать о тебе». – «Хорошо, обещаю: опубликую».

Выполнить свое обещание Юрий Владимирович не успел. Это сделала его супруга Татьяна Николаевна в № 12 журнала «Искусство кино» через год после смерти мужа. А мы должны сказать спасибо Леониду Георгиевичу. Он оказался прав: эти письма, при всей своей непосредственности и даже некоторой наивности, – бесценны, как древние фрески на стенах тысячелетнего храма. На них какими-то неуловимыми обертонами, но все равно запечатлелась атмосфера того неповторимого предвоенного времени. Привожу их с елико возможно краткими комментариями.

* * *

«Дорогие мамочка и папочка!
В следующем письме жду от вас подробных описаний того, как вы провели мой день рождения. Сообщите заодно, как поживает наша собачка Малька. Что-то в последних письмах вы перестали мне сообщать о ее состоянии.
А мы уже получили зимнее обмундирование. Новые гимнастерки и синие брюки третьей категории. Но мне достались вполне еще приличные, хоть и в нескольких местах хорошо заштопанные. Зато комсоставские. Можно было взять солдатские, но мне эти показались лучше и сидят они на мне, как будто специально сшитые.
От Шурки письма так и не получил, хотя написал ему дважды (Александр Скалыга – друг детства Юрия Никулина. – М.З.). Я написал ему, потом поздравил с его 20-летием, а он в ответ – ни строчки. Ну и черт с ним.
Записался в Горскую библиотеку (железнодорожная станция невдалеке от Сестрорецка. – М.З.). Очень скудный подбор книг. Остановился на подшивке старого журнала «Красная новь».
Обнимаю вас всех, а Госю целую отдельно». (Ольга Ивановна – мамина сестра. – М.З.).

* * *

«Приезжал ко мне дядя Ганя (отцовский одноклассник по гимназии Гавриил Михайлович Холмогоров, с его дочерью Наташей Юра дружил. – М.З.). Наговорились всласть! Это же первый близкий человек, посетивший меня на службе.
Купив кое-что к чаю, мы отправились в гости к Виноградовым (друг дяди Гани, у него Никулин останавливался, когда приезжал в Ленинград. – М.З.). Его самого дома не оказалось. Были жена и брат. Между прочим, брат меня сначала немного ввел в замешательство. Он, оказывается, техник-интендант и носит шпалу (капитан. – М.З.). Я стоял и раздумывал, как мне его приветствовать. Потом решил «подать руку». Все прошло прекрасно. Предварительно в передней взял у дяди Гани чистый платочек, т. к. мой был грязного цвета. Жена у Виноградова очень симпатичная женщина. Квартира у них очень и очень уютная и со вкусом обставлена. Я спал в мягком кресле и наслаждался прелестью гражданской жизни. Но время шло быстро. Поезд мой отходил в 23.17, так что 15 минут десятого я уже стал собираться. Все же за столом во время чая ухитрился рассказать два анекдота из военной жизни, которые всем очень понравились. Сам Виноградов так и не пришел. Он «резал» бедных студентов на экзаменах.
Когда прощались, я чуть не заплакал, так вдруг нахлынули на меня всякие столичные воспоминания. Дядя Ганя тоже быстро захлопнул дверь, чтобы я не увидел его слез. Какой все же замечательный он человек! Какую огромную радость он мне доставил своим приездом. Ребята даже завидовали мне. А на следующий день у меня было приподнятое настроение. Я мыл полы, пилил и колол дрова с радостью и удовольствием, хотя обычно от подобной работы я не бываю в восторге. Не знаю, отпустят ли меня для того, чтобы проводить дядю Ганю в Москву, но попробую попросить увольнительную».

* * *

«Здравствуйте, дорогие мои!
Больше недели не писал вам, и только сейчас нашлась свободная минутка. Все это время были тревоги, проверки. По лености своей я не писал конспектов на политзанятиях. Наш групповод, как узнал про это, так и намылился пожаловаться политруку. Но я его упросил не делать этого, клятвенно пообещав, что за ночь напишу все конспекты. Работа была адской, но я с ней управился к сроку.
Но вы не думайте, что меня тут только притесняют и угнетают. Несмотря на то, что идут частые дожди, мы очень даже весело и разнообразно проводим время. Все дело в грибах. Их в этом году – видимо-невидимо. Даже местные жители говорят, что давно не наблюдалось такого грибного изобилия. Как только отстоишь свои часы в наряде, так сейчас же бежишь сломя голову в лес за грибами. Я с Алешкиным вчера набрал два ведра (сослуживец Никулина. – М.З.).
Спасибо вам за то, что регулярно пишете мне про нашу Мальку. Берегите ее от собаки Толоконниковых. Если ваших увещеваний будет недостаточно, то я сам напишу кое-кому, чтобы урезонили как следует этого кобеля. А то и уничтожили. (Юрий Владимирович всю жизнь души не чаял в собаках, и об этом еще обязательно будет сказано.)
Каждый вечер мы собираемся в углу казармы человек по шесть – восемь. За окном хлещет дождь, а мы наслаждаемся чаем с сахаром и сухарики грызем. Всякие байки рассказываем. И такое блаженство, что словами вам не передать.
Обнимаю вас и целую. Рядовой Ю. Никулин.
3 августа 1940 г.
Р.S. Перевод на посылку получил сегодня.
Детки мои!
Как же я вам благодарен за все!»

* * *

«Дорогие мамочка и папочка!
Как вы поживете, дорогие мои детки? Вот уже 4 дня, как от вас нет никаких вестей, и рядовой красноармеец Никулин беспокоится: не случилось ли чего? Сейчас сижу, пишу вам и жду почтальона. Не принесет от вас письма – так и знайте: еще напишу! 8 октября 1940 г.».

* * *

«9 октября 1940 г. Как и обещал вчера – пишу вам снова. Хотя письмо от мамочки все-таки пришло. И только я его собрался прочитать с чувством, с толком, с расстановкой, как зашел дежурный по дивизиону и стал зачитывать список подсобных рабочих по кухне. И вы думаете, что я в него не попал? Так и зря. Не с моим столичным счастьем.
…Вернулся с кухни уставший и далеко за полночь. А сел вам писать – сон как рукой сняло.
Откровенно говоря, все чаще и чаще я задумываюсь над своим дембелем, который, если верить солдатской мудрости, неизбежен, как крах империализма. Первое время, после того, как заявлюсь домой, посвящу визитам ко всем родным и близким. И каждый вечер буду слушать наш патефон. К тому времени вы мне подкупите много новых пластинок.
Новость последнего времени. Те солдаты, которые сейчас увольняются со службы, буквально потрясены полученным предписанием. В нем говорится, что красноармеец, по прибытии домой, должен встать на воинский учет в течение трех дней. И там же в военкомате сдать обмундирование, выданное на службе! Это какая-то нелепость. Ведь у многих дома нечего будет надеть. Так что положение аховое.
Утром дописываю вам письмо. Сейчас сижу в Ленуголке и через окно наблюдаю, как старшина гоняет новобранцев по плацу. И смех, и грех. А ведь и я таким когда-то был.
Живу по-прежнему хорошо. Сегодня в 3 часа дня на Московский вокзал приехала новая партия молодого пополнения нашего полка. Приехали из Москвы! Они еще к нам не прибыли. Получают обмундирование и моются. По-видимому, приедут сегодня ночью или завтра утром. Мы живем на втором этаже, а весь первый этаж предоставили для «молодых». Весь день там приготовляли: набивали матрасы, заправляли матрасы, подметали, топили печи и т. д. В этом году молодое пополнение будет «агромадным». Мы, конечно, ждем их с нетерпением. Особенно нам интересно: «Какие ребята?» «Не с одной ли улицы? Может быть, вместе учились?» Я надеюсь встретить какого-нибудь знакомого.
Дела мои идут по-прежнему. Чувствую себя хорошо. Пожаловаться ни на что не могу.
Сообщаю, что получил от вас номера анекдотов из моей коллекции, кончая 551-м. Жду остальные.
Скажите Наташке, что обязательно ей напишу (соседская девчонка. – М.З.). Спасибо ей за открытку. Малышку поцеловать в лобик».

* * *

«Дорогие папочка и мамочка!
В среду отправил вам очередное послание, а сегодня решил продолжить рассказ о своем солдатском житье-бытье.
Когда мы проходили на кухню, встретили 3 грузовика с чемоданами. Это везли вещи «новичков». Чемоданы были новенькие и хорошие. Поэтому мы сразу решили: «Такие чемоданы есть только в Москве!» И действительно, прибыла первая партия новобранцев. Мы с умилением смотрели на них. И даже с завистью. Все они были одеты во все новенькое. У них синие брюки. Нам дадут их только к празднику. Ребятки, видно, дорогой подустали, но шли бодро и пели охрипшими голосами: «Ты мне что-нибудь, родная, на прощанье пожелай!» Нас к ним не подпустили. Все время с ними было высокое начальство во главе с комиссаром полка. Все ребята из Москвы, чему мы очень рады, но, по-моему, десятиклассников маловато, а которые и будут, тех, наверное, заберут в полковую школу. Что касается «приказа», о котором говорил Борис, якобы и нас, послуживших, возьмут в школу, то это очередная пуля или его трепотня. Командиров сейчас и без того хватает. Полковые школы удовлетворяют потребность подразделений. А что касается сдачи зачетов, то, действительно, их сдают уходящие бойцы призыва 38 и 37 годов. На младших командиров запаса сдают. Ну это нормально. То есть когда их будут призывать на сборы или брать на войну, то они уже тогда будут младшими командирами. Что же касается меня, то даже если бы и был такой приказ, то я бы так сдал на младшего командира, что меня демобилизовали бы на полгода раньше. Ну, об этом довольно.
Очень рад был, что Гося тоже черкнула мне несколько строчек. Поцелуйте ее от меня крепко-крепко, за все.
Посылаю вам финскую карточку какой-то дикой женщины Луизы Леерс. Скажите Нинке (школьная подруга Никулина. – М.З.), чтобы она не занималась физкультурой, а то будет такой же…
Ну, пока кончаю писать. Надо идти работать».

* * *

«29 октября 1940 года.
Дорогие мамочка и папочка!
Как вы поживаете? А я так очень расстроен. Шутка ли – полмесяца, как не получаю от вас писем. Вернее, полмесяца, как к нам не приезжает почтальон. Не иначе что-то случилось на батарее. Я даже просил командира, чтобы он меня отпустил разузнать, в чем причина такого затянувшегося интервала. Он обещал сам во всем разобраться. Ну да ладно. Надеюсь, что все недоразумения уладятся.
В последнее время мне повезло несказанно с книгами. У знакомых на том берегу речки надыбал запыленную корзину с книгами. Там были «Консуэло» и журналы «Вокруг света» за 25-й, 26-й, 27-й и 28-й годы.
Разговорился с хозяйкой. Какая жалость, говорит она, муж мой в прошлом году сжег целую кипу книг, где были сочинения Конан Дойла, Кервуда, Уэллса и других англоязычных писателей. «Это вам достались остатки». А я и им был рад несказанно. Теперь есть чтиво на долгое время.
«Вампир из Суссекса» Конан Дойла (Шерлок Холмс). Читал в 2 часа ночи при свечке, когда ветер свистел в лесу. Было страшно и в то же время приятно. Больше новостей никаких нет.
За это время получил 2 письма от мамы и одно от Риты (школьная подруга Никулина. – М.З.). Но т. к. был занят, не мог ей ответить. Теперь буду писать ей прямо в Москву.
Сейчас 10 часов 40 минут утра. Знаю время точно, потому что в 12 часов заступаю на пост».

* * *

«23 декабря 1940 года, понедельник.
Дорогие мамочка и папочка!
Как вы поживаете? Третьего дня мною было послано 6 писем. Уж не знаю, получили ли вы их или нет. На наш дом приходилось 3 письма. Получили ли вы письмо, где я вам описывал свою встречу с Колей Душкиным (одноклассник Никулина. – М.З.)?
Живу по-прежнему хорошо. Из санчасти еще не ушел. Не знаю даже, что и писать. Дни проходят довольно-таки однообразно, но быстро. Вчера был выходной, но я не ездил никуда, так как в следующий выходной думаю уехать в отпуск на весь день. За последнее время ничего такого не случилось. Поэтому опишу дела соседей – 5-й батареи. 5-я батарея стреляла на Ладожском озере. Приехал Маршал Советского Союза Кулик, и ему стрельба страшно понравилась. Он пообещал, что все стрелявшие поедут в Москву на всеармейские соревнования. Мы, конечно, страшно им завидуем. Хотя я лично этому делу мало верю. Не буду верить до тех пор, пока не уедут.
Слухи о том, что теперь будут новые сроки службы в РККА, становятся все настойчивее и настойчивее. А именно: младшие командиры служат 2 года, а бойцы – полтора. То есть я должен демобилизоваться в мае – июне следующего. Это, конечно, было бы очень здорово. Пускай это будет неправда, но зато все-таки радостно на душе. Это напоминает еврейский анекдот о кувшине молока в Ленинграде, который стоит 20 копеек.
Фотографии Госе и Нине я пришлю при первом же возможном случае.
Сейчас уже около часу ночи. Давно отгремели звуки «Интернационала», а я сижу и пишу, вспоминая вас. Надо сказать, что вспоминаю я вас частенько. Это обыкновенно бывает после трудового дня, полного беготни и суматохи. В комнате никого нет. Все разошлись кто куда. Я один. Сажусь на кровать: приятно вытянуть ноги, которые бегали весь день. На печке стоит репродуктор; приглушенно играет музыка. (Обязательно музыка! Без музыки нет никакого настроения мечтать.) Первое время ни о чем не думаешь. Потом прикрываешь глаза и… начинаешь думать о далекой прекрасной Москве, начинаешь вспоминать малейшие подробности своей домашней жизни. Временами так ярко себе все представляешь, что становится жутковато…
Вот я лежу в постели. Утро. Я только что проснулся и заскрипел кроватью. Милька уже начинает прыгать около, трогать окно, просясь ко мне. Время – приблизительно часов 10. Мама уже давно встала. Ее нет в комнате – она ушла на Разгуляй.
Разгуляй! Как приятно звучит это слово! Сразу представляешь наш уютный Разгуляй, вечно оживленный, наполненный звонками трамваев и ревом автомобилей. Папа еще крепко спит. Он поздно лег. Из кухни несутся звуки горящих примусов, и горшки ударяются о кафельный пол уборной. Мимо двери часто ходят. По шагам сразу можно узнать, кто прошел. Вот тихие шаги тети Лины, а вот тяжелые – тети Гели. Она немножко хлопает шлепанцами. Вот прошел дедушка с подстаканником в руках, скрипя ботинками. Прошел дядя Витя. Но вот хлопает дверь, и слышится голос мамочки. Она всегда входит и что-нибудь говорит. Например: «Паулина Эдуардовна, на Разгуляе дают свежее мясо, и очередь совсем небольшая!» Или: «Капусту привезут к 12 часам. Володя встал?» Или просто: «А вот и я!» Как приятно все это вспоминать! Мамуся обыкновенно задерживается на пороге, открывает дверь, которая стукается о мою раскладушку. Милька кидается к ней. У мамы в руках хлеб, масло. Она стоит и обыкновенно говорит: «Ах, вы все еще спите! Володя! 12 часов! А тебе должен звонить Павлов!». Папка, спросонок: «Встаю, встаю…» Милька неистовствует. Я кричу: «Мама! Мама! Ведь ты не замечаешь крошку». Мама, хватая Мильку под передние лапки: «Да вижу! Вижу! Кто же это у нас золотой, ну, кто это у нас золотой и даже немножко серебряный?!». Мы с отцом хихикаем. Я начинаю вставать. Папа ногами делает гимнастику.
Я сейчас пишу это и замираю от восторга. Увлекся. Надо кончать и ложиться спать. Целую всех вас с Госей крепко-крепко. Привет всем. Рядовой красноармеец Ю. Никулин».

* * *

«26 декабря 1940 года.
Дорогие мамочка и папочка!
24-го получил письмо от мамочки и Тани, и вчера от папы. В последнее время я получаю письма, слава богу, очень часто, то от вас, то от ребят. Вчера послал вам письмо, но сегодня решил написать еще. Хотя особенных событий у нас не произошло. За исключением разве того, что 5-я батарея за хорошую стрельбу отправляется все-таки в Москву. Маршал Кулик не обманул. Мы, конечно, им страшно завидуем. Но еще неизвестно, отпустят ли их в отпуск там?
24-го ездил в баню один, но письмо ваше забыл дома и поэтому, чтобы вы не беспокоились, послал открытку. На 4-й батарее произошел несчастный случай. Молодой красноармеец тянул связь (прокладывал линию телефонную). Вдруг закричал и упал. Все решили: парень шутит, но когда подошли к нему, увидели: что-то случилось. Пока от нас вызвали машину, он уже умер. Его отправили в Ленинград, на вскрытие. Вчера вскрывали, и выяснилось, что у него случился разрыв сердца. Завтра его хоронят. Очень, конечно, я жалею его, хотя и не видел ни разу. Он с 1920 года. Дома, в Смоленске, осталась одна мать. Он у нее единственный. Все, конечно, потрясены. За все время в полку не было еще такого случая.
1-го числа должен получить отпуск на целый день. Поеду в Ленинград и там опущу письмо с карточками для Госи и Нины Холмогоровой. Я еще держусь за свое место санитара. Мало надежды, что я здесь укреплюсь, но все-таки маленькая ее капля сохраняется. Уж больно место хорошее.
В Ленинграде был в справочном бюро. Мне сказали: справку дадут, если я укажу место рождения тети Веры (мамина дальняя родственница. – М.З.). Пожалуйста, мама, напиши мне.
К Инночке (ленинградская знакомая Никулина. – М.З.), возможно, зайду, если переборю страх. Однажды мы мылись в бане почти около ее дома, но и тогда я постеснялся зайти.
Новый год (Старому): «Иди, иди! Не задерживайся! Я должен демобилизовать Никулина!» (Подпись под рисунком. – М.З.).

* * *

«27 декабря 1940 года.
Дорогие папочка и мамочка!
Докладываю вам срочные новости. В 8:00 по московскому времени (то есть на утренней поверке) старшина зачитал приказ о том, что все красноармейцы нашего полка, имеющие среднее образование, сдают зачеты на младших сержантов 7 января 1941 года. В состав комиссии, принимающей зачеты, войдут офицеры нашего полка.
Скажу честно: хорошо, что меня на поверке не было, а то бы я упал тут же, бездыханный. И это главное событие, происшедшее за последнее время. Я, конечно, первое время надеялся, что, дескать, нестроевик, санчасть и все такое прочее позволят мне избежать зачетов. НО! Фамилия моя уже красуется в списке экзаменуемых. Как вы понимаете, «не сдать» нельзя. Так и это еще не все. Если я 6 месяцев прослужу младшим сержантом, то потом буду сдавать на младшего лейтенанта запаса. Если я сдам на него – еще прослужу 3 месяца и меня отпустят домой. Однако, если я не сдам на младшего лейтенанта, то буду служить еще год лишний. Как вы видите, сколько еще трудностей на моем пути. Но я надеюсь, что счастье мне не изменит и все будет хорошо. Я приеду в сентябре месяце к вам, и мы заживем счастливо. После сдачи есть все основания остаться здесь же.
Ну, пока, целую крепко. Ю. Никулин».

* * *

«29 декабря 1940 года.
Дорогие мамочка, папочка и Госик!
Поздравляю вас с Новым годом и желаю вам счастья и успехов в 1941 году. Я получил деньги и надеюсь весело справить Новый год. Живу по-прежнему. Хорошо. Чувствую себя прекрасно. Про всякие «НО» писать не буду».

* * *

«2 января 1941 года, четверг.
Дорогие мамочка и папочка!
Итак, начался январь 1941 года! Первым долгом: большое спасибо вам и Госику за поздравление, которое вы мне прислали. Я его получил вчера вечером, вернувшись из отпуска. Надеюсь, и вы получили мое поздравление с Новым годом. Вам в письмо я вложил фотографии для Госика, а также послал для Нины Холмогоровой. Еще раз большое спасибо за поздравительное письмо. Особенно мне понравилось папочкино четверостишие.
Теперь – о себе. Нахожусь по-прежнему в санчасти, но чувствую, что доживаю свои последние дни. Ведь 7-го, как вы знаете, мы сдаем на младших сержантов. Поэтому в промежутках между будничной работой приходится урывками заниматься. Я у ребят достал кое-какие книги, как то: БУЗА, СУП и другие «буквари». Слово «БУЗА» расшифровывается: боевой устав зенитной артиллерии, а «СУП»: строевой устав пехоты. Как видите, получается довольно интересно. Не знаю, что со мной будет, но я решил честно, как и все, идти и сдавать. Я решил не поступать, как некоторые хитро…опые. Они выклянчивали себе возможность не держать экзаменов.
В штаб на каждого из нас комбат подал характеристики. Севка Филиппов (сослуживец Никулина. – М.З.) видел мою характеристику и сказал, что за нее одну меня могут сделать командиром, так как она заканчивается словами: «Красноармеец Никулин вполне может командовать». Правда, говорят, что, возможно, нам и не придется командовать, а просто будем служить наравне с рядовыми, имея звания младшего сержанта. Но вряд ли так будет. Был бы сержант, а обязанности ему найдут.
Вчера рано утром встал, сделал уборку и побежал с увольнительной в руках на станцию. Поезд отходил в 11.23. Вернуться в расположение надо до 24-х. Я уже вам писал, что я получил деньги, и поэтому настроение у меня было прекрасное. На станции вошел Севка Филиппов, и мы поехали вместе. Сначала решили поехать к Николаю Голикову (бывшему командиру. – М.З.), а потом – в Эрмитаж. Голикова не застали дома. «Как ушел вчера вечером встречать Новый год, так до сих пор нет», – сказала нам его старушка мать. Пошли в кино на «Сибирякова» (фильм Л.Кулешова. – М.З.). Картина оказалась довольно-таки посредственной. Но удовольствие пополнили бутылкой «крем-соды» и мороженым. Как только кончился сеанс, полетели сломя голову в соседний кинотеатр, где шел «Яков Свердлов» (фильм С.Юткевича. – М.З.). Мы были потрясены. Картина замечательная, произвела на нас громадное впечатление.
У Севки увольнительная оказалась до 10 вечера, и я решил ехать с ним вместе. Приехали усталые, но довольные. На этот раз я встретил Новый год очень хорошо. Собственно говоря, сейчас уже 3-е число – 2 часа ночи. Все спят, а я сижу один. Ночью писать письма лучше всего. Впечатления возникают одно за другим. Кажется, писал бы и писал. Но мысль о том, что завтра вставать рано, заставляет меня заканчивать свое послание. Чувствую себя сейчас хорошо. Правда, немного простудился (большой насморк и небольшой кашель). Второй день глотаю кальцекс, уротропин и тому подобные лекарства. Надеюсь, все пройдет. Сейчас туго с дровами. Приходится с трудом их доставать.
Ну, ладно, пока кончаю писать. Целую всех.
Ю. Никулин.
Р.S. Малышку-крошку «обцеловываю»».

* * *

10 января 1941 года.
Дорогие мамочка и папочка!
За истекшее время произошли важные события. А именно: я сдавал испытания на младшего сержанта. Опишу подробнее. Как вам известно, испытания назначили на 7-е число, но они не состоялись. Я успокоился. И вдруг вчера (9-го) утром, часов в 10, являются все наши субчики из батареи. Оказывается, они уже собрались и пришли за мной. Я, конечно, сначала обалдел, а потом стал быстро переодеваться. Пока двое помогали мне одеваться, Филиппов сухой бритвой брил мои усы. Наконец все было готово, и мы торжественно отправились на зачеты. Нас с батареи было 9 человек. Сдавали каждую дисциплину отдельно. В каждом классе – один зачет. От строевой и физо я решительно отказался, заявив, что нестроевик. Заявил спокойно, т. к. мы заинтересованы были «не сдать». В кабинете, где сдавали политику, я слукавил: мол, ничего не знаю, т. к. очень много болел и все забыл. Старший политрук стал мне задавать различные вопросы, но я уперся: ничего не знаю и не помню. Тогда он стукнул кулаком по столу: «Никулин, хватит ломать комедию! Назовите мне Союзные Республики!». В такой ситуации я уже не мог не ответить, и этого ему было достаточно, чтобы поставить «трояк». Я понял, что это «беспроигрышная лотерея», и начал отвечать по-серьезному. В итоге: химия – 5, спецпредмет – 4, стрелковая – 4, топография и тактика – 4. Таким образом, испытания сданы, и я теперь жду результаты. Не думаю, чтобы мое заявление – «нестроевик» на что-нибудь повлияло. Так что, скорее всего, все мы будем с «сикилями» (треугольники – знаки отличия младшего командира. – М.З.). Радует одно: комиссар заявил, что все, кто со средним и высшим образованием, служат только 2 года. Следовательно, мы должны уйти на дембель в этом году. Но все же прибавление одного года службы военно-воздушным силам на нас подействовало удручающе.
Сегодня я вздохнул свободнее. Наша батарея поехала на Ладожское озеро стрелять. Комбат Ларин и политрук за три дня до отъезда уже охотились за мной, чтобы узнать, выпишусь ли я к ихнему (так. – М.З.) отъезду из санчасти. Я им обещал, но сам затаивал «некоторое хамство». Шутка ли. На Ладоге такая холодрыга, что все болеют. Все дни приходится потеть, бегая по тревогам. Я доволен тем, что избежал этой поездки. А в санчасти мне живется по-прежнему хорошо. Ведь я здесь уже 2-й месяц и чувствую себя прекрасно. Правда, после дневной смены трудновато. Уж ноги гудят, но зато здесь в сто раз лучше, чем на батарее.
Милые мои! Простите меня, что иногда пишу с большими промежутками. Дело в том, что днем нет времени писать, а вечером клонит ко сну. Вот и сейчас. Все уже спят, а я пишу. Спать хочу безумно. Но все же пишу, упорно, т. к. не хочу вас беспокоить своим молчанием.
Больных сейчас меньше. Период их засилья кончился.
Ну, пока. Целую вас всех крепко. Ю. Никулин.
Р.S. Меня очень радует, что есть надежда на то, что с Ниной (сестра мамы. – М.З.) все уладится. Письма от вас я буду получать с опозданием на один день, т. к. наш почтальон будет их на почте передавать полковому почтальону, а тот уже мне. Правда, можно было бы вам прямо писать на санчасть, но уж ладно. А впрочем, вот мой новый адрес: «Ленинград, ст. Горская, 115 З.А.П. Санчасть. Никулину».
Если можно, пишите так. А то с тем адресом будет кутерьма».

* * *

«14 января 1941 года.
Дорогие мамочка и папочка!
Как вы, детки мои милые, поживаете? Я очень переживаю оттого, что в последнее время пишу вам очень редко. (А может быть, и не редко. Но мне кажется, что редко.) В этом виновата не моя лень, как бывает, правда, редко. Сейчас очень и очень занят. Переживаем горячие денечки. Дело в том, что в санчасть пришел новый начальник – военврач 2-го ранга. Он нас с первых же дней своего прибытия взял в ежовые рукавицы. И всем здорово достается. Весь день – на ногах. На батарее я в жизни так не уставал, как здесь. Но зимой на батарее гораздо хуже, чем здесь. Холод, двухсменные посты и т. д. А у меня с ногами проблемы никуда не делись. Мне бы только здесь перезимовать, а весной я опять уйду к нашим. Правда, если в ближайшее время нам не дадут еще санитара, то уйду сейчас. В остальном чувствую себя хорошо. На следующей неделе съезжу в Ленинград, на рентген, как просила меня мама. Завтра еду в Ленинград за медикаментами и опущу это письмо.
Сейчас я сижу один. Два других санитара отсутствуют. Один уехал в город с больным, другой пошел на партсобрание. По радио сейчас, по-видимому, передают что-нибудь паршивое, т. к. наш радиоузел дает записи пластинок. Надо сказать, что пластинки замечательные. Все новинки, а также лучшее из старых номеров. Приеду домой – буду тоже собирать пластинки.
На днях получил письмо от Мишки Демидова и Шурки (одноклассники Никулина. – М.З.). Прислали теплое товарищеское письмо. Писали его во время подготовки к испытаниям. Шуркины действия я не одобряю. Ему надо было кончать медицинский. В конце письма обещался попасть в Ленинград во время каникул, но, по-видимому, ему это не удастся. Если дядя Ганя поедет в Ленинград, то пусть даст телеграмму. Я очень рад буду его увидеть. Погода сейчас стоит довольно-таки сносная. Особенно больших морозов нет, но ветер сильный все время.
Теперь отвечаю относительно моего «сержантствования». Ходят слухи, будто бы присвоят звание 25-ти человекам. Если это так, то я могу быть спокойным. Нас сдавало очень много народу, и если выбрали только 25, то я-то в первые 25 по отметкам не подойду. А другая версия – будто бы кому не присвоят звание, тот будет сдавать еще раз. В любом случае я успокоился. Решил: будь что будет. Да и слова комиссара успокаивают: «Все, имеющие среднее образование, служат 2 года и увольняются осенью 1941 года».
Как быстро летит время. Уж пол-января прошло. Каких-нибудь полтора-два месяца, и зима окончена. А лето уж точно пройдет незаметно, и я увижу вас. Увижу не во сне, как это бывает каждую ночь, а наяву. Увижу вас, Госю. Всех родных и знакомых. Увижу крошку Малышку, которую я вспоминаю очень часто.
Кончаю писать. Надо бежать за ужином, а потом – получать на складе продукты. Еще раз очень и очень прошу вас – не сердитесь на меня, если будут порядочные перерывы между письмами. Целую всех крепко. Любящий вас Ю. Никулин».

* * *

«27 января 1941 года.
Дорогие мамочка и папочка!
Я решил сначала написать в одно место, а потом вам, но едва кончил писать первое письмо, как понадобилось срочно ехать в Левашово за больным, и я не успел вам написать ни строчки.
С тетей Гелей я встретился 22-го. Получил от нее открытку 21-го и на другой день отпросился в Ленинград. Позвонил с вокзала. Ее дома не оказалось – отправилась в магазин. Но меня пригласили зайти обождать ее. Когда я встречался с Исааком Абрамовичем (брат жены Виноградова. – М.З.), то мне не удалось познакомиться близко с хозяевами дома. Познакомился с одним Мишей. Теперь были все, и меня очень радушно встретили. Я быстро освоился и через каких-нибудь 40 минут мы уже играли в карты, причем вместо денег расплачивались ударами карт по носу. Очень азартно получается. Вскоре пришла тетя Геля. Конечно, радости не было границ. Я расспрашивал тетю Гелю обо всем: о вас, о соседях и о Москве. После этого мы пошли в гости к родственникам тети Гели, где я провел остаток вечера. Правда, там было скучновато. Мы условились встретиться 26-го. Причем они обещали достать билеты на Эдди Рознера. Скажу прямо: даже утром 26-го у меня не было никакой надежды уйти в отпуск, но счастье улыбнулось мне, и вот я несусь на поезде в Ленинград. На вокзале меня чуть было не забрал пьяный лейтенант. За то, что я его не приветствовал. Но удалось от него улизнуть. На Эдди Рознера билеты достали. Он выступал в Доме культуры промкооперации. Конечно, меня Эдди Рознер потряс. Не буду останавливаться на отдельных номерах, но в Гофмана (Павел Гофман солист оркестра. – М.З.) я влюбился. После театра я простился с тетей Гелей. Она вас поцелует от меня. С ней посылаю карточки тете Марусе, севастопольцам и смоленцам.
Госик! Деньги, посланные тобою с тетей Гелей, я получил. Спасибо тебе за них. Я уже благодарил тебя, но на всякий случай, если письмо не дошло, целую еще раз.
Ездил несколько дней тому назад в поликлинику, где меня просвечивали. Рентген дал хорошие результаты. Ничего у меня не обнаружили.
Я ваши письма получаю аккуратно. Спасибо вам за них большое. Как вы получаете от меня?
Да! И самое главное! Звание младшего лейтенанта мне не присвоили! Ура!
Получила ли Нина поздравительное письмо? Адрес мой несколько изменился, но я еще не знаю точно. Как узнаю, так напишу. Вы мне будете писать уже по нему. А пока пишите на санчасть.
Пока. Сейчас еду в Ленинград на машине за лекарствами для санчасти. Целую вас крепко. Любящий вас Ю. Никулин».

* * *

«29 апреля 1941 года.
Дорогие мамочка и папочка!
Несмотря на то, что у нас сейчас горячее время, все же выбрал свободную минутку и пишу. Только что пришел с поста. По-настоящему надо было бы заснуть, но дел по горло. На меня возложили организацию вечера самодеятельности. Все дни бегаю, высунув язык. Умоляю, уговариваю, прошу, ругаюсь, грожусь, а дело движется очень плохо. Никто не хочет выступать. Все же наскреб пока 8 номеров. Я тоже приму участие в этом вечере, который состоится утром. Во-первых, я буду конферировать, а во‐вторых, младший сержант Вайнтрауб (Марат Вайнтрауб, командир отделения на батарее, ближайший друг Юрия Никулина. После войны они женились на двоюродных сестрах Ольге и Татьяне и долгие годы жили в одной коммунальной квартире. – М.З.) втягивает меня в какой-то дикий номер. Я должен стоять и декламировать «Мужичок с ноготок», причем руки мои спрятаны. Руками же будет жестикулировать Маратик. Он считает, что должно получиться смешно, хотя я отношусь скептически к этой затее».

* * *

«1 мая 1941 года.
Дорогие мои! Вот только сейчас могу продолжать письмо – 8 часов вечера. Фу! Точно гора с плеч! Концерт художественной самодеятельности прошел замечательно. Мои труды не пропали даром. Все выступления имели успех. Не буду хвалиться, но в них немалая доля и моих усилий. Комбат так и сказал: «Если бы не вы, Никулин, то все бы пропало. Благодарю». Конечно, ваш хитрый сын сразу перевел разговор насчет отпуска в Ленинград. Обещал пустить.
Теперь подробности. 30-го числа вечером у меня было заприходовано 8 номеров. Боже! Сколько трудов стоило их сколотить. Сколько пришлось унижаться! Наконец я вздохнул спокойно: передо мной лежала готовая программа концерта. Я мог готовить конферанс. Как и предполагал, дело оказалось нелегким. Я сел готовить конферанс в 23.00 30-го (до этого писал стенгазету). И только в половине четвертого ночи конферанс был готов. Конечно, это было жалкое подобие конферанса. Ряд грубоватых анекдотов, выбранных из моих 1079 штук. Долго копался в письмах: разыскивал все репризы, присланные мне папой. Кое-что пригодилось. В 4 часа, утомленный, но довольный, лег спать. С подъемом меня не будили, и я проспал до 10-ти часов. Утром встал, помылся, побрился, почистился, пришил новый воротничок и отправился хлопотать насчет сцены.
С 15-го до 30-го апреля стояли жаркие, солнечные дни. Но сегодня погода резко изменилась: пошел крупный снег, стало скучно и холодно. Поэтому провести концерт под открытым небом не удалось. Но я прекрасно приспособился и к столовой. Из двух больших одеял сшил занавес. Столы сдвинул в одно место, поставил скамейки. Получилось очень здорово. Потом бегал, собирал выступающих, которые только за час до начала стали готовить свои номера. Когда началась торжественная часть, я опять подзанялся конферансом. Переписал его в маленькую книжечку и, запершись в пустой землянке, один раз прорепетировал. После торжественной части объявили перерыв на 15 минут, чтобы мы могли подготовиться.
Столовая битком набита. Я вызываю за «кулисы» участников первых двух номеров. И начинаю концерт. Вступление весеннее. Имеет успех. Если сначала начинал нерешительно, то потом все пошло как по маслу. Все лежали от хохота. Многие остроты были такие, что могли звучать только на нашей батарее. Сам концерт был убогонький, но я подобрал номера так, чтобы прозвучали и стихи, и художественное чтение, и пляска, и музыка, и театральный номер. Наше выступление с Вайнтраубом чуть не уморило некоторых военных, так они смеялись. Номер объявился так: «Сумасшедший карлик читает стихотворение Некрасова «Мужичок с ноготок». Занавес раздвигался очень немного. На сцене стоял табурет. На табурет я ставил руки, всунутые в сапоги. Руками же действовал Вайнтрауб, спрятавшись за моей спиной. Я читал стихотворение, болтая «ногами», а Вайнтрауб жестикулировал своими руками. Получилось очень смешно. Я, конечно, очень доволен, что мои труды не пропали даром.
27-го получили новое обмундирование: фуражку, брюки и гимнастерку. Велика мне только гимнастерка. А остальное все впору.
Сегодня почти все поехали в Ленинград гулять по городу. Я же не поехал – иду в наряд. Но наряд очень благоприятный. Я буду в дозоре с 23.00 до 4.00. А потом весь день буду свободный. Возможно, удастся вырваться завтра в Ленинград.
На соседней батарее произошел несчастный случай. Часовой у огнесклада решил побаловаться: прицелился в разведчика и спустил курок. В канале ствола оказался патрон, и разведчик убит наповал. Я этого парня-разведчика очень хорошо знал. В санчасти часто с ним виделся.
Получил за последние несколько дней 2 письма от мамочки (вернее, уже третье подряд). Письма очень интересные. Последнее письмо пришло прямо на батарею по новому адресу. Получили ли вы мое поздравление?
Да! 30-го (вчера) было кино «Кубанцы» (фильм М.Володарского и Н.Красия. – М.З.). Завтра и послезавтра гуляем! Теперь постараюсь вам писать почаще. Целую всех. Любящий вас Ю. Никулин».

* * *

«26 мая 1941 года.
Дорогие мамочка и папочка!
Как вы, детки мои, поживаете? Простите, что долго не писал. У нас сейчас все время идут поверки. И поэтому голова моя забита уставами, материальной частью приборов и т. д. В последнем письме я писал кое-что для папы. Получили ли вы это письмо?
Теперь вам опишу, как я «смотрел» футбольный матч в Ленинграде.
Как вам уже известно, я только и жил мыслью о предстоящем матче. Уже с утра 24-го было условлено, где мы встретимся и в какое время. Но вдруг 24-го вечером по всему полку приказ: командирам никому не разрешать отпуска 24-го и 25-го. Мы были потрясены. Почему? Отчего? Так и остался тайной для нас этот приказ. Все наши планы рухнули. И мы весь выходной день сидели дома.
Погода сейчас стоит солнечная, теплая. Правда, сегодня с утра дует с залива сильный ветер.
Насчет демобилизации ничего не слышно.
Последнее письмо получил от папочки… в бане. Только начали раздеваться, как вдруг Гусев (сослуживец. – М.З.) говорит: «Юрка! Я же забыл тебе письмо передать!» И вынимает его из-за пазухи. Я был рад несказанно. Перестал раздеваться и жадно прочел письмо.
Только сегодня утром узнал, что тбилисцы проиграли киевлянам 0:3. Я доволен. Теперь динамовцы Москвы чистенькие лидеры. До сих пор теряюсь в догадках, как «Спартак» мог проиграть «Стахановцу»?
По-прежнему живем на НП27. Отважная тройка. Борунов, я и Гусев. Здесь все по-старому. Случаев никаких не произошло. По очереди ездим за завтраком, обедом и ужином. Больше всего я люблю ездить за ужином. Уезжаю обыкновенно в 7 часов вечера. Полвосьмого я уже на батарее. Первые слова друзей, которыми они меня встречают: «5:2!», «Спартак»-то, а?», «Тбилисцы сволочи!», «Ну! Кто был прав?» Потом начинается жаркая дискуссия, которая может быть лишь у настоящих болельщиков. Извлекаются различные книжечки, листочки и вырезки.
Папа! Таблицу я до сих пор не веду. Пишу результаты в книжечку. Посылаю тебе вырезку из журнала «Красноармеец». По-моему, интересно. Через час еду за ужином и опущу письмо.
Шурке я еще не писал. На днях послал небольшое письмецо Мишке Демидову.
Совсем забыл, что сегодня к вечеру надо написать срочно заметку в стенгазету. Я – постоянный ее корреспондент. Пишу на самые разнообразные темы: о волейбольной площадке, о том, как надо беречь свое здоровье, о коровах, которые забрели на позицию, и т. д. и т. п.
На днях видел вас во сне. За столом сидели Гося, мама, папа и Наташа. На столе стояло много вкусных вещей. Я решил, что это хороший знак. Что, наверное, так вы меня встретите, когда вернусь из Армии.
Целую всех. Любящий вас Ю. Никулин».

* * *

«20 июня 1941 года
Дорогие мамочка и папочка!
Как вы поживаете? Простите меня, милые мои, что я вам последнее время так редко пишу. По-прежнему нахожусь на НП, ст. Оллило (станция железной дороги за Сестрорецком на бывшей финской территории, переименована в Солнечную. – М.З.). Последнее письмо получил от мамочки. Но об этом я вам, кажется, писал. На батарее уже не был несколько дней и поэтому писем не получал. Завтра с утра пойдем за продуктами и, наверное, от кого-нибудь получу письмо. Здесь есть кинотеатр, но я ни разу еще в нем не был. Если удастся вырваться 24-го, то схожу на «Заключенных» (фильм Е.Червякова. – М.З.). Билеты здесь по рублю. Вчера узнал, что «Спартак» проиграл в Ленинграде «Зениту». Был, конечно, очень рад, хотя желательно было бы, чтобы он проиграл кому-нибудь из лидеров. Подробностей игры пока не знаю. Звонил Вайнтрауб. Последний «Красный спорт» он достал и с нетерпением ждет меня.
Давно хотел вам написать, что Вайнтрауб был в Ленинграде и смотрел Львовский театр миниатюр. Ему очень понравились в их исполнении театрализованные анекдоты. Несколько штучек я вам в конце письма напишу.
Погода стоит очень хорошая. Сегодня была гроза – первая в этом году. Сейчас сижу на верандочке и пишу на своем знаменитом чемоданчике. На полу сидит Гусев и диким голосом поет «На муромской дорожке». Ванюшка (ефрейтор Иван Борунов. – М.З.) сидит у телефона. Сегодня я был поваром. Мы по очереди готовим. Щи у меня получились неважнецкие. Видимо, оттого, что забыл подбавить томату. Зато каша с жареной рыбой вышла замечательная. В общем, за обед мне друзья поставили «удовлетворительно».
Новенького пока ничего не слышно, и жизнь течет нормально. Надежда попасть в этом году домой не угасает.
Но какие бывают потрясающие совпадения! Только что вам написал о демобилизации, как вдруг телефонный звонок. Звонил мой друг Юрка Обезгауз (приятель Юрия Никулина, служивший на соседней батарее. – М.З.). Сказал, что завтра на батарее я услышу много «уток» и что большинству из них надо верить. К сожалению, «утки» далеко не утешительные. Завтра же вечером напишу вам, что это за разговоры.
Посылаю, как и обещал, выдержки из театрализованных анекдотов.
В одном семействе загостился очень долго старый знакомый. Муж и жена ищут предлог, чтобы его выгнать. Наконец сговариваются, как вытурить. Когда он придет, затеют спор: куда определить их сына? Жена будет говорить: «В консерваторию», а муж: «В военную школу». В самый разгар спора они обратятся к гостю, чтобы тот высказал свое мнение. Если он поддержит жену, то его выгонит муж, а если мужа, то его выгонит жена. Когда пришел гость, начался жуткий спор. «В консерваторию!» – орала жена. «В военную школу!» – кричал муж. Обратились к гостю. Подумав, тот сказал: «Вы знаете, за те два месяца, которые я еще у вас погощу, решил я не вмешиваться в ваши дела».
«Доктор! Можно вырвать два зуба?» – «Пожалуйста!» – «Нет, доктор! Их надо не просто вырвать, а по-мужски. Р-раз! – и готово». – «Хорошо, хорошо! Я вам сделаю искусственное замораживание». – «Ради бога, без замораживания, без наркоза. По-мужски!» – «Пожалуйста! Заходите и садитесь в кресло!» – «Да нет, мне не надо рвать. Маша! Иди скорее! Доктор тебя сейчас примет!»
Детки мои, целую всех крепко Ю. Никулин»

Это последнее письмо, отправленное Юрой отцу и матери за два дня до начала Великой Отечественной войны. К огромному сожалению, другие его письма, написанные родителям за 1418 дней и ночей войны, почти не сохранились. И теперь уже никто в мире не скажет, почему они исчезли. Только эпистолярная никулинская история на этом не заканчивается.

Bepul matn qismi tugad.