Kitobni o'qish: «Майя Плисецкая. Грация и Вечность»

Фотография на обложке: © Bernard Gotfryd / Gettyimages.ru

© Захарчук М. А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Вместо предисловия

Много лет назад, а точнее, 15 мая 1978 года, жизнь неожиданно и щедро подарила мне встречу с Майей Михайловной Плисецкой. Память моя с годами, увы, сильно ветшает, но вот то событие я помню, можно сказать, в подробностях, поскольку сильно нестандартным оно оказалось. И тут без ретроспективных подробностей никак не обойтись.

Уже на первом курсе обучения командование Военно-политической академии делегировало меня на общественную работу во Всероссийское театральное общество (ВТО). Поощрило за хорошую учебу, но больше все-таки за то, что я много писал заметок в различные издания и весьма серьезно интересовался искусством. Восполнял, так сказать, себя всем тем, что предоставляла культурная Москва и чего я был лишен, живя в юности в провинции. Руководство ВТО в лице директора Центрального дома актера Александра Моисеевича Эскина и его заместителя Марии Вениаминовны Воловиковой по достоинству оценили мои энтузиазм и исполнительство. Ввели в состав Бюро ВТО и поручали проводить самые ответственные мероприятия. Творческий вечер Майи Плисецкой из цикла «Содружество искусства и труда» оказался более чем важным событием для Дома актера. Балерина долго не соглашалась принимать в том творческом вечере участие по причинам, мне до сих пор неизвестным. А когда все-таки дала добро, то выставила ряд условий, первым среди которых было категорическое требование: вести вечер, как всегда, будут не члены Секции зрителей ВТО, а телеведущая «Музыкального киоска» Элеонора Беляева. Эскин распорядился: ни в чем балерине не перечить, делать все, как она велит. В итоге «пострадали» старший лейтенант Захарчук и член бригады по Большому театру Светлана Соколова. Именно они должны были на пару вести творческий вечер. В качестве «компенсации» Светке разрешили уносить цветы, а «военному товарищу», сиречь мне – зачитать балерине приветствие от слушателей академии, после того как выступят Аркадий Райкин, фигуристы Людмила Пахомова и Александр Горшков.

Приветствие я написал в стихах. Они сохранились. Только полностью их цитировать не стану. Хотя с помощью собственной версификации и сорвал продолжительные аплодисменты, поскольку вступил как бы в заочный спор с поэтом Андреем Вознесенским: «В его стихе Вы палите лишь полпланеты. А мы считаем, что Ваши балеты способны поджечь и всю планету». Вручил Майе Михайловне цветы, папку и поцеловал руку. Она прочувствованно притронулась к моим, в то время еще прилично густым и волнистым волосам. Что и запечатлел на века наш фотограф из Секции зрителей Юрий Петрович Сироткин. Телеведущая «Музыкального киоска» на Центральном телевидении Элеонора Беляева тоже горячо откликнулась: «Какие мо́лодцы наши военные!» (Кроме меня академию представляли слушатели: капитан-лейтенант Николай Синицын и майор Николай Горячев, тоже вручившие балерине цветы). Заготовил я и «рыбу» – подробный отчет о самом мероприятии, краткий очерк о творчестве балерины и несколько вопросов к ней. После завершения творческого вечера его организаторы и виновница торжества выпили немножко шампанского. Кипу цветов, приветственные адреса и собственный материал я отнес в машину и возле нее попрощался с Плисецкой.

На следующий день Майя Михайловна позвонила. Сообщила, что дала ответы на все мои вопросы и пригласила к себе домой. Сейчас, далеко задним числом, я попытаюсь восстановить какие-то моменты того самого первого моего посещения квартиры № 31 на шестом этаже дома еще по улице Горького, 25/9, обратившись к собственному дневнику, который веду хоть и спорадически, но уже многим более полувека. И вот что меня тогда поразило больше всего, так это добросердечное простодушие хозяев дома.

Майя Михайловна усадила меня на кухне выпить чаю. Зашел Родион Константинович Щедрин. Мы познакомились, и он сказал: «Надо полагать, что вы теперь с Андрюшей Вознесенским навроде поджигателей?» Из чего я сделал вывод, что он, во-первых, прочитал мое стихотворение. А, во-вторых, простецкое слово «навроде» из уст такого большого человека удивительным образом сразу меня успокоило. Ведь я забыл предупредить своего читателя о том, что с детства страдаю повышенной чувствительностью и возбудимостью. У меня и тремор в руках с молодости. Поэтому, когда приходилось стрелять из автомата или пистолета, подгадывал нажимать спусковой крючок между ударами сердца. Так что, общаясь с Плисецкой и в первый, и во второй раз, я сильно волновался. Вы будете смеяться, но накануне даже телефон ее не мог записать – рука дрожала. Балерина взяла мою книжку и сама вписала: 299-7…-…9. До сих пор храню ту книжку. Короче говоря, неподдельное радушие Плисецкой и Щедрина столь благотворно на меня повлияло, что я взял себя в руки, приободрился, спокойно пил с ними чай, обстоятельно отвечал на вопросы хозяев и даже… рассказывал веселые байки, поскольку коллекционирую их с техникумовских времен. Не скажу, что Щедрин с Плисецкой смеялись до упаду, но я спинным мозгом чувствовал: как минимум, не раздражаю их своим экспрессивным говорением. Короче, покидал я гостеприимный дом балерины и музыканта, словно на крыльях улетал.

С тех пор 37 лет и 352 дня я был обласкан по-настоящему дружеским отношением Майи Михайловны, а с Родионом Константиновичем и до сих пор не прерываю добрых связей. И, знаете, дорогие друзья, вполне отдаю себе отчет в том, что с позиций обыкновенной житейской логики эта наша взаимная симпатия, приязнь, я бы даже сказал особое какое-то взаимное дружелюбие очень непросто объяснить. Ибо где я – профессиональный военный, пусть и журналист, а где они – мировые знаменитости, запросто общавшиеся с президентами и королями.

В год 70-летнего юбилея Плисецкой я предложил своему другу Акраму Муртазаеву, редактировавшему в то время «Новую газету», материал о творчестве Майи Михайловны. Дружбан, с которым мы съели не один килограмм соли, категорически отказал в публикации. «Тебе придется, – сказал он, – половину материала потратить на объяснение, почему именно ты взялся рассказывать о балерине». Вполне возможно, что и сейчас у кого-то из читателей возникнет подобный интерес. У Галины Улановой была такая не то приживалка, не то приемная дочь, не то любовница Татьяна Агафонова, контролировавшая каждый шаг прославленной балерины. Она мне многажды повторяла: «Майор, твое дело ракеты и не суйся в балеты». Так вот за Щедрина и Плисецкую отвечать на такой вопрос не стану. Не мог же я их спрашивать: почему вы оба так хорошо ко мне относитесь? А о себе скажу следующее. Еще на курсантской скамье я проникся любовью к театру. Ее привил мне мой большой друг, главный художник Театра имени Марии Заньковецкой Мирон Киприян. В молодости он занимался балетом и даже одно время танцевал с Плисецкой. И он мне не раз говорил: «В мире не существует балерины лучше Майки. Провидением она создана для танца». Благодаря тому же Провидению я, познакомившись с Плисецкой, сделал все, что было в моих силах и способностях, для того чтобы не потерять ее благосклонности. За те годы, когда балерина выступала в Большом театре, я не пропустил ни единого ее спектакля, ни единого мероприятия в столице с ее участием. Буквально! Никогда я не приходил на ее выступления без цветов. За истекшие времена я написал о ней сотни, тысячи заметок в различные издания Советского Союза, России и мира. Ни о ком другом я не писал столько, сколько о Плисецкой. На 70-летний юбилей я подарил Майе Михайловне собственными руками переплетенную книгу моих о ней материалов из разных изданий. Балерина всплеснула руками: «Господи, Мишенька, сколько же мы с вами наговорили!» (Композитор и балерина обычно меня называли – Мишенька или милый Михаил Александрович). Мои дневники, о которых уже упоминалось, оцифрованы до миллениума включительно. Плисецкая в них упоминается 4017 раз. Полагаю, да нет – уверен, что за четверть века после миллениума число упоминаний будет гораздо большее. В это не все поверят, но, когда Майя Михайловна звонила мне из Мюнхена, мы могли разговаривать с ней часами. К слову, в тот же год миллениума я выпустил, пожалуй что, и главную книгу в своей жизни «Встречная полоса. Эпоха. Люди. Суждения». В ней собраны несколько сотен заметок об известных в стране и мире личностях, с которыми меня щедро свела жизнь. Два самых больших очерка – о Плисецкой и Щедрине. И оба они выправили мою рукопись до запятой, к чему я еще вернусь. На обложках книги – портреты 180 героев. Открывается галерея именно фотографиями Плисецкой и Щедрина. Во время моих многочисленных встреч с ними я записывал по горячим следам все, что они мне говорили. Вот так, опять же буквально: приходил домой и тщательно, в подробностях, сколько позволяла память, фиксировал наше общение.

Летом 2022 года в Москве состоялось открытие музея – мемориальной квартиры Майи Плисецкой. Квартира дарована Театральному музею имени А. А. Бахрушина супругом балерины Родионом Щедриным. Она стала двенадцатым филиалом музея. Так вот у меня есть артефакты, касающиеся выдающейся супружеской четы, которых наверняка нет в филиале музея. Скажу без ложной скромности, но и в пору моей капитанской молодости, и в нынешние мои уже почтенные годы – всегда я отдавал себе отчет в том, с кем имею дело, чьим добрым отношением фортуна меня одарила. Как на духу признаюсь своему читателю: дружба с Родионом Константиновичем и Майей Михайловной – главная гордость моей жизни. Ну и как о таком не поделиться с миром? Что и делаю с превеликим удовольствием. И да поможет мне Господь Бог закончить этот труд…

Часть 1. Майя

Майя Михайловна, обладавшая исключительной памятью, любила вспоминать свое раннее детство. Реже вспоминала отрочество – сплошь трагическое, более того, серьезно ее травмировавшее. На этом, впрочем, мы еще обязательно остановимся. Пока же о другом. Кто читал ее первую книгу «Я, Майя Плисецкая…», тот наверняка обратил внимание на обилие потрясающих подробностей. Примечательно, что она не вела дневников в обычном их понимании. Однако, написав за первой книгой еще две книги воспоминаний, в каждой удивляла нас нюансами, деталями, штрихами, мелочами и тонкостями, более характерными для людей пишущих, а не танцующих. И объяснение этому до примитивизма простое: талантливый человек во всем талантлив. А Плисецкая была гениальной, что бы о ней ни говорили и ни писали как многочисленные поклонники, так и столь же значительный отряд ее не признающих. При этом те и другие не смогут отрицать главного: балерина Плисецкая – наиболее яркая звезда не только отечественного – мирового балета. Скажу даже больше: в определенном смысле Майя Михайловна как бы и закрыла тему классического балета на современном этапе, не просто достигнув в нем всех мыслимых и даже немыслимых высот, но и развив, продвинув его к таким горизонтам, до которых в обозримом будущем вряд ли кто из ее последователей дотянется. А становиться сегодня на пуанты и не быть последователем этой величайшей балерины всех времен и народов даже теоретически невозможно.

Проще говоря, Плисецкая побила раз и очень надолго (если не навсегда!) любые возможные балетные рекорды. Даже в очень солидные для балерины годы она с завидной регулярностью появлялась на самых престижных мировых сценах. И вовсе не потому, что ею двигало только неуемное творческое тщеславие, хотя она его была и не лишена. Просто ее везде и всюду люди хотели видеть. (Между прочим, еще в 65 лет, разогревшись как следует, Майя Михайловна спокойно делала шпагат, и я при этом не раз присутствовал!). За свои же активные годы пребывания на сцене она станцевала все, что в принципе можно было станцевать на балетной сцене. Плюс еще – все, что хотела. За вычетом «Жизели». И то не станцевала, потому что, как сама признавалась: «Что-то во мне противилось, сопротивлялось, спорило. Уж как-то не вышло. Хотя, наверное, если бы очень хотелось, я бы своего добилась, станцевала». Никто еще не повторил такого масштабного балетного подвига. И – не повторит. У Плисецкой единственной во всем подлунном мире были несколько собственных, только для нее поставленных, танцевальных спектаклей, и почти все они стали вещами классическими. История мирового балета подобных аналогов тоже не знает. Наконец, ни одна современная балерина, не говоря уже о танцовщицах прошлого, даже приблизиться не может к той непостижимой для человеческого воображения численности выступлений, которые были в активе Плисецкой и которые продолжали увеличиваться, поскольку она, как уже говорилось, вполне обоснованно выходила на сцену и в очень преклонных годах.

Книга рекордов Гиннесса в этом смысле может отдыхать, ибо уже никто в мире не сможет установить точную цифру сценических выступлений балерины. Теоретически подобный отсчет можно провести только по Большому театру, куда Плисецкая поступила после хореографического училища в 1943 году, да по мировым гастролям, которые начались у нее с 1947 года. А как быть с ее выступлениями, скажем, на фронтовых подмостках? Ведь доподлинно известно, что юная Майя танцевала для бойцов Красной армии еще в 1942 году. Вот документ – командировочное удостоверение: «Предъявитель сего Плисецкая М. М. командируется в действующую армию сроком с 5 мая 1942 года по 1 июля 1942 года». Она была тогда ученицей восьмого класса. Кто, далее, сможет хотя бы приблизительно подсчитать ее выступления в домах культуры, клубах и просто на дощатых подмостках стадионов и парков СССР, о которых сама она писала: «Пришлось «обтанцевать» тысячи крохотных клубных сцен, нетопленых кривополых площадок, исколесить сотни растерзанных, немощеных дорог, проложить множество тягостных маршрутов, настудить, намучить ноги. Элегантность моя давалась кровью».

Стремительное взросление в семейном окружении

Майя родилась семимесячной. И – левшой. В школе ее переучили на правшу. Таковы были тогда нравы. Так что писала балерина правой. Но могла и левой. Таким образом, являлась амбидекстром – человеком, обладавшим отлично развитыми полушариями мозга в одинаковой степени. О таких детях существуют многочисленные мифы, и, как правило, все они ложные. Применительно к этой конкретной малышке ложные вдвойне, потому как ходить она начала в восемь месяцев и, держась за спинку детской кроватки, подолгу прыгала. Сие нестандартное обстоятельство подвинуло всю многочисленную семью Мессереров к мысли о том, что среди них появилось дитя крайне необычное, исключительное, которому предначертано большое будущее. В еврейских семьях, впрочем, это типовое убеждение: кто-нибудь да и станет известным. Насчет многочисленности семейства тоже требуются пояснения хотя бы потому, что сама Майя Михайловна часто повторяла: «Родственниками Господь меня не обидел».

Кого она при этом имела в виду? Прежде всего деда по матери – Михаила Борисовича (Менделя Берковича) Мессерера. Этот высококлассный зубной врач в 1907 году переселился из Литвы в Москву на Сретенку, 3, квартира 3, на третьем – последнем – этаже. Бабушка Сима Моисеевна – мама мамы – запомнилась Майке лишь своим затянувшимся увяданием и тем, что ее лечил врач-китаец в широкополой пиратской шляпе. У Мессереров было двенадцать детей. Не все выжили. Скажем, Пнина умерла девятилетней от воспаления мозга. Азарий одним из первых Мессереров избрал себе драматическую стезю и стал Азариным. Работал на сцене со Станиславским, Немировичем-Данченко, Мейерхольдом. Михаил Чехов был его закадычный друг. До сих пор сохранилась их многолетняя переписка, ставшая семейной реликвией. Еще в 1929 году он стал заслуженным артистом республики. Майя видела дядю на сцене МХАТа.

Погодок Азария – Маттаний – взял тот же псевдоним Азарин. Но занимался экономикой. По доносу жены его посадили на восемь лет. В Соликамском концлагере Маттаний встретился и подружился с актером Алексеем Диким, который впоследствии играл в кино Сталина. Что и спасло жизнь дяди. Он стал помощником Дикого в самодеятельном тюремном театре. Как утверждала Майя Михайловна, этот ее родственник просто-таки поразительно был похож на Бетховена. Он и умер от легочной болезни в одном возрасте с великим музыкантом – в 57 лет.

Асаф обладал врожденным даром танцора. Майя Михайловна не раз говорила, что этот дядя много талантливее ее самой. А мои сомнения на сей счет развеяла таким примером. Асаф начал заниматься балетом в 16 лет, что само по себе трудно воспринять. А через два года его пригласили в труппу Большого. Такого случая в истории театра никогда не наблюдалось. Еще дядя был и педагогом от Бога. У него занимались Уланова, Васильев, Максимова. «Его класс, Мишенька, лечил мои исстрадавшиеся ноги. Практически всю сознательную жизнь я рысью мчалась в его класс. Мои успехи – его школа. Педагог от Бога и человек – душа. В театре его все любили».

Элишеву все звали Элей. Неудачница в мире искусства. Очень хорошо играла в театре Юрия Завадского и в Ермоловском. Но по разным причинам ее четырежды увольняли. И она четырежды восстанавливалась через суды. Умерла в молодом возрасте от рака.

Суламифь все сокращенно звали Митой. Танцевала в Большом. Личность сколь талантливая, столь и поразительно противоречивая. Когда маму Майи посадили в тюрьму, взяла племянницу к себе и растила как собственную дочь. Но при этом садистски, сладострастно и постоянно попрекала племянницу куском хлеба. Сына Мишу тоже отдала в балет и, используя все семейные связи, добилась того, чтобы он получил дебют в Большом театре. В роли Зигфрида должен был танцевать со своей двоюродной сестрой Плисецкой. «На мое смущение и робкие возражения было отрезано: «Ты мне всем обязана. Это же я хлопотала за твою мать и воспротивилась, когда пришли забирать тебя в детский дом?» Мой брат Александр все годы тюремных скитаний матери жил у Асафа. И ни разу ни он, ни жена его, художница Панель Судакевич, ничем не попрекнули его». В конце семидесятых Суламифь с сыном попросили политического убежища в американском посольстве Японии. Став «невозвращенкой», переехала в Англию. Работала педагогом в театре Ковент-Гарден. К званию народной артистки России получила орден Британской империи «За заслуги перед искусством танца». Возведена королевой Британии Елизаветой в рыцарское достоинство. К своему 90-летию награждена японским орденом Святого сокровища и Золотых лучей. А уже в лихие ельцинские годы брат Миша приехал в Москву и подал в суд иск к сестре, чтобы отобрать гараж, когда-то его маме принадлежавший. И даже не встретился с Майей…

По мнению Майи Михайловны, самым красивым среди братьев и сестер Мессереров был Эмануил. Вдобавок еще и чрезвычайно скромного Нулу любила вся семья. Тяги к искусству он не испытывал, зато стал очень приличным инженером-строителем. Погиб двадцатипятилетним в первый год Великой Отечественной войны от фашистской фугасной бомбы, когда дежурил на чердаке собственного дома. Младший сын Мессереров Аминадав обнаружил в дымящихся развалинах только одну руку брата.

Аминадав тоже стал инженером, только электриком. Запомнился Майе Михайловне своей какой-то неестественной, почти болезной сострадательностью и желанием разделять с родственниками их тяготы и невзгоды. Всем и все чинил, выстаивал в очередях за дефицитом. Жена бросила его именно из-за патологической филантропии.

Самым младшим ребенком Михаила Борисовича Мессерера стала дочь от второй жены Раисы Марковны – Эрелле. Когда он умер в эвакуации под Куйбышевом на втором году войны в 76 лет, – дочери исполнилось два года.

Рахиль – мама Майи – очень хорошо училась в школе и с детства мечтала о карьере актрисы. В числе первых окончила ВГИК. Еще в студенческие годы начала сниматься в немом кино, став звездой по имени Ра. Ее прекрасная библейская внешность – черные волосы с ровным пробором, темные глаза, тонкие черты породистого лица необычайно подходили для кинематографа. Ей доставались, как правило, роли восточных женщин, страдающих от законов шариата. В 1920-е годы Ра Мессерер снялась в таких фильмах, как «Вторая жена», «Прокаженная», «Долина слез», «Сто двадцать тысяч в год». В те же студенческие годы Рахиль вышла замуж за Михаила Плисецкого. Их познакомил однокурсник, младший брат Михаила. Какое-то время Рахиль колебалась между братьями, как в той известной песне: «Кто из них желаннее, руку сжать кому? // Сердцем растревоженным так и не пойму. // Хоть ни в чем не схожие, оба хороши… // Милая рябинушка, сердцу подскажи». Выбрала старшего Мишу и крепко его полюбила. Он отвечал тем же. Даже когда ее стряпня оказывалась из рук вон плохой – ел и нахваливал. Отец с матерью практически никогда не ссорились. Во всяком случае, Майя Михайловна не могла вспомнить хотя бы «завалящего скандальчика в семье». Из чего следует неоспоримый вывод: девочка росла в родительской любви и согласии.

Когда Михаила Плисецкого назначили генеральным консулом в Баренцбурге и начальником советской концессии угольных рудников Шпицбергена, семья поехала с ним. Быт встретил их сложностями невероятными: ни благоустроенности элементарной, ни тем более хоть каких-то развлечений. Все это Рахиль изо всех сил стремилась создавать сама. Вместе с другими женщинами шила одеяла, устраивала самодеятельные театральные представления. И с радостью растила Майю с Аликом.

…Почти полтора десятка лет я имел счастливую возможность общаться с Рахилью Михайловной. Однажды спросил ее: если исключить трагически тяжелые тюремные годы, то что больше всего ей помнится из прошлой жизни? Не задумываясь, многое повидавшая на своем веку женщина ответила: «Время, проведенное на Шпицбергене. Молодой была и горя еще настоящего не вкусила».

Мужа арестовали за «шпионскую деятельность» весной 1937 года. Рахиль кормила грудью малыша Азарика, когда за ней пришли в первый раз. Грудничок на руках ненадолго отсрочил арест. Но уже было ясно, что трагедии не избежать. Рахиль отдала двенадцатилетнюю Майю сестре Суламифи, Алика – брату Асафу. С новорожденным Азариком отправилась по этапу в так называемый АЛЖИР (Акмолинский лагерь жен изменников Родины). К счастью для Рахиль, ее брат Асаф в то время находился на пике балетной карьеры. За его здоровье однажды поднимал тост сам Сталин. Семья умоляла Асафа помочь сестре. И тот сумел заручиться поддержкой заместителя наркома НКВД. По его распоряжению матери с ребенком лагерь заменили на вольное поселение в Чимкенте. Что стало спасением для обоих. У семьи появилась возможность отправлять страждущей Рахили посылки с продуктами. Однажды в коробке оказались несколько конфет «Мишка на Севере». Бедная женщина подумала, что это тайный код от родни: видно, муж Мишка вернулся. Долгие годы она упорно отказывалась верить в то, что супруг мертв, и на каждом шагу искала знаки, подтверждающие, что он вернется. Правду о его судьбе она узнала лишь много лет спустя.

За два месяца до начала войны осужденной с маленьким Азариком разрешили вернуться в Москву. Рахиль всецело посвятила себя заботам о многочисленной родне и собственных детях. Майя Михайловна эту материнскую черту охарактеризовала так: «Был у нее и «пунктик». Родственники. Родственники ближние и дальние. Все родственники должны жить дружно, помогать друг другу, танцевать друг с другом и даже, если придется, друг с другом петь. Бацилла эта запала в нее от того же деда, который приходил в неистовое умиление от совместных танцев Асафа и Суламифи. Моего отца, так же как и меня до дня сегодняшнего, эта «родственникомания» раздражала и раздражает. А характер у мамы был мягкий и твердый, добрый и упрямый. Когда в тридцать восьмом году ее арестовали и требовали подписать, что муж шпион, изменник, диверсант, преступник, участник заговора против Сталина и прочее, и прочее, – она наотрез отказалась. Случай по тем временам героический».

Все трое детей Рахили Михайловны добились определенных успехов в балете. Спектакли с участием «старшенькой Майи» она часто посещала. Много раз мы сидели с ней в партере рядом. Некоторые зрители ее узнавали и просили дать автограф. Рахиль Михайловна всякий раз каллиграфически и скромно выводила: «На долгую память Имярек от мамы Майи». По гроб жизни не забуду, как однажды к ней подошли две болгарки и стали восхищаться танцем дочери. А я, грешен, перед этим, по заданию Майи Михайловны, развлекал и в некотором смысле ублажал мэра Клайпеды Алоизаса Полвиловича Вянцкуса. (У Щедрина и Плисецкой был дом для круглогодичного проживания в районе Тракайских озер Литвы.) Так вот мы с мэром в буфете приняли по несколько бокалов шампанского, и я, расхрабрившись, стал переводить восторги болгарок (учил язык в училище). Рахиль Михайловна пыталась меня урезонить, дескать, я все понимаю. Но Остапа, как говорится, понесло. На следующий день я позвонил ей, извинился за свой нетрезвый треп и услышал: «Да что вы, Мишенька. Я совсем на вас не сержусь. Вы как толмач были так уморительны, что я от души посмеялась. До следующих встреч!»

В последние годы жизни Рахиль Михайловна получила возможность часто путешествовать. Она гостила в Англии у сестры Суламифи. Полгода провела на Кубе, где работал младший сын Азарий. В сопровождении среднего сына Александра много путешествовала по Америке. Суждено было этой, так много перенесшей женщине, испытать на старости лет еще одну тяжелейшую трагедию – смерть сына Александра. Сама она скончалась на 92-м году и похоронена в семейной могиле на Новодевичьем кладбище.

Михаил Эммануилович – отец Майи – родился в семье Менделя Мееровича и Симы Израилевны Плисецких. В Гражданскую войну воевал за красных. Членом РКП(б) стал в 1919 году. Учился в Экономическом институте, занимался производством первых советских фильмов на киностудиях «Бухкино» и «Звезда Востока». Тогда и женился на звезде немого кино Ра Мессерер. Потом работал во ВЦИК, в народных комиссариатах иностранных дел и внешней торговли. С 1932 года – руководитель советской угольной концессии на острове Шпицберген и одновременно генеральный консул СССР. По возвращении в Москву возглавил «Арктикуголь». Арестован весной 1937 года по обвинению в шпионаже. Расстрелян 8 января 1938 года.

У меня всегда было и по сию пору остается такое впечатление, что маму свою Майя Михайловна любила, а отца боготворила. Сдается мне, что с раннего детства и до смертного одра он виделся ей в ореоле этакой мученической святости. Хотя и вспоминала о нем со своей обычной цветистой ироничностью, никогда, к слову, ее не покидавшей: «Отец был уроженцем тихого яблоневого, пропыленного города Гомеля. В восемнадцатом, семнадцатилетним подростком, «записался в коммунисты», вступил в партию. Как и все донкихоты той лихой годины, он исступленно верил в – ясную сегодня и младенцу – абсурдность трагической затеи сделать все человечество счастливым, дружелюбным и бессребреным. За десяток лет до развязавшей языки перестройки я как-то сказала в запале одному старому музыканту, ненавидевшему все сопряженное со словом «советский»: «А мой отец был честный коммунист». Каким же долгим ледяным взглядом, полным сожаления, смерил он меня. Если честные коммунисты тогда и были, то они были скудоумными, наивными донкихотами. За свое легковерие и прожектерство отец заплатил сполна. В 1938 году чекисты расстреляли его, тридцатисемилетнего, а в хрущевскую оттепель посмертно реабилитировали «за отсутствием состава преступления». Какая банальная заурядная история!»

И далее: «В начале нестерпимо морозного декабря тридцать четвертого года на заднике сцены шахтерского клуба, затерявшегося во льдах Шпицбергена, висел в черном крепе намалеванный шахтерской рукой портрет Кирова. Его убили в Ленинграде. Был митинг всей советской колонии, положенный по такому случаю. Гневную речь хриплым от волнения голосом держал заместитель отца Пикель. Он слыл первым оратором в Баренцбурге. В 1937 году Пикель был одним из главных участников очередного звериного сталинского процесса. И был расстрелян. Только сейчас, к склону прожитой жизни, стала высвечиваться мне некая страшная связь имен. Пикель был секретарем у Троцкого. Все, что хоть краем, хоть косвенно было связано со словом «Троцкий», выжигалось Сталиным каленым кровавым огнем. Отец всю жизнь дружил с Пикелем. И мать часто повторяла мне, что отец был верным в дружбе. Когда Пикель остался не у дел, без работы, в политической опале, отец взял старого друга в свою команду на Шпицберген заместителем. До Шпицбергена Пикель директорствовал в Камерном театре Таирова. Разгром, учиненный талантливому театру, был, выскажу свою мрачную догадку, связан и с политической родословной Пикеля. Как гибель Мейерхольда всегда кроваво отсвечивает во мне все тем же именем – Троцкий: посвящение Мейерхольдом одного из своих спектаклей Троцкому упорно засело в коварной, мстительной, палаческой памяти Сталина».

Два замечания по поводу этих двух цитат. В последующем издании своей первой книги «Я, Майя Плисецкая…» вместо «ясную сегодня и младенцу» мы находим «и юнцу». Хотя тоже уничижительно, но все же не так примитивно, как в первом случае. Ибо нельзя ни при каких условиях утверждать, что идея, перевернувшая мир, может быть ясна младенцу. Она, та идея, и сегодня не до каждого взрослого-то доходит. Как по мне, так надо было убрать и слово «скудоумными». Поскольку люди, свершившие такую Великую Октябрьскую революцию, ну хоть ты тресни, не могли быть скудоумными по определению.

Далее, наша гнилая, в массе своей троцкистская либерастия, так много сил потратившая на изничтожение Сталина, долгие годы пыталась навязать нам мысль о том, что если бы Троцкий пришел к власти, то мы бы стали вполне себе европейской державой и не случилось бы Великой Отечественной войны. Это очень большая проблема, и о ней говорить здесь не место. Скажу о другом. В идейной борьбе против Сталина у троцкистов не существовало шансов победить. Как нынче модно писать: от слова «совсем». В 1927 году Сталин предложил Троцкому провести общепартийную дискуссию. Членов партии тогда насчитывалось 854 тысячи. Голосовало 730 тысяч. Сталина поддержали 724 тысячи, Троцкого – 6 тысяч. Увы, но в их числе был и отец Плисецкой.

Что же касается советского государственного и культурного деятеля Ричарда Витольдовича Пикеля, то Майя Михайловна тут попросту ошиблась. Он не был секретарем у Троцкого, а секретарствовал у Овсея-Гершен Ароновича Радомысленского – Григория Зиновьева, одного из главных претендентов на лидерство в коммунистической партии. Эсер Е. Е. Лазарев о нем писал: «Ленин стал разливать свой яд через обычный канал – через своего послушного и верного лакея – энергичного, циничного, деревянного и бессердечного опричника – «товарища Зиновьева». А о Пикеле Елена Семеновна Булгакова вспоминала: «Главискусство решило снять со сцены пьесы Булгакова «Дни Турбиных» в МХТ и «Багровый остров» в Камерном театре. Третья пьеса того же автора «Зойкина квартира» уже снята с репертуара Театра им. Вахтангова. Перед тем был запрещен уже репетировавшийся в Художественном театре «Бег». И Ричард Пикель – тот самый Пикель, которому через очень короткое время суждено было стать одной из первых жертв в дьявольской мясорубке обвинений и расстрелов 30-х годов, – пока находившийся на высоте Ричард Пикель объявил удовлетворенно: «В этом сезоне зритель не увидит булгаковских пьес. Снятие булгаковских пьес знаменует собой тематическое оздоровление репертуара».

Другой вопрос, что и Пикеля, и Плисецкого Троцкий знал преотлично. Они оба были, если так можно выразиться, замечательными офицерами в армии Льва Давидовича Бронштейна – Троцкого, а отнюдь не прекраснодушными донкихотами. По крайней мере, как истинные служители идей последнего, готовы были выполнить любой приказ своего кумира. А «демон революции» Троцкий еще в 1927 году на Пленуме ЦК, когда Сталин впервые предложил исключить его из партии, взял слово и, обращаясь к своим политическим противникам, сказал: «Вы – группа бездарных бюрократов. Если станет вопрос о судьбе советской страны, если произойдет война, вы будете совершенно бессильны организовать оборону страны и добиться победы. Тогда, когда враг будет в 100 километрах от Москвы, мы сделаем то, что сделал в свое время Клемансо, – мы свергнем бездарное правительство; но с той разницей, что Клемансо удовлетворился взятием власти, а мы, кроме того, расстреляем эту тупую банду ничтожных бюрократов, предавших революцию. Да, мы это сделаем. Вы тоже хотели бы расстрелять нас, но вы не смеете. А мы посмеем, так как это будет совершенно необходимым условием победы».

Разумеется, двигаясь как бы по сослагательной исторической стезе, мы можем предположить, что вряд ли Троцкий, приди он к власти, был бы столь кровожаден, как Сталин. Но это как знать. Даже судя по приведенному высказыванию «демона революции», уже не говоря о чинимых им зверствах в Гражданскую, лично у меня оптимизма насчет лояльности Льва Давыдовича к политическим врагам очень мало. А у Майи Михайловны такой оптимизм, что называется, наличествовал. Тем более что писала она свою первую книгу в период, когда перестройка не просто «развязала языки», а форменным образом буйствовала в общественном сознании, особенно в СМИ, взнузданными отечественными либералами, в основном наследниками тех самых троцкистов. Не будь балерина столь сильно ими подогрета, она бы вряд ли описывала прошлое своей семьи и страны столь густо-темными красками. Она часто высказывалась в суждениях резко, нередко позволяла себе даже непредсказуемые поступки, что видно хотя бы из письма Н. С. Хрущеву: «Последние несколько лет я вела себя из рук вон неправильно, не понимая той ответственности, которая лежит на мне как на артистке Большого театра. Прежде всего я, что называется, безудержно «болтала языком», что абсолютно непозволительно для человека, который так на виду, как я. Часто я нетактично вела себя на приемах, беседуя главным образом с иностранцами». Все так. Однако Майя Михайловна никогда не была кровожадной и мстительной. Мы с ней несколько раз касались темы репрессий, и однажды она заметила: «Нет, я никогда не прощу той коварной сталинской власти горя, содеянного мне и моей семье. Правда, что и мстить я никогда не стану».

Здесь я должен заметить еще и то, что Майя Михайловна была аполитичным человеком. Она много, временами запоем, читала художественную литературу – зарубежную и особенно русскую классику. Но почти совершенно не интересовалась периодикой. В газетах и журналах обращала внимание только на публикации, связанные с театром, музыкой, балетом, вообще с культурой. А чем-нибудь бытовым или общественно-политическим интересовалась крайне редко. Говорила мне: «Меня на политинформацию в Большом можно было затянуть только на аркане. И я, Мишенька, следую заветам профессора Преображенского насчет советских газет. Не читаю их не только перед обедом, но и вообще никогда». В этой своей почти космической отдаленности от политики, от сложных исторических перипетий и реалий она очень напоминала мне Шерлока Холмса. Помните:

«– Коперник? Знакомая фамилия. Что он сделал?

– Боже мой, так ведь это же он открыл, что Земля вращается вокруг Солнца! Или этот факт вам тоже неизвестен?

– Но мои глаза, Ватсон, говорят мне, что, скорее, Солнце вращается вокруг Земли. Впрочем, может быть, он и прав, ваш Коперник.

– Простите меня, Холмс. Вы человек острого ума, это сразу видно! Как же вы не знаете вещей, которые известны каждому школьнику?

– Ну, когда я был школьником, я это знал, а потом основательно забыл. В любом случае для меня это бесполезная информация, засоряющая мозг».

Майя Михайловна никогда свой мозг не засоряла тем, что считала пустячным и не стоящим ее внимания. И правильно делала. Не хватало еще, чтобы она по телетусовкам бегала.

К чему я все это излагаю. После каждого публичного выступления Плисецкой, да даже после каждой моей публикации о творчестве балерины, обязательно находились ее злые критики. Когда – больше случалось, когда меньше, но всегда. Балерину обычно попрекали ненавистью к советской власти, вообще ненавистью к людям. За редким исключением у нее якобы все болваны, уроды, негодяи и подлецы. Они гадят, подсиживают, врут и стучат. Вот она о партнере: «Я свернула Ефимову спину, автоматной очередью пронеслось у меня в мозгу. Не будет премьеры. Пропала моя Анна Сергеевна». И первая мысль ее – о собственной роли. Партнер – как декорация. Как будто каблук сломала. Вот она, что говорила про детей: «Советские люди воспитаны на притворном, ханжеском участии к детям». А сама-то детей любит не ханжески, по-настоящему: «К концу августа беспокойство иного рода охватило меня. Появились все признаки, что забеременела. В Москву надо возвращаться. А может, родить? И расстаться с балетом? Ан жалко. После «Спартака» и чешского турне я в хорошей форме. Худая. Повременю маленько. Срок еще есть. Танцевать или детей нянчить – выбрала первое. Щедрин без восторга, но согласился. В Москве врач удостоверил. Беременна. Но аборт раньше октября делать не стоит. Не созрел еще плод».

В другом месте балерина не лучшим образом высказывается о простых людях-тружениках: «Из замысленного большевиками Дворца с Лениным на самой макушке, как известно, тоже ничего не вышло. Одно название да почтовые марки. Только попусту взорвали старинный красавец-храм Христа Спасителя. Опять погорячились. Почва не та. Теперь на этом месте полощут свои дебелые телеса в бассейне «Москва» труженики Москвы и Московской области».

А вот более чем странные рассуждения о собственной судьбе: «Почему нас оставили в школе? Не выгнали? Отчего позднее приняли в Большой театр, театр императорский? Этот вопрос я не раз задавала самой себе, близким своим. Я училась любимому делу. Участвовала во взрослых спектаклях. Выходила на сказочную сцену Большого. Под звуки великолепного оркестра. На меня ставили танцы. У меня была чистая постель. Не голодала. Клеймо дочери «врага народа» не погубило моего жизненного призвания. Я избежала преисподней советского детского дома, куда меня хотели было забрать. Я не попала в Воркуту, Освенцим, Магадан. Меня мучили, но не убили. Не сожгли в Дахау». Больше всего негодования у недоброжелателей балерины всегда вызывало ее высказывание о том, что коммунизм хуже фашизма. Стало быть, фашизм, соответственно, лучше.

Не перегруженная основательным базовым образованием Майя Михайловна о многих вещах рассуждала именно так, по-обывательски, без широты взгляда и глубины понимания, без постижения сложных общественных явлений. Взять хотя бы сравнение коммунизма с фашизмом. Вот здесь уж точно и юнцу должно быть понятно, что коммунизм – это прежде всего – фундаментальное равенство и братство, а фашизм – фундаментальное же неравенство и господство одних над другими. И после этого уже любые рассуждения на такую тему бессмысленны. Конечно же, мне досадно и даже обидно, что мой любимый кумир позволила себе подобное высокомерие и снобизм. Но вот что я вам скажу, дорогие друзья, даже заведомо зная, что не смогу никого переубедить. Попытайтесь все же понять мою героиню и простить ее. Хотя бы как гениальную балерину и как дочь убиенного отца. Право же, это не так уж и мало для того, чтобы смилостивиться…

У отца Майи Михайловны было два брата и две сестры. Старший Лестер Плезент еще до революции эмигрировал в США и там не просто сколотил себе капитал, а еще существенно продвинулся по иерархической лестнице, став советником президента Джона Кеннеди по юридическим вопросам. «Эта родственная связь ретиво шилась в строку моему идейному отцу на ночных пытках и допросах в подземельях Лубянки, моей растерянной матери с семимесячным младенцем в забитой рыдающими и воющими бабами камере Бутырской тюрьмы, мне, горемычной, «невыездной». Два двоюродных брата – Ситендли и Эмануэль – проживали в Нью-Йорке, но с ними Майя Михайловна никогда не встречалась. Владимир Менделевич Плисецкий окончил ВГИК. Как артист-каскадер участвовал в антрепризе знаменитой певицы Клавдии Шульженко. Его номер «Трио кастелио» считается цирковой классикой. Воевал с первых дней войны в парашютно-десантном полку. В день своего рождения 31 декабря 1941 года убит немцами во время десантирования.

Сестры отца – Елизавета Езерская и Мария Левицкая – проживали в Ленинграде.

Постижение танца

И вот такое громадное по московским меркам семейство практически единодушно решило, что рыжей Майке уготован единственный жизненный путь – подаваться в балерины. На балетный экзамен ее привела Суламифь – Мита. Приемную комиссию возглавлял тогда сам директор балетной школы Виктор Александрович Семенов. Осмотрев девятилетнюю девочку профессионально наметанным глазом, он потребовал: «Ну-ка, реверанс покажи». И после распорядился: «Берем».

Майю определили в класс Долинской. Плисецкая всю жизнь потом вспоминала своего первого балетного педагога как величайшее везение в жизни. Немножко полноватая, Евгения Ивановна обладала врожденной пластичностью и поистине ангельской терпеливостью, что есть едва ли не главное достоинство всякого настоящего педагога. Долинская еще хорошо играла на рояле и потому внятно, доступно доносила до своих учеников музыкальные фразы, точно и органично сопрягая их с танцевальными движениями. Плисецкая всегда подчеркивала: без чувства музыкально такта нет и не может быть хорошего танцовщика. Сама Майя Михайловна с этим чувством определенно на свет божий появилась. Не зря же Щедрин часто повторял, что «вышел на Плисецкую» именно через музыку: «У Майи всегда были хорошие отношения с музыкой. Мы ведь и познакомились с ней после того, как я услышал ее пение. Это произошло в доме Лили Брик, с которой мы дружили. Ее муж Василий Катанян коллекционировал звуковые автографы друзей дома. Тогда, в 1955 году, только появились первые катушечные магнитофоны, и Катанян записывал свою коллекцию на огромный магнитофон «Днепр». До сих пор вспоминаю эти бобины с пленкой, падавшей на пол и путавшейся под ногами. Однажды они спросили меня: «Не хотите ли послушать, как поет балерина из Большого театра?» Я согласился и вдруг услышал чистый голос, исполнявший сложнейшую музыку прокофьевской «Золушки» и подражавший бою часов в эпизоде, где Золушка теряла свою туфельку. Я был поражен и стал спрашивать: кто такая? кто такая? Мне отвечают: балерина, рыжеволосая красавица. Так мы и познакомились».

Но то, что именно педагог Долинская железно отшлифовала у своей ученицы то самое феноменальное чувство такта, сомнению не подлежит. Добавлю: любимой ученицы. Евгения Ивановна и партнера для нее подобрала стоящего: «Но главный успех в хореографии Долинской я разделила с Леней Швачкиным в действительно пикантном номере а lа russe «В селе Малом Ванька жил, Ванька Таньку полюбил». Швачкин обладал дюжим артистическим даром, юмористической пластикой, и мы с азартом, соревнуясь друг с другом, отчебучивали занятные коленца, гримасничали, флиртовали, ритмично лущили семечки, плевались, конфузились и уже тогда фантазировали».

А потом семья Плисецких вновь отбыла на остров Шпицберген к «седым снегам». Целый год Майя, уже вкусившая всей мистической прелести танца, тосковала по своей балетной школе. Видя эти терзания дочери, сердобольный отец пошел на крайнюю меру и отправил ее обратно в Москву. Со второго класса и практически до окончания балетного училища с Майей занималась Елизавета Павловна Гердт. В своей книге Плисецкая старается, в меру отпущенной ей деликатности, тактично говорить о том, что педагогом Гердт была не сильно могучим. Просчеты в действиях своих учеников подмечала верно, но как их устранять, подсказать не могла.

«Ты висишь на палке, как белье на веревке», – а что надо сделать, чтобы не висеть? Ваганова сказала бы прозаично: переложи руку вперед. И балерина обретала равновесие. Это и называется школой. Ваганова любила говорить: «На весь урок зажми задницей воображаемый пятиалтынный, чтобы он не вывалился». И балерина на всю жизнь училась держать зад собранным. Всю мою жизнь меня поедом ела тоска по профессиональной классической школе, которую мне толком-то с детства не преподали. Что-то я знала, что-то подсмотрела, до чего-то дошла своим умом, послушалась совета, набила шишек. И все урывками, от случая к случаю. Вот бы в 10–12 лет объяснили тебе все разом!»

И кто бы мог подумать, что величайшая балерина мира, перед которой преклонялись и специалисты, и простые зрители во многих странах, практически всю свою жизнь досадовала от того, что не получила в детстве сполна прежде всего профессионального, а потом уже и общего образования. Наверное, и поэтому Майя Михайловна очень много читала. Повторюсь, просто-таки запоем поглощала всякую литературу. Раскрытую ею одну книгу можно было увидеть на кухне, другую – в гостиной, а третью – вообще в другой квартире. (У супругов на одной лестничной площадке было две квартиры. – М. З.). Родион Константинович часто корил супругу: «Ты бы поберегла свои глазоньки».

Сейчас, когда эта догадка насчет нехватки образования балерины меня посетила, вдруг неожиданной гранью засверкал и любимый анекдот Майи Михайловны. В океане затонул пароход со следующей в Америку делегацией деятелей искусств. Спаслись лишь двое: министр культуры и балерина. Министр – потому что большое дерьмо. А балерина – потому что глупа как пробка. И уже «до кучи» вспомнилось другое любимое выражение великой балерины: «Знаете, Мишенька, мужчины гораздо бы лучше танцевали, ежели бы у них между ног не висели гантели». Или вот: «Мало в жизни такого, над чем мы бы не смеялись. Беда, что над остальным – плачем». Очень остро выступала в ЦДЛ перед писателями. Старушки, ее фаны, шептались: «Да что она говорит, ее за это посадят». Рассказываю ей про это шушуканье: «Мишенька, да кто ж меня посадит? Я же – памятник!»

Чувство юмора всегда или почти всегда – человеческое достоинство. Чувство самоиронического юмора – достоинство двойное. Плисецкая им обладала в полной мере. Спрашиваю: «Майя Михайловна, какими иностранными языками вы владеете?» – «Немецким – на уровне: каля-маля, битте». Еще у нее очень сильно было развито чувство (об этом почему-то тоже именно сейчас подумалось) товарищеской благодарности к своим партнерам-мужчинам. О некоторых из них я расскажу в дальнейшем всенепременно. Ибо, прочитав уже известный читателю очерк о собственном творчестве для моей книги «Встречная полоса» Плисецкая через Щедрина предложила мне добавить встречи-разговоры с Н. Фадеечевым, В. Ковтуном, Бор. Ефимовым. А потом и собственноручно дописала: «И плюс Сергеем Родченко». Но сейчас мне хотелось бы остановиться на том самом Леониде Швачкине, с которым девочка Майя разделяла свой первый сценический успех, когда «Ванька Таньку полюбил». Потому как никто, кроме Плисецкой, – никто о нем сейчас и не вспомнит. Меж тем юноша танцевал в Большом театре, исполняя небольшие, но яркие партии и был кумиром-танцовщиком у москвичей в конце сороковых – начале пятидесятых годов прошлого столетия. Потом Леонид Анатольевич работал педагогом классической хореографии в Цирковом училище. Вместе, кстати, с ярчайшим мимом Ильей Рутбергом и выдающимся танцором-чечеточником Алексеем Быстровым – прототипом героя фильма «Зимний вечер в Гаграх». Зрители и критика всегда ценили Швачкина за неимоверно высокие прыжки «с зависанием». Они представлялись совершенно несоразмерными с его маленьким ростом и слегка даже полноватой фигурой. Все дело в том, что в особо важных партиях, например в «Лебедином озере», где Леонид Анатольевич всегда танцевал шута, рабочие сцены, по его просьбе, в определенных местах прятали маленькие гимнастические трамплины! Балетным фантазером был первый партнер моей великой героини. Как и она сама.

…Отца арестовали 30 апреля 1937 года. Само по себе страшное событие трагическим образом отразившееся на всей судьбе Майи Михайловны, особенно ей врезалось в память еще и потому, что накануне папа принес гостевые билеты на кремлевскую трибуну. И двенадцатилетняя девочка невообразимо радовалась такому счастью. Даже приготовила новенький первомайский наряд, десятки раз примеряя его перед зеркалом. И вдруг – арест. Сдается мне, что от того потрясения Плисецкая до самой своей смерти не оправилась.

Летом 1939 года Майя навестила в Чимкенте находившуюся там на вольном поселении маму и провела с ней 20 дней. И даже успела станцевать в местном театре «Умирающего лебедя». «Мама настояла, чтобы я явилась на публику. «Ты выходишь из формы, будешь бояться зала. Не забывай, ты должна стать хорошей танцовщицей. У тебя есть талант». Какой-то понурый ссыльный играл мне на аккордеоне попурри из балетов Чайковского. Я импровизировала, вставала на пальцы, ломала торс, чередовала арабески».

Пройдут годы, и этот балет Камиля Сен-Санса станет не просто визитной карточкой балерины Плисецкой. Ее исполнение признают лучшим за всю 125-летнюю историю танцевального шедевра. И все же сама она считала лучшим и главным в своей жизни другой балет, правда, тоже связанный с лебедем – «Лебединое озеро» Чайковского. Плисецкая станцевала его многим более восьмисот раз. И на сцене исполняла тридцать лет. Хвала Господу Богу, автор сих строк тот балет видел. И не единожды видел. Видел руки-крылья балерины, словно движущиеся волны. И еще это чудо видели счастливцы Москвы, Нью-Йорка, Харькова, Парижа, Ленинграда, Буэнос-Айреса, Минска, Хельсинки, Киева, Лондона, Одессы, Милана, Риги, Вашингтона, Уфы, Рима, Софии, Токио, Ванкувера, Мюнхена, Тбилиси, Баку, Еревана, Монреаля, Кельна, Варшавы, Лос-Анджелеса, Сиднея, Мельбурна, Филадельфии, Будапешта, Каира, Мехико, Сан-Франциско, Сиэтла, Берлина, Детройта, Праги, Белграда, Питсбурга, Ташкента, Чикаго, Казани, Торонто, Осаки, Бухареста, Лимы, Пекина… Только в Большом театре Плисецкая танцевала три версии, три постановки «Лебединого озера» в редакциях Бурмейстера, Березова, Чабукиани.

Мама вернулась из заточения в апреле 1941 года. А 21 июня того же года состоялся выпуск в балетной школе, в которой весьма успешно училась Майя Плисецкая. На торжественном концерте в честь этого события она танцевала «Экспромт» П. И. Чайковского в постановке Леонида Якобсона. Партнерами-сатирами Майи-нимфы были Глеб Евдокимов и, конечно же, славный, безотказный Леня Швачкин. Сейчас невозможно себе представить, чем явился для юношей тот выпускной «Экспромт», но что касается девушки Майи, то многие годы спустя она признается: «В «Экспромте» Якобсона я впервые полно вкусила и расположенность публики, и радость успеха, пьянящий рокот аплодирующих ладоней, и азарт первопрочтения, но и вняла в некоторых глазах недобрые прищуры зависти. Со всем этим я потом прошла всю свою жизнь. Теперь, из дали прожитых лет, я вижу, что тот памятный предвоенный вечер на сцене филиала Большого нес для меня особое значение. В тот день я шагнула из робкого балетного детства в самостоятельную, взрослую, рисковую, но прекрасную профессиональную балетную жизнь». Подобных знаковых событий в жизни балерины случалось великое множество. Она их помнила, к ним возвращалась не только в своей книге. Что, кроме всего прочего, свидетельствует о главном. Майя Михайловна с молодости выстраивала свою творческую балетную судьбу, не перепоручая этой главной заботы никому: ни родным, ни близким, ни учителям. Сама ее всегда определяла, как тот ваятель, что из каменной глыбы собственноручно высекает скульптурный шедевр.

А на следующий день началась Великая Отечественная война. Майя Михайловна очень хорошо и прочно ее запомнила, опять-таки с потрясающими подробностями, которые густо разбросаны в главе 11-й ее книги. Главка так и называется «Война». Да и просто в бытовых разговорах балерина часто возвращалась в ту лихую годину, с невероятными трудностями и нечеловеческими испытаниями. «Путешествие поездом и житье в Свердловске были сплошными мытарствами. Но так мучилась вся страна, и я не ропщу». Это цитата из книги. А в быту могла, намазывая маслом бутерброд, обронить: «Знаете, Мишенька, в войну черный хлеб был много вкуснее нынешнего белого. Впрочем, – добавляла она, – чернушку я всегда любила». Или вдруг вспоминала, совершенно неожиданно, как бы ни с того ни с сего: «Война для меня – это, прежде всего, холод. А голод уже потом».

Война отпечаталась в памяти Плисецкой и еще по одной чрезвычайно важной причине, для кого-то наверняка малозначащей, но для нее во многом судьбоносной. Дело в том, что ровно год – с пятнадцати с половиной до шестнадцати с половиной лет – она совершенно не занималась балетом. Вспоминала: «Я в очередях простояла, а не у станка». Но поскольку в том возрасте уже основательно, почти до фанатизма, прониклась балетом, то и отлично понимала: еще полгода, не говоря о большем сроке, и с танцем на серьезной сцене можно распрощаться навсегда. Против физиологии не попрешь. Поэтому и заявила маме: «Я еду в Москву!» Та ужаснулась: «Доченька, но ведь тебя же на первой большой станции патруль арестует!» – «Пусть лучше арестуют и на фронт отправят, чем здесь сидеть и наблюдать, как в бревно превращаюсь!»

И многие годы спустя Майя Михайловна не могла сама для себя объяснить, откуда у нее взялось столько решимости на ту дерзновенную поездку в столицу, куда и попасть-то было невозможно без пропуска. Говорила, что, видать, Провидение ее вело, не иначе. И еще очень добрыми и благодарными словами вспоминала выдающегося советского шахматиста Рохлина – мужа балерины Валентины Лопухиной. Говорила, если бы не славный Яков Герасимович, она и билета в Москву не смогла бы купить. Ей бы его просто не продали. А так успела еще пару месяцев позаниматься у педагога Марии Михайловны Леонтьевой и во всеоружии выйти на выпускной экзамен в Московском хореографическом училище. Сдала его с блеском и была зачислена в Большой театр. Свершилось главное событие, определившее всю последующую жизнь Плисецкой. Однажды она сказала мне: «Вот сколько вам, Мишенька, захочется писать обо мне, столько раз и повторяйте мои слова о том, что сцена Большого театра – лучшая в мире. А, пожалуй что, и во всей галактике…»

Галактика Большого театра

…Без малого полвека я регулярно отмечаю в СМИ дни рождения Майи Михайловны и Родиона Константиновича. Нынешний год не стал исключением. Помимо всего прочего, именно 20 ноября, ровно за год до столетнего юбилея балерины, я начал писать эти заметки. Но сейчас не об этом, а о том, что на мои публикации о жизни и творчестве выдающихся деятелей отечественной культуры, как уже говорилось, всегда приходит великое множество откликов. Нынче их только в «Одноклассниках» и во «ВКонтакте» за месяц набралось 13 803. Подчеркиваю – за месяц. Обычно за такое время приходит пара тройка тысяч откликов. Когда рукопись будет готова, численность отзывов, уверен, увеличится кратно. И это несмотря на то, что мой личный блог весьма специфический. У меня объемные и предельно персонифицированные тексты. Грубо говоря, и пишу я «старым казачьим способом», без новомодных прибамбасов, завлекаловок и гэгов. Тем не менее многие люди читают мои строки, да простится невольное бахвальство, с интересом. Меня это, признаться, несказанно радует. В то же самое время ни одна моя публикация, как уже мельком упоминалось, не обходится без критических высказываний в адрес моих героев, о чем тоже сообщалось. Большинство облыжных, а порой и безосновательных касаются именно балерины. О музыканте их поразительно мало. Скабрезных выпадов я здесь не рассматриваю принципиально. А из тех, что претендуют на объективность, чаще всего звучат примерно такие.

«Плисецкая – великая балерина, но не русская по духу, как, скажем Уланова. Нет в ней теплоты и нежности. Снежная королева. Это не умаляет ее достоинств как гениальной танцовщицы. Характерен и тот факт, что в 91-м году она с Щедриным переезжает в Германию, когда Союз уже дышал на ладан. И умирает вне родины. Вспоминается Ахматова: „Я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был“». Валентин Зеленов.

«Талант гениальный. Как человек, очень спорно себя вела в последние годы перед смертью. Давала интервью, в которых просто сквозила нелюбовь к России. И это еще мягко сказано». Ника Победова.

«Супружеский союз Плисецкой и Щедрина – это прежде всего деловое партнерство, а любви между ними, по-моему, не существовало». David Bekchem.

«Ярая антисоветчица была и русофобка. Я читала ее мемуары. Но талантлива, не отнять». Людмила Ларно.

«Великой никогда не была, «техничкой» – не более. Еврейским оком за нашей Культурой назначена от Сионского Кагала». Иван Святослав.

«Еще неизвестно, взлетела бы на Олимп Плисецкая, если бы дядя не подсобил. Но как не порадеть родному человечку? А то бы, возможно, в кордебалете до пенсии прыгала». Валентина Молокович.

Не знаю, как насчет «теплоты и нежности» в танцах Плисецкой. Это вещи смутные и анализу не поддающиеся. Но то, что балерина, говоря современным сленгом, умела зажигать аудиторию, по-моему, и в доказательствах особо не нуждается. Эта пичужка (рост 167 сантиметров, вес, никогда не превышавший 58 килограммов) обладала невероятной, редко встречающейся среди людей, энергетикой. Иначе бы мы не «препирались» с Вознесенским насчет того, какую часть планеты она может сжечь. Ежели говорить, кроме шуток, в танцах Плисецкой, конечно же, наблюдалась некая трудно постижимая магия. Всякий гений, впрочем, ею обладает сполна. После того как Майя Михайловна станцевали Китри в «Дон Кихоте», ей сказали, что находившийся в партере Нуреев плакал в конце первого акта. Когда они встретились, балерина поинтересовалась: «Руди, ты правда плакал или так, по-балетному преувеличил?» – «Конечно, неправда. Я не плакал, я рыдал. Вы устроили пожар на сцене».

Почему супружеская чета переехала в Германию, мельком уже сказано. В дальнейшем еще не раз вернемся к этому их непростому решению. Что же касается «делового партнерства» и «существовала» ли любовь, то про это ведь и вся моя книга.

С советской властью у Плисецкой действительно наблюдались серьезные противоречия и нестыковки. Во след Бродскому она могла тоже сказать: «Мои расхождения с советской властью не политического, а эстетического свойства». На их причинах мы уже частично останавливались, вернемся к ним и в дальнейшем. А вот русофобкой ее нельзя назвать и в силу еврейского происхождения, и потому, что была она космополиткой до мозга костей. Отсюда проистекает следующее, в корне неверное предположение о том, что балерина якобы выполняла какие-то поручения от «сионского кагала». К мировому сионистскому заговору, как и к протоколам сионистских мудрецов, я отношусь в высшей степени иронично и скептично. Но даже если допустить на миг, что подобный заговор возможен, придется согласиться и с тем, что «поручения кагала» Плисецкая выполняла крайне халатно, а точнее – никак. Ибо, повторюсь, была в высшей степени аполитичной. Единственное ее участие в более-менее нашумевшей акции – подписание в 1966 году письма 25 деятелей культуры и науки против реабилитации Иосифа Сталина. И хотя письмо это было инспирировано Лейбом Абрамовичем Хентовым (Эрнстом Генри), деятелем предельно одиозным, вряд ли стоит его записывать в актив международного сионизма. Это целиком предприятие отечественной либерастии. Даром что среди подписантов числились имена Олега Ефремова, Петра Капицы, Валентина Катаева, Константина Паустовского, Михаила Ромма, Андрея Сахарова, Иннокентия Смоктуновского, Георгия Товстоногова, Марлена Хуциева, Корнея Чуковского и других.

Сложнее с упреком в том, что «дядя подсобил», «порадел родному человечку». Тут, наверное, придется отчасти и согласиться. Ибо так уж получилось, что семья Мессерер (Мешойрер) стала на долгие годы едва ли не самой могущественной в балетном мире Советского Союза. Как минимум – самой многочисленной. Во главе ее прочно стоял Асаф Михайлович – артист балета, балетмейстер, хореограф, публицист, лауреат двух Сталинских премий, народный артист СССР. Его вторая жена Ирина Тихомирнова – балерина, балетный педагог, заслуженная артистка РСФСР. Сестра Суламифь – балерина, чемпионка СССР по плаванию, балетный педагог, народная артистка РСФСР, лауреат Сталинской премии I степени. Племянники: Азарий Плисецкий – артист балета, педагог и хореограф, заслуженный артист РСФСР; Наум Азарин – артист балета, педагог, заслуженный артист РСФСР; Михаил Мессерер – советский и британский артист балета, главный балетмейстер Михайловского театра. Ну и, наконец, племянница – Майя Плисецкая. Помогал ли последней семейный клан в ее восхождении к самым головокружительным балетным высотам? Положим, как минимум, не вредил. Хотя в воспоминаниях балерины мы находим и такое: «Художественным руководителем балета в военное время был мой дядя Асаф Мессерер, совмещавший трон руководителя с танцем. Он человек щепетильный и выдвигать племянницу считал недостойным. Щепетильный, щепетильный, но жену свою Ирину Тихомирнову двигал энергично. Мне надлежало исполнить одну из восьми нимф в польском акте оперы «Иван Сусанин». Я, разумеется, огорчилась. Мой разговор с Асафом был краток.

«Я раньше не танцевала в кордебалете!»

«А теперь будешь».

Ослушаться я не могла, но протестовать – протестовала. Вставала вместо пальцев на полупальцы, танцевала без грима, перед началом не грелась. Сам Асаф танцевал с Лепешинской сатира. Наша восьмерка прямо на спектакле не громко, но слышно, ритмично подпевала на мотив глинкинского вальса: «Асафчик мой, красавчик мой». Я не одна творила акт мщения».

Страшный, конечно, акт. И как только бедный Асаф Михайлович переносил подобное «мщение». Но если опять же серьезно, то о чем следует вспомнить относительно той поры, когда Плисецкая пришла в Большой театр. Его сценой тогда безраздельно владели Марина Семенова, Ольга Лепешинская, Суламифь Мессерер, Софья Головкина. Ведущими танцовщиками были Алексей Ермолаев, Михаил Габович, сам Мессерер. А что представляли собой эти сплошь народные артисты СССР? Семенова – лауреат Сталинской премии, в будущем Герой Социалистического Труда. Лепешинская – четырежды лауреат Сталинской премии, третий муж – начальник Генштаба генерал армии А. Антонов. Суламифь Мессерер – орденоносец, лауреат Сталинской премии. Головкина – лауреат Сталинской премии, муж – генерал-лейтенант инженерных войск по космической тематике. Ермолаев – лауреат трех Сталинских премий, Габович – двух. Да и у Мессерера их тоже было две. Другими словами, в балетном море Большого театра курсировали мощные океанские лайнеры, и утлому катерку Плисецкой ой как сложно было лавировать среди них. Вот тут и приходил на помощь в качестве лоцмана дядя Асаф с его семитской мудростью и просто-таки апостольской выдержкой. Первый его дельный совет заключался в следующем: «Майка, не жди у театрального моря погоды. Растолкать локтями «заслуженных» тебе все равно не под силу. Придется ждать. Но не просто жди, стоя за кулисами. Выступай на сборных концертах, в рабочих и солдатских клубах, на летних площадках. Нарабатывай мастерство и опыт на публике. Она нами везде должна восприниматься одинаково». И он, умница, оказался прав на все сто.

…В этом месте позволю себе памятное личное воспоминание. В самом начале восьмидесятых годов прошлого столетия я пришел на службу в газету «Красная звезда». В 1983 году отмечался ее 60-летний юбилей. Как член комиссии по проведению праздничных торжеств, я обратился к Плисецкой с просьбой принять участие в концерте, посвященном юбилейной дате. К тому времени наши отношения с балериной уже позволяли, как я полагал, подобную просьбу. Майя Михайловна мягко, но весьма решительно мне отказала:

– Мишенька, милый, не только к вам, но и на любое иное подобное мероприятие я уже не ходок по соображениям принципиальным. Но прежде всего потому, что еще в молодости я нахлебалась этих сборных солянок по самое некуда. И тогда еще дала себе зарок: никогда больше в них не участвовать. Так что поймите и извините.

Из воспоминаний Плисецкой: «А публика там была замечательная. Плохо одетая, «отоваривавшаяся», евшая по карточкам, недоумытая, но жадная до малейшего проявления искусства, шедшего с убогой доморощенной сцены. В этих концертах и были мои первые «бисы» Лебедя. Публике я нравилась. Успех всегда был большой, хлопали долго и дружно. И вскоре от устроителей концертов приглашений было множество. Я тоже начала спешить, беря по 3–4 концерта в свободный от театра вечер. Успевала после сцены снять лишь свою белую пышную пачку, на балетное трико обувала валенки. Дело было зимой, а на лебединые перья повязывала теплый платок из грубой шерсти и сломя голову устремлялась на следующий концерт. По-спортивному говоря, я набрала на концертах немало очков, не говоря о некотором опыте».

Опыт этот сполна пригодился балерине, когда вместо дяди Асафа балет Большого возглавил выходец из Ленинграда Леонид Михайлович Лавровский. Он, к слову, привел с собой и Галину Уланову, как полагают очень многие, главную соперницу Плисецкой. Дым без огня случается крайне редко. Памятуя это, Майя Михайловна в упомянутой книге, не жалея цветов и красок, очень обстоятельно анализирует, а в некоторых случаях и препарирует свои непростые отношения с Галиной Сергеевной. Ежу ясно, что некоторое время эти две медведицы вынужденно проживали в одной берлоге. Кого интересуют детали и нюансы столь уникального соперничества – обратитесь к первоисточнику. Для меня их отношения исчерпываются следующим признанием моей героини: «Быть на сцене легкой – редкий дар. Всегда и слышишь «бряцание» балетных туфель об пол. Уланова, как я заметила, всегда танцевала второй акт «Жизели» в мягких туфлях, чтобы исключить малейшую отвлеченность от образа. На репетиции она через оркестровую яму обратилась своим тихим голосом к дирижеру Файеру: «Уберите в конце моей вариации барабан. Мне это мешает». Но дело – для меня – вовсе не в туфлях, не в барабане. Весь спектакль не покидало ощущение, что она касается пола реже, чем предписано смертным законом земного тяготения Ньютона». Не всякий гений способен на подобное признание достижений другого гения.

Как раз во времена, о которых здесь речь, в советской стране началась широкая кампания по «выдвижению молодежи». Лавровский, ни на йоту не колеблясь, сделал ставку на Плисецкую и выиграл (его протеже Уланова была на 16 лет старше. – М. З.). Станцевав мазурку в «Шопениане» – постановка Михаила Фокина, – балерина, в полном соответствии со старым штампом, проснулась знаменитой. Она еще не стала вровень с «народными и заслуженными», однако требовательная и соображающая столичная публика убедилась: в Большом театре вспыхнула новая и яркая балетная звезда. Майя за три жете¹ перелетала сцену Большого. Такие броски ногами проделывали все опытные балерины главного театра страны. Но только одна Плисецкая в пике каждого прыжка умела на какой-то почти неуловимый, но все же зримый миг задерживаться в воздухе. Создавалось впечатление, что она, вопреки гравитации, словно зависала, пренебрегая тем самым «законом земного тяготения Ньютона», который предписан смертным. Столичная публика неистовствовала. Она давно не видела подобного чародейства. На следующие «Шопенианы» балетоманы уже шли конкретно на Плисецкую.

И все же самой первой своей, по-настоящему серьезной, без преувеличения, этапной работой сама Майя Михайловна всегда полагала «Раймонду». Это балет Александра Глазунова. Либретто Мариуса Петипа и Ивана Всеволожского по сценарию Лидии Пашковой. В основу сюжета положена рыцарская легенда о любви. Романтически удачное либретто обеспечило спектаклю большую зрелищность и привлекательность для великого множества постановок как у нас в стране, так и за рубежом. Пожалуй, из всех балетов Плисецкой это действительно самое значимое, рубиконное ее достижение, ничуть не уменьшенное, не приниженное всеми последующими свершениями, триумфами и победами на сцене. Далеко ведь не случайно в своей первой и главной книге жизни Майя Михайловна посвятила «Раймонде» практически две главы, одна из которых – одноименная. Подобной чести, чтобы именем балета назвали главка книги, удостоены только «Экспромт» Чайковского, «Лебединое озеро» и «Дон Кихот». В творческой биографии балерины «Раймонда» – своеобразная «нулевая точка отсчета» между ее новой и старой эрами в Большом театре. До «Раймонды» Плисецкая станцевала: Вилису и Мирту в «Жизели»; Повелительницу дриад в «Дон Кихоте»; танец с колокольчиками в «Бахчисарайском фонтане»; фей Сирену и Виоланту в «Спящей красавице»; Машу в «Щелкунчике»; трех лебедей в «Лебедином озере»; мазурку в «Шопениане»; Снежинку в «Щелкунчике; Пиккилию в «Дон Кихоте»; невесту в «Лебедином озере»; фрески в «Коньке-горбунке»; подругу Лизы в «Тщетной предосторожности»; «Умирающего лебедя» (театр Свердловска); Нимфу в «Экспромте» (хореографическое училище); «Элегию», «Мелодию», «Пахиту» (на сцене клуба НКВД); кошечку в «Аистенке» (хореографическое училище); Фею Крошку в «Спящей красавице» (Большой театр) и Чан-Кай-Ши в «Конференции по разоружению» (хореографическое училище, 1934 год). Данные раньше этого года отсутствуют.

Думается, в высшей степени символично и то, что «Раймонду» Плисецкая потом и кровью выстрадала в победном 1945 году. А дальше уже пошли следующие ее, в высшей степени шедевральные танцевальные работы.

1947 год: Одетта, Одиллия – «Лебединое озеро».

1948 год: Зарема – «Бахчисарайский фонтан»; Волшебная дева – опера «Руслан и Людмила».

1949 год: Уличная танцовщица – «Дон Кихот»; Морская игла – опера «Садко»; Царь-девица – «Конек-горбунок»; Творческий вечер Майи Плисецкой: «Адажио» из «Спящей красавицы», «Облачко» на музыку Шопена, «Песнь любви» на музыку Листа, «Призыв» на музыку Молчанова, «На фронте» и «Весна» на музыку Рахманинова, «Испанские народные пляски».

1950 год: Китри – «Дон Кихот»; Персидка – опера «Хованщина»; Вакханка – опера «Фауст».

1952 год: Принцесса Аврора – «Спящая красавица».

1954 год: Хозяйка Медной горы – «Сказ о каменном цветке»; индийский танец в стиле Бхарата Натьям; Одетта, Одиллия – «Лебединое озеро» в Театре Станиславского и Немировича-Данченко.

1955 год – Девушка-птица – «Шурале».

1956 год: Лауренсия – «Лауренсия».

1958 год: Эгина – «Спартак».

1959 год: Хозяйка Медной горы – «Каменный цветок».

1960 год: Царь-девица – «Конек-горбунок».

1961 год – Девушка с веткой черемухи – опера «Не только любовь»; Джульетта – «Ромео и Джульетта».

1962 год: Фригия – «Спартак»; Солистка – «Класс-концерт», Метрополитен-опера, Нью-Йорк; Никия – «Баядерка».

1963 год: Принцесса Аврора – «Спящая красавица».

1964 год: Жар-птица – «Жар-птица».

1965 год: Мехменэ Бану – «Легенда о любви».

1967 год: Кармен – «Кармен-сюита»; «Прелюдия» на музыку Баха.

1971 год: Эгина – «Спартак».

1972 год: Анна Каренина – «Анна Каренина».

1973 год: «La Rose Malade» – Париж, Дворец спорта; «Гибель розы»; 2-я часть балета «La Rose Malade».

1975 год: Мелодия – «Болеро», Театр де ла Монне, Брюссель.

1976 год: Айседора – «Айседора».

1979 год: Леда – «Леда», Дворец конгрессов, Париж.

1980 год: Чайка и Нина Заречная – «Чайка».

Эти образы Плисецкая создавала и во Флоренции – театр «Пергола», (1983).

В Швеции – театр Гетеборга (1985).

1984 год: Федра – «Федра», театр Нанси, Франция. В этом же году с балетной труппой «Римской оперы» Плисецкая ставит «Раймонду».

1985 год: Анна Сергеевна – «Дама с собачкой».

1986 год: «Королева преисподней» – театр «Эспас Пьер Карден», Париж.

1987 год: «Фимиам», Сити-центр, Нью-Йорк.

С 1987 по 1990 годы Плисецкая танцует Марию Стюарт в балете «Мария Стюарт», театр «Ла Сарсуэла», Мадрид; ставит там же «Тщетную предосторожность» и оперу-балет «Вилисы».

1990 год: Нелида Моралес – «Арена для петушиного боя», театр «Колон», Буэнос-Айрес. В Чикагском балете исполняет «By Djngo».

1992 год: Орели – «Безумная из Шайо», театр «Эспас Пьер Карден», Париж.

1995 год: «Курозука», Национальный театр Шайо, Париж.

1996 год: Нимфа – «Послеполуденный отдых фавна», Концертный зал «Бунка-канган», Токио.

1997 год: «Золушка», хореография Плисецкой, замок Хофбург, Вена.

2000 год: «Соната для троих», Муниципальный театр Генуи; Небесная фея – «Крылья кимоно», Кокусай Форум, Токио; «Ave Майя» – вечер, посвященный 75-летию Майи Плисецкой в Большом театре.

2003 год: Мюзикл «Песнь царствам», хореография Плисецкой, Такаразука, Токио.

Вот такой, стало быть, творческий баланс балерины Плисецкой за семь десятилетий, без одного года, ее пребывания на сцене. В итоге там не учтены 14 документальных кинофильмов и семнадцать телевизионных работ с ее участием. Не смог я установить и численности выступлений Майи Михайловны в сборных концертах за годы войны и в первые послевоенные годы. Спрашивал. Ответила: «Честное слово, не знаю, Мишенька. Но, наверное, пару сотен наберется». Не учтены здесь и танцы на трех молодежных фестивалях: Пражском, Будапештском и Берлинском. А ведь там: «Умирающего лебедя» мне довелось танцевать в распахнутых кузовах четырех сдвинутых вместе грузовиков. Видавший виды пол автомобилей служил сценой. Танцевала я «Лебедя» и на траве свежевыстриженного берлинского газона. Балетные туфли потом были зеленые-зеленые. Как обувка у лешего».

Вообще о сделанном балериной в творческом плане за период с 1934 по 2003 год можно говорить лишь весьма приблизительно, а постичь все это как полноту явления – невозможно в принципе. Ибо что такое ведущая партия, скажем, Одетта – Одиллия в том же «Лебедином озере»? Нам точно известно, что Плисецкая «загорелась» этим спектаклем в конце лета 1946 года. Из ее книги следует: впервые поговорила на тему «станцевать Чайковского» с художественным руководителем Лавровским 6 сентября. Михаил Леонидович отнесся скептически к замыслу: «Майя Михайловна, коварная обольстительница Одиллия у вас вряд ли получится». Тем не менее балерина начинает на свой страх и риск репетировать партию с Гердт. А на роль принца уговаривает Владимира Преображенского. Сентябрь, октябрь, декабрь и январь 1947 года уходят на уговоры Лавровского и на изматывающие репетиции. Михаил Леонидович по-прежнему полагает, что Одиллия Плисецкой не покорится. А если ее не сделать лучше, чем у других, то зачем тогда «огород городить»? «И помните, Майя, вам следует еще расти». Февраль и март прошли без изменений. Наконец, 13 апреля состоялся просмотр-прогон во втором зале. А 27 апреля 1947 года Плисецкая станцевала премьеру «Лебединого озера». Правда, в дневном спектакле. Итого – на осуществление (пусть и приглушенное – не вечерний спектакль) ее мечты ушло восемь месяцев. И это притом что Майя Михайловна, танцуя этот балет в шести и в трех лебедях великое множество раз, знала балеринский текст на зубок. Теперь представьте, сколько времени у нее уходило на «Анну Каренину», «Чайку», «Даму с собачкой». Ведь эти балеты замышлялись супружеской четой буквально, что называется, с чистого листа. Какое время длились те семейные обсуждения, никто теперь не установит. Но написать музыку, а потом сделать партитуру для музыкантов симфонического оркестра – требуется не менее полугода. Столько же времени примерно следует положить музыкантам симфонического оркестра на освоение партитуры, а балетным танцовщикам на изучение того самого танцевального текста. Далее идет изготовление костюмов и подготовка декораций. Все это время продолжаются нескончаемые репетиции под аккомпанемент концертмейстера. Потом те же репетиции длятся под оркестр с дирижером. А поскольку все вышеперечисленные три балета мужа Плисецкая ставила сама как хореограф, есть смысл описать их насколько возможно подробнее именно как образец семейного, так сказать, подряда, того самого творческого, единственного и неповторимого тандема, которому и посвящена моя книга.

Кроме всего прочего, эти три балета есть еще и высший совместный творческий взлет обоих супругов. Да, они и раньше много плодотворно сотрудничали. Чего стоит хотя бы балет «Конек-горбунок», о котором Щедрин как-то обмолвился: «Музыка к балету «Конек-горбунок» – моя ранняя, очень ранняя работа. Но работа этапная, важная для моего творческого самоутверждения, многое в жизни моей определившая. Работа, на которой «поймал» я в свои музыкантские руки неземную Жар-птицу – Майю Плисецкую. Ей эта партитура и посвящена». Уже не говорю о «Кармен-сюите», которая в продолжение многих лет являлась своеобразной визитной карточкой балерины. После просмотра «Кармен-сюиты» в Большом импресарио из Канады пожелал включить балет в гастрольный тур театра в рамках «Экспо-67». Однако в Министерстве культуры заявили, что экспериментальный спектакль не следует показывать зарубежному зрителю, чтобы не испортить его отношения к русскому балету, который в этом виде искусства впереди планеты всей. Чиновники были непоколебимо убеждены: Кармен – не лицо Большого театра.

Из воспоминаний Плисецкой: «У каждой артистки есть своя мечта. Иногда сбыточная, иногда несбыточная. Вот такой долгожданной мечтой для меня все годы моей творческой деятельности был образ Кармен, но обязательно с музыкой Жоржа Бизе. Оперу «Кармен» можно танцевать всю, настолько она «танцевальна», выразительна, пластична. Даже свою Китри в «Дон Кихоте» я наделяла чертами Кармен: ее свободолюбием, смелостью, хотя Китри совсем не трагическая героиня, а лирико-комическая. На концерте Кубинского балета, гастролировавшего в Москве, я подошла к балетмейстеру Альберто Алонсо и спросила: не думал ли он о «Кармен» на балетной сцене? Он сразу загорелся, почувствовав свою тему. Скоро приехал в Москву с уже сочиненным либретто балета, и начались репетиции. Наконец сбылась мечта всей моей артистической жизни – Кармен! Я дожидалась своего балета. Не каждая балерина может сказать такое. Это редкое артистическое счастье, выпавшее на мою долю».

Из воспоминаний Щедрина: «Партитура «Кармен» – одна из самых совершенных в истории музыки. Помимо поразительной тонкости, вкуса, мастерства голосоведения, помимо уникальной в музыкальной литературе «расчетливости» и «экономности», эта партитура прежде всего поражает своей абсолютной оперностью. Именно эта идеальная оперность партитуры была еще одним доводом «за транскрипцию». Механическая передача партии голоса тому или иному инструменту нарушила бы всю гармонию партитуры, порвала бы тончайшие нити всей музыкальной логики Бизе. Опера и балет – виды искусства, бесспорно, братские, но каждый из них требует своей закономерности. Балетный оркестр, мне кажется, должен всегда звучать на несколько градусов «горячее» оперного. Ему надлежит «дорассказывать» куда больше, чем оркестру оперному. Да простят мне сравнение, что «жестикуляция» музыки в балете должна быть гораздо резче и заметнее. Я с искренней увлеченностью работал над партитурой балета. Преклоняясь перед гением Бизе, я старался, чтобы преклонение это всегда было не рабским, но творческим. Хотелось использовать все виртуозные возможности выбранного состава. Как это удалось – судить нашему зрителю и слушателю».

«Кармен-сюиту» Плисецкая только в Большом театре станцевала 132 раза. На сценах в разных уголках мира этот спектакль прошел 209 раз. Дважды, в 1969 и 1978 годах он экранизирован. Транскрипция знаменитой музыки Жоржа Бизе у Родиона Щедрина получилась настолько волнующе яркой, что и сегодня на концертных площадках она звучит столь же часто, как и в театрах. Это музыкальное произведение во всем мире приобрело просто-таки невероятную популярность. На партитуре надпись: «Майе Плисецкой, конечно же… Кармен-сюита Родион Щедрин 1967». Но ведь правда и то, что балет ставил кубинский хореограф Альберто Алонсо. Тридцатидевятилетняя Плисецкая исполнила роль Карменситы в 1964 году. Последний раз Майя Михайловна станцевала «Кармен» в 1990 году. А на ее 80-летний юбилей Карменситу танцевала уже прима-балерина Большого театра Светлана Захарова. Конечно, статистика эта уже сама по себе впечатляет. Однако у балерины есть и другие не менее впечатляющие партии, сделанные с другими выдающимися мастерами музыки и балета. «Анну Каренину», «Чайку» и «Даму с собачкой» Плисецкая и Щедрин от Альфы и до Омеги творили вдвоем. Только вдвоем…

Супружеские творческие тандемы, за редчайшим исключением, чрезвычайно плодотворны и созидательны в самых разных сферах человеческой культурной деятельности. Любовь Орлова и Григорий Александров, Сергей Герасимов и Тамара Макарова, Глеб Панфилов и Инна Чурикова, Сергей Колосов и Людмила Касаткина, Софи Лорен и Карло Понти, Джульетта Мазина и Федерико Феллини – кинематограф; Александра Пахмутова и Николай Добронравов, Галина Вишневская и Мстислав Ростропович, Роберт Шуман и Клара Вик, Эдвард Григ и Нина Хагеруп – музыка; Фрида Карло и Диего Ривера, Сальвадор Дали и Гала, Марк Шагал и Белла Розенфельд – изобразительное искусство. Читатель волен продолжить примеры замечательных семейных тандемов. И все равно союз Плисецкой и Щедрина на фоне их всех будет выглядеть в высшей степени уникальным. Они – единственные во всем подлунном мире, кому удалось соединить, созидательно переплавить великие сферы балета и музыки на самом высоком уровне в профессиональном плане. Такого творческого и родственного союза не было, нет и, боюсь, в обозримом будущем не предвидится с учетом общей деградации и балета, и серьезной музыки. Но конспирологические изыскания на эту тему меня не влекут. Куда важнее, на мой взгляд, рассказать вам, дорогие читатели, более подробно об упомянутых работах, которые на века прославили моих героев.

Начнем с «Анны Карениной». В 1967 году режиссер, Герой Социалистического Труда Александр Зархи поставил широкоформатный фильм в двух частях по одному из самых известных романов великого Льва Толстого «Анна Каренина». Собрал великолепный состав артистов: Татьяна Самойлова, Николай Гриценко, Василий Лановой, Юрий Яковлев, Ия Саввина, Анастасия Вертинская, Лидия Сухаревская, Софья Пилявская, Александр Кайдановский. Плисецкая сыграла в ленте княгиню Елизавету Федоровну (Бетси) Тверскую. А музыку к фильму написал Родион Щедрин. Она оказалась настолько пластичной, что еще на съемочной площадке у Майи Михайловны появилась мысль станцевать эти замечательные пассажи. Тем более что кинорежиссер весьма фривольно обошелся с тем, что сочинил Щедрин. И супруги твердо решили: делать балет, но исключительно по-своему, без оглядки на фильм, к которому оба имели множество претензий.

Изначально планировалось отдать постановку балета «Анна Каренина» хореографу Игорю Бельскому. Представитель ленинградской балетной школы, он проявил себя как балетмейстер-новатор. Поставил на сцене Театра им. Кирова «Берег надежды» А. П. Петрова, «Ленинградскую симфонию» на музыку Д. Д. Шостаковича. В Ленинградском Малом театре показал зрителям «Конька-горбунка» Р. К. Щедрина в своей оригинальной трактовке. Однако переговоры супругов с балетмейстером не увенчались успехом.

Следующими кандидатами на роль хореографов стали муж и жена Наталья Касаткина и Владимир Василев – признанные мастера классического балета. Самой не чуждой авангардизма в искусстве, Плисецкой тем не менее показалась интерпретация коллег романа Толстого слишком радикальной. И Майя Михайловна, с согласия мужа, решила ставить балет сама. Советовалась со многими известными деятелями культуры, в частности с театральным режиссером, учеником Мейерхольда – Валентином Плучеком. Тот порекомендовал привлечь для подготовки либретто Бориса Львова-Анохина. С ним балерина уже была знакома. Художественное оформление поручили Валерию Левенталю. Во МХАТе имени А. П. Чехова он оформлял чеховские постановки Олега Ефремова: «Чайку», «Дядю Ваню», «Вишневый сад» и «Три сестры». Всецело погруженный в чеховское творчество, Валерий Яковлевич порекомендовал Плисецкой разграничить постановочный процесс: «Вам, Майя Михайловна, есть смысл целиком сосредоточиться на линиях Анны, Вронского и Каренина. Подобных балетных прочтений не существует в природе. Опер по романам Толстого в мире поставлено восемь, а балета ни одного. Отсюда – ваша особая ответственность. Поэтому мой совет: пусть массовыми сценами займутся танцовщики Большого театра Наталья Рыженко и Виктор Смирнов-Голованов. Они уже ярко заявили о себе как постановщики нескольких телевизионных фильмов-балетов. Им и карты в руки».

С момента премьеры фильма «Анна Каренина» прошло четыре года, и вот осенью 1971 года в Бетховенском зале Большого театра Родион Щедрин играл для художественного совета музыку будущего балета. Плисецкая объясняла умудренному начальству замысел постановки. Она вдохновенно говорила о том, что воплощение образов Л. Н. Толстого на балетной сцене – задача чрезвычайной сложности, но выполнима, если суметь сочетать неизбежную условность хореографического театра с поразительным реализмом толстовской прозы. Вот Сергей Прокофьев, написав оперу «Война и мир», блестяще решил все проблемы на этот счет. Мы постараемся последовать его примеру. Сохранились три листочка с ее речью. Привожу окончание: «Мы глубоко убеждены, что и балету под силу воплотить могучий реализм Толстого танцем, отточенным до символа. Мы пытались найти особую содержательность танцевального рисунка – к этому обязывают эпоха, среда, изображенная в романе, правила внешнего поведения, обязательные для общества, которое рисует гений Толстого, глубина внутренних состояний всех героев романа, сложность подтекстов, пластических раздумий. Последнее особенно важно, ибо герои Толстого не только совершают поступки, но много думают, сомневаются, размышляют. При всей условности хореографического искусства, мы стремились к ясности, достоверности происходящего на сцене. Сейчас на балет, без сомнения, оказывают большое влияние гимнастика, акробатика, фигурное катание. Если раньше обилие условных пантомимических жестов делало неясным смысл действия, то теперь стремление к изощренной и подчеркнутой виртуозности тоже отдаляет зрителя от понимания происходящего на сцене. Воистину, во всем нужна мера.