Kitobni o'qish: «Москва и Россия в эпоху Петра I»

Shrift:

© Вострышев М. И., 2018

© ООО «ТД Алгоритм», 2018

* * *

Пролог

Государственное правление

Петр Алексеевич родился 30 мая 1672 года от второго брака царя Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной Нарышкиной, воспитанницей боярина А. С. Матвеева. Вопреки легендарным рассказам Крекшина, обучение малолетнего Петра шло довольно медленно. До конца жизни он продолжал игнорировать грамматику и орфографию. В детстве знакомится с «экзерцициями солдатского строя» и перенимает искусство бить в барабан. Этим и ограничиваются его военные познания до военных упражнений в подмосковном селе Воробьеве с 1683 года. Осенью этого года Петр еще играет в деревянных коней. Все это не выходило из шаблона тогдашних обычных «потех» царской семьи. Отклонения начинаются лишь тогда, когда политические обстоятельства выбрасывают мальчика из колеи…

После смерти царя Алексея Михайловича 29 января 1676 года на престол вступил его старший четырнадцатилетний сын от первого брака с Марией Милославской – Федор Алексеевич, хилый и болезненный юноша. В царской семье постепенно начал разгораться раздор, борьба между двумя партиями – царской мачехи Натальи Нарышкиной с одной стороны и родственниками царя Мстиславскими – с другой. Последние одержали верх, результатом чего стало падение боярина Артамона Сергеевича Матвеева, обвиненного за приверженность к западным наукам в чернокнижии и отправленного в ссылку в Пустозерск.

Московские стрельцы не единожды подавали жалобы царю Федору Алексеевичу на притеснения, чинимые их командирами. Стрелецкие полковники задерживали, а иногда и вовсе не выдавали своим солдатам жалованье, заставляли их работать в своих усадьбах и чинили множество других утеснений, а за ропот безжалостно наказывали. Стрельцы решили добиваться наказания своих командиров. И тут подвернулся удачный повод.

27 апреля 1682 года умирает бездетный царь Федор Алексеевич, не оставив завещания. В Передней палате Кремлевского дворца к собравшимся боярам вышел патриарх Иоаким и сказал: «Царь Федор Алексеевич отошел в вечное блаженство; чад по нем не осталось, но остались братья его – царевичи Иван и Петр Алексеевичи. Царевич Иван шестнадцатилетен, но одержим скорбью и слаб здоровьем, царевич же Петр десятилетен. Из них, двух братьев, кто будет наследником российского престола, единый или оба будут царствовать? Спрашиваю и требую, чтобы сказали истину по совести, как перед престолом Божиим, кто же изречет по страсти, да будет тому жребий изменника Иуды!»

Собравшиеся бояре предложили передать этот важный вопрос на решение всего православного народа, «что это дело такое, которое должно быть решено всех чинов людьми».

Глухая борьба за власть Милославских и Нарышкиных переходит в открытое столкновение не без помощи озлобленных на свою жизнь стрельцов. Толпа, собравшаяся в этот день перед Красным крыльцом Кремлевского дворца, выкрикнула царем Петра, обойдя его старшего брата Ивана, болезненного и не способного к самостоятельному правлению. Сразу же послали гонца возвратить в Москву из Пустозерска А. С. Матвеева.

Но спустя два дня недовольные своим положением стрельцы подали властям новую челобитную. Они внимательно прислушивались к распространявшимся по городу слухам, что Петра поставили царем в обход Ивана и власть захватили Нарышкины. Царевна Софья Алексеевна, дочь покойного царя Алексея Михайловича от первого брака, и Милославские решили воспользоваться ситуацией и захватить власть.

В первых числах мая стрельцы вздумали бунтовать, добиваясь для себя очередных привилегий.

15 мая на том же крыльце, где Петр был провозглашен царем, теперь он стоял перед другой толпой, сбросившей его приверженцев Матвеева и Долгорукого и других бояр на стрелецкие копья. Стрельцы находили своих жертв в кремлевских покоях, вытаскивали их на Красное крыльцо и сбрасывали в толпу, ощетинившуюся копьями. «Любо ли?» – спрашивали. «Любо! Любо!» – кричал в ответ народ. Вероятно, впечатление было сильное, и отсюда ведут начало и известная нервность Петра, и его ненависть к стрельцам.

Через неделю после начала бунта (23 мая) победители потребовали от правительства, чтобы царями были назначены оба брата. Еще неделю спустя по новому требованию стрельцов за молодостью царей правление (регентство) вручено было их старшей сестре – царевне Софье. Она самовольно, не считаясь с малолетними царями Иваном и Петром, правила страной в течение семи лет.

Партия Петра Алексеевича была отстранена от всякого участия в государственных делах. Наталья Кирилловна с сыном приезжала в Москву лишь на несколько зимних месяцев, проводя остальное время в подмосковном селе Преображенском; по словам князя Б. И. Куракина, «жила тем, что давано было от рук царевны Софьи».

Царь Петр Алексеевич Романов (1672-1725)


Кремлевский дворец оставался царской резиденцией. Его занимали царевна Софья Алексеевна и царь Иван Алексеевич. В Кремле действовало правительство, оттуда производились назначения, там устраивались дипломатические церемонии.

Около двора Петра Алексеевича группировалась значительная часть знатных фамилий, не решавшихся связать свою судьбу с временным правительством Софьи. Предоставленный самому себе, Петр отучился переносить какие-либо стеснения, отказывать себе в исполнении какого бы то ни было желания. Царица Наталья, женщина «ума малого», по выражению ее родственника князя Куракина, заботилась, по-видимому, исключительно о физической стороне воспитания своего сына. С самого начала он был окружен «молодыми ребятами, народу простого» и «молодыми людьми первых домов». Первые, в конце концов, взяли верх, а «знатные персоны» были отдалены.

В 1683–1685 годах из приятелей и добровольцев организуются два полка, поселенные в селах Преображенском и соседнем Семеновском. Мало-помалу в Петре развивается интерес к технической стороне военного дела, заставивший его искать новых учителей и новых познаний. «Для математики, фортификации, токарного мастерства и огней артифициальных» появляется иностранец Франц Тиммерман. Сохранившиеся учебные тетради Петра свидетельствуют о настойчивых его усилиях усвоить прикладную сторону арифметической, астрономической и артиллерийской премудрости. Те же тетради показывают, что основания всей этой премудрости так и остались для мальчика тайной. Зато токарное искусство и пиротехника всегда были его любимыми занятиями.

Единственным крупным и неудачным вмешательством матери в личную жизнь юноши была женитьба его на Е. Ф. Лопухиной 27 января 1689 года, раньше достижения Петром совершеннолетия. Это была, впрочем, скорее политическая, чем педагогическая мера, – Софья женила царя Ивана тотчас по достижении им 17 лет; но у него рождались только дочери.

Сам выбор невесты для Петра Алексеевича был продуктом придворной борьбы. Знатные приверженцы его матери предлагали невесту княжеского рода, но победили Нарышкины со Стрешневым во главе, и выбрана была дочь мелкопоместного дворянина. Вслед за ней потянулись ко двору многочисленные родственники – новые искатели мест, не знавших притом «обращения дворцового», что вызвало против Лопухиных общее раздражение при дворе.

Царица Наталья вскоре «невестку свою возненавидела и желала больше видеть с мужем ее в несогласии, нежели в любви». Этим, так же как и несходством характеров, объясняется, что «изрядная любовь» Петра к жене «продолжилась разве токмо год», а затем он стал предпочитать жизнь в полковой избе Преображенского полка. Новое занятие – судостроение – отвлекло его еще дальше от супруги; с Яузы он переселился со своими кораблями на Переяславское озеро и весело проводил там время даже зимой. Он производит смотры и учения своим потешным полкам, предпринимает военные походы, испытывает новые пушки, сам строит на Яузе речную яхту, выписывает из-за границы и читает книги по артиллерии.

Участие Петра в государственных делах ограничивалось во время регентства Софьи присутствием при торжественных церемониях. По мере того, как юноша подрастал и расширял свои военные забавы, Софья начинала все более тревожиться за свою власть и стала принимать меры для ее сохранения.

В январе 1689 года Петру исполнилось 16 лет, и Софья должна была сложить свои полномочия. Но самолюбивая царевна не собиралась этого делать. Она демонстративно подчеркивала свою власть, ее стали называть самодержицей и воздавать ей царские почести. Это вызвало тревогу у сторонников Ивана и Петра. Вся надежда царевны Софьи была на стрельцов, которых она готовила к выступлению в свою защиту и к отрешению от власти своих меньших братьев.

В ночь с 7 на 8 августа 1689 года Софья в Кремле ожидала нападения «потешных войск» из Преображенского. Петр же, прознав, что фаворит сестры, глава Стрелецкого приказа Ф. Л. Шакловитый приказал стрельцам напасть на Преображенское, спешно ускакал в Троице-Сергиев монастырь. Вскоре туда к нему приехали многие бояре, дворяне и патриарх Иоаким. Двинулись в Троицу на поклон к законному царю также стрелецкие и солдатские полки. Софья осталась в Кремле без реальной вооруженной силы, лишь с немногими своими приверженцами.

Молодой Петр одержал победу над сестрой, ее фавориты были казнены или отправлены в ссылку, а сама Софья заточена в келье Новодевичьего монастыря.

Власть перешла к сторонникам Петра I. Царь Иван вплоть до своей смерти в 1696 году лишь формально делил престол с братом, появляясь перед народом при торжественных церемониях.

На первых порах, однако, «царское величество оставил свое правление матери своей, а сам препровождал время свое в забавах экзерциций военных». Правление царицы Натальи представлялось современникам эпохой реакции против реформаторских стремлений Софьи.

Сам же Петр до 24 лет продолжал жить преимущественно в подмосковном селе Преображенском, занимаясь военными маневрами с солдатами и офицерами Преображенского и Семеновского полков. Он редко появлялся в Московском Кремле, зато посетил Переславль-Залесский, Воронеж, дважды Архангельск и другие города.

Военные потехи Петра все ширятся, они послужили началом формирования новой армии и будущего флота. Например, маневры в 1694 году в течение трех недель около подмосковного села Кожухова на берегу Москвы-реки, в которых участвовало до 30 тысяч человек, велись по плану, разработанному шотландским военным инженером Петром (Патриком) Гордоном. Эта военная игра стала предвестником Азовских походов 1695 и 1696 годов.

В эти годы центром разгульной жизни Петра становится дом нового его любимца Лефорта в Немецкой слободе. «Тут началось дебошство, пьянство так великое, что невозможно описать, что по три дни, запершись в том доме, бывали пьяны и что многим случалось оттого и умирать». В доме Лефорта Петр «начал с домами иноземскими обходиться и амур начал первый быть к одной дочери купеческой1».

На балах Лефорта Петр «научился танцевать по-польски», сын датского комиссара Бутенант учил его фехтованию и верховой езде, голландец Виниус – практике голландского языка и голландского костюма. Параллельно с этим усвоением европейской внешности шло быстрое разрушение старого придворного этикета; выходили из употребления торжественные выходы в соборную церковь, публичные аудиенции и другие церемонии.

В 1694 году умерла Наталья Кирилловна. Хотя теперь сын «сам понужден был вступить в управление, однако ж труда того не хотел понести и оставил все своего государства правление министрам своим». Правительственная машина продолжает идти своим ходом. Царь вмешивается в этот ход лишь тогда и постольку, когда и поскольку это оказывается необходимым для его военно-морских забав.

Самостоятельное правление молодого царя началось двумя тяжелыми войнами – с Турцией за берега Азовского моря и со Швецией – за берега Балтийского моря. Эти войны показали необходимость скорейшего формирования регулярной, хорошо вооруженной и выученной армии и создания флота. В Москве формировались и обучались первые полки для этих военных походов.

Первый поход на Азов в 1695 году закончился неудачей.

29 января 1695 года умер царь Иван V. В следующем месяце царь Петр I отбыл из Москвы на верфь в Воронеж, где шло строительство стругов и галер.

Второй поход начался весной 1696 года и закончился в июле взятием турецкой крепости Азов. Москва 30 сентября 1696 года торжественно встречала возвращавшиеся с войны войска. К этому событию около Каменного моста (позже – Большой каменный мост) были построены триумфальные ворота, украшенные колоннами, надписями и аллегорическими фигурами.

Петр шумно празднует победу, но хорошо чувствует незначительность успеха и недостаточность сил для продолжения борьбы. Он предлагает боярам схватить «фортуну за власы» и изыскать средства для постройки флота, чтобы продолжать войну с «неверными» на море.

Для организации военного союза против Турции Петр в начале марта 1697 года выехал с посольством в Западную Европу. Впервые русский государь выезжал за пределы своего государства.

Первые заграничные впечатления Петра были, по его выражению, «мало приятны»: рижский комендант Дальберг слишком буквально понял инкогнито царя и не позволил ему осмотреть укрепления. Пышная встреча в Митаве и дружественный прием в Кенигсберге поправили дело.

Из Кольберга Петр поехал морем на Любек и Гамбург, стремясь скорее достигнуть своей цели – второстепенной голландской верфи в Саардаме, рекомендованной ему одним из московских знакомцев. Здесь он пробыл восемь дней, удивляя население маленького городка своим экстравагантным поведением. Посольство прибыло в Амстердам в середине августа и осталось там до середины мая 1698 года, хотя переговоры были окончены уже в ноябре 1697 года. В январе 1698 года Петр поехал в Англию для расширения своих морских познаний и оставался там три с половиной месяца, работая преимущественно на верфи в Дептфорде.

Главная цель посольства не была достигнута, так как Европа решительно отказалась помогать России в войне с Турцией. Зато русский царь употребил время пребывания в Голландии и в Англии для приобретения новых знаний, а посольство занималось закупками оружия и всевозможных корабельных припасов, наймом моряков, ремесленников и т. п.

В его отсутствие опять началось брожение среди стрельцов, тайно сносившихся с царевной Софьей, некоторые из полков, квартировавших в провинциальных городах, двинулись на Москву – побить бояр и иноземцев и посадить на царский престол вместо пропавшего в Европе Петра царевну Софью. Под Воскресенским монастырем у реки Истры мятежники были разбиты правительственными войсками под предводительством боярина А. С. Шеина и генерала П. Гордона.

Узнав о бунтовщиках, Петр спешно вернулся в Москву 25 августа 1698 года и подверг стрельцов новым пыткам и казням, после чего стрелецкие слободы в Москве были навсегда ликвидированы. Несколько стрельцов было повешено под окнами кельи царевны Софьи в Новодевичьем монастыре.

Петр заставил постричься Софью и ее сестру Марфу в монахини. Этим же моментом он воспользовался, чтобы насильственно постричь и свою жену.

После подавления заговора Цыклера 1697 года и стрелецкого восстания 1698 года боярская оппозиция притихла. Продолжал раздаваться лишь негодующий голос высшего духовенства в связи с наступлением светской власти на огромные церковные владения землей и крестьянами. Но со смертью в 1700 году патриарха Адриана первого иерарха Русской Православной Церкви больше не избирали, и постепенно управление церковными делами и имуществом стало переходить в руки государства.

Петр много времени проводил в Немецкой слободе у своего друга Франца Лефорта. Он скончался 12 марта 1699 года на сорок шестом году жизни и сохранил веселость и присутствие духа до конца жизни. Чувствуя приближение последней минуты, велел играть тихую мелодию и читать вслух оду Горация к Делию, где беспечный поэт и философ, вспоминая смерть, говорит шутя:

 
Пусть смерть зайдет к нам ненароком,
Как добрый, но нежданный друг.
 

Торжественные похороны первого русского адмирала состоялись в Москве 21 марта. На них присутствовали в траурных одеждах царь, иностранные послы, бояре и войска. Печальная музыка во время шествия, пушечная пальба при опускании гроба в могилу изумили москвичей. Петр I рыдал неутешно. Но многие бояре не могли скрыть своей радости, видя царского любимца мертвым.

Лефорт был похоронен в Немецкой слободе, на кладбище лютеранской церкви. На его могилу по повелению Петра I положили мраморную плиту со словами: «На опасной высоте счастья стоял непоколебим, был Зопир в отечестве и Цинеас вне его, покровитель наук, Меценат ученых, друг своего Государя, любимый им, как Эфестион Александром. Все, чему он научил Россию своею жизнью, трудом и мужеством, будет незабвенно. Остерегись, прохожий, не попирай ногами сего камня: он омочен слезами Великого Монарха!»


Петр I в келье царевны Софьи


Петр I вернулся из Европы в иноземном платье и вскоре принялся вводить новшества в старозаветный быт москвичей. Лишь крестьяне и духовенство избегли этой участи. Историк первых десятилетий XIX века А. Ф. Малиновский отмечал: «Брить бороды и носить европейское платье государь Петр I повелел при наступлении XVIII века, 1700 [года] генваря 4-го. Чрез двенадцать дней появились на всех городских воротах развешенные для образца кафтаны, и жители московские, исполняя волю царскую, чрез одни сутки преобразились. Скоро дошло дело и до женских нарядов; московские щеголихи должны были расстаться со старинными русскими нарядами и носить по образцам чепцы, кунтуши, бостроги, юбки немецкого покроя и черевики. Кто не успел или не хотел сделать себе иностранного платья или выбрить бороды, тех останавливали на улицах и брали денежную пеню, с пеших по 40 копеек, а с экипажных по 2 рубля. Фельдшеры, портные и сапожники богатели, а пристрастные к старине горевали. Кому жаль было расстаться с бородою и усами своими, на таких упрямщиков наложена была ежегожная в казну подать: первостатейные купцы платили за право оставаться бородатыми сто рублей, приказные и служащие шестьдесят рублей, прочие ж все состояния по тридцати рублей. Для свободного им везде пропуска давалась медная монета величиною в грош с изображенною на одной стороне бородою и с подписью на обороте: “Деньги взяты”. При Екатерине I сей знак переменен».

В Москве появляются новые лавки для продажи иноземного платья. Была открыта также продажа еще недавно запрещенного табака.

В 1699 году был образован союз России с Польшей, Саксонией и Данией против Швеции. Константинопольский договор России с Турцией о 30-летнем перемирии от 3 июля 1700 года позволил России 19 августа того же года объявить войну Швеции. Началась Северная война. Началась она неудачно, под Нарвой 19 ноября 1700 года русские войска разбил шведский король Карл XII. Но через год удалось нанести поражение шведам близ Дерпта, а 11 октября 1702 года взять шведскую крепость Нотебург (Орешек, впоследствии Шлиссельбург).

В 1707 году появились известия, что Карл XII собирается напасть на Москву, и Петр I приказал укрепить Кремль и Китай-город земляными бастионами. Увидев начавшееся строительство оборонительных сооружений, москвичи встревожились. Петр прислал успокаивающую депешу с театра военных действий: «Известно нам здесь учинилось, что у вас на Москве немалый страх произошел, оттого что стали крепить Московские городи; и то нам зело дивно и смеху достойно, что мы час от часу от Москвы далее, а вы в страх приходите». Он посоветовал москвичам избавиться от страхов, веселиться по-прежнему и его не забывать.

Перед бастионами выкопали ров, куда пустили речку Неглинную, а перед Китайгородской стеной уничтожили все строения.

Главной победой России в Северной войне стал Полтавский бой, в котором 27 июня 1709 года шведская армия была разгромлена. Тотчас после Полтавской победы поднялся престиж России и русского царя за границей.

От гонца, посланного с поля битвы, Москва 1 июля 1709 года узнала о разгроме шведов под Полтавой. А через полгода и сам Петр I прибыл в первопрестольный град, чтобы торжественно отметить Полтавскую победу.

Северная война была закончена Ништадтским мирным договором от 30 августа 1721 года. К России были присоединены Лифляндия, Эстляндия, Ингерманландия (Ижорские земли), часть Карелии с Выборгом и часть Южной Финляндии. Через два месяца Петр I принял титул «Отца Отечества, Императора Всероссийского Петра Великого».

Другой исторической вехой деяний Петра I является основание в 1703 году Санкт-Петербурга. Царь теперь редко бывал в Москве, поглощенный войнами и строительством будущей столицы.

В 1712 году город на Неве был провозглашен столицей Российского государства, и главные правительственные учреждения стали переезжать из Москвы в Петербург. Московский Кремль, жизнь которого определялась пребыванием в нем царя, постепенно пустел.

Но правительство продолжало считаться с политическим положением Москвы. В последние годы жизни императора Петра I здесь проходили торжественные празднования Ништадтского мира (с 28 января по 4 февраля 1722 года) и коронование Екатерины (1724 год).

С перенесением главной столицы в Санкт-Петербург и учреждением в 1708 году губерний Москвой стали управлять царские наместники, которые напрямую подчинялись императору и никому более.

В 1716–1717 годах Петр I предпринял вторую поездку в Западную Европу, где пробыл более полутора лет. Больше всего времени он пробыл во Франции, где была достигнута цель его визита: шведский король лишился субсидий из Парижа и вынужден был начать переговоры о мире с Россией. Петр I возвратился в Санкт-Петербург в октябре 1717 года и, дождавшись зимнего пути, направился в Москву, где не был почти восемь лет, – решать судьбу сына Алексея…

Последняя попытка отстранения Петра I от власти была предпринята московским боярством и духовенством в 1717 году. Заговорщики, мечтавшие о возвращении от петровских реформ к любезной им старой жизни, привлекли на свою сторону наследника престола – царевича Алексея. Но их замыслы были раскрыты.

В Москве над Алексеем началось следствие, но его оставили на свободе. Потом он был направлен в Санкт-Петербург, где 14 июня 1718 года его арестовали, подвергнули пыткам, и через два дня после вынесения смертного приговора, 26 июня 1718 года, он скончался при невыясненных обстоятельствах. Радетели старины, желавшие провозгласить его царем, были казнены, а их головы на столбах были выставлены на одной из московских площадей.

В 1721 году на постоянное жительство в Россию приехал грузинский царь Вахтанг IV Леонович с царевичами Бакаром и Георгием и с большой свитой из князей, дворян и слуг. Петр I отвел ему для проживания в Москве сначала Рязанское подворье на Мясницкой улице, а в 1724 году – дворцовое село Воскресенское на речке Пресне. Эта местность вскоре получила название Грузины, и по ней ныне проходят Малая и Большая Грузинские улицы.

В конце января 1722 года после окончания Северной войны и заключения Ништадтского мира император Петр I прибыл в Москву и еще более торжественно, чем после Полтавской победы, отпраздновал здесь успехи своего правления. Устраивались балы, маскарады и потешная прогулка по Москве флота, когда по улицам возили поставленные на колеса суда с поднятыми парусами.

В период петровских реформ, когда в русском обществе проходила европеизация бытового уклада, совершалась секуляризация общественного сознания, правительство стремилось поставить монастыри исключительно на службу государства, рассматривая с утилитарной точки зрения духовно-нравственный и экономический потенциал православных русских обителей. Подобная тенденция приводила к ограничительным мерам, предпринимавшимся государством по отношению к монастырям и монашествующим. Решено было принимать в монастыри лишь на «убылые места», мужчин постригать не ранее тридцати лет, а женщин – не моложе пятидесяти пяти лет. Эти новшества едва ли могли благотворно сказаться на жизни православных обителей. Полицейские меры в отношении монастырей вызывали протесты в монашеской среде, стали появляться сочиненные монахами антигосударственные письма и полемические сочинения. В ответ на это Петр I издавал указы, запрещавшие монахам держать чернила и бумагу по кельям.

Среди многочисленных реформ Петра следует выделить следующие.

Указ 22 ноября 1696 года об отправке за границу для обучения дворянской молодежи.

Введение в России 4 марта 1698 года гербовой бумаги.

Реформа 30 января 1699 года городского самоуправления.

Указ 27 октября 1699 года о создании купцами «кумпанств» для торговли с заграницей.

Указы от 19 и 20 декабря 1699 года о введении нового календаря, Новый год стал отсчитываться с 1 января, а не 1 сентября, а исчисление лет – от Рождества Христова, а не от Сотворения мира.

Указ 4 января 1700 года о введении европейского платья для всего населения, кроме духовенства и крестьян.

Открытие 14 января 1701 года Школы математических и навигационных наук в Москве, в Сухаревой башне.

Указ 22 января 1701 года о постройке кораблей для создания Балтийского флота.

Указ 18 декабря 1708 года об учреждении первых восьми губерний.

Реформа в 1708–1710 годах алфавита, введение гражданского шрифта.

Указ 22 февраля 1711 года об учреждении Правительствующего Сената.

Указ 20 января 1714 года об обязательном обучении дворянских детей арифметике.

Указ 28 февраля 1714 года об открытии «цифирных школ» при архиерейских домах и в монастырях для обязательного и бесплатного обучения детей приказного чина, дьяков и подьячих.

Судебная реформа, указ 8 января 1719 года об учреждении надворных и нижних судов.

Указ 18 января 1721 года о разрешении заводчикам из купцов покупать деревни с крепостными крестьянами для работы на фабриках.

Указ 13 января 1722 года о введении подушной подати.

Введение 24 января 1722 года «Табели о рангах».

Манифест 17 апреля 1722 года, утвердивший Сенат как высший управляющий орган.

Указ 7 января 1724 года о запрещении браков по принуждению.

Указ 28 января 1724 года об учреждении Петербургской Академии наук.

На русское общество реформы Петра, решительные и широкие, после осторожной и медлительной политики его предшественников произвели страшное впечатление. В обществе не было того сознания исторической традиции, какое жило в Петре Великом. Близорукие знатные люди объясняли себе и внешние предприятия, и внутренние нововведения государя его личными капризами, взглядами и привычками. Частные нововведения они противопоставляли обычаям старины и выносили убеждение, что Петр безжалостно рушил их старину. За частностями общественного быта они не видели общей сущности старого и нового. Общественная мысль еще не возвышалась до сознания основных начал русской государственной и общественной жизни и обсуждала только отдельные факты. Вот почему современникам Петра, присутствовавшим при бесчисленных нововведениях, и крупных и мелких, казалось, что Петр перевернул вверх дном всю старую жизнь, не оставил камня на камне от старого порядка. Видоизменения старого порядка они считали за полное его уничтожение.

Такому впечатлению современников содействовал и сам Петр. Его поведение, вся его манера действовать показывали, что он не просто видоизменяет старые порядки, но питает к ним страстную вражду и борется с ними ожесточенно. Он не улучшал старину, а гнал ее и принудительно заменял новыми порядками. Это неспокойное отношение к своему делу, боевой характер деятельности, ненужные жестокости, принудительность и строгость мероприятий – все это явилось у Петра, как результат впечатлений его детства и молодости. Выросший среди борьбы и вражды, видевший и открытые бунты, и тайную оппозицию, Петр вступил на путь реформ далеко не со спокойным духом.

Он ненавидел ту среду, которая отравляла его детство, и те темные стороны старой жизни, которые сделали возможной ту прежнюю жизнь. Поэтому, уничтожая и видоизменяя старые порядки, он в свою деятельность монарха вносил личные чувства пострадавшего человека. Принужденный бороться за свою власть и самостоятельность при начале правления, Петр сохранил боевые приемы навсегда. Встреченный открытой враждой сначала, чувствуя и позже скрытое противодействие себе в обществе, он все время боролся за то, во что верил и что считал полезным. В этом объяснение тех особенностей в реформационной деятельности Петра, которые сообщили его реформам черты резкого, насильственного переворота. Однако по существу своему эти реформы не были переворотом, а лишь продолжением развития государства.

В основанном им Санкт-Петербурге император Петр Великий скончался 28 января 1725 года на 53-м году жизни, не оставив преемника и завещания. Его похоронили в Петропавловском соборе.

Городское управление

Управление Москвы в конце XVII века, как и прежде, состояло из множества центральных учреждений, созданных по функциональному назначению – Посольский, Поместный, Земской, Иноземный, Рязрядный, Стрелецкий, Пушкарский, Аптекарский приказы. Другие приказы отвечали за управление отдельными территориями – Казанский, Сибирский, Малороссийский… Их функции не были точно разграничены, что приводило к путанице и волоките.

После проведения городской реформы 1699 года в Москве была создана Бурмистерская палата, или Ратуша, во главе с бурмистром. Она не только управляла финансовой и судебной системами Москвы, но и собирала налоги со всех российских городов. Данная система оказалась малоэффективной, часто дублировала другие организации и просуществовала лишь до 1710 года.

По указу 1709 года было введено новое административное управление – восемь губерний во главе с губернаторами. Москва возглавила огромную губернию, к которой принадлежали Владимир, Калуга, Коломна, Можайск и еще 35 окрестных городов (в 1719 году по новой реформе часть власти перешла от Москвы местным воеводам).


Прогулка посла по двору Посольского дома в XVII веке


Иностранные посланники в Посольском приказе


Во главе Московской губернии ставились близкие к Петру I люди. Первым московским губернатором был боярин Т. Н. Стрешнев – воспитатель молодого царя, возглавлявший Разрядный, а затем Военный приказ. Стрешнев пользовался особым доверием царя: отправляясь за границу, именно ему вместе с Ф. Ю. Ромодановским он поручил управлять государством.

В 1711 году Стрешнев был назначен сенатором, и вместо него некоторое время Московской губернией управлял вице-губернатор В. С. Ершов. В январе 1712 года московским губернатором был назначен князь М. Г. Ромодановский – непременный участник всех придворных торжеств. Следующим губернатором ненадолго стал боярин А. П. Салтыков. За злоупотребления он был отрешен от должности, и с января 1716 года губернатором стал родственник царя К. А. Нарышкин, тоже вскоре провинившийся в лихоимстве. Весной 1719 года главным начальником Москвы был назначен князь И. Ф. Ромодановский, который оставался на этом посту до 1724 года. Последним московским губернатором петровского времени был А. А. Матвеев – известный дипломат и государственный деятель.

Но все сословия сходились на том, что пляски и задорные песни в дни отдохновения от трудов – лучшее зрелище. Притом и зрители могли в них поучаствовать. Человек ведь научился танцевать раньше, чем говорить. Пляской выражали радость и печаль, призывали к охоте и бою, заявляли о своей любви и ненависти. Каждому народу можно дать характеристику, увидев его национальные танцы.

Московские простолюдины любили кулачные и палочные бои, которые собирали массу зрителей. Участники разбивались на две группы и наступали друг на друга стенкой. Начиналась потасовка, причем в азарте так нещадно бились, что нередко побоища кончались смертными случаями. Но жизнь в Московской Руси ценилась дешево.

Большой маскарад в Москве: празднование Ништадтского мира. С 31 января по 4 февраля 1722 года


Боярская потеха


«Что записные кулачные бойцы показывают за деньги или из тщеславия, – записал в своем дневнике 24 июня 1722 года приезжий иностранец Ф. Берхгольц, – они делают даром, из простого удовольствия, иногда в трезвом виде и даже с лучшими своими приятелями, потому вовсе не сердятся, когда им разбивают в кровь носы и физиономии и рвут один на другом рубашки. Для полного удовольствия они даже снимают с себя поддевки и рубахи и наделяют друг друга ударами по голому телу, по которому громко шлепают, так что со стороны может показаться, что драка идет не на живот, а на смерть. Бойцы, когда бьют разом и руками, и ногами, готовы, кажется, съесть один другого, так свирепо выражение их лиц. И все-таки они остаются лучшими друзьями, когда дело закончено».

Москвичам был известен кабак у Лобного места под именем «Неугасимой свечи», или «Под пушкой» (рядом стояли пушки). Популярен был также кабак «Каток» у Троицких ворот Кремля, куда заходил даже Петр I выпить чарку пенника, и здесь он получил внушение от одного старика за то, что выпил чарку, не перекрестившись. Любили москвичи Петровское кружало на Петровке и соседний с ним кабак «Татьянка», который вошел в народные песни.

Татарское слово «кабак» означало «откупное питейное заведение, где продаются и тут же распиваются спиртные и хмельные напитки». Правда, Петр I приказал называть кабаки, что были почище, на иностранный манер «австериями». Но название не прижилось. Сам царь-плотник, пока не переселился в выстроенный на иноземный лад Петербург, любил заглянуть в кабак, то бишь первую открытую австерию, в Китай-городе, в палатах прежней придворной аптеки, – выпить рюмку анисовой водки и закусить кренделем (потом в этом помещении размещался Московский университет и первая при нем гражданская типография). Примеру императора следовали многие военные и гражданские чины. Другая австерия находилась на Никольской, близ Ветошного ряда.

Московская жизнь

Кончина Тишайшего царя

Мороз трещал вовсю 19 января 1676 года. На площади, перед кремлевскими царскими теремами, грелись у пылавших костров промерзлые возницы боярских колымаг, пока именитые вельможи утешались в комедийной палате театральными представлениями лицедеев странствующей немецкой труппы Ягона Готфрида Григори.

Сцена была устроена полукругом, украшена декорациями и отделялась занавесью от зрительной залы. Оркестр составляли орган, скрипка, флейты, литавры и барабаны. Царское место было устроено на возвышении, обитом красным сукном. За ним тянулась галерея, отделенная золотой решеткой, – для царского семейства. Далее шли места для почетных бояр, боковые же пространства предназначались для менее сановитых персон, удостоенных чести присутствовать при комедийном действии. Давали драму «Блудный сын», сочиненную Симеоном Полоцким – любимым проповедником и поэтом Алексея Михайловича.

В этот день очень недомогалось его царскому величеству, но он не хотел лишать молодую царевну, царевен и вельмож всеми любимого театрального представления. Наталья Кирилловна, вся радостная, сияющая красотой и драгоценными нарядами, слегка приотворила свою решетку, чтобы лучше следить за комедийным действием. За ее спиной, немного в тени, сидела старшая падчерица, царевна Евдокия. Она со вздохом заметила тетке, царевне Татьяне Михайловне:

– Смотри, родимая, точно белая ширинка5, бледен царь батюшка! Ни кровинки нет на его ясном личике.

– Давно сердечному неможется, – прошипели змеиные губы боярыни Хитровой.

– Не твоя забота, – оборвала ее старая царевна.

Татьяна Михайловна была старше брата, любила его безгранично и была недовольна его браком с незнатной Нарышкиной. Но, гордая, державная, она не могла допустить, чтобы старая боярыня Хитрова осуждала царицу.

– В день твоего ангела, царевна, недужилось его царской милости, – настойчиво продолжала неугомонная Анна Петровна. – Тогда уже говорили, что лучше ему поберечься.

– Скажи еще, я виновата, что братцу недужится, – с сердцем ответила царевна и, нагнувшись к уху Натальи Кирилловны, что-то спросила.

– Уж я просила, молила отложить действо, а он никак не хотел соглашаться, – ответила та, беспомощно разводя руками.

Грозно сверкнули на говорившую два черных глаза и, несмотря на оглушительные звуки труб и барабанов, окружающие ясно услышали слова: «Надо уметь хотеть, уметь любить, оберегать». Грустно склонила царица свою хорошенькую головку, и крупные слезы покатились по блестящему запястью.

– Что озорничаешь без толку? – сурово остановила старая тетка свою любимицу, царевну Софью.

– Правду говорю: совсем измучат веселые приспешники батюшку.

В эту минуту необычно зашевелились всегда степенные, тяжеловесные на подъем бояре. Лихачев бросился торопливо спускать занавес. Государь с трудом встал, опираясь на руку Матвеева, и, медленно двигаясь, вышел из комедийной палаты. Царица со стоном бросилась из-за решетки вслед за супругом. За ней поднялось, заговорило, загалдело все собрание. Князь Юрий Алексеевич Долгорукий посоветовал всем, кто не имел права следовать за царственной четой во внутренние покои, тихо, без шума удалиться.

И развезли по Москве именитые царские гости лихую весть: царю батюшке сильно недужится! Приуныла Белокаменная. Перестали пировать благодушные москвичи, не видно более боярских нарядных выездов. Заглохли улочки в приходе Никиты на Столпах – не едет по ним царская колымага, не подъезжает она более к хоромам боярина Матвеева. Темны его палаты, не ждут в них, как еще недавно бывало, царского посещения. Болеет царь, тяжело болеет. Слышно, уже с постели не встает.

Приуныли и жители Немецкой слободы, призадумались гости почтенные, любимые собеседники и друзья Артамона Сергеевича. Хорошо жилось им до сих пор в пределах северной державы. Жаловал, в чести держал их тишайший царь Алексей Михайлович. Что-то будет теперь при его наследнике? Очень молод он, хотя государь всюду уже берет его с собою, и два года тому назад «объявил» его, по русскому обычаю, в соборе. Тогда иностранцы очень подивились этому обряду. В Успенском соборе царь, с возвышения, устланного коврами, «объявил народу» своего старшего сына Федора. Патриарх говорил речь, благословил и кропил святою водою царевича. В ответ юноша тоже говорил речь, кланялся сначала отцу государю, потом патриарху и на все четыре стороны – присутствующим боярам и народу. С этого времени его стали считать наследником отцовского престола, хотя все знали, что самодержавная власть позволяла государю назначить своим преемником любого из сыновей.

Младший царевич Петр, чудо-ребенок, с трех лет уже опоясался игрушечным мечом и ни днем, ни ночью с ним не расставался. Даже клал его с собой в постель, когда после больших усилий его мамушке, княгине Ульяне Ивановне Голицыной, удавалось уложить спать развозившегося шалуна. Много знатных толков ходило по столице о прелестном ребенке и о прекрасных душевных качествах его матери царицы и всей ее родни.

Другое передавали потихоньку о враждебной стороне. Народ ненавидел семью Милославских, их родичей, друзей и приспешников. Темной тучей поднимались эти носители стародавних преданий над ласковым образом царевича Федора.

Крамола росла и зрела в тиши кремлевских палат, пока преданные слуги проводили бессонные ночи около безнадежно больного самодержца. Молод был еще Тишайший. Мог бы еще долгие годы править своим царством, но Господь судил иначе. Последняя надежда на облегчение исчезла. Безмолвствовал убитый горем Матвеев. Горько плакал у изголовья умирающего родителя царевич Федор. Без чувств лежала у ног обожаемого супруга кроткая царица. Ее отец, все близкие молились и думали только о величии смертного часа, о таинственном преставлении души их царя и друга от земли на небо.

Тихо поднялся ковер, висевший над дверью. Тихо вошел патриарх Иоаким, единомыслием, сочувствием которого успела заручиться партия Милославских. Молясь и благословляя, подходит владыка к скорбному ложу. Алексей Михайлович открыл глаза, принял с видимым удовольствием благословение и попросил, чтобы духовник приготовил его к таинству святого причащения. Распахнулись двери спального покоя, подошли все, с болезненным напряжением ждавшие этих последних минут. Жадно ловили они каждое движение, каждое слово умирающего и его близких. С христианским смирением просил государь прощения у всех окружающих, сосредоточенно принял Святые Дары и просветленный, успокоенный опустился на подушку. Подошел патриарх и после братского целования тихо, неслышно заговорил с умирающим, наклонившись к его уху. С закрытыми глазами, молча выслушал государь эту речь, пожалуй, ему уже мало понятную, но все же дал немое согласие. По знаку владыки в палату принесли шапку Мономаха. Слабеющей рукой возложил ее царь на юную голову Федора Алексеевича, призывая на него Божие благословение.

– Будь отцом своего народа, – говорил Алексей Михайлович еще твердым голосом, – люби правду, храни веру православную, почитай царицу, как родную мать свою, оберегай брата Петра, твоего крестника, замени ему меня.

Царевич обещал хранить завет любимого отца.

Подозвав к себе бояр Нарышкина, Ивана Головина и князя Петра Прозоровского, умирающий назначил их пестунами к малолетнему царевичу Петру, приказывая и прося их беречь его, «яко зеницу ока своего». Безутешно плакала несчастная царица. Государь велел себя приподнять, наклонился к ней, благословил. Потом, подозвав князя Прозоровского, державшего на руках маленького Петра, положил руку на голову малютки и уже коснеющим языком едва внятно проговорил:

– Ему суждено быть царем.

Все умолкли, крестясь и молясь. Патриарх начал читать отходную…

Вечером 29 января 1676 года по Москве разнесся заунывный перезвон, оповещавший жителей об упокоении царя Великия и Малыя и Белыя Руси. Неутешно плакал юный самодержец. Не на словах только, а на деле задался он задачей выполнить завет усопшего родителя.


С. Арсеньева

Первый урок Петра

После похорон Тишайшего царя лучшим утешением его сына Федора было проводить свободное от государственных дел время в покоях малолетнего брата. Они были убраны с особенной роскошью. Полы, стены, оконные рамы обиты алым амбурским (из Гамбурга) сукном. Половички сшиты из белого сукна с узорными каймами. Кроме лавок и скамей было поставлено, как и у Федора, когда он был царевичем, кресло, обитое рудо-желтым бархатом с золотым галуном.


Царь Алексей Михайлович Романов (1629-1676)


С царем часто приходил и его советник Симеон Полоцкий. Маленький Петр любил эти посещения, нетерпеливо ждал своего царственного брата. Ему нравилось забрасывать любопытными вопросами и царя, и умного инока. Для них он бросал своих потешных товарищей, игрушки, обитых шерстью деревянных лошадок, цимбалы и клавикорды, даже лук и стрелы ставились в угол. Только меч оставался при бедре. Раскладывались фряжские потешные листы. На них были изображены иностранные города, великие корабли, сражения на суше и на море, небесные светила, расписные двенадцать месяцев года. Петру все хотелось знать, он обо всем расспрашивал своего любимого и любящего брата.

Однажды, выходя от царевича с отцом Симеоном, государь направился в терем вдовствующей царицы. Грустная, с заплаканными глазами сидела, пригорюнившись, одинокая Наталья Кирилловна. Низко поклонившись царю-пасынку, она приняла благословение инока.

– Ты все плачешь, родимая, – целуя ее руку и садясь рядом на мягкую скамью, заговорил Федор Алексеевич. – Слезами мы горю не поможем, не вернем к жизни унаследовавшего вечное блаженство нашего незабвенного усопшего. Докажем же ему нашу любовь, станем свято выполнять данное ему обещание.

Царица насторожилась, не сразу сообразила, куда клонится речь.

– Мы были сейчас у царевича…

– А я утречком на него осерчала! Боярыня-мамушка никак не могла заманить его в церковь. Так я одна обедню-то и отстояла.

И опять заплакала царица.

– Ну же, не кручинься, болезная! Он, видно, попризанялся своим потешным учением.

Махнула рукой раздосадованная молодая мать.

– И не говори, иной раз зло берет от этих его игр! Точно впрямь жить ему с солдатами. Первый встает, первый везде, всегда впереди! Уж он их и учит, и мучит. Так изловчился, что всегда крепость сам берет. Больно уж горяч.

– Всегда я любил нашего Петрушу, матушка царица. А за последнее время так привязался, что и днем и ночью о нем думаю. Господь возлюбил тебя, благословив таким чудным сыном…

С восторгом смотрел на своего царственного ученика скромный инок. Велик был всегда недужный царь Федор в своей любви к младшему брату – сильному, живому, здоровому.

– У нас в обычае начинать учить царевичей лет с семи, – вдумчиво продолжал свою речь царь. – И я так начинал. Петруша-то еще молод, да уж очень умен становится. Вот я и пришел посоветоваться с тобою, царица: кого бы взять ему в наставники?

– Да он уже всю азбуку запомнил, за часослов принялся. Ну, и петь больно охоч, все божественное, церковное, – с гордостью отвечала молодая мать.

– Знаю, что сама ты, родимая, была его первой учительницей. Но вот сама же говоришь, что много времени он играм отдает…

– И как это у него на все хватает времени? Ума не приложу, – задумчиво произнесла Наталья Кирилловна.

– И мы с наставником моим неустанно говорим об этом. Отец Симеон тоже находит, что царевичу нужен добрый знающий учитель, который сможет отвечать на все его любопытные вопросы, да к тому же будет крепок в божественном писании.

– Где же взять такого?

– Мне много говорил думный дьяк Соковнин, – вмешался в беседу Симеон Полоцкий, – об искусном в писаниях приказном Никите Моисееве Зотове. По повелению моего благочестивейшего государя я испробовал его искусство и в чтении, и в письме, и в прочих науках. Отменно хорошо произошел он всю потребную премудрость. Осведомлен я, что и нрава человек он кроткого, и богобоязнен, и послушлив.

– Благослови, матушка царица! – заговорил опять государь. – С твоего родительского благословения все добро пойдет впрок любимому нашему братцу.

– Да будет твоя державная воля над нами, государь, – ответила Наталья Кирилловна. – Повели святейшему патриарху прийти к нам, на Верхи, да благословить начало учения сына нашего.

Очень доволен был молодой государь, что мачеха не противилась его желанию, и братец будет иметь хорошего наставника. Приказали Соковнину отвезти Зотова в терем царицы. Предуведомленная Наталья Кирилловна встретила его, держа за руку маленького Петра.

– Известно мне о тебе, – заговорила она, – что ты жития благого, божественное писание ведаешь. Вручаю тебе единородного сына моего. Прими его и научи божественной мудрости и страху Божию, благочестивому житию и писанию.

Зотов до этой минуты неясно понимал, чего от него требуют. Услышав повеление царицы, упал он, обливаясь слезами, к ее ногам и, трясясь от страха, стал повторять:

– Недостоин я хранить такое сокровище!

Государыня приказала встать:

– Прими от рук моих и не отрицай. О добродетели и смирении твоем мне известно.

Зотов все продолжал лежать, вздыхая и стеная о своем убожестве. Тогда Наталья Кирилловна строго приказала ему встать, пожаловала к руке и приказала прийти на другой день на первый урок.

В хоромах царевича Петра собрались патриарх с клиром, высшие придворные вельможи, персоны, ближайшие к царице, царю и царевичу. Вошел государь, ведя брата под руку, потом царица Наталья Кирилловна, за ней Симеон Полоцкий, Зотов и Соковнин. Патриарх сотворил обычное моление, окропил царственного отрока святой водой и, благословив, вручил Зотову. Тот посадил своего преславного ученика за столик, расписанный золотом и серебром, положил перед ним Святое Евангелие, поклонился царевичу земным поклоном и, перекрестясь, начал первое учебное занятие с мальчиком, который со временем стал мудрейшим и усерднейшим учителем своего народа.


С. Арсеньева

Добрый царь

Для московских бояр 27 апреля 1682 года оказался скорбным днем. Не менее горек он оказался и для многочисленного московского духовенства. С утра недобрая весть облетела стольный град: стало худо доброму царю Федору Алексеевичу. Многие сокрушались о царском недуге, а еще более о том, что не оставляет царь прямого наследника, что не дал Господь роду его ветви цветущей.

Бесплоден был первый брак Федора Алексеевича с царицей Агафьей Семеновной Грушецкой, и бездетной преставилась царица 14 февраля 1681 года. Взял царь новую супругу Марфу Матвеевну, из рода Апраксиных. И от сего брака плода не было.

Два царских брата – царевич Иван Алексеевич, духом слабый, да царевич Петр Алексеевич, дитя малое, несмышленое, – оставались наследниками московского престола. И кручинились бояре, и в тяжелое раздумье впали отцы духовные…

В опочивальне Федора Алексеевича в Большом кремлевском дворце собралось много людей, но тишина стояла нерушимая. Душистым ладаном веяло среди низких потолков и пестро расписанных стен. За парчовым пологом, на царском ложе лежал, тяжело дыша и стеная, Федор Алексеевич. Привлеченные страшной вестью о смертном царском недуге, тесно сплотились у его одра царедворцы и любимцы. Скорбь и страх выражалась на лицах царских приближенных. Смутны и безутешны стояли поодаль постельничий Иван Максимович Языков и стольник Алексей Тимофеевич Лихачев. Невеселые думы роились у них в голове, росла тревога за грядущие дни.

Особенно тревожился Языков – родственник молодой царицы Марфы Матвеевны. Многой чести и многого богатства достиг Иван Максимович при Федоре Алексеевиче, хитро оттеснив от царского трона бывших любимцев Милославских. Теперь же злая судьба над ним, честолюбцем, насмеялась: в молодых летах умирает царь, и с ним рушатся все надежды.

Вдовая царица Наталья Кирилловна Нарышкина тоже с раннего утра приехала с малолетним царевичем Петрушей из Преображенского – ссыльного села, куда ее закинула царская немилость и где она растила свое ненаглядное дитя.

Был здесь и боярин Артамон Сергеевич Матвеев, что недавно был возвращен из Пустозерска, где опалу незаслуженную отбывал.

А у самого царского ложа, сдвинув соколиные брови, в глубокой думе стояла царевна Софья Алексеевна. Загадочен, полон тайных помыслов был взор ее хмурых очей. Скорбела ли она, надеялась ли на что – того не разгадать было никому в горнице. Могучей силой дышало ее лицо. Недаром со страхом поглядывала на нее царица Наталья Кирилловна, вдоволь натерпевшаяся от своевольства гордой и непокорной падчерицы. Знала вдовствующая царица, что мужская отвага и мужской ум таятся в мощном теле царевны, что уже ведет она тайные переговоры с буйными стрельцами и грозит бедой и невзгодами молодым царевичам.

Перед смертным одром брата в уме Софьи Алексеевны роились такие мысли, что доселе женскому слабому полу и не снились. «Вот, – думала царевна, – лежит и кончается царь Федор… Кто же после него наследует царский престол? Кому по плечу и по разуму управлять обширной землей московской? Брат Иван – отрок недужный и малоумный. Не ему же садиться в цари и землей править! Брат Петр – совсем юн и несмышлен. А чтобы за него Матвеев да Нарышкины правили – этого допустить нельзя! Почему бы на Руси новые порядки не завести? Почему бы царевне на престол не сесть? Или меня Господь разумом обделил? Или не хватит у меня друзей и пособников верных? Голицын да Хованский не глупее остальных вельмож. Дай, Господи, сбыться тайной мечте моей! Не уроню я царства, не посрамлю памяти отцовской!..»

И перед очами царевны Софьи пронеслись яркие, горящие огнем грядущие дни, волнуя и чаруя ее душу… Вот она, в венце и порфире, сидит на царском престоле. Вся земля славит мудрость и благость правительницы Софьи Алексеевны. Далеко за рубеж проникает ее громкая, светлая слава…

Вдруг громкие рыданья нарушили жуткую тишину. Царевна оглянулась. То плакала близкая вдова, неутешная царица Марфа Матвеевна.

– Ох, не житье мне без него, без супруга любезного! Схороню я свою головушку в келье монастырской, буду жизнь коротать сиротиной!..

Хмурясь, слушали бояре причитания царицы. С глубокой скорбью глядел на нее Артамон Сергеевич Матвеев, возле которого робко жался хворый подросток, старший царевич Иван.

Словно пробужденный плачем и горем молодой супруги, подал голос со смертного одра умирающий царь.

– Софья! Сестра! – позвал он хрипло и жалобно. – Не оставь Марфу. И царевичей не обидь. Грех тебе будет.

Вздрогнула Софья Алексеевна, хотела ответить брату, но он уже снова смежил слабые очи и забылся. И замер на устах царевны лживый ответ. Изумленная, недобрым взором взглянула она на умирающего. Неужели проник брат в ее грешные мысли? Неужели стал ясновидящим в минуту смертную? Или донесли ему?..

– Матушка! – раздался звонкий голос царевича Петруши. – Чего же сестрица нас к царю не пускает? Может, он и мне хочет словечко молвить.

– Нишкни, дитятко, – тихо проговорила мать. – Царь недужен, ему не до беседы с тобой.

Но младший царевич не угомонился и бросил сердитый взор на сестру. В том взоре крылось грядущее – бурное, кровавое…

– Владыка идет, владыка идет, – зашептали кругом, и ряды боярские разомкнулись.

Белый клобук засиял золотым крестом в глубине горницы. То шествовал к одру умирающего патриарх.


В. Лебедев

Холопья месть

1

В конце апреля 1682 года темные, грозные тучи нависли зловещей мглою над древним, первопрестольным градом, Москвою белокаменною… Хотя с внешними врагами войны никакой не было: в мире жило великое и мощное государство Московское и с Польшей задорной, и с хищными крымцами, и с чопорной Швецией. Миловал Бог от всяких бед и напастей тяжких – не слыхать было «ни о трусе, ни о гладе, ни о каких моровых поветриях»… Но все же у всех московских людей, от знатнейшего князя и боярина до простого посадского и торгового человека, смутная тревога не покидала сердца, а забота о близком будущем омрачала и туманила чело скорбной думою: «Что-то будет, как нынешнего царя батюшки нашего, государя Федора Алексеевича, не станет? А ведь, что ни говори, как себя ни утешай, близится час воли Божией – близится! Не выжить долго царю батюшке! Быть царице Марфе Матвеевне вдовою безвременною!»

Вот что было у всех на устах при встрече и беседе… А на душе роились и другие помыслы, сумрачные, невеселые; крылись и другие опасения, хотя и смутные и не определившиеся, однако же настолько страшные, настолько грозные, что о них никто не решался высказаться открыто и вслух… И у всех было, несомненно, на сердце предчувствие каких-то грядущих, неведомых бедствий, у всех на душе лежал необъяснимый гнет, вызывавший вздохи и сокрушения…

Царевна Софья Алексеевна Романова (1657-1704)


– И о чем горюют, о чем кручинятся? – старались утешать себя более спокойные люди. – Сами не ведают! Ведь если и пошлет Бог по душу царя Федора Алексеевича – Его святая воля… Не больше же он своего батюшки, блаженной памяти царя Алексея Михайловича! А и тот, как преставился, нас Бог от всякой смуты миловал же!

– Так у царя-то Алексея готовый наследник был – царь Федор! Аль ты его на старости лет забывать стал?

– Велик ли наследник – млад юноша! Да ведь и теперь, чай, не перевелся же царский корень?

– Не перевелся – упаси Боже! Однако же раздвоился… И то не к добру! Шутка ли: две царских семьи… Мало ли, что тут случиться может!

Другие были озабочены не тем, что с государством станется, когда царя Федора не станет, а тем, что народ уж чересчур боек стал…

– При молодом царе все избаловались! Никто над собой руки царской не чует, властей не признает… Вот что страшно!.. А как престол-то к ребенку малому перейдет, либо к царевичу Ивану, малоумному и скорбному главою…

– Всего худого ждать можно… Вон уж в стрелецких слободах заворошились: благим матом ревут, саженные челобитные на свое начальство пишут. Небось, при Алексее Михайловиче блаженной памяти и пикнуть не смели!

– Да, коли слухам верить, сказывают, будто и на Дону не тихо, и «отцы святые» в брянских лесах пошевеливаться стали и голову подняли.

– Ох, быть бедствию, коли власть не обоснуется твердо, да на смуту руки не подымет!..

Так говорили в народе и в средних слоях населения столицы. Не менее тревожно смотрели в близкое будущее и люди той среды, которая стояла ближе к царской семье и знала все, что совершалось «на Верху».

– Семья царская великая и несогласная; все врозь смотрят, все власти хотят… И царевны-сестры попущением Божьим умнее братьев вышли, из терема рвутся… И с мачехой на ножах… Она за своего птенчика трепещет, его в цари провести норовит. А те за своего хлопочут… Промежду них и боярство-то все поделилось, волками друг на друга смотрят! Что тут будет, и кто будет нами править, пока один царевич подрастет, а другой-то ума от сестер да от теток набравшись, в разум войдет… Ох, что тут будет! Господи упаси!

И в самый-то разгар всех этих толков, сокрушений, опасений, тревог и разговоров – колокол Успенского собора заунывным звоном в необычайное время возвестил о том, что «великий государь, царь Федор Алексеевич, переселился в горняя…»

Словно по данному знаку, толпы народа со всех концов Белокаменной повалили в Кремль, к соборам и запрудили все пространство между приказами и решеткой царского дворца, за которую пропускались только люди чиновные и сановные: стольники, стряпчие, дворяне и всех чинов служилые люди, гости и выборные от гостиных и черных сотен. Бесчисленное народное множество гудело тысячами голосов, как гудит пчелиный рой перед важным решением вопроса об отлете из родного, насиженного улья… Странною противоположностью этой шумной, галдящей толпе представлялись те сословные представители, которые в глубоком, почти благоговейном молчании, с обнаженными головами стояли на дворцовых дворах за решеткой, охраняемой жильцами в их ярких кафтанах, с блестящими разукрашенными протазанами в руках. Но вот и все народное множество, в свою очередь, смолкло и затихло, завидев издали, что патриарх в полном облачении, окруженный всем своим клиром, с крестами и иконами вышел на крыльцо перед церковью Спаса за золотою решеткою…

– О новом царе объявлять вышел, – пронесся легкий, чуть слышный говор по толпе, подобный шелесту листьев от налетевшего ветерка…

– Православные! – так обратился патриарх к передним, ближе к крыльцу стоявшим рядам сословных представителей. – По кончине блаженной памяти великого государя и царя Федора Алексеевича остались наследниками ему два его брата: старший – царевич Иван Алексеевич и младший – царевич Петр. Бояре, собравшись в передней палате, об избрании сих благородных царевичей совещались, и положили тому избранию быть общим согласием всех чинов Московского государства людей. Кому же быть на царстве, православные? Царевичу ли Ивану или царевичу Петру?

– Царевичу Петру быть на царстве! – раздался единодушный, общий возглас из передних рядов и, подхваченный всеми остальными, перекатился за дворцовую решетку на площадь в толпу народа, которая неистово и шумно загудела в один голос:

– Да здравствует великий государь Петр Алексеевич! Да здравствует на многие лета!

И между тем, как соборные попы поспешно приводили к присяге сословных представителей на дворцовом дворе, толпы народа на площади заколебались и двинулись в разные стороны через кремлевские ворота, чтобы по всему городу разнести весть об избрании царевича Петра на царство, о предпочтении младшего брата старшему, противно всем доселе бывшим обычаям.

– Сел на царство отрок, будут нами править бояре с приспешниками! – слышалось в катившейся по улицам волне народной.

– Станут пробиваться наверх Нарышкины с братией, а Милославские им ногу подставят! – говорили другие.

– Быть бедам и смутам, и завирухе немалой! – твердили многие.

2

В эту-то эпоху мрачных предзнаменований и тягостных предчувствий, в эту пору всеобщих ожиданий какой-то большой и грозной беды, на обширном и многолюдном подворье старинного боярского рода Салтыковых жил не велик человек, боярский холоп Лука, Сабур по прозванию. Его отец, Семен Сабур, был молодому бояричу Федору Салтыкову пестуном; а его мать, Меланья Сабурова, тому же бояричу мамою. Лука Сабур, приходившийся по матери молочным братом боярича, рос в доме Салтыковых и был с детства неразлучен с бояричем Федором.

Это был высокий, рыжий, хотя и несколько рябоватый детина, широкоплечий, грудастый, плотный, но стройный. Он был человек недюжинный по складу характера, и, проведя все детство и отрочество в боярском доме и в непрерывных сношениях с Федором Салтыковым и его сверстниками, многого насмотрелся и нахватался, хотя, конечно, многое и понимал и воспринимал по-своему. В глазах боярской дворни Лука был «человек большой и пригодный» – нечто вроде посредника, через которого всегда не трудно было обстроить и обставить то или другое дельце. А для своего молочного брата Федора Петровича Салтыкова Лука был первым пособником, затейщиком и заводчиком во всех его играх, забавах и охотничьих пристрастиях. И точно, никто лучше Сабура не умел выносить кречета, натаскать охотную собаку, выездить молодую лошадь, сплести мережу или бредень для рыбы, смастерить дудочку для приманки для перепелов.

Все обязанности Луки Сабура выражались исключительно в том постоянном и непрерывном служении своему бояричу, на которое уходила вся его жизнь без остатка. Вне этого служения не было ни обязанностей, ни долга, ни самой жизни… Вследствие долгой, непрерывной, с детства уже установившейся и окрепшей связи между двумя юношами – бояричем и его холопом – явилась такая тесная, насущная потребность единения и постоянной близости, которая очень походила на дружбу; не изменявшую, впрочем, отношений подчиненности и почтительного повиновения с одной стороны и ласкового, снисходительного преобладания и господства с другой.

Чрезвычайная привязанность и преданность Сабура к Федору Салтыкову выражалась, главным образом, в постоянных заботах о здоровье и безопасности боярича, в охранении его от всяких бед, напастей и случайностей, возможных или мнимых. Эти заботы постоянно складывались для Сабура в виде одного тревожного раздумья: как бы с бояричем какого худа не случилось. Он постоянно и всюду – в Москве, и в деревне, на богомолье, на охоте, на рыбной ловле, на звериной травле, на ночлеге под шатрами или на сомнительном постоялом дворе среди какого-нибудь глухого захолустья, – принимал на себя тягостную обязанность зоркого и подозрительного «обережатая». От этой обязанности он не отрешился и во время пребывания боярича в собственном московском подворье, чутко прислушивался к разным толкам и слухам, ходившим среди многочисленной салтыковской дворни и служни, всегда заботился только о том, что, в каком бы то ни было смысле, могло угрожать спокойствию и безопасности его господина Федора Петровича Салтыкова. До остальных ему как будто и дела не было. Он полагал, что они сами сумеют себя оберечь, и не принимал заботы о них на свою совесть.

Каково же было его положение, когда среди боярской дворни распространился слух о волнениях в стрелецких слободах, а из разговоров своих господ Лука сообразил и вывел такое заключение, что эти волнения грозят принять характер опасный и стоят в связи с какими-то ловко действующими подпольными силами… Лука Сабур тотчас насторожился и решил, что ему «все это» следует выглядеть и выследить путем личного наблюдения, чтобы убедиться воочию, чего можно от этой темной и грозной силы опасаться, или, выражаясь его собственным языком: «Какое худо может его бояричу от головорезов-стрельцов приключиться?»

И вот он стал пропадать по целым дням с боярского подворья, бродить по стрелецким слободам, по рынкам и базарам, где бабы-стрельчихи торговали, и всюду прислушиваться и присматриваться. По вечерам, приходя в опочивальню Федора Петровича и помогая ему раздеваться, на вопрос боярича, где он все эти дни пропадает, отвечал много раз сряду:

– Так нужно. На всякий случай опаска не мешает…

Придя однажды вечером в опочивальню боярича, он рассказал ему о шумных стрелецких сходках в Титовом полку, о буйствах стрельцов против начальных людей, о угрозах «расправиться по-свойски и с теми, кто повыше их начальников». Заключил свою речь он чрезвычайно странным, настойчивым выводом:

– Тебе бы, боярич, надо, не мешкая, в твои рязанские вотчины выехать.

– Это почему же? Да и как же я могу батюшку больного одного оставить?.. Сам знаешь, что он третий месяц с постели не сходит.

– Бери и его с собой.

– Его и ворохнуть с постели нельзя! Да и с чего ты взял, чтобы мне в вотчины ехать?

– А с того и взял, что тут завируха готовится большая… Как бы чего недоброго и с тобой не случилось…

И так каждый день, каждый вечер Сабур приносил бояричу новые, все более и более тревожные вести. Все чаще и чаще он добавлял к ним, что стрельцы нос задрали, что на них ниоткуда острастки нет, что к ним приезжают по вечерам в полк какие-то молодцы на серых и карих конях и привозят «скорописные, угрозные на бояр грамотки», что ходит к ним какая-то «бабица» и деньги в свертках на вино раздает…

– Да кто же эти молодцы? Кто эта бабица? – допрашивал своего слугу боярич, встревоженный уже не только этими вестями, но и теми толками, которые каждое утро слышал на боярской площадке во дворце, куда обязательно должен был являться в качестве стольника.

– Кто эти молодцы и кто эта бабица – того не ведаю, а и жив не буду, коли не проведаю на сих днях – там уж все у меня налажено. Я с одним парнем в стрелецком полку столкнулся, из наших же рязанцев, и так к нему притесался, что он со мной и пьет, и гуляет, и душу передо мной нараспашку держит… Так уж ты отпусти меня в слободы дня на два, да на ночь. Доберусь я тогда, кто эти молодцы и откуда они в слободы к стрельцам ездят.

Боярич отпустил его и денег дал ему на гулянку с земляком…

– Ступай, и все разведай, все разузнай! – говорил не на шутку встревоженный боярич своему верному холопу, прощаясь с ним в то утро…

3

Сойдя с боярского подворья, Лука Сабур направился сначала в Лубянскую стрелецкую слободу, к своему знакомцу, Фоме Двукраеву, недавно переведенному из рязанских городовых стрельцов в московский стрелецкий Титов полк. Знакомца своего Лука не застал дома. Его домашние сказали, что он пошел в ближайшее кружало и «на радостях» бражничает там с приятелями.

– А на каких же это радостях? – спросил Лука, стараясь прикинуться и равнодушным, и веселым.

– Вестимо, на каких. Все они теперь в больших барышах, все в красных сапогах ходить зачали… Вчера еще в приказную избу их созывали, опальных начальников имущество делилось. Вот они и загуляли. Там его и сыщешь…

Кружало было хорошо известно Луке Сабуру, который неоднократно заходил туда с Фомой, и потому он прямехонько направился к этому увеселительному заведению, помещавшемуся в большой, покривившейся, но весьма просторной избе в два жилья. Небольшие окна избы были заслонены ветвями густых, старых и ветвистых берез, которые росли в палисаднике, перед кружалом, и только крыльцо, выступавшее из густой зелени, обнаруживало то оживление, которое господствовало в мрачных и низких хоромах.

На крыльце толпился всякий сброд, среди которого преобладали стрельцы, выделяясь из общей массы своими цветными шапками и яркими воротниками строевых кафтанов. К этой толпе то и дело подходили люди со всех концов слободы. Веселый шум и гам царили над хмельною толпою, среди которой многие на крыльцо выносили ковши и чарки, угощая всех направо и налево с низкими поклонами.


Аллегорическое изображение российского герба


Знамя стрелецкого Сухарева полка


– Пей, кум, пей! Не своим угощаю – даром досталось. Пей, а не выпьешь – на улицу выплескивай!

– Выпьем, выпьем! – раздавались отовсюду голоса. – Как можно, такое добро выплескивать!

– Благодарим, много благодарим за угощение, – откланивались другие угощаемые. – Дай вам Бог сто лет здравствовать, сто лет пьянствовать, сто лет на карачках ползать…

– Ха, ха, ха! – отозвался один из стрельцов, высокий и бородатый мужчина лет тридцати. – Нет, брат, не мы, а начальники наши Божьим изволением так-то заползали! В ноги нам кланялись, упрашивали с правежа их снять… А мы – нет да нет! Только и кричим: засыпай им больше! Бей, не жалей! Да так, пока всю душу от них не вымотали, пока все животишки они нам не отдали! Вот и пьем на их счет, и гуляем!

– То они нашу кровь пили – теперь мы ихней напились, напитались! – заметил другой стрелец, широколицый и курчавый.

– Ну, и поделом им! Отлились кошке мышиные слезки! – отозвался какой-то посадский, совсем уже охмелевший и еле державшийся на ногах. – А тебе, боярский холоп, чего здесь надо? – обратился он к Луке Сабуру, пробиравшемуся сквозь толпу.

– Вестимо, не тебя ищу – не тебе и дорогу мне в кружало заказывать, – огрызнулся Лука Сабур, отстраняя посадского рукой.

– Братцы! – крикнул посадский ближайшим стрельцам. – Допросите, дознайте, чего ради этот салтыковский холоп к нам в кружало со своим немытым рылом лезет! Аль его на боярском погребу ковшом обнесли?

– Ну, да, да! Верно! Чего он сюда лезет? Здесь мы, стрельцы, с приятелями гуляем, начальничьи животы пропиваем… А ему чего надобно? – загалдели стрельцы, обступая Луку и преграждая ему дорогу.

– Стойте, стойте, братцы! – закричал со стороны Фома Двукроев, приземистый и широкоплечий детина с целой шапкою рыжих волос на голове. – Не трогайте моего приятеля! Пущай до нашего кружала и ему дорога не запала!

И через плечи товарищей-стрельцов он протянул Луке свою широкую, мощную ручищу.

– Спасибо тебе, Фомушка! – сказал приятелю Лука. – Кабы не ты, пришлось бы мне с вашими ребятами считаться. Пожалуй, и до рукопашной дошло бы! А я, признаться, у тебя на дому прослышал, что идет тут у вас гулянка, – и тут как тут!

– И дело, приятель, дело! Эй, малый! Давай нам браги хмельной осьмуху, да ковши квасу малинового! Пей, приятель!

И вот за осьмухой холодной браги Фома рассказал приятелю, как они своих начальников на правеж ставили, как с них свои убытки доправляли и как потом делили между собою добытое этим путем имущество.

– Житье вам, как я посмотрю! – сказал ему на это в ответ Лука Сабур. – Умирать не надо… Не то, что наша доля горькая, холопская, кабальная! – добавил он с притворным вздохом.

– Погоди вздыхать, приятель, – шепнул ему Фома. – Сегодня мы до своего начальства добрались, а дня через два и за бояр ваших примемся… Ей-ей! Уж это я тебе истину говорю!

– Эк, еще что выдумал! – проговорил с недоверчивой усмешкой Лука, подзадоривая Фому на дальнейшую откровенность. – Легко сказать: за бояр примемся!.. Бояре-то, брат, за себя постоят. Сумеют! Они не вашим начальникам чета.

– Так ты не веришь мне?.. Не веришь? – заговорил Фома, хватая Луку за руку. – Да разве же я не говорил тебе, что нас большие бояре на свою же братию подбивают!

– Говорить-то говорил, да так, больше стороною, обиняком. Ну я, признаться, не очень верил; думал, что ты с чужого голоса поешь.

– Я-то с чужого голоса?.. Да как это тебе и в голову-то взбрело? Да я тут все шашни, все входы и выходы знаю! Хочешь, я тебе покажу, кто к нам в полк из большого дворца ездит да всем делом руководит?

– Уж будто и покажешь? Чай, похвастал, брат. А потом, как к делу подойдет, – тогда и на попятный.

– Да лопни мои глаза, коли я тебе мимо хоть слово молвил! – почти закричал несколько отуманенный хмелем Фома, но тотчас же спохватился и, понизив голос, добавил: – Сегодня же вечером всех тебе покажу, всех по именам назову… Ведь у нас и дело-то стоит не за горами, а чуть не за плечами…

Передавая все эти подробности Луке, Фома никак не мог себе представить, что он роняет искру в порох, что Лука слушает его с жадным, напряженным вниманием не из простого любопытства, а из таких побуждений, которые были недоступны грубому пониманию Фомы.

– Я тебя с вечера к нашей съезжей избе сведу, – продолжал Фома втолковывать Луке. – Там всех их воочию увидишь, и речи все услышишь… Узнаешь, что неспроста я тебе говорил… А чуть только с боярами управимся, так и об вас, кабальных, позаботимся… Так-то, приятель!

И он вполголоса стал разъяснять Луке все нити подготовляемого стрелецкого движения, насколько сам понимал его…

Лука Сабур слушал жадно, стараясь запомнить каждое его слово, каждый намек; слушал, готовый броситься на своего приятеля и задушить его, растерзать за те предерзостные речи против бояр, которые тот высказывал не обинуясь, произнося весьма недвусмысленные угрозы, намеки на ужасы, которых можно было ожидать. Лука весь обратился в слух, чтобы не упустить ни слова среди хаоса криков, возгласов, ругательств, сочного чмоканья поцелуев, шумных споров и раскатистого смеха, перелетавших за стены тесного кружала и далеко разносившихся по улице.

4

В воскресенье утром, 7 мая, после обедни, был торжественный царский выход в соборы, а затем в большом дворце к руке царя Петра Алексеевича допущены были бояре, окольничие и разных иных чинов начальные люди. По окончании рукоцелования все бояре и знать нахлынули в дом ближнего боярина Кирилла Нарышкина – поздравлять его с великою, беспримерною царскою милостью: старший сын боярина, Иван Кириллович, несмотря на свои 23 года, был в тот день возведен в великий сан боярина и оружничего.

Понятно, что съезд по этому случаю у нарышкинских хором был огромный. Колымаги, кареты и коляски гостей стояли не только во дворе дома, но и на улице, по обе стороны ворот, в которые то и дело въезжали новые поздравители. У высокого крыльца нарядные холопы не успевали высаживать и взводить почетных гостей до той ступени лестницы, на которой встречали их сыновья Кирилла Полуэктовича и провожали в хоромы, гудевшие сотнею голосов. Тут была в сборе вся знать, родовитая и богатая, и все родственники, и свойственники Нарышкиных. Как водится в подобных случаях, так и теперь беседа вращалась, главным образом, около взаимных любезностей и вопросов обыденных, вроде пожалований и милостей, которыми ознаменовалось вступление на престол царя-отрока. Никто ни единым словом не решался обмолвиться о тех тягостных опасениях, какие были у каждого на душе. Излюбленною темою общего разговора были весьма приятные для Нарышкиных толки о предстоящем возвращении именитого боярина Артамона Сергеевича Матвеева, безвинно сосланного при царе Федоре в дальнюю и страшную ссылку. Все Нарышкины (начиная с самой царицы Натальи Кирилловны) и все их сторонники нетерпеливо ожидали приезда этого опытного государственного человека. Они намеревались свалить на его плечи тяжелую обузу государственных забот и вновь обрести то вожделенное спокойствие, которого все были лишены «на Верху» с тех пор, как начались загадочные волнения среди стрельцов. Ожидания скорого возвращения Матвеева и вновь возродившееся к нему во всех доверие способствовали даже некоторому самообольщению, хотя большинство и понимало всю серьезность переживаемого момента и сущность завязывающейся династической борьбы… Более всех обольщали себя надеждами на всемогущество Матвеева сами Нарышкины. Потому немудрено, что не только в парадных приемных комнатах старика Нарышкина, но и в самых дальних домашних покоях шли толки о приезде Матвеева даже между младшими членами нарышкинской семьи и приятелями, приехавшими их посетить в этот радостный день.

– Завтра, чем свет, мне из Москвы выезжать, – с видимым удовольствием и некоторой важностью заявил своим приятелям Афанасий Кириллович Нарышкин, юноша лет двадцати, румяный, цветущий и кудрявый.

– Что так рано? – спросил его молодой стольник Михайло Урусов.

– А как же? В Братовщину поспеть надо, ведь я навстречу Артамону Сергеевичу послан государыней-сестрицей. Думный дворянин Лутохин у Троицы встретит, а я с придворной каретой – в Братовщине.

– Ну, дай-то Бог!.. Уж скорее бы он приезжал… Все бы уладил! – послышались несколько голосов с разных сторон.

– Хорошо вам в это верить, – вступил в беседу молодой Федор Салтыков, закадычный друг и приятель Афанасия Нарышкина. – А мне не верится, да и все тут!

– Что тебе не верится? – с досадою перебил друга молодой Нарышкин.

– А вот не верится, чтобы боярин Матвеев мог все уладить да устроить, как вы все думаете.

– Да видно, ты забыл, кто таков Артамон Сергеевич Матвеев! – запальчиво заговорил Афанасий Нарышкин. – Ведь он был царю Алексею другом, советчиком его и ближним при нем боярином! Все дела он вершил, без него ничто и не делалось… Он приедет, и все наладит по-прежнему…

– Как же, по-прежнему, когда прежде такого не видывали и не слыхивали, что теперь творится! Семь лет он в отлучке был, от московского обычая отвык совсем, да вдруг наладит! Ведь он не Бог же – не всемогущ.

– Не Бог, конечно, и не всемогущ, – заговорил уже гораздо тише и сдержаннее Нарышкин. – Однако он человек умнейший и опытный в делах… Он сумеет и смуту унять, кабы она завелась да проявилась…

– Вот того-то я и опасаюсь: сумеет ли? А что смута завелась, что она готовится – так это верно. Пойди, прислушайся, что говорят в народе… Знаешь, чай, Луку Сабура, брата моего молочного… Вот его послушай, что он рассказывает. Страх тебя обуяет поневоле… Кругом нас ковы куются, волки хищные рыщут, народ и стрельцов мутят, на бояр натравляют. И кто всем делом ворошит – никому неведомо… А уж дождемся мы вновь смутного времени, когда брат на брата с ножом шел – вот увидишь…

Юноша говорил с таким убеждением, так горячо и сильно, что его слова тяжело подействовали на окружающих и на самого Афанасия Нарышкина. Никто не решился вступать в спор с Федором Салтыковым. Даже сам Нарышкин смолк. Все предпочли переменить разговор, перевести его на какую-то обыденщину. Затем один за другим удалились, оставив друзей наедине.

– Ты не сердись на меня, голубчик Афанасий Кириллович, – сказал Федор Салтыков своему другу, положив руку ему на плечо. – Мы с тобою, что братья названые, и по природе-то друг с другом схожи – издали нас и не отличишь, пожалуй. Так стану ли от тебя укрывать, что на сердце таится? А кабы ты знал, какая меня в последнее время тоска томит, какой страх берет и за тебя, и за себя, и за всех наших… Моченьки нет! – и он тоскливо опустил голову на руки, опершись локтями о край стола.

– Да что с тобой? Тебя и не поймешь! Среди такой-то нашей радости светлой, среди ликованья, среди веселья, ты чуть не заупокойные песни поешь…

– И сам не знаю, сам себя постигнуть не могу, Афонюшка! – чуть не сквозь слезы проговорил юноша. – А вот так и чудится мне, что не сегодня, так завтра все кругом рухнет, и всех нас задавит! И ведь что чудно: Луке Сабуру точь-в-точь то же чудится, что и мне! Ему к тому же и сны какие-то страшные снятся: кровь, да пожар, да набатный звон… Он все мне говорит: «Уехал бы ты отсюда на малое время в дальние вотчины, не болело бы за тебя мое сердце… Один ведь ты сын у отца!.. Не ровен час, вдруг с тобой какая беда стрясется? Что тогда?..»

В это время, как бы в опровержение слов Федора Салтыкова, из парадных комнат донеслись громкие и радостные клики гостей, которые пили застольные здравицы в честь хозяина и его сына, нового боярина.

Афанасий Нарышкин улыбнулся надменной улыбкой и насмешливо глянул в сторону Салтыкова.

– Ну нет, Федя! Не верю я в твои страхи, слепым надо быть, чтобы не видеть, что теперь наше время пришло. Мы теперь около сестры-царицы стеною станем, и все в руки заберем… Теперь нам открыта дорога широкая! Гладкая дорога! Давай-ка руку, да вместе и пойдем, сам увидишь, что все твои страхи были лишь суетным мечтанием.

Федор Салтыков только рукою махнул и не ответил ни слова.

5

Лука Сабур, между тем, в точности исполнил боярский приказ: все разузнал, разведал, разнюхал в самой большой подробности, какая была доступна его наблюдению. Не пожалел и денег на угощение своего приятеля Фомы, не пощадил и головы своей, вслед за Фомкой втираясь во всякие стрелецкие сборища, проникая на их тайные сходки, где прикидывался отъявленным бунтарем и ненавистником своих господ и большинства бояр, державших сторону Нарышкиных, от которых «всякого де зла ожидать следует». Благодаря некоторому умению и ловкости, Лука провел почти двое суток в самой середине брожения, которое уже близилось к окончательному взрыву, и, не посвященный в тайные нити дворцовой интриги, составил себе о подготовляемом движении довольно четкое понятие.


Стрелецкий бунт. Стрельцы обыскивают покои царицы Натальи Кирилловны


Убиение боярина Нарышкина стрельцами


Он видел на сборищах тех низших дельцов, которые подсылались туда тщательно и ловко укрывавшимися главными деятелями смуты. А так как эти сборища происходили на подворье у князя Ивана Хованского, то Лука и вывел такое заключение: князь Иван Хованский и есть главный воротила подготовляемой смуты. По мнению Луки, стоило бы только его призвать к ответу, чтобы овладеть всеми нитями заговора и предупредить затеваемую смуту.

И вот с запасом этих сведений Лука поздно в ночь с субботы на воскресенье вернулся на Салтыковское подворье, забрался в ту каморку, близ опочивальни боярича, в которой спал ночью, прилег на свой соломенник, думая соснуть часок-другой до рассвета… Но не смог: мрачные мысли черными воронами кружились у него в голове и не давали покоя.

Наконец свет забрезжил в окнах, красноватыми пятнами проступая на темном фоне сплошной зелени сада, и жизнь проснулась в доме. Лука с лоханью студеной воды и с рукомойником в руках, с расшитой шелками ширинкой на плече стал у двери опочивальни боярича, ожидая обычного призыва.

А боярич Федор Петрович спал в тот день спокойно и заспался дольше обыкновенного. С самой отлучки Сабура он почти не бывал на подворье и чуть ли не целые дни проводил то в Большом дворце, где все ликовали по поводу возвращения Матвеева, то с другом своим Афанасием Нарышкиным в палатах Матвеева, на богатых пиршествах, которыми тот отвечал на чествования и подарки своих друзей и почитателей. Постоянно вращаясь в этом кружке, молодой боярич набрался, наконец, и бодрости духа, и веры во всемогущество именитого сановника и друга царя Алексея. Он способен был уже с недоверием отнестись к тем опасениям и страхам, которые внушил ему верный Лука Сабур… Ему хотелось даже подтрунить над близорукостью и доверчивостью своего верного холопа, который мог верить каким-то слухам, собранным от старых баб по торгам и базарам. Но Лука не показывался… Боярич справлялся неоднократно о Луке, но слышал постоянно один и тот же ответ:

– Как опомнясь, по вечеру, с подворья ушел, так с той поры и глаз сюда не казал.

Тем более был боярич удивлен, проснувшись утром в воскресенье, когда на его обычный утренний зов: «Эй, кто там? Умываться!» – в ногах его постели явился Лука Сабур.

– Где ты пропадал?.. Отколе взялся? – весело окликнул его боярич.

Но в ответ на этот оклик Лука проговорил отрывисто и торопливо, понижая голос:

– По твоему приказу, все разузнал… Все разведал…

– Разведал, кто эта бабица, и кто те молодцы, что по ночам в стрелецкие слободы на карих да на серых конях приезжают стрельцов мутить? – спросил боярич довольно равнодушно, опираясь локтем на изголовье и готовясь слушать доклад Луки.

– Иван да Петр Толстые, из дворян; да дворянин же Милославский Александр. А бабица – из придворной служни, при тетках государевых состоит. И кони те ихние, из царской же конюшни, с Житного двора.

– Да что ты? Никак ума рехнулся? Статочное ли дело, чтобы кто из дворца да в слободы мутить стрельцов ездил?

– Это не моего ума дело… Что говорю, то верно знаю! Видел и выследил, где эти люди и притон держат, где и собираются, – утвердительно и смело настаивал Лука.

– Чего доброго, не в Большом ли дворце? – насмешливо спросил боярич.

– Нет, не в Большом дворце, а в хоромах князя Ивана Хованского, что на Сивцевом Вражке.

– Да я же князя Ивана два дня сряду в палатах Матвеева и во дворце видел. Он был там почти безвыездно.

– Опять-таки я этого ничего не знаю, и сказ у меня один: недалеко до греха… Уезжай отсель с батюшкой своим, коли вам обоим жизнь дорога и мила!

Но над московским населением продолжало тяготеть то же тягостное и мрачное настроение, которое всегда овладевает народом, когда он не чувствует над собою достаточно твердой власти, не надеется на нее, как на крепкую опору, и опасается возникновения смут. Хотя никто ни определить, ни предвидеть не может, откуда эти смуты возникнут… Все жили, что называется, со дня на день, не загадывая на долгое время, и у всех на устах была обычная в подобные периоды фраза: «По нынешним смутным временам».

Стрельцы московских полков Лутохина и Полтева


В Москве в это время был, кажется, только один человек, который знал, чем можно было «смуты избыть» и вновь вернуться к «временам мирным и безмятежным». Он знал, чего хотел, он наметил себе определенную цель и страстно к ней стремился всеми силами своей простой, бесхитростной души… Человек этот был Лука Сабур. Современная ему действительность – эти так называемые «нонешния времена» – представлялась ему в таком виде: вся смута, все беды, все опасения за будущее исходят от одного злодея, князя Ивана Хованского. Он и весь стрелецкий бунт затеял, у него в доме собирались главные зачинщики и заводчики смуты, от него и розданы были по рукам стрельцов списки, по которым были совершены убийства, от него и теперь все зло исходит… Стоит только его «принять» – и все пойдет по-прежнему, и стрельцы уймутся, и восстановится повсюду тишь, гладь да Божья благодать.

– Его принять следует, и пусть я, как смрадный пес издохну на плахе, а уж всажу ему нож в сердце! Не умру без того! – вот что стало для Луки заветной мечтою, думою, никогда не выходившей у него из памяти. С этою думою он ложился вечером в постель и поднимался утром, с ней носился безысходно целый день-деньской с той самой минуты, когда произнес свою страшную клятву над окровавленным и охладевшим трупом своего дорогого боярича.

Выпущенный на волю после смерти боярина Петра Михайловича, он, вместе с другими холопами Салтыковых, получил небольшой надел из общей суммы, назначенной на раздачу бывшим слугам боярина, и, кое-как перебиваясь и еще не зная, за какое дело приняться или куда приклонить голову, жил в течение последних трех месяцев своим малым достатком. Но достаток стал подходить к концу, и Луке пришлось, наконец, приютиться у одного из родичей, служившим младшим подключником на житном дворе Большого дворца. От этого-то родича он успел прознать о слухах и сплетнях, под покровом глубокой тайны распространяемых во дворце правительницы.

– Хованские князья, отец и сын, больно царевне-матушке приелись… Ей от них приходится тошнёхонько, и она и рада бы от них отделаться, да их побаивается, потому как стрельцы больно крепко за Хованских стоять готовы.

А вскоре после того от своего приятеля стрельца он узнал, что царевна-правительница себе между стрельцов опоры ищет, старается их от Хованского отвадить, а к себе прилучить, и что вот уж Стремянный и Сухарев полки от всех стрельцов отставать стали и руку правительнице гнуть.

Все эти слухи и толки затрагивали Луку за живое и не давали ему покоя. Постоянно занятый одною, страстно лелеемой думой, страдая нестерпимою жаждой мести, он стал, наконец, думать, что, убив старого Хованского, которого все величали «стрелецким батькой», он окажет чуть ли не услугу самой правительнице, избавит Москву от грозящей ей беды неминучей.

С этой целью Лука Сабур много раз решался на отчаянное дело – убить старого князя Хованского у него на подворье либо подстеречь его на пути во дворец, и потому никогда не расставался с заветным, остро отточенным ножом, который носил за голенищем и приберегал на этот именно случай… Но все попытки проникнуть в дом князя Хованского оказывались тщетными: то князя не было на Москве, то к нему никого не допускали, потому что он был постоянно окружен толпою всяких чающих от него милостей и щедрот. Пытался Лука тайно проникнуть в дом князя и добраться до его опочивальни, но убедился, что стрельцы тщательно оберегают князя, и однажды едва унес из княжеских хором свою буйную головушку. Сколько ни поджидал Лука князя на пути его следования во дворец, но каждый раз к нему и тут никакого подступа не было, потому что князь выезжал не иначе, как в карете, около которой шло и ехало до сотни стрельцов. А тут через того же подключника на Житном дворе Луке представился случай поступить на службу в Стремянный стрелецкий полк, и он охотно воспользовался этим случаем, сообразив, что ему, как стрельцу, легче будет дойти до князя Хованского и выполнить свой заветный, глубоко затаенный замысел.

Но и тут его постигла неудача: он и трех недель еще не прожил в полку, еще ни разу, надев стрелецкий строевой кафтан, не успел увидеть своего начальника, как разнесся слух о том, что великие государи с государыней-правительницей изволят шествовать из Москвы на богомолье в обитель Саввы Звенигородского, и что Стремянный полк пойдет за ними следом. Лука был просто в отчаянии, что ему придется из Москвы ухать и отложить выполнение своего замысла на неопределенное время. Он пытался отпроситься у полковника, чтобы его хоть ненадолго оставили в Белокаменной, но тот так грозно на него прикрикнул, что Лука Сабур не посмел ему перечить и последовал за полком в поход. Они прибыли в село Воздвиженское, на Троицкой дороге, где временно остановился Двор на отдых.

Только прибывши в это село, Лука заметил в нем какое-то необычайное оживление. Из села в Москву и в другие окрестные города то и дело скакали гонцы за гонцами; в село каждый день, с разных сторон, наезжали дворяне с вооруженной свитой холопов; около загородного дворца днем и ночью разъезжали вооруженные стражи из стрельцов и детей боярских, и в ворота его, накрепко запертые, допускались только приближенные лица из бояр, отовсюду нахлынувших, будто бы с поздравлениями к наступающему дню тезоименитства царевны-правительницы. Лука слышал толки о каких-то угрозных подметных письмах, о каких-то случайно открытых заговорах, но все это было так темно и неясно, что ни он сам, ни кто-либо из его товарищей не могли в этих толках разобраться. Все только видели, что творится что-то недоброе, что окружающие правительницу бояре чего-то опасаются, принимают на случай какие-то меры предосторожности. Но дело велось до такой степени скрытно и хранилось в такой глубокой тайне, что никто из меньшей братии не мог постигнуть, откуда именно грозила опасность правительнице и ее царственным братьям.

Так наступил достопамятный день 17 сентября 1682 года.

11

В тот день, на рассвете, Лука Сабур сменился с караула у главных въездных дворцовых ворот и вместе с товарищем, который был с ним в этой смене, направился ко двору села, где стоял постоем их десяток.

Лука, простоявший на карауле с полуночи, не сомкнувший глаз во все это время, плелся домой сумрачный, угрюмый и усталый. Тяжелая фузея ломила ему плечо, перевязь с берендейкой и дюжиной болтавшихся на ней патронов докучно побрякивали на ходу, а бердыш, который приходилось нести наперевес, оттягивал ему правую руку. Утомление давало себя чувствовать, и Лука еле-еле передвигал ноги, думая только о том, как он доберется до своей лавки в избе. Вероятно, и его товарищ был занят тою же мыслью и так же утомлен, как он, потому что брел о бок с ним молча и лишь изредка сердито оправлял перевязь на плече и отплевывался на ходу. Отойдя с полверсты от двора, оба стрельца стали спускаться с пригорка в ложбину, к перекрестку, где им приходилось свернуть налево, перейти мост и направиться к своей избе на задворках. Но едва только они спустились по тропинке, прошли кусты и собирались выйти на дорогу к селу, обсаженную густыми, тесно разросшимися деревьями, как перед ними, словно из земли, выросли два всадника, вооруженные с головы до ног.

– Стой здесь, обожди! – приказал один из них, заступая им конем дорогу.

– Что за притча? Из-за чего мы тут стоять станем? Довольно на карауле постояли! – грубо отозвался спутник Луки Сабура.

– Не приказано пускать! – крикнул ему всадник, выразительно наклоняясь к луке седла и вытаскивая пистолю.

– Кем не приказано? У нас свое начальство есть, небось, – вступился гневно Лука Сабур.

– По указу великих государей никого пропускать не велено! – спокойно ответил ему другой всадник. – А с ослушниками воли государевой поступать приказано, как с разбойниками.

И тот тоже вынул пистолю.

– Так что же, тут нам сидеть, что ли, прикажешь? Ночь-то не спавши на службе царской…

– Обождать придется не долго… Выспишься, авось, – шутливо заметил первый всадник.

Стрельцы спустили фузеи с плеча, оперлись их прикладами в землю и угрюмо опустили усталые головы на руки. Но ждать им действительно пришлось недолго. Справа послышался за деревьями топот коней и бряцанье оружия. Слышно было, что двигался по дороге значительный конный отряд, хотя из-за деревьев, окутанных утренним туманом, и нельзя было различить с полною ясностью, сколько коней шло в отряде, который спустился к реке, протопал по мосту, а за мостом разделился надвое и направился в объезд села.

– Ну, вот теперь и ваш путь чист! – сказал один из всадников, засовывая пистоль в кобуру у луки седла и собирая поводья.

Потом оба всадника снялись с места, хлестнули коней плетьми и вскачь пустились догонять удалившийся отряд.

– Что за диковина? – обратился к Луке с вопросом его товарищ.

– Неладное что-то творится, братец мой, – отозвался Лука Сабур. – Видишь, а понять не можешь.

Переговаривая о виденном, оба стрельца дошли до села. Пытались расспрашивать и встречных крестьян, и товарищей. Оказалось, что на рассвете на обоих концах села Воздвиженского явились сильные конные разъезды, которые никого из села не выпускали, а затем снялись и ушли вслед за каким-то конным отрядом сотни в две коней, который прошел кругом села в обход по задам.

Но усталость наконец-таки взяла свое. Лука, тотчас по приходе домой, сунулся было в избу, душную и смрадную от множества спавших в ней стрельцов; но потом вместе с товарищем, поставив оружие на место и повесив около него перевязи и берендейки, забрались на сеновал, подложили кафтаны под голову и заснули мертвым сном.

Долго ли спал он, – и спал так крепко, что даже и снов не видал! – этого Лука не мог сказать… Но пробуждение его было какое-то странное, неожиданное и необычное… Еще прежде, чем его стали расталкивать, прежде, чем он успел открыть крепко слипшиеся веки, он уже слышал около себя какой-то неясный шум, голоса, беготню, топот, суматоху, тревоги…

– Вставай, вставай скорее, черт! – кричал над самым ухом его товарищ, который что есть мочи тряс его за руку.

– Что!? Пожар, тревога? – проговорил Лука, вскакивая спросонку.

– Скорей, скорей! Беги! Полковник требует! Уж вся сотня в сборе, на улице! – и скрылся за дверью.

Шатаясь, как пьяный, Лука еле-еле успел разыскать кафтан и шапку, опоясаться и выбежать на улицу, где действительно все стрельцы Стремянного полка были уже в сборе, без оружия, в одних кафтанах и шапках, и чего-то ждали. Лука поспешно разыскал свое место и едва только успел занять его, как из ближней избы вышел их полковник, а рядом с ним высокий, худощавый мужчина, с проседью в длинной и жидкой бороде. Лука припомнил, что видел его в последние дни во дворце и что на него указывали как на одного из дьяков царевны Софьи.

Полковник о чем-то вполголоса переговорил с дьяком и потом обратился к стрельцам:

– Господа стрельцы! Прислан к нам господин дьяк от государыни царевны с запросом: не похочет ли кто из вас ей службу сослужить, повершить двоих изменников государевых?.. Их захватили и вершить порешили… А заплечный мастер запоздал на Москве… И вот… большая будет награда… тому… ежели кто возьмется…

Полковник, чем далее говорил, тем более путался в словах, встречая отовсюду направленные на него сумрачные, недоумевающие взгляды стрельцов. И когда речь полковника оборвалась на последнем слове, гробовое молчание было ему ответом. Потом даже легкий ропот пробежал по рядам. Но дьяк, заметив это, поспешил вступиться:

– Господа стрельцы! Изменники государевы, князья Иван и Андрей Хованские, умышляли на здоровье государево, стрельцов в Москве за последнее время мутили, призывали их на государскую погибель! Государыня-правительница их сегодня захватить повелела, сюда в село Воздвиженское привезти… И здесь их судят, и они уже в своем воровстве повинились, а заплечного мастера нет… Ужели из вас не выищется ни один верный и преданный слуга и раб великих государей, чтобы изменников вершить на плахе и достойный конец воздать им за их злодеяния?..


Принесение стрельцами повинной правительнице Софье в Троице-Сергиевой лавре в сентябре 1683 года


Прощание царевны Софьи с Федором Шакловитым


И дьяк, произнеся эти слова, обвел все ряды проницательным, испытующим взглядом. Но то же молчание продолжалось, к великому недоумению дьяка, еще одно мгновение… Потом вдруг какое-то волнение стало заметно в задних рядах, и чей-то громкий голос произнес явственно:

– Я! Я их повершу!

– Кто? Кто такой? Выходи! – крикнул дьяк, встрепенувшись и почти обрадовавшись.

– Выходи! – не совсем решительно крикнул полковник.

Лука Сабур протеснился сквозь передние ряды и, бледный, дрожащий, взволнованный, стал перед дьяком.

– Я их повершу! – повторил он, сверкая глазами и снимая шапку перед дьяком.

– Ну, вот и ладно! Так едем, едем поскорее во дворец… Твоей верной службы великие государи не забудут – наградят! – поспешно заговорил дьяк, направляясь к своей колымаге и таща Сабура за рукав.

– Не надо мне никакой награды. Так их повершу, – мрачно проговорил Сабур, поспешая вслед за дьяком к колымаге, среди гробового молчания стрельцов, ошеломленных всем, что они видели и слышали.

12

Прошло несколько месяцев с той поры, как князья Хованские, отец и сын, сложили головы на плахе. Они были забыты толпою, как и многие другие временщики, ранее их поднявшиеся наверх величия и славы и, подобно метеорам, бесследно исчезнувшие в тумане прошлого… Унялись и стрельцы, высокомерно державшие себя при Хованском и напуганные грозою запасной рати, которая по указу царевны-правительницы так быстро собралась под Троицкой обителью, временно укрывшей в своих стенах обоих великих государей и государыню-правительницу. Софья, окруженная своею партией и опирающаяся на лукавого Ивана Милославского, почувствовала себя более, чем когда-либо, окрепшею во власти, и действовала уже самостоятельно и уверенно…

Она не забыла услугу, которую ей оказал рядовой стрелец Стремянного полка Лука Сабур. Когда он, по совершении казни над князьями Хованскими, был приведен к царевне Милославским и отказался принять из рук ее крупную денежную награду, она приставила его ключником к погребному запасу на Житном дворе и, таким образом, дала ему на всю жизнь полное обеспечение в виде одного из тех мест, на которых, по народному присловью, «и умирать не надо».

Но Луку Сабура не радовало ни это место, ни обеспеченное житье, ни те доходы, которые с его местом были сопряжены и в несколько лет могли доставить ему крупный достаток…

Он ходил постоянно угрюмый и сумрачный, удалялся от всех людей, иногда по целым дням не переступая порога своей просторной избы и никого к себе на порог не пуская. Весьма естественно, что его на Житном дворе никто недолюбливал и что все от него сторонились, стараясь всякими каверзами и ябедами от него избавиться… Но это было нелегко, потому что Лука исполнял свою обязанность очень строго и добросовестно, погребной запас соблюдал в порядке и на отчете, и не давал своему ближайшему начальству никаких поводов к привязкам. Однако же тяжелый сумрак не сходил с его души, не покидал ее ни на час, и часто угнетал его так жестоко, что он ни днем нигде не находил себе места, ни ночью не знал покоя. И днем, и ночью, то и дело, чуть только он впадал в дремоту и отвлекался от действительности, ему мерещилась площадка перед воротами загородного дворца в Воздвиженском, бояре, сидящие поодаль на скамьях, поставленных полукружьем, ряды вооруженных конных отрядов, окружающих шаткий помост, и на нем – две плахи, обрызганные кровью, два тела еще почти живых, по которым пробегают последние содрогания, и две головы в его руках, с укором и проклятием, замершими на устах…

Напрасно он старался себя отуманить, оправдать, утешить тою жаждою мести, которую он утолил кровью Хованских. Напрасно он убеждал себя в том, что должен был поступить таким образом, что не мог нарушить клятвы. Внутренний голос говорил ему внятно, что сын Хованского не мог принимать участия в тех злодеяниях, за которые он мстил так страшно отцу. И невольно угрызения совести поднимали со дна его души невыносимые муки, и долгие ночи проводил он без сна, среди тех же знакомых ему страшных видений…

Однажды, под вечер, случилось ему идти Кремлевской площадью, мимо приказов. Он возвращался на Житный двор от вечерни, которую отстоял в Успенском соборе. Как раз наперерез его дороге, тою же площадью ковылял, покачиваясь из стороны в сторону, какой-то пьяный оборванец. Грязные лохмотья, подпоясанные мочалом, едва прикрывали его худое тело, и какое-то подобие рваной шапчонки еле-еле держалось на его всклоченных, длинных волосах, торчавших во все стороны беспорядочными прядями…

– Господин честной! Господин честной – Христову милостыньку… Хоть на крючок… Потому, душа горит!

Лука Сабур глянул на оборванца исподлобья и вдруг узнал в нем знакомца.

– Сенька Блуд! – проговорил он почти дружелюбно и протянул было руку за мошной.

Но Блуд вдруг испуганно от него отшатнулся и замахал отчаянно руками.

– Не надо! Не надо!.. Не давай… Не возьму от тебя милостыни… Кровью пахнет! – завопил Блуд.

Сабур вздрогнул и, оглядываясь кругом, проговорил смущенно:

– Что ты, Бог с тобой! Чай, не признал меня?

– Как не признать! – уже весьма нахально проговорил Блуд, упираясь костлявыми кулаками в бока и пристально вглядываясь в лицо Сабура. – Как не признать – заплечного-то мастера! Кто тебя не знает? Хованских-то повершил… Как не признать! На крови их себе дом строишь, мошну свою набиваешь, их кровью напитавшись!

– Молчи, собака! Врешь!.. Я не за деньгами погнался, когда их вершить пошел! – прохрипел Лука, хватая Блуда за плечо и тряся его изо всей силы. – Я по государеву приказу изменников казнил.

– Изменников? – злобно и язвительно прошипел Блуд, вырываясь из рук Сабура. – Ан нет, ошибся! Изменники-то вон где засели! – добавил он, указав на вышки Кремлевского Большого дворца. – Сидят там и радуются, что ты, дурак, их от Хованских избавил… Вместе смуту затевали, вместе кровь проливали. Кстати ли было вместе и дуван дуванить? Хе, хе, хе!

И, махнув рукою на Сабура, Блуд заковылял в сторону от него, громко смеясь и мотая на ходу своей косматой головой.

Лука Сабур простоял с минуту, как вкопанный, к великому соблазну порядочной кучки зевак, собравшейся кругом Блуда. Потом, как бы опомнившись, схватился за голову и опрометью бросился бежать по площади, к Житному двору.

На другой день спозаранок сторожа и подключники, служившие под началом Луки Сабура, долго и тщетно стучались в дверь его избы, требуя от него выдачи погребного запаса. Дверь была накрепко заперта изнутри, и никто из-за нее не отзывался на призывные крики. Пошли, наконец, с жалобой к подьячему, и тот, посовещавшись со своею братией, приказал взломать дверь…

Приказ был исполнен. В избу Луки Сабура вошли разом несколько человек и, едва ступив из сеней в комнату, наткнулись на охладевший уже труп его, лежавший среди большой лужи крови… Лука лежал, крестом раскинув руки, широкий нож был по рукоять всажен в его грудь, против самого сердца.


П. Полевой

Спор о вере

1

В то время когда вся православная Москва праздновала венчание на царство Ивана Алексеевича и Петра Алексеевича, в стрелецких слободах, приверженных к расколу, царила жестокая распря. Мятежники задумали небывалое дело – всенародные прения о старой вере с православным духовенством. С этой целью они скликали со всех сторон своих единомышленников в Москву. По их призыву явились закоренелые борцы за староверие отцов волоколамских пустынь – Савватий, Дорофей и Гавриил. Между тем стрельцы Титова полка составили челобитную «о неправлении старого благочестия», и по другим стрелецким полкам собирали рукоприкладства к своей челобитной. В девяти полках и в Пушкарском приказе они нашли много единомышленников, но в десяти других полках не было ни одного.

– Нам что за дело, – говорили благоразумные стрельцы. – Мы против челобитной отвечать не умеем. Это дело патриаршее.

Но тут на помощь староверам явился знатный по происхождению приверженец раскола. Это был князь Хованский, бывший душою всего заговора. Хитрый фанатик, встревоженный разномыслием стрельцов, придумал особый маневр, чтобы устроить прения с православным духовенством. Он собрал выборных от всех полков в Ответную палату. Когда выборные явились, Хованский вышел к ним и предложил такой вопрос:

– По царскому указу спрашиваю вас: все ли вы готовы стоять за веру православную?

– Не только стоять, но и умереть готовы! – отвечали стрельцы, каждый по-своему понимая слова хитрого князя.

Троекратно повторив свой лукавый вопрос и получив трижды один и тот же ответ, Хованский повел выборных в Крестовую палату и дал знать патриарху, что все служивые люди, по царскому указу, требуют старого благочестия. В палату ворвались вместе с выборными главные вожаки раскола и множество посадских людей.

Дали знать об этом патриарху.

Патриарх Иоаким вышел в Крестовую палату, окруженный митрополитами и архиепископами.

– Чего ради пришли вы к нашему смирению и чего от нас требуете? – кротко спросил первосвятитель.

– Пришли, государь святейший патриарх, – отвечал за толпу князь Хованский, – к твоему благословению всяких чинов люди – надворная пехота всех полков, выборные солдатского строя, все пушкари, чернослободцы, люди посадские – бить челом об исправлении старого благочестия. Как служили при великих князьях и благоверных царях чудотворцы и святейшие патриархи по старым книгам, так и ныне служить бы в соборной церкви по тем же книгам. Служить единогласно, но не мятежно, по апостолу: «Един Господь, едина вера, един Бог и Отец всех».

Но вот сквозь толпу пробирается стрелец, чтобы оказаться вблизи патриарха. Это главный сообщник князя Хованского – стрелец Воробьина полка Алексей Юдин.

– Пришли мы, – дерзко закричал он, – спросить: за что старые книги, печатанные при великих государях и святейших патриархах, вами отринуты?! Какие в них обретаются ереси?! И нам бы про то ведомо было!

– Чада мои и братья, – кротко возразил патриарх, – не подобает вам судить и простого человека, паче архиерея. Вы люди чина воинского, и вам это дело не можно ведать. Нашей архипастырской властью оно разрешается и вяжется – мы на себе Христов образ носим. Я – ваш пастырь, а не наемник, я дверьми вошел, а не через ограду, и не сам на себя столь великую тяготу восхитил. Я избран повелением благочестивого государя, царя Алексея Михайловича и с благословения всего освященного собора. Вам подобает повиноваться священникам, наипаче архиереям, а не судить их.

Затем патриарх, в кратких словах, изложил историю исправления с согласия вселенских патриархов богослужебных книг и убедил староверов обратиться в недра православной церкви.

Но увещания патриарха не действовали на толпу. Она не только не хотела слушать первосвятителя, но издевалась над ним, поносила окружавших его митрополитов и неотступно требовала всенародного прения о вере на Лобном месте, имея намерение произвести мятеж, низвергнуть патриарха и утвердить свои обряды. Но патриарх сказал решительно, что на Лобное место он не выйдет.

2

Настало 5 июля 1682 года. День был солнечный, ясный. Яркие лучи отражались на золотых куполах сорока сороков московских церквей. В полдень в Титовом стрелецком полку за Яузой ощущалось необычайное движение. Титов полк весь стоял за староверие. Раскольники что-то затевали. И действительно, Никита Пустосвят, рассчитывая на покровительство князя Хованского и посчитав, что время решительных действий настало, собрал своих главных единомышленников, отслужил молебен по старому обряду и, окруженный многочисленной толпой, двинулся в Кремль, чтобы вызвать патриарха на всенародное прение о вере.

Шествие это представляло невиданное зрелище. Сам Никита шел с крестом, его приверженцы несли старинные иконы, ветхие книги, налои и оглашали воздух неистовыми криками, изрыгая ругательства на нынешнюю православную церковь и ее духовенство. Народ сбегался со всех сторон. Скоро вся Кремлевская площадь покрылась людьми. Старообрядцы расположились за Архангельским собором, близ Красного крыльца, поставили здесь налои, покрыли все пеленами со старинными иконами и книгами, зажгли свечи. Никита с главными сообщниками воссел на подмостки и оттуда громко злословил православную церковь, называя православные храмы амбарами и хлевами.

Когда патриарху дали знать о делах и замыслах староверов, он послал протопопа церкви Спаса на Бору Василия с обличением Пустосвята. Но никто его не слушал, и даже хотели убить. Волнение все более и более увеличивалось. Мятежники громко вызывали патриарха, который по окончании молебствия удалился в Крестовую палату. Народ в смущении ждал его выхода.


Никита Пустосвят и приверженцы старых церковных обрядов


Правительство находилось в весьма затруднительном положении. Коварный покровитель раскола князь Хованский подал совет, чтобы патриарх вышел на площадь и успокоил народную толпу силою убеждения. Но тут на защиту церкви и патриарха выступила царевна Софья, обладавшая твердым и решительным характером.

– Нет! – сказала она. – Не оставлю церкви и пастыря нашего. Если прения необходимы, быть собору в Грановитой палате. Я иду туда, и кто хочет, пусть следует за мною.

Из всего царского семейства согласились сопутствовать ей только царица Наталья Кирилловна и Мария Алексеевна.

Софья Алексеевна уведомила патриарха о своем намерении и пригласила его в Грановитую палату, предупредив, чтобы он шел не Красным крыльцом, возле которого толпились раскольники, а лестницей церкви Ризоположения. Согласно воле правительницы патриарх не замедлил явиться в Грановитую палату, приказав архиепископу Холмогорскому Афанасию и епископам Леонтию Тамбовскому и Митрофану Воронежскому со многими архимандритами, игуменами и священниками принести на собор древние священные книги и харатейные рукописи для обличения спорщиков.

С большим трудом и опасностью прошло духовенство сквозь толпы старообрядцев. Князь Хованский, между тем, вышел из дворца на площадь и объявил раскольникам, что царевны желают сами выслушать челобитную, но на площади им быть зазорно. Он пригласил «отцов» в Грановитую палату.

Вожаки староверов отнеслись к этому предложению с недоверием.

– Государь боярин, – сказал инок Сергий, – в палату нам идти весьма опасно. Не было бы над нами какого замысла и коварства. Лучше бы изволил патриарх здесь, перед всем народом, свидетельствовать священные книги. Нас пустят в палату одних. А без народа что нам делать?

– Невозбранно будет никому идти, – сказал Хованский. – Кто хочет, тот и ступай. Если вы на мою душу положились, то верьте мне. Бога призываю в свидетели и пречистою кровью Христовой клянусь. Никто вас не тронет. Разве что мне будет, то и вам!

– Идем! – закричал Никита и с многочисленной толпой устремился на Красное крыльцо.

3

С шумом ворвались староверы в Грановитую палату. Их не смутила картина, которая предстала перед их взорами. На царском троне сидели царевны Софья Алексеевна и Татьяна Михайловна. Чуть ниже, в креслах – царица Наталья Кирилловна, царевна Мария Алексеевна и патриарх. Справа от них занимали места митрополиты и епископы, слева стояли государственные сановники, думные люди, дьяки, царедворцы и выборные стрельцы.

Едва поклонившись царевнам и царице и не оказывая никакого уважения патриарху и властям, раскольники торопливо расставили перед царским троном свои налои, положили на них иконы, книги, зажгли свечи. Кроме Никиты Пустосвята, тут было еще пять вожаков староверия: расстриженные чернецы Сергий Нижегородец, Савватий Москвитин, Савватий Костромитин и крестьяне Дорофей и Гавриил.

– Для чего вы так дерзко вошли в царские палаты, будто к иноверным и Бога не знающим? – спросила Софья. – И как смели вы возмущать простой народ?

– Пришли мы, – отвечал Никита, – к царям государям бить челом об исправлении православной христианской веры. Чтобы царское свое рассмотрение дали нам с новыми законодавцами, чтобы церкви Божьи были в мире и единении, а не в мятеже и раздрании, и чтобы служба Божия была, как при патриархе Филарете Никитиче, по старым служебникам.

– Не ваше то дело, – возразил патриарх, – и не вам, простолюдинам, церковным делом ведать. Судить о том архиереям. Мы на себе Христов образ носим. Вы же должны повиноваться матери вашей, святой соборной апостольской церкви, и всем архиереям, пекущимся о вашем спасении. А у нас вера старого православия греческого закона, исправленная с греческих и наших харатейных книг. Мы от себя ничего не выдумали, а все от божественных писаний. Вы же грамматического разума не коснулись и не знаете, какую он в себе силу содержит.

– Мы пришли не о грамматике с тобой рассуждать, а о церковном догмате! – закричал Никита. – Поговорим краткими словами, а ты отвечай на мои вопросы.

После этих дерзких слов Никита пустился в свои толкования, стараясь дерзостью и лукавством софизмов смутить престарелого иерарха.

На помощь первосвятителю выступил архиепископ Холмогорский Афанасий – святитель, бодрый силой, опытный в раскольничьих ухищрениях и много начитанный. Увидев опасного противника, Никита заскрежетал зубами.

– Что ты, нога, выше головы ставишься?! – закричал он на Афанасия. – Я не с тобой говорю, а с патриархом…

Пустосвят с неистовством бросился на него. Выборные стрельцы едва спасли архипастыря от рассвирепевшего расколоучителя.

– Видите, что делает Никита? – сказала Софья, встав с трона. – При нас архиерея бьет! А без нас и подавно убьет.

– Нет, государыня, – заговорили в толпе помощники Пустосвята, – он только рукою отвел его, чтобы не говорил прежде патриарха.

– Как смеешь ты, – продолжала царевна, обращаясь к Никите, – говорить дерзко с патриархом? Забыл ты, как блаженной памяти отцу нашему и святейшему патриарху, и всему освященному собору принес ты повинную с великой клятвой впредь не бить челом о вере, предавая себя в противном случае проклятию святых отцов семи вселенских соборов?.. А ныне опять за то же дело принялся?

– Не запираюсь в том я, государыня, – отвечал Никита. – Поднес я челобитную отцу вашему. Подавал челобитную, которую писал семь лет, и священному собору. Ответом была тюрьма, неведомо за что…

1.Анна Монс.
5.Ширинка – полотенце, утиральник.

Bepul matn qismi tugad.

78 720,61 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
26 yanvar 2018
Yozilgan sana:
2018
Hajm:
673 Sahifa 140 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-906995-51-3
Mualliflik huquqi egasi:
Алисторус
Yuklab olish formati: