Kitobni o'qish: «Теоретические основы марксизма»

Из предисловия к первому изданию

Появление новой книги, посвященной критике марксизма, нуждается, быть может, в известном оправдании. Публика, по-видимому, утомлена бесконечным спором «ортодоксальных» марксистов и «ревизионистов», в котором приняли самое горячее участие и буржуазные экономисты, не принадлежащие ни к одной из этих партий. Тем не менее критика марксизма не может прекратиться до тех пор, пока названный спор не получит окончательного разрешения, так как марксизм представляет собой слишком важное явление и как научная теория, и как социальное движение, чтобы не стоять в центре научного исследования нашего времени. Вот почему «современная полемическая литература есть литература о Марксе», как недавно выразился один выдающийся теоретик и вместе противник марксизма.

Впрочем, настоящая книга далеко не преследует цели простой полемики; критикуя Маркса, я стремился придать своей критике не только отрицательный, но и положительный характер. Моя критика не направлена против Маркса как представителя определенных социальных идеалов; наоборот, высказываясь против данного автором «Капитала» обоснования этих идеалов, я хотел бы лишь содействовать их лучшему и более прочному обоснованию.

При выборе отдельных учений Маркса, рассматриваемых в этой книге, я руководствовался следующим соображением. Поскольку система Маркса не есть система социальной политики, в ней следует различать абстрактную социальную и экономическую теорию и исследование конкретной истории и конкретных тенденций развития капитализма. Точно так же и критика обеих частей системы Маркса не может не иметь различного характера: критика абстрактной части марксизма должна исходить из общих экономических и социологических соображений, между тем как оценка исторических построений Маркса невозможна без исследования конкретной истории капитализма. В этой работе подвергается критическому рассмотрению лишь первая, общая часть системы Маркса.

20-го февраля 1905 года.

Глава I. Основные идеи материалистического понимания истории

I. Понятие производительной силы. Различие материалистического и идеалистического понимания истории. Идеологические силы. Наука. Материальные условия социального развития.

II. Материальные факторы хозяйства как производительной силы. Социальная и материальная сторона хозяйства. Производство и обмен. Распределение. Материальная основа хозяйства. Раса как экономический фактор.

III. Учение о классовой борьбе. Возникающий класс и конституированный класс. Основа классовых антагонизмов. Классовое сознание и классовые интересы. Классовая борьба.

Материалистическое понимание истории принадлежит к числу тех научных построений, критическая оценка которых неизбежно должна начинаться с установления их точного смысла и содержания. Никакая иная историко-философская доктрина не вызвала в новейшее время столь обширной критической литературы и не явилась вместе с тем поводом к столь крупным недоразумениям. Почти каждый критик или популяризатор знаменитой теории толкует ее по-своему, что объясняется, прежде всего, формальными недостатками изложения теории со стороны ее творцов, всего мене заботившихся о точной формулировке своих взглядов. При таком положении дела критик поставлен в необходимость на свой собственный страх и риск дать эту формулировку и таким образом приобрести прочную основу для своей дальнейшей критической работы.

I

Известно, какую выдающуюся роль в историко-философских воззрениях Маркса играет понятие производительной силы. Все социальное развитие в его огромной сложности основывается, по мнению Маркса, на развитии производительных сил или, как иногда выражается автор «Капитала», материальных производительных сил. Но ни в сочинениях Маркса, ни в сочинениях Энгельса мы не встречаем точного определения понятия производительной силы. Даже более – не подлежит сомнению, что Маркс употреблял этот термин в различных и даже противоречивых значениях. Иногда Маркс понимает под производительными силами средства производства и обмена, иногда же – нечто несравненно менее определенное и боле обширное. Так, мы узнаем из его полемической книги о Прудоне, что «из всех производительных сил сам революционный класс является величайшей производительной силой»¹. Автор, очевидно, разумеет в данном случае под производительной силой все то, что так или иначе содействует успехам производства: только в этом смысле можно называть производительной силой общественный класс. В том же смысле Маркс часто говорит о «производительной силе труда» как о понятии, равнозначащем производительности труда.

Но если понятие производительной силы расширить до такой степени, то исчезнет всякое различие между материалистической историко-философской теорией Маркса и обычным «идеологическим» или идеалистическим пониманием истории. Что не является в этом смысле производительной силой? Религия, мораль, наука, государственный строй, право и многое другое оказывает, бесспорно, весьма значительное влияние на общественное производство и, следовательно, должно быть признано производительной силой. Если же мы будем называть производительными силами даже общественные группы, то исторический материализм превратится в простую тавтологию, в невинное утверждение, что социальное развитие определяется развитием общественных групп.

Конечно, Маркс хотел сказать нечто совершенно иное, установив в первый раз в своей книге о Прудоне то положение, что «с приобретением новых производительных сил люди изменяют свой способ производства, а с изменением способа производства, приемов приобретения средств к жизни, люди изменяют все свои общественные отношения»². Конечно, было бы грубейшим искажением мысли Маркса понять ее так, что приобретение новых знаний, успехи науки составляют движущую силу исторического развития человечества. Самое существенное в историческом материализме было бы при таком толковании устранено, и данная Марксом теория социального развития, имеющая, во всяком случае, определенное содержание, потеряла бы всякое отличие от обычного «идеологического» понимания истории. «Люди привыкли признавать ум, развитие и деятельность мозга единственной движущей силой быстрого прогресса цивилизации, – говорит Энгельс, – они привыкли объяснять свою деятельность своим мышлением, а не своими потребностями (проходящими, разумеется, через голову, через сознание) – и таким образом возникло с течением времени то идеалистическое мировоззрение, которое владеет умами со времени падения древнего мира»³. В предисловии к «Zur Kritik der Politischen Ökonomie» Маркс формулировал основную идею своей философии истории в известной фразе, что «не сознание определяет общественное бытие людей, а, наоборот, общественное бытие людей определяет их сознание».

Но разве не является таким искажением мысли Маркса утверждение Каутского, самого выдающегося представителя современного марксизма, что «состояние математики точно так же принадлежит к экономическим условиям существующего общества, как и состояние машинной техники или мировой торговли?»⁴. Вместе с математикой Каутский относит к экономическим силам химию и вообще естественные науки на том простом основании, что математика, как и естествознание, влияет на состояние хозяйства. Совершенно с таким же правом Каутский мог бы признать государство и вообще всякую идеологию «экономическим условием существующего общества», так как не подлежит спору, что «идеологические» силы оказывают большое влияние на состояние хозяйства. Таким образом, можно было бы, как сказано, уничтожить всякое различие между материалистическим и идеалистическим пониманием истории.

Впрочем, можно думать, что и сам Маркс не был чужд ошибок подобного рода. В своей книге «Die heilige Familie» он уже вполне овладел своей новой историко-философской доктриной. И, однако, в этой книге мы встречаем следующее замечание: «или думаете, критическая критика, что она сделала хотя бы первый шаг в познании существующего, пока она исключает из исторического движения теоретическое и практическое отношение людей к природе, естествознание и промышленность?»⁵.

Таким образом, естествознание и промышленность – вот две движущие силы истории. Этот дуализм очень напоминает историческую философию Сен-Симона, который точно так же усматривал в науке и промышленности два основания общественного строя. Но исторический материализм представляет из себя монистическое построение и признает практику жизни, а не теоретическое мышление, решающей социальной силой. Если считать естествознание самостоятельной силой рядом с промышленностью, то почему не признать таковой и философию, история которой так тесно связана с наукой? Что же останется в таком случае от знаменитого тезиса Маркса относительно сознания и общественного бытия?

С точки зрения исторического материализма естествознание, как и теоретическое мышление вообще, есть продукт, а не причина исторического развития. Как бы то ни было, нельзя не признать крайне характерной такую неясность основных идей материалистического понимания истории. Шаткость и расплывчатость понятия производительной силы подвергает эту теорию опасности утратить какой бы то ни было определенный смысл.

Правда, то же обстоятельство, говоря мимоходом, оказало большую услугу иным марксистам, дав им возможность называть производительной силой все что угодно и таким образом легко преодолевать все трудности, сопряженные с материалистическим объяснением исторических фактов. Таинственные производительные силы играют в работах многих из марксистов такую же роль, как жизненная сила в трудах старинных физиологов – все объясняется этими силами, но что такое представляют собой они сами – об этом умалчивается.

В «Манифесте» и в других своих работах Маркс дает понять, что производительные силы – не что иное, как средства производства и обмена. Этим можно было бы удовлетвориться, если бы само понятие средств производства и обмена не вызывало новых недоразумений. Под средствами производства обыкновенно понимают орудия производства, сырой и вспомогательный материал, но отнюдь не естественные условия производства, как, например, климат, географическое положение страны и т. д. Но внешняя природа, бесспорно, образует собой производительную силу в смысле Маркса, на что определенно указывает и Энгельс⁶.

Отождествление понятий производительной силы и средств производства и обмена наталкивается на трудности и другого рода. Так, Энгельс называет «разделение труда и соединение многих частичных работников в одной мануфактуре»⁷новой производительной силой, приведенной в движение буржуазией. Отсюда следует, что приобретение новых производительных сил далеко не равнозначаще введению новых орудий труда, ибо мануфактура мало отличается в этом отношении от ремесла. Правда, сам Маркс дал повод придавать материалистическому пониманию истории такой смысл, как будто бы, согласно этому воззрению, изобретение и введение в производство новых орудий труда составляет единственную движущую силу истории⁸. Признанием мануфактуры новой производительной силой Энгельс доказывает, однако, что такое толкование не соответствует духу данной доктрины. Это признает и Маркс, замечая, что «и при неизменном способе труда одновременное употребление на работу большого числа рабочих составляет революцию в материальных условиях рабочего процесса»⁹. Производство может, следовательно, испытать революцию без всякой перемены орудий труда; или, говоря иными словами, развитие производительных сил может совершаться на основе неизменяющихся орудий труда.

Впрочем, вполне очевидно, что введение новых орудий труда никоим образом не может быть признано господствующей силой социального развития. Только в новейшее время технические изобретения быстро следуют одно за другим, между тем как раньше проходило много столетий без существенных перемен в орудиях труда, что, однако, не препятствовало поступательному ходу истории. Превращение ремесла в мануфактуру, соединение прежних многих мелких производителей в одном рабочем помещении под руководством капиталиста было чрезвычайно важным шагом экономического и вместе социального прогресса. Но распространение мануфактуры нельзя ставить в связь с каким бы то ни было техническим изобретением. Среди всех форм промышленных предприятий есть только одна – фабрика, характеристическим признаком которой является род употребляемых орудий труда. Возникновение ремесла из семейного производства, распространение капиталистической домашней промышленности, это тысячелетнее промышленное развитие не находилось ни в какой связи с техническими изобретениями.

«Ничего не может быть неосновательнее, – замечает совершенно верно Карл Бюхер, – тех ученых построений, которые приурочивают новые культурные эпохи к возникновению гончарного производства или изготовления железа, изобретению плуга или ручной мельницы. Народы, умеющие превосходно изготовлять из железа топоры и даже трубы, пользуются еще и теперь деревянными копьями и стрелами и обрабатывают землю деревянными орудиями, хотя у них нет недостатка в быках, которые могли бы тащить плуг»¹⁰. Это нисколько не опровергает материалистического понимания истории, но опровергает то толкование этой теории, согласно которому историю движут технические изобретения.

II

Между тем как Маркс всегда указывает при формулировке своей основной историко-философской идеи на производительные силы как на решающую историческую силу (так, например, в своем знаменитом предисловии к «Zur Kritikderpolitischen Ökonomie»), Энгельc объявляет основой общественного строя «производство и вслед за производством – обмен»¹¹. Правда, это различие в формулировании доктрины, общей обоим авторам, не имеет принципиального значения, но все же оно не лишено известного интереса. Энгельс чувствовал, что понятие производительных сил слишком туманно и неопределенно, чтобы внушить читателю ясную идею об основах исторического материализма, и потому он предпочитает говорить не о производительных силах, а о производстве и обмене. Однако это отнюдь нельзя считать улучшением рассматриваемой доктрины. Прежде всего она утрачивает при такой формулировке свой первоначальный монизм. Не один, а два фактора – производство и обмен – признаются Энгельсом решающими моментами исторического развития без точного определения взаимных отношений между ними. Правда, Энгельс дает понять своим способом выражения («вслед за производством – обмен»), что обмен играет в данном случае менее важную роль, но все же обмен, по мнению Энгельса, образует собой самостоятельный и, таким образом, до известной степени независимый от производства фактор. Так, Энгельс очень резко критикует мнение Дюринга, согласно которому обмен должен рассматриваться как подразделение производства. «Если Дюринг спутывает два совершенно различных, хотя и взаимно обусловливающих процесса производства и товарного обращения, – говорит Энгельс, – и совершенно бесцеремонно утверждает, что от опущения этой путаницы может возникнуть только путаница, то он доказывает этим лишь то, что он не знает или не понимает колоссального развития, которое обращение получило в последние 50 лет»¹².

Но если товарное обращение представляет собой процесс, «совершенно различный от производства», не более обусловливаемый производством, чем производство обусловливается им самим, то Маркс, очевидно, ошибался, утверждая, что «способ производства материальной жизни определяет социальный, политический и духовный жизненный процесс»¹³, так как, кроме способа производства, и способ обмена определяет собой жизненный процесс.

Если же, наоборот, Маркс прав и обмен точно так же определяется способом производства, как и все остальные социальные процессы, если, следовательно, обмен не есть социальный фактор, равнозначный производству, то со стороны Энгельса методологически совершенно неправильно отводить в своей формулировке основной идеи материалистического понимания истории место обмену рядом с производством. С таким же правом Энгельс мог бы сказать, что основой общественного строя являются не производство и обмен, а производство, обмен и распределение или же производство, обмен, распределение и политический строй и т. д. и т. д., так как, конечно, Энгельс не стал бы отрицать, что распределение продуктов, политический строй и многое иное не остается без могущественного влияния на жизнь общества.

Но главное в том, что формула Энгельса оставляет совершенно в тени самое существенное в материалистическом понимании истории. Сказать, что производство есть основа жизни общества, значит сказать весьма мало. Состояние производства зависит от самых различных социальных моментов – так, например, от состояния науки, правового строя, господствующих нравов и т. д. Если общественный строй зависит от условий производства, то и производство зависит от условий общественного строя. Среди условий производства весьма важную роль играет общественный строй.

Поэтому недостаточно указать на условия производства вообще как на решающую социальную силу – вопрос в том именно и заключается, какие из этих условий – материальные или социальные условия – имеют это значение. И материалистическое понимание истории дает на это вполне определенный ответ, которого, однако, никак нельзя извлечь из формулировки Энгельса.

Далее, Энгельс говорит, что «последние причины всех общественных перемен и политических переворотов коренятся не в умах людей, не в возрастающем проникновении их в вечную истину и справедливость, но в изменениях способов производства и обмена»¹⁴. Однако это утверждение немедленно опровергается самим же Энгельсом, его характеристикой столкновения в современном буржуазном обществе производительных сил со способом производства – столкновения, которое, согласно Энгельсу, вызывается развитием производительных сил и заканчивается переменой способа производства. Если так, то нельзя говорить о способе производства как о «последней причине» общественных перемен, ибо сама эта якобы последняя причина зависит, по признанию того же Энгельса, от других, более глубоких причин, а именно – от состояния производительных сил.

Таким образом, мы благополучно возвращаемся к формуле Маркса. Основой исторического материализма является понятие производительных сил. Что же такое эти силы? После всего сказанного нетрудно дать вполне точное определение этому понятию.

Слабая сторона формулы Маркса заключается в том, что она совершенно не отводит в ней места обмену рядом с производством. Маркс говорит только о способе производства, как будто бы способ обмена был пассивным продуктом способа производства. Энгельс хотел восполнить этот пробел, но это ему не удалось потому, что он не решался порвать с формулой Маркса и не сказал ничего определенного. Однако способ обмена играет в социальной и, в частности, в экономической эволюции, по сознанию самого Маркса, не меньшую роль, чем способ производства. В своих исторических исследованиях Маркс совершенно чужд игнорирования роли торговли. «Не подлежит ни малейшему сомнению —, говорит он в третьем томе «Капитала», – что в XVI и XVII столетиях великая революция торговли, созданная географическими открытиями и вызвавшая быстрое развитие торгового капитала, являются решающими моментом в ряду причин, повлекших за собой превращение феодального способа производства в капиталистический»¹⁵.

Таким образом, обмен играет не второстепенную, а нередко решающую роль в хозяйственном развитии, вызывая преобразование способа производства. Социологическая теория, признающая хозяйство основой общественного строя, не имеет никакого повода придавать большее значение в социальном развитии производству, чем обмену. Правда, производство образует собой более раннюю ступень в хозяйственном процессе, чем обмен, так как продукт должен быть сначала произведении, а затем уже он поступает в обращение. Но это не может служить основанием для признания экономического примата производства, так как в противном случае пришлось бы признать таковой примат и за земледелием над обрабатывающей промышленностью, между тем как в новейшее время именно промышленность господствует над земледелием. «Промышленность является движущей силой не только своего собственного развития, но и развития земледелия»¹⁶. В этом заключается важнейший результат замечательного труда Каутского об аграрном вопросе.

Хозяйственная работа во всей своей совокупности, начиная от своей первой ступени отделения предмета от его естественной связи с землей и до своей последней ступени доставления продукта потребителю, образует собой нераздельный процесс, цепь, каждое звено которой необходимо для связи целого. Производство не менее зависит от торговли, чем и торговля от производства. Конкретными историческими условиями каждого отдельного случая определяется, какая именно ступень совокупного хозяйственного процесса приобретает господствующее значение; поэтому совершенно невозможно дать ответ на этот вопрос в общей форме для всех исторических эпох и обществ, и всякий спор на эту тему является вполне праздным. Это признает и Маркс, говоря, что «на первых ступенях развития капиталистического общества торговля господствует над промышленностью, в современном же обществе – наоборот»¹⁷.

Не производство и не обмен должны, следовательно, признаваться, независимо друг от друга, единственной основой общественного строя, а нечто более широкое – хозяйство или, точнее, условия хозяйственного труда.

Но эти условия различны и могут быть подразделены на духовные и материальные условия. Материалистическое понимание истории придает решающее значение условиям этого последнего рода. Таким образом, я прихожу к следующему определению основного понятия исторического материализма. Таинственные материальные производительные силы, господствующие, по мнению Маркса, над жизнью общества, суть не что иное, как совокупность материальных факторов, материальных условий хозяйственного труда. В понятие производительных сил входит не все то, что так или иначе влияет на хозяйство, но лишь часть этого более широкого понятия – именно вещественные, материальные условия хозяйства. Именно поэтому Энгельс имел полное право назвать данную теорию материалистическим пониманием истории.

Общественный человек живет в двоякой среде: духовной и материальной. Духовная среда образуется духовными влияниями на человека, иными словами, духовным общением людей друг с другом.

Но духовное общение между людьми возможно лишь при посредстве материальной среды. Духовная среда неотделима от материальной, образуемой всеми материальными факторами, влияющими на человека. Эта вторая, материальная среда играет, по мнению Маркса, решающую роль. Было бы, однако, грубым недоразумением приравнивать марксизм к тем довольно распространенным историко-философским теориям, которые пытаются объяснить общественный строй непосредственным влиянием внешней природы на человека. Выдающимся представителем таких теорий может считаться в новейшее время Бокль, по мнению которого наклонность испанцев к религиозному суеверию и фанатизму находится в связи с частыми землетрясениями в Испании, антропоморфическая религия древних эллинов – с прекрасной природой Греции и т. д.¹⁸. Но подобные попытки открыть непосредственное влияние внешней природы, географического положения страны, климата и прочего на жизнь общества обыкновенно совершенно не удаются. Можно согласиться с Ратцелем, что «вопрос о влияния природы на состояние тела и духа человека испытал как научная проблема самую злополучную участь: он долгое время подвергался обсуждению и с самых различных точек зрения, прежде чем приступили к изучению и анализу данной проблемы при помощи приемов научного исследования»¹⁹.

Марксизм не имеет ничего общего с этими теориями. Человеческая история не есть, с точки зрения Маркса, пассивный результат влияния внешней природы, так как общественный человек сам изменяет внешнюю природу и создает свою историю. «Материалистическое учение, – говорит Маркс, – что люди – продукты обстоятельств и воспитания; изменившиеся люди – продукты изменившихся обстоятельств и изменившегося воспитания, упускает из виду, что сами обстоятельства изменяются людьми»²⁰.

Таким образом, марксизм хотя и не отрицает влияния внешней природы на историю общества, но в отличие от того историко-философского направления, которое Барт называет в своей известной книге «Philosophie der Geschichteals Sociologie» антропогеографическим, на первый план он выдвигает не непосредственное, прямое, а косвенное, прошедшее через посредство хозяйства, влияние природы на человека. Всякое хозяйство покоится на материальной основе, даваемой внешней природой. Сущность хозяйства заключается в изменении этой материальной основы; хозяйственная деятельность создает новую материальную среду, развитие которой и приводит в движение, согласно историческому материализму, историю человечества.

Материальные условия труда не представляют собой чего-либо неизменного, застывшего, они не пассивный результат влияния внешней природы, но непрерывно развивающийся исторический продукт самого общественного человека.

Чрезвычайно важно резко отличать материальные условия хозяйства от духовных и, в частности, социальных условий его. Хозяйство есть одновременно материальный и социальный процесс. Человек изменяет материальную природу. Это – материальная сторона хозяйства. Но в то же время человек изменяет самого себя и других людей. Это – социальная сторона хозяйства. Материальные и социальные условия хозяйства тесно связаны между собой и взаимно влияют друг на друга. Можно рассматривать производство и обмен как материальную сторону хозяйства, распределение – как социальную сторону последнего (точнее говоря, производство и обмен имеют свою социальную сторону, так как они являются общественными процессами; но сравнительно с распределением, представляющим собою только социальную сторону хозяйства, все те технические операции, которые должны выполняться, чтобы продукт достигал потребителя, могут считаться материальной стороной хозяйства). Способы производства и обмена оказывают влияние на способы распределения, но и распределение влияет, со своей стороны, на производство и обмен. «Распределение, – говорит Энгельс, – не есть пассивный продукт производства и обмена; оно реагирует, со своей стороны, на производство и обмен. Каждый новый способ производства и обмена вначале задерживается в своем развитии не только старыми способами того и другого и выросшими на их почве политическими учреждениями, но также и старым способом распределения. Новые способы производства и обмена достигают лишь путем долгой борьбы соответствующих им способов распределения»²¹.

Несмотря на это, материалистическое понимание истории признает производство и обмен, но не распределение, решающей силой. Почему же? Потому, что производство и обмен представляют собой материальную сторону хозяйства, а распределение – социальный момент по преимуществу. Говоря точнее, не производство и обмен, но материальные факторы или условия того и другого образуют собой, согласно марксизму, основу общественного строя. Социальные условия производства и обмена точно так же определяются материальными факторами хозяйства, как и распределение. Состояние научных знаний, господствующий политический строй, право и пр. оказывают могущественное влияние на общественное производство. Материалистическое понимание истории не отрицает этого влияния, но оно признает решающим обратное влияние материальных факторов производства (и обмена) на общественную жизнь.

Маркс и Энгельс были склонны признавать расу самостоятельным экономическим фактором. В одном частном письме от 1894 г. Энгельс прямо говорит, что «раса есть экономический фактор»²². Нечто подобное утверждал и Маркс. «Независимо от более или менее развитой формы общественного производства, – читаем в «Капитале», – производительность труда остается в связи с условиями природы. Все же эти условия сводятся, в свою очередь, к природе самого человека как раса и т. п., и к природе окружающей человека внешней среды»²³. Таким образом, раса есть, согласно Энгельсу, экономический фактор, а согласно Марксу, она оказывает не меньшее влияние на производительность труда, чем внешняя природа. Некоторые последователи Маркса точно так же признают расу самостоятельным моментом общественного развития; так, например, недавно умерший итальянский социолог Антонио Лабриола²⁴. Согласуется ли, однако, такое воззрение с основными идеями исторического материализма?

Никоим образом и по следующим основаниям. Конечно, работоспособность человека весьма существенно зависит от его принадлежности к той или иной расе. Известно, что люди различных рас обладают совершенно различной мускульной силой, различным развитием и весом мозга и т. д. Физические различия организма, отличающие одну расу от другой, должны сопровождаться соответствующими различиями духовной одаренности. Но из этого не следует, что раса является, с точки зрения материалистического понимания истории, экономическим фактором, подобным внешней природе, ибо и многие «идеологические» силы, как право, государство, религия и пр. оказывают самое могущественное воздействие на производительность общественного труда, что, однако, не делает их экономическими факторами. Сущность исторического материализма в том именно и заключается, что это воззрение, не отрицая влияния разнообразнейших факторов на хозяйство, признает решающей силой только хозяйство. Заключающиеся во внешней природе естественные условия труда суть первичные экономические факторы, так как хозяйство не висит в воздухе, но покоится на материальной основе. Что же касается расы, то раса является, с точки зрения исторического материализма, не первичным, но вторичным фактором, как право, государство и пр. Расовые признаки не образуют собой чего-либо неподвижного и застывшего: они всегда находятся в процессе образования, они не конечная причина, но результаты развития соответствующей человеческой группы, развития, определяемого в конечной инстанции экономическими условиями существования этой группы. «Состояние общественного строя действует благоприятно или неблагоприятно, ускоряя или задерживая на этногенетический процесс, и таким образом становится само источником этнических признаков. В некоторых случаях, когда говорят о расе, следовало бы говорить о классе. Сословные различия сопровождаются у всех народов различиями физического строения, тем более глубокими, чем ниже стоят данные народы по отношению к образованию и свободе»²⁵.

Так называемый национальный дух, все объясняющий в глазах многих историков, есть, с точки зрения исторического материализма, весьма сложный продукт общественных условий жизни, следовательно, прежде всего, экономических условий жизни данного народа. Правда, далеко не все расовые признаки могут быть объяснены хозяйственными условиями, в которых народ существует в данное время; но это лишь потому, что наследственные расовые отличия суть продукт также и прежних, ныне не существующих экономических условий, в которых раньше жил этот народ. Поэтому особенности национального духа в такой же мере допускают объяснение современными или прошлыми условиями хозяйства, как и все другие исторические продукты – государственный строй, право и пр. И если Маркс и Энгельс усматривали в расе самостоятельный экономически фактор, имеющий не меньшее значение, чем внешняя природа, то это лишь доказывает, что даже творцы известной теории могут быть неверны ее основаниям.

III

Учение о производительных силах, о решающем значении в общественной жизни материальных условий хозяйственного труда есть основа философии истории Маркса. Однако этим учением не исчерпывается исторический материализм – его другой половиной является учение о классовой борьбе.

Развитие материальных условий хозяйства есть господствующая сила истории, но действует она помимо человеческого сознания. В человеческом сознании столкновения новых способов хозяйства со старыми принимают форму столкновения интересов различных общественных групп, форму классовой борьбы. Учение о производительных силах освещает объективную, бессознательную сторону исторического процесса; оно должно быть восполнено учением, объясняющим отражение этого объективного процесса в человеческом сознании. Эта последняя задача разрешается учением о классовой борьбе. Основным понятием этого учения является понятие об общественном классе. В «Манифесте» с полной определенностью устанавливается положение, что «история всех бывших до сих пор обществ есть история классовой борьбы». Но что следует разуметь, в смысле Маркса и Энгельса под общественным классом это остается до настоящего времени не совсем ясным.

«Что такое общественный класс?» – этим вопросом, но без ответа, заканчивается III том «Капитала» Маркса. Мы узнаем лишь, что понятие общественного класса далеко не совпадает с понятием общественной группы. Так, врачи и чиновники образуют две различных общественных группы, но не два различных класса. Классовое сложение общества отнюдь не нужно смешивать с общественным разделением труда, приводящим к обособлению профессий. Первобытное общество не знало классов, но в нем существовали особые профессии (кузнец, жрец, судья, воинский предводитель и т. д.).

Если мы обратимся к другим работам Маркса и Энгельса, то мы найдем в них богатейший материал для ответа на интересующий нас вопрос, но самого ответа, т. е. определения понятия «общественный класс», не встретим. Мало того, мы придем к заключению, что Маркс употреблял это понятие в различных, даже, по-видимому, противоречивых значениях. Так, в своих статьях, посвященных движению 1848 г. в Германии, автор «Капитала» говорит, что германский народ в эпоху этого движения состоял из следующих классов: феодального дворянства, буржуазии и мелкой буржуазии, крупного и среднего крестьянства, мелкого свободного крестьянства, несвободного крестьянства, находившегося в феодальной зависимости от помещиков, земледельческих рабочих и, наконец, промышленных рабочих – всего насчитывается Марксом не менее 8 общественных классов²⁶. В своем тонком анализе социальных и политических движений во Франции в эпоху февральской революции и после нее Маркс также различает целый ряд общественных классов, причем особое внимание уделяет социальной роли двух классов – мелкой буржуазии и крестьянства. Главным достоинством этого замечательного анализа является, по общему признанию, данная Марксом блестящая и остроумная характеристика мелкой буржуазии как особого общественного класса. И мелкая буржуазия, и разные группы крестьянства постоянно рассматриваются нашим автором как самостоятельные классы. Что касается класса мелких крестьян, то Маркс приписывает ему решающую роль в декабрьском перевороте, приведшим к восстановлению империи. «Бонапарт, – говорит наш автор, – является представителем особого общественного класса и к тому же многочисленнейшего класса французского общества – мелкого крестьянства»²⁷.

После всех этих утверждений читатель не может не быть поражен, узнав от того же Маркса, что мелкое крестьянство … вовсе не класс. «Мелкие крестьяне (Parzellenbauer) образуют собой огромную массу, члены которой живут в одинаковых условиях, но не вступают в разнообразные отношения друг c другом. Их способ производства ведет к разобщению, а не к взаимным сношениям производителей … Клочок земли, крестьянин и семья; рядом другой клочок земли, другой крестьянин и другая семья. Куча семей образует деревню, куча деревень – департамент. Таким образом составляется главная масса французского народа, как из картофеля, набитого в мешок, составляется мешок с картофелем … Поскольку между мелкими крестьянами существует лишь связь того же местожительства, а тожественность их интересов не вызывает никакой сознательной общности интересов, никакой национальной общности и никакой политической организации крестьян, постольку мелкие крестьяне не образуют класса»²⁸.

Но если мелкие крестьяне не образуют общественного класса потому, что их способ производства изолирует их друг от друга и препятствует их политической организации, то возникает сомнение, можно ли всегда считать классом мелкую буржуазию. Немецкая мелкая буржуазия была, очевидно, так же неспособна в 1848 г. к сплочению в особую политическую партию, как и Французские крестьяне в эпоху декабрьского переворота. Следовательно, и мелкую буржуазию мы не имеем права при известных общественных условиях считать самостоятельным общественным классом.

Таким образом, многие из общественных классов, найденные Марксом в недрах современного общества, оказываются совсем не классами. По-видимому, мы должны вернуться к знаменитому (принадлежащему еще Адаму Смиту) делению современного общества на три класса: землевладельцев, капиталистов и наемных рабочих. Но и то нет. Вопрос о признании наемных рабочих самостоятельным классом возбуждает серьезные сомнения.

Правда, Маркс называет бесчисленное число раз наемных рабочих – пролетариат – особым общественным классом. Но также наш автор называет и мелких крестьян, которые, однако, по его же определению, во Франции не составляли класса. Не постигнет ли рабочих такая же участь, какая постигла крестьян и мелких буржуа?

И действительно, мы не имеем никакого основания признавать немецких рабочих 40-х годов особым общественным классом, если мы отказываем в этом звании французским крестьянам и немецким мелким буржуа. Это, кстати, указано самими Марксом и Энгельсом в 1847 г. в их знаменитом «Манифесте». Авторы «Манифеста» неоднократно и настойчиво заявляют, что «ближайшею целью их партии является превращение пролетариата в класс» («Bildungdes Proletariatszur Klasse»). Это заявление варьируется авторами на разные лады, но смысл его остается одним и там же. Что же оно означает? Очевидно то, что в эпоху «Манифеста» пролетариат еще не был особым классом, ибо иначе нечего было бы стремиться к сплочению пролетариев в класс. Таков неизбежный логический вывод из утверждений Маркса и Энгельса.

Наша попытка выяснить вопрос об общественном классе привела, таким образом, к весьма неожиданным результатам. По-видимому, остается еще лишний раз изумиться логическим противоречиям знаменитого экономиста. И, конечно, все это несомненные противоречия, но противоречия ли в терминологии, или в самой мысли? Мы этого еще пока не знаем. Быть может, автор «Капитала» повинен только в небрежной терминологии – вина не очень большая, не исключающая возможности логической правильности мысли.

Так оно и есть. Ключ ко всем этим действительным или мнимым противоречиям мы найдем в полемическом сочинении Маркса, направленном против Прудона. «Экономические отношения, – говорит Маркс в «Нищете философии», – превратили массу населения в рабочих. Господство капитала создало одинаковость положения для этой массы, одинаковость интересов. Таким образом, эта масса стала классом по отношению к капиталу, но не классом в себе (für sich). В очерченной нами борьбе эта масса объединяется, конституируется как класс в себе. Защищаемые ею интересы становятся классовыми интересами. Но борьба одного класса с другими классом есть всегда политическая борьба». То же самое Маркс говорит и о буржуазии, в развитии которой он различает два фазиса: «фазис, в течение которого буржуазия только конституировалась под господством феодализма и абсолютной монархии, и тот, когда буржуазия, как уже конституированный класс, опрокинула феодализм и монархию и превратила общество в буржуазное общество. Первый из этих фазисов был продолжительные и требовал больших усилий»²⁹.

Так, общественный класс проходит два фазиса развития. Первоначально возникающий класс является классом лишь по отношению к другим классам, но не классом в себе (für sich). Затем он конституируется как класс в себе, и этим знаменуется второй фазис развития класса – фазис зрелости. В этом смысле Маркс говорил, что французские мелкие крестьяне не образуют собой класса, именно зрелого класса – класса в себе, – хотя они, несомненно, являются классом по отношению к другим общественным группам. Также и германские рабочие в сороковых годах не были классом в себе, хотя они и составляли класс по отношению к буржуазии.

Всякий знакомый с философией Гегеля легко узнает в этом различении класса по отношению к другому и класса «в себе» (für sich) гегелевский переход чистого бытия через свое отрицание к бытию по отношению к другому и через отрицание отрицания к бытию в себе. Точно так же и Маркс видит в первом фазисе развития общественного класса бытие класса по отношению к другому, а во втором фазисе – бытие класса в себе. Проходя этот круг развития, класс изменяется в своем характере; называя одну и ту же общественную группу классом и затем отказывая ей в классовом характере, наш автор характеризует ее с точки зрения различных фазисов ее развития. Так, личинка может быть противопоставлена взрослому животному, в которое она превращается, но вместе с тем, сравнивая это животное с организмами других видов, мы присваиваем личинки такое же наименование, как и взрослому животному.

Итак, то, что нам казалось логическим противоречием в учении Маркса об общественном классе, оказывается простой небрежностью выражения. Всякий общественный класс подчиняется, по учению Маркса, закону развития, общему для всего существующего, и каждый фазис развития класса обладает своими характерными, специфическими особенностями.

Эту важную сторону учения Маркса об общественном классе необходимо всегда иметь в виду, чтобы правильно понимать мысль знаменитого экономиста. Мы часто встречаем, например, в сочинениях нашего автора категорическое утверждение, что столкновения классов неизбежно носят политический характер. Это, очевидно, не может относиться к классам, еще не достигшим окончательного развития, еще не конституированным. Так, английские рабочие союзы представляли собой значительную общественную силу уже в конце XVIII-го века и упорно отстаивали интересы своих членов против предпринимателей. Но борьба эта оставалась всецело экономической борьбой и ничего политического в себя не заключала; потому она и не была, в смысле Маркса, классовой борьбой.

Утверждая, что современное общество имеет классовый характер, наш автор отнюдь не думает отрицать, что многие общественные группы, входящие в состав общества нашего времени, не имеют сознания своих классовых интересов и не образуют собой зрелых, конституированных классов – классов в себе. Общественная действительность представляет собой пеструю картину, в которой мы видим общественные классы на всех ступенях своего развития, начиная от социальных групп, в которых совсем не пробудилось сознания общности их классовых интересов, до экономически и политически прочно организованных классов. С этой точки зрения историю можно рассматривать как историю общественных классов – их возникновения, постепенного роста, упадка и реагирования друг на друга. Некоторые классы падают, другие растут, но все вместе образуют сложное и тесно связанное целое, в котором каждая экономически обособленная группа если и не составляет класса в себе, то является классом по отношению к другим общественными группами.

Мы знаем уже, что общественный класс есть нечто совершенно иное, чем группа лиц одинаковой профессии. Понятие общественного класса неотделимо, по учению Маркса, от понятия противоположности общественных интересов³⁰. Где этой противоположности интересов нет, там нет и классов. Вот почему в первобытном обществе не было классов, вот почему в современном обществе священники и врачи или артисты не образуют особых классов; интересы этих общественных групп не находятся в неизбежном антагонизме с интересами каких-либо других общественных групп.

В чем же заключается источник противоположности интересов в современном обществе, основанном на присвоении одними общественными группами прибавочного труда других групп? Очевидно, не в чем ином, как в этом самом экономическом отношении, лежащем в корне данного социального устройства. Поэтому мы можем определить социальный класс как общественную группу, члены которой находятся в одинаковом экономическом положении по отношению к общественному процессу присвоения одними общественными группами прибавочного труда других групп и вследствие этого имеют общие экономические интересы и общих антагонистов в процессе общественного хозяйства. Это определение дает нам ключ ко всему учению об общественных классах. Исходя из него, мы можем без труда определить, составляет ли данная группа, и почему именно, особый общественный класс или нет.

Так, прежде всего ясно, что наемные рабочие составляют особый общественный класс по отношению к тем, в чью пользу поступает их прибавочный труд. Капиталистическое общество распадается на 3 основных класса: наемных рабочих, капиталистов и землевладельцев. Но кроме этих классов, основных и типичных для капиталистического хозяйства, реальное капиталистическое общество нашего времени слагается также из других классов, созданных предшествующими способами производства. Правда, если бы какая-либо общественная группа стояла вне экономических антагонизмов, вытекающих из факта присвоения частью общества труда остальной части, то она не образовывала бы класса. Но дело в том, что среди экономически обособленных групп нашего времени такой группы нет и быть не может. Так, мелкие самостоятельные производители не были классом в первобытном обществе. В капиталистическом обществе нашего времени имеются также многочисленные группы мелких самостоятельных хозяев; таковые составляют даже главную массу населения в большинстве европейских государств. Но современные мелкие производители – крестьяне и ремесленники – суть особые общественные классы, потому что хотя крестьянин, работающий своими руками без помощи наемных рабочих на своем клочке земли, или ремесленник, занятый в своей собственной мастерской, с формальной стороны стоят как бы вне отношений экономической эксплуатации, характерных для капитализма, на самом деле это не так. На самом деле капиталистическая основа современного хозяйственного строя дает себя чувствовать тысячами способов в хозяйстве мелкого производителя. Крестьянин платит за свою заложенную землю проценты в банк, с его земли поступают налоги в пользу государства, он продает свои продукты капиталисту-торговцу, он арендует землю крупного землевладельца и вносит последнему арендную плату и т. д. и т. д. Все эти экономические отношения являются не чем иным, как различными формами присвоения прибавочного труда крестьянина, почему современные крестьяне и должны быть признаны особым классом. То же следует сказать и о других мелких производителях.

Может возникнуть вопрос: не составляют ли малые самостоятельные производители (крестьяне и ремесленники) и наемные рабочие одного трудящегося общественного класса, в противоположность нетрудящимся общественным классам? Безусловно, нет, потому что хотя и крестьяне (разумеется, мелкие) и наемные рабочие одинаково эксплуатируются другими общественными группами, но общественные способы присвоения прибавочного труда крестьян и рабочих существенно различны. В связи с этим экономические интересы крестьян и рабочих далеко не тождественны. Крестьянин-арендатор заинтересован в понижении арендной платы, понижении процентов по ипотечному долгу и земельных налогов; рабочий же во всем этом совершенно не заинтересован, но зато заинтересован в повышении заработной платы и сокращении рабочего дня, от чего крестьянин как таковой ничего не выигрывает. Поэтому крестьяне и наемные рабочие представляют собой различные общественные классы, подобно тому, как капиталисты и землевладельцы принадлежать не к одному, а к двум различным классам.

Точно так же мелкая буржуазия есть особый общественный класс, образующий собой переходную ступень между противоположными полюсами капитала и труда. Но хотя этот класс и имеет промежуточный характер, все же это класс с классовыми интересами и классовыми антагонизмами. Зажиточные ремесленники и мелкие торговцы, из которых главным образом состоит этот класс, принадлежат к числу предпринимателей, пользующихся наемным трудом, и в качестве таковых должны быть противопоставлены наемным рабочим; но их экономическому благополучию наиболее угрожают не рабочие, а крупные капиталисты. Эксплуатируя рабочих, мелкие буржуа сами становятся жертвой крупного капиталиста. Немногие из среды этого класса поднимаются вверх и переходят в ряды крупной буржуазии, другие опускаются вниз и пополняют массу пролетариев. Это колеблющееся положение мелкой буржуазии определяет своеобразный социальный характер этого класса, но не устраняет классовых антагонизмов, в рамки которых заключена мелкая буржуазия, как и другие классы.

Таким образом, антагонистическое отношение присвоения общественного прибавочного труда неработающими группами, лежащее в корне капиталистического общества, придает антагонистический характер всем экономически обособленным группам, из которых это общество слагается, и делает из последних не просто экономические группы, но социальные классы. Куда, однако, отнести представителей так называемого непроизводительного (точнее, нехозяйственного) труда: врачей, адвокатов, писателей, артистов, ученых и пр.? Можно ли их считать особым классом людей умственного труда? Никоим образом, так как для того, чтобы общественная группа могла быть признана классом, для этого недостаточно сходства профессий или экономического положения лиц, входящих в ее состав. Владелец небольшой фабрики, получающий с нее немногим более дохода, чем работающий по найму искусный механик, принадлежит к тому же классу капиталистов, как и миллионер, но к другому классу, чем механик, хотя по своему доходу наш фабрикант гораздо ближе к механику, чем к миллионеру. Дело тут не в размере дохода, а в экономическом отношении лиц той или иной группы к общественному процессу присвоения прибавочного труда. И крупный, и мелкий фабрикант получают доход не со своего труда, а со своего капитала; этот капитал дает им возможность присваивать себе долю труда рабочих, занятых в производстве, все равно, принадлежат ли эти рабочие к группе искусного или чернорабочего труда. Капиталисты только потому образуют собой особый общественный класс, что им противостоят рабочие; рабочие, в свою очередь, являются классом лишь в силу того, что им противостоят капиталисты. Кто же, какой общественный класс противостоит адвокатам, врачам, духовенству и пр. и пр., с каким классом они находятся в антагонизме по своему экономическому положению? Ни с каким, потому что их деятельность как нехозяйственная стоит вне экономического процесса присвоения прибавочного труда.

Итак, интеллигенция не составляет самостоятельного класса. Но это не значит, что она выше классов. Не образуя класса, интеллигенция примыкает к какому-либо из существующих общественных классов. Так как интеллигенты – люди умственного труда, а умственный труд требует образования, стоящего, в свою очередь, много денег, то естественно, что интеллигентные работники выходят почти исключительно из среды имущих классов. Это крайне благоприятствует тесной связи интеллигенции с названными классами. Но, с другой стороны, труд интеллигентного работника весьма часто оплачивается не капиталистическим предпринимателем, а непосредственно публикой – народной массой, в которой неимущие классы численно преобладают; на этой почве возникает экономическая связь между интеллигенцией и неимущими классами. Таким образом, интеллигенция может примыкать к самым разнообразным общественным классам, иначе говоря, интеллигенция есть общественная группа с неопределенным классовым характером; часть ее может бескорыстно служить трудящемуся народу, а другая идти вместе с его эксплуататорами, что мы и наблюдаем в действительности.

Возвращаемся к учению Маркса об общественном классе. Мы не должны упускать из виду, что класс должен совершить продолжительное развитие, прежде чем стать зрелым, конституированным классом. Развитие это характеризуется ростом классового сознания. Еще не конституированный класс не имеет сознания своих классовых интересов или, что то же, сознания противоположности своих интересов интересам других классов. Поэтому неконституированный класс не способен к политической, а следовательно, и классовой борьбе.

Развитие классового сознания делает класс конституированным классом. Но классовое сознание заключается не только в понимании своей солидарности с представителями того же общественного класса, так как симпатизировать с другими людьми, находящимися в тех же условиях существования, есть естественное чувство каждого нормального человека и само по себе еще далеко не образует классового сознания. Для наличности последнего требуется нечто большее – именно понимание, что условия существования представителей данного класса непосредственно определяются положением этого класса в существующем общественном строе, следовательно, господствующим способом производства. Так, например, для возникновения классового самосознания пролетариата требуется не только то, чтобы пролетарии чувствовали себя солидарными друг с другом, но также и то, чтобы они понимали, что их эксплуатирует капитал. Таким образом, классовое сознание равнозначаще с сознанием классовых антагонизмов, неустранимости классовой борьбы.

Но всякая классовая борьба есть политическая борьба, потому что государство есть орган классового господства, и эксплуатируемый класс может улучшить свое положение в господствующем общественном строе лишь посредством политической революции. Господствующий общественный класс пользуется государственной властью как средством упрочить свое экономическое преобладание, и лишь путем овладения государственной властью порабощенный класс может достигнуть своего экономического освобождения. Пробуждение в известном классе классового сознания равносильно превращению экономической борьбы данного класса в политическую борьбу.

Но в каком смысле утверждал Маркс, что история всех бывших доселе обществ есть история классовой борьбы? Мы знаем, что класс способен вести классовую борьбу лишь в известном фазисе своего развития и что этот фазис обыкновенно продолжается более короткое время, нежели тот, в котором еще не конституированный класс лишен классового сознания и не ведет классовой борьбы. Как согласовать это с приведенным утверждением Маркса?

Конечно, Маркс не хотел сказать, что всякое социальное движение имеет характер классовой борьбы. Тот же «Манифест» доказывает, как далеко был Маркс от этого, ибо авторы «Манифеста» признают ближайшей целью коммунистической партии превращение необъединенной борьбы рабочих в классовую борьбу. Классовая борьба скорее является в глазах Маркса сравнительно редким явлением в истории. Впрочем, взгляд Маркса на этот вопрос остается неясным. Если же желать извлечь из противоречивых замечаний Маркса по этому вопросу логически стройную теорию, то ее можно сформулировать следующим образом. Историческое развитие приводит к классовой борьбе, но отнюдь не исчерпывается таковой. Классовая борьба предшествует всякому политическому и социальному перевороту и заканчивается «революционным преобразованием всего общества или общей гибелью борющихся классов»³¹. Но так как история не состоит из одних революций, то она не состоит исключительно и из классовой борьбы. Несмотря на это, можно признавать классовую борьбу основным содержанием истории благодаря тому, что классовая борьба является самым важным и решающим в истории общества, и все остальное должно рассматриваться с точки зрения классовой борьбы.

Так, например, хотя рабочее движение первой половины XIX-го века и не было классовой борьбой, оно являлось подготовкой к таковой борьбе: если отдельные столкновения неорганизованных рабочих с отдельными капиталистами лишены классового характера, то все же они являются необходимой и крайне важной частью классовой истории пролетариата, так как они подготовляют будущую социальную революцию. В этом смысле можно сказать, что мировая история есть история классовой борьбы – именно история медленного развития классов, появления классового сознания, ведущего к классовой борьбе и социальной революции.

Только при таком истолковании учение о классовой борьбе может претендовать на научное значение. Вместе с учением о производительных силах оно образует другую составную часть материалистического понимания истории; оба эти учения рассматривались Марксом как нераздельное целое. Так ли это на самом деле – это я постараюсь показать в нижеследующем изложении.

Глава II. Психологические предпосылки материалистического понимания истории

Маркс и Гегель. Воля и разум как движущие силы истории. Волюнтаристическое направление в философии и отношение к нему Маркса. Общие черты в психологических воззрениях просветителей XVIII-го века и Маркса.

Маркс вышел из школы Гегеля и обыкновенно причисляется к левому крылу гегельянцев. И действительно, нельзя отрицать известного влияния философии Гегеля на воззрения Маркса. Но влияние это далеко не так глубоко, так как полагают некоторые критики Маркса. Так, например, нельзя не признать крайним преувеличением утверждение Дюринга, что «вся историческая философия для Маркса покоится на гегелевском отрицании отрицания и должна иметь одинаковую судьбу с диалектикой Гегеля»³². С гораздо большим основанием Маркс утверждал в предисловии ко второму изданию I тома своего «Капитала», что его диалектический метод «по своей сущности не только отличен от метода Гегеля, но представляет прямую противоположность этому последнему методу», и что он лишь «кокетничал» гегелевской манерой выражаться. «Определяя известные события как отрицание отрицания, – говорит Энгельс, – Маркс не думает доказывать этим их историческую необходимость; наоборот, доказавши, что известные события частью произошли, частью должны произойти известным образом, он констатирует, что они совершаются согласно известному диалектическому закону»³³.

Замечание Энгельса очень характерно и выясняет истинную позицию творцов материалистического понимая истории по отношению к диалектике Гегеля. В «отрицании отрицания» Энгельс не усматривает исторического закона, но все же некоторый «диалектический закон». Странный закон, который не может служить доказательством необходимости вытекающих из него выводов.

На этом примере всего легче понять роль гегелевской диалектики в историко-философских построениях Маркса. Маркс не мог совершенно освободиться от этой диалектики. До конца жизни он оставался в известном смысле гегельянцем, хотя в конце – почти лишь по способу выражения. Но в оболочку гегелевской диалектики Маркс вложил совершенно другое идейное содержание, не имевшее ничего общего с идеями Гегеля.

Не только Гегель был идеалистическим метафизиком, в то время как Маркс принадлежал к тому философскому направлению, которое можно назвать материалистической метафизикой, но и по своим общим психологическим и историко-философским воззрениям оба мыслителя представляют собой крайнюю противоположность. Как психолог и историк, Гегель разделял убеждение просветителей XVIII-го века, что разум является движущей силой сознательной жизни отдельного человека и всего общества. «Мнения правят миром» – этим положением резюмируется психология и историческая философия столетия великой революции. Точно так же и для Гегеля мыслительный процесс, говоря словами Маркса, является «демиургом действительности». Это интеллектуалистическая философия истории была в самой тесной связи с интеллектуалистической психологией, преобладавшей до самого последнего времени.

Направление это было господствующим вплоть до начала ХIХ-го века, когда Фихте и особенно Шопенгауэр произвели в этом отношении полный переворот. В твоем бессмертном сочинении «Мир как воля и представление» Шопенгауэр впервые с полной ясностью и определенностью выставил положение, что «познание, как разумное, так и созерцательное, исходит первоначально из самой воли, принадлежит к существу высших ступеней ее объективации в качестве простой μηχανή, средства к сохранению индивидуума и рода, подобно всякому органу тела. Предназначенное к служению воли, к исполнению ее целей, оно почти всегда вполне к ее услугам; по крайней мере, у всех животных и почти у всех людей»³⁴.

Эта точка зрения является, конечно, совершенной противоположностью воззрениям Гегеля. Весьма интересно, что поэтому решающему пункту Маркс является единомышленником не Гегеля, но Шопенгауэра.

Шопенгауэр, конечно, не оказал на Маркса никакого непосредственного влияния. Но, по-видимому, некоторые идеи Фихте вошли существенным элементом в миросозерцание Маркса. «Основной недостаток господствовавшего доселе материализма, – говорит автор «Капитала» в своих тезисах о Фейербахе, – заключается в том, что предмет, действительность, чувственно воспринимаемое понимается им лишь под формой объекта или созерцания, но не субъективно, как человеческая вещественная деятельность, как практика. Поэтому деятельная, активная сторона была выражена идеализмом, в противоположность материализму, но лишь абстрактно, ибо идеализм, естественно, не признает реальной, чувственной, деятельности… Вопрос о том, познает ли человеческая мысль объективную истину, есть вопрос не теорий, но практики. Человек практикой доказывает истину, т. е. действительность и силу, реальность своей мысли. Спор об объективной истинности или неистинности мысли, поскольку спор этот не касается практики, есть чисто схоластический спор… Практика составляет самую сущность общественной жизни. Весь загадочный элемент истории, приводящий теорию к мистицизму, находит свое рациональное объяснение в практике человеческой деятельности и в понимании этой практики»³⁵.

Кажется, что эти мысли непосредственно внушены Марксу Фихте. В своей полемической книге, направленной против Бруно Бауэра, Маркс с полной определенностью высказывается по вопросу о примате воли над разумом. «Идея, – замечает он, – терпела всегда неудачу, поскольку она была различна от интереса. С другой стороны, легко видеть, что всякий массовый интерес, достигающий исторического господства, далеко выходит, при своем появлении на исторической сцене, в своей идее или представлении, за свои истинные пределы и отождествляется с общечеловеческим интересом. Эта иллюзия образует собой то, что Фурье называл господствующим тоном эпохи»³⁶.

Однако было бы большой ошибкой признавать слабой стороной марксизма его близость к некоторым психологическим учениями Фихте и Шопенгауэра. Философия Гегеля не может в настоящее время служить основанием какой бы то ни было научной теории. Иное следует сказать о волюнтаризме Шопенгауэра. Этому направлению принадлежит настоящее и, как можно думать, будущее.

Можно различать три важнейших направления в научной психологии: интеллектуалистическое, материалистическое и волюнтаристическое. Интеллектуалистическая психология долгое время была господствующей. К этому направлению принадлежала английская психологическая школа, так же как и немецкие метафизики XVIII-го века. Материалистическая психология получила особенное распространение во Франции. Но в новейшей научной психологии господствует не интеллектуалистическое и не материалистическое, а волюнтаристическое направление.

«Волюнтаризм является, быть может, всего резче выраженной тенденций психологи ХIХ-го века; волюнтаризм есть форма, в которой эмпирическая наука использовала произведенное Кантом и Фихте перемещение точки зрения философии из теоретического в практический разум. В Германии особенно повлияла в этом направлении метафизика Фихте и Шопенгауэра»³⁷. Односторонний и узкий рационализм ХVIII-го столетия ставил рассудок на первый план психической жизни человека: жизни чувства придавалось второстепенное значение. Однако действительным основанием нашей психики следует признать не рассудок и не чувство, являющееся наименее свободным и активным элементом нашей духовной жизни, а волю. «Душевный мир, – говорит Вундт, – есть царство воли. Решающее значение имеет воля, а не представление или мысль»³⁸.

К волюнтаристическому направлению в психологии принадлежит, в числе прочих, также и известный датский философ Гарольд Геффдинг. «Если среди трех элементов психической жизни (познания, чувства и воли) какой-либо один следует признать основным, то таковым, очевидно, является воля», – замечает он в своем известном курсе психологи³⁹. Несостоятельность объяснения мыслительного процесса пассивной ассоциацией представлений – объяснения, столь распространенного среди английских психологов, превосходно разъяснена Виндельбандом в одном из его очерков, столько же глубоких по содержанию, сколько изящных по форме. Мыслительных актов, лишенных всякого элемента чувства и воли, в действительности не существует. «В турнире психической жизни представления суть лишь маяки, под которыми скрываются от сознания истинные борцы – чувства. Но что такое этот интерес, эти чувства, определяющие действительный ход наших представлений? Не что иное, как формы и способы обнаружения бессознательной воли»⁴⁰.

Каждый организм подвергается влиянию всех бесчисленных сил внешней природы. Все в природе находится в активном взаимодействии – это положение, сформулированное Кантом в его «Критике чистого разума» как третья аналогия опыта⁴¹, является основанием современного естествознания. Самая отдаленная звезда не остается без влияния на наш организм и подпадает, в свою очередь, его влиянию, как бы слабо оно ни было, благодаря чему весь мир сплетается в пеструю, но неразрывно прочную ткань. В окружающей нас внешней материальной среде перекрещивается все неисчислимое множество сил природы; бесконечно разнообразные удары волн материального мира постоянно поражают натуральную оболочку нашего духа. Сравнительно с этим разнообразием, наша сознательная жизнь крайне скудна и бедна содержанием; наши впечатления далеко не отличаются таким же обилием и такой же сложностью, как обильны и сложны внешние раздражители. Только чрезвычайно малая часть этих последних вызывает в нашем духе соответствующие впечатления. По отношению же ко всем остальным, несравненно более многочисленным внешним воздействиям, мы остаемся слепы и глухи; они не воспринимаются нашими органами чувств, и мы совсем не замечаем их существования. Бесконечной сложности внешней природы мы противопоставляем ограниченное число слабо дифференцированных органов чувств, и все, что не действует на них, не существует для нашего сознания. Так, например, мы не имеем особых органов чувства для восприятия электрической энергии – и она оставалась по этой причине долгое время совершенно неизвестной человечеству.

Что же определяет подбор между теми внешними раздражениями, которые воспринимаются и которые не воспринимаются нами? Не что иное, как практический интерес жизни. Органы чувств, как и сознание вообще, суть продукты борьбы за существование организмов. Сознание возникло для пользы жизни и представляет собой могущественнейшее орудие в борьбе за жизнь. Ощущения обоняния, вкуса, слуха, зрения служат первоначально только для того, чтобы облегчить животному нахождение пищи, бегство врага, указывать самцу на присутствие самки и т. д. и т. д… Воля к жизни управляет развитием сознания, а не наоборот, не сознание управляет волей к жизни. Практический интерес жизни указывает, какие внешние раздражения должны быть восприняты организмом, и какие нет; но организм заинтересован в различении и восприятии лишь тех раздражений внешнего мира, которые могут быть ему, так или иначе, полезны в его движениях. Поэтому, с биологической точки зрения, сознание есть не что иное, как регулятор движений организма, руководимых, в свою очередь, волей к жизни⁴².

Конечно, Маркс не был учеником Шопенгауэра. Но, как и Шопенгауэр, он был человеком ХIХ-го века, являющегося в столь разнообразных отношениях реакций против просветительной философии столетия Великой революции. «Классический дух» XVIII-го века, – говорит Тэн, – чуждался всего конкретного, индивидуального, исторически различного. Пустая абстракция человека, рассуждающая машина признавалась истинным человеком, которого определяли как «чувствующее и рассуждающее существо, избегающее страданий и стремящееся к наслаждению». Все различия в нравах, социальных и естественных условиях жизни общества, исторических традициях и пр. совершенно игнорировались и только одно различие считалось важным – различие в образовании, в котором видели ключ ко всем остальным различиям. Достаточно распространить образование в народных массах, чтобы создать новый общественный строй. Государство есть не что иное, как общественный договор граждан, и только невежество народных масс делает этот договор таким невыгодным для большинства⁴³.

Маркс понял, что не мнения и не идеи людей, а их интересы определяют ход всемирной истории, и этим самым резко разошелся с мировоззрением просветителей. Признанием примата воли над разумом наш автор примыкает, как указано, к новейшей волюнтаристической психологии. Тем не менее Маркс не вполне порвал связь с рационализмом ХVIII-го века. Характерной особенностью психологических воззрений автора «Капитала» является чрезвычайно упрощенное представление о движущих силах человеческого духа, сильно напоминающее философов эпохи Великой революции. Из всего пестрого многообразия человеческих интересов Маркс обращает внимание лишь на один интерес – экономический в узком смысле слова, понимая под ним стремление к непосредственному поддержанию жизни. Маркс шел в этом отношении, пожалуй, даже дальше «просветителей» ХVIII-го века. Философы эпохи Просвещения считали стремление к наслаждению единственным двигателем поведения человека, а наш экономист замыкает человеческую психику в еще более темный и узкий круг и признает в социальном отношении важным и значительным только один род стремления к наслаждению – потребность в непосредственном поддержании своей жизни⁴⁴. Правда, Маркс не отрицает разнообразие человеческих потребностей и интересов, но он считает исторически решающим именно экономический интерес и ничего больше.

Глава III. Потребности как движущая сила общественного развития

I. Физиологические потребности самосохранения и чувственного наслаждения. Производство непосредственной жизни. Роль различных потребностей при развитии хозяйства. Влияние условий добычи пищи на общественную жизнь.

II. Половое влечение. Голод и любовь. Развитие семьи. Схема Моргана. Ее несостоятельность. Зависимость форм семьи от условий хозяйства.

III. Симпатические влечения. Их происхождение. Материнская любовь и общественные инстинкты. Альтруистические чувства.

IV. Эгоальтруистические влечения. Их значение как движущей силы истории. Жажда власти.

V. Потребности, не основанные на практическом интересе. Игра. Сущность и происхождение игры. Искусство. Познание. Роль практического интереса в возникновении науки. Интерес к истине. Религиозная потребность. Ее основа и социальное значение.

Мы признали, что господствующим элементом сознательной жизни человека является воля, слуга которой – разум – исполняет то, что ему предписывается волей. Но воля действует по определенным мотивам; мотивы же даются влечениями, потребностями человека. Таким образом, признание первенства воли равносильно признанию первенства в психической жизни влечений и потребностей, которые заложены в нашей природе и которые определяют, в конце концов, все наше поведение. А так как дальше общество слагается из отдельных личностей, каждая из которых стремится к удовлетворению своих потребностей, то и общественная жизнь и деятельность не могут иметь иной цели, кроме удовлетворения разнообразных потребностей отдельных личностей, образующих общество.

Эти потребности могут быть разбиты на 5 следующих основных групп:

1) физиологические потребности в непосредственном поддержании жизни и чувственном наслаждении;

2) половая потребность;

3) симпатические инстинкты и потребности;

4) эгоальтруистические потребности;

5) потребности, не основанные на практическом интересе.

Каждую из этих групп потребностей мы рассмотрим отдельно и постараемся выяснить ее значение как фактора общественного развития.

I

Первая группа потребностей образует собой психологическую основу индивидуальной жизни и свойственна человеку наравне со всеми животными миром. Так как удовлетворение потребности в поддержании жизни вызывает чувственное наслаждение, то эта потребность легко переходит в другую, тесно с нею связанную – в стремление к чувственному наслаждению как таковому благодаря более обильному и утонченному удовлетворению физиологических потребностей организма: стремление это далеко не всегда совпадает с потребностью самосохранения и может даже разрушительно действовать на жизнь организма (чувственные эксцессы всякого рода).

Потребности этого рода удовлетворяются при помощи деятельности, которую Маркс называет «производством непосредственной жизни» и которую он отождествляет с хозяйственной деятельностью вообще. Очевидно, что производство средств к жизни есть необходимое предварительное условие всякой иной деятельности. Отсюда Энгельс почерпнул свой важный аргумент в пользу материалистического понимания истории, который он повторяет неоднократно. Аргумент этот заключается в том, что «Люди должны прежде всего есть, пить, иметь жилище и одежду, а уже потом они могут заниматься политикой, наукой, искусством, религией и пр.; производство непосредственных материальных средств к жизни и, следовательно, данная ступень экономического развития народа или эпохи образует, таким образом, основу, на которой развиваются государственные учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные верования данных людей»⁴⁵.

Конечно, нельзя заниматься политикой, когда нечего есть и пить; в этом Энгельс, безусловно, прав. Но этой глубокой истиной еще далеко не исчерпывается вопросом об отношениях между «производством непосредственной жизни» и политикой, искусством, религией и пр., так как отношения эти далеко не так просты, как это кажется Энгельсу. Производство необходимых средств к жизни есть не только основа политики, религии и пр., но и наоборот, религия, политика и пр. представляют собой основу этого производства.

Возьмем, например, производство предметов одежды, составляющее чрезвычайно важную отрасль хозяйства вообще. Мы привыкли признавать одежду необходимой принадлежностью жизни. Однако современная этнология вполне установила факт, что «человек создал предметы украшения раньше, чем одежду; одежда, в некоторой своей части, есть не что иное, как преобразованные предметы украшения»⁴⁶. Существуют народы, лишенные какого бы то ни было признака одежды: но мы не знаем народов, не употребляющих никаких средств самоукрашения. «Это раннее влечение человека к индивидуальным отличиям, к тому, чтобы при помощи какого-либо искусственного признака обращать на себя внимание как на особую личность, эта прирожденная потребность человека так же резко выделяет его среди наиболее близких к нему видов животных, как и употребление орудий труда»⁴⁷.

На то же самое указывает Ратцель. «То, что австралийцы носят, представляет собой скорее украшение, чем одежду»⁴⁸. Точно так же многие негритянские племена в Африке пользуются одеждой скорее как средством украшения, чем как средством предохранения тела от действия холода и влаги: во время дождя они ходят нагие, а в хорошую жаркую погоду облачаются в кожаные и меховые одежды. Подобные факты приводят Спенсера к заключению, «что корень происхождения знака отличия и одежды один и тот же… Платье, подобно знаку отличия, первоначально носится из желания возбудить удивление»⁴⁹.

Итак, одежда возникла из стремления человека к самоукрашению и первоначально играла такую же роль, какую теперь играют знаки отличия. Само собою разумеется, что пристрастие дикарей ко всякого рода предметам украшения объясняется не сильным развитием среди них эстетического чувства, а побудительными мотивами совершенно другого порядка. Все наблюдатели говорят о чрезвычайном тщеславии дикаря. Самоукрашение является для него лучшим средством удовлетворить этому тщеславию. Одежды из шкур и мехов являются у многих народов признаком вождей и вообще лиц господствующего класса. Следовательно, «политика» играла, по-видимому, едва ли не самую важную роль в происхождении одежды. Политика и, до известной степени, религия. По словам Липперта, «многие первоначальные роды украшения связаны так тесно с религиозным культом, что совершенно невозможно установить, в какой мере они вызваны самим культом и в какой страстью к украшениям»⁵⁰.

Производство предметов пищи также подверглось в своем историческом развитии влиянию совершенно иных потребностей, чем потребность в питании. Переход к скотоводству является чрезвычайно важной ступенью в истории хозяйства. Между тем не подлежит сомнению, что приручение животных, откуда возникло скотоводство, произошло вне влияния хозяйственных мотивов. «Поппиг называет южноамериканских индейцев мастерами в деле приручения животных, но указывает на то, что прирученными животными индейцев являются обезьяны, попугаи и другие, служащие для забавы. Их хижины полны такими животными. Вообще, можно думать, что естественное чувство общительности человека играло, при начале приручения животных, большую роль, чем какое бы то ни было соображение хозяйственной пользы; соображения последнего рода возникли гораздо позже. Человек, стоящий на низших ступенях культуры, вообще делает то, что его забавляет, и думает о пользе лишь под давлением крайней необходимости»⁵¹. По мнению Моргана. «началом приручения животных явилось, вероятно, приручение собаки как спутника при охоте, причем затем последовало воспитание детенышей других животных просто для забавы»⁵². «Нельзя проследить происхождения склонности человека держать с собой животных, – замечает Липперт, – Она смешивается в своих первых начатках с детскою любовью к играм; так и теперь охотник часто приносит домой детям молодую лисицу просто для того, чтобы дать им товарища в игры»⁵³.

Таким образом, любовь к игре, по-видимому, всего боле содействовала приручению животных. Известное влияние в том же направлении оказали и потребности религиозного культа. Собака, самое древнее домашнее животное, признавалась и признается многими народами священным животным. Многие другие животные служили также предметом религиозного культа и воспитывались в качестве таковых. Наконец, тщеславие и стремление к господству над себе подобными были, без сомнения, весьма сильными побудительными мотивами к приручению животных; вожди многих диких народов придерживаются до настоящего времени обычая держать при себе прирученных львов, леопардов, волков и других опасных животных – появление прирученного опасного хищника рядом с вождем должно было увеличивать обаяние силы и власти вождя.

Итак, мотивы и интересы отнюдь не хозяйственного рода оказали самое глубокое влияние на развитие хозяйства. Такие мало настоятельные потребности, как потребности в знаках отличия и предметах украшения, непосредственно вызвали чрезвычайно важные отрасли хозяйственного производства. Вопреки Энгельсу, люди часто предпочитали полезному бесполезное: приручение животных возникло не вследствие хозяйственной выгодности такового, а из стремления человека иметь товарища в играх. Конечно, очень неблагоразумно думать о пустяках, когда не хватает необходимого. Но люди (особенно первобытные) именно такие неблагоразумные существа, и этого никогда не следует упускать из виду, чтобы правильно понимать совершенно иррациональный ход всемирной истории.

Всем этим я, конечно, не хочу сказать, чтобы производство средств к жизни не являлось основанием общественной жизни. Жизнь первобытного человека посвящена главным образом добыче пищи. Борьба за существование, играющая, согласно современным воззрениям, столь выдающуюся роль в истории развития организмов, есть прежде всего борьба из-за пищи. Правда, жизнь самого первобытного человека гораздо богаче содержанием, чем жизнь животного, и далеко не ограничивается заботой о самосохранении. Однако непосредственное поддержание жизни является главным содержанием деятельности не только первобытного человека, но и массы цивилизованного человечества, и притом тем в большей степени, чем ниже производительность труда. «До изобретения орудий и приготовления огня добыча пищи и последующий отдых должны были попеременно наполнять все время человека»⁵⁴. «Охотничья добыча наиболее примитивных племен, – говорит Гроссе, – в общем так скудна, что не может обеспечить их от самой крайней нужды. Бушмены и австралийцы буквально голодают. Воители Огненной Земли также живут в крайней скудости. А в рассказах эскимосов голод играет такую большую роль, что легко понять, какое ужасное значение он имеет в их жизни»⁵⁵. Недостаток средств к пропитанию определяет собой весь строй жизни примитивных народов, живущих в менее благоприятных естественных условиях. Они не могут образовывать значительных сообществ, так как только небольшие группы их могут найти достаточно пищи, должны вести бродячую жизнь, так как продолжительное пребывание на одном месте повело бы к истощению естественных запасов пищи и т. д. Только народ, избавленный от голодания, может принимать участие в мировой культуре: известный уровень производительности труда есть, следовательно, предварительное условие цивилизации.

Условия производства пищи и вообще необходимых средств к жизни могут, следовательно, стать решающим фактором социальной жизни, а именно в том случае, когда данная общественная группа страдает недостатком этих средств. Но если людям не угрожает опасность голода, то в них пробуждаются разнообразные потребности, не имеющие ничего общего с потребностью питания и оказывающие, как мы видели, самое существенное влияние на развитие «производства непосредственной жизни».

II

Рядом с голодом в человеческой природе заложено другое могучее влечение, не менее необходимое для сохранения рода – половое влечение. Голод и любовь – вот две силы, которыми, по известным словам Шиллера, природа поддерживает мир. Чрезвычайно характерно для склонности Маркса и Энгельса к естественнонаучным объяснениям истории, что они уступили искушению признать и эту вторую чисто, физиологическую потребность человека решающим фактором исторического развития. Это преобразование исторического материализма было совершено, как известно, Энгельсом в его книги о происхождении семьи.

Искусителем явился американец Морган. В своем знаменитом произведении «Первобытное общество» Морган сделал смелую попытку установить общие законы развития семьи во всем мире. Исходя из убеждения в единстве происхождения человеческого рода, он утверждал, что фазы развития семьи одинаковы у всех народов мира, как бы ни были различны условия жизни каждого из них⁵⁶. Всюду находил он одни и те же формы семьи, исторически сменявшие друг друга в одной и той же неизменной последовательности.

Попытку Моргана нужно признать в настоящее время решительно неудавшейся. Новейшие этнологические наблюдения с очевидностью доказали несостоятельность всей эволюционной схемы Моргана, отправным пунктом которой является «семья кровных родственников», хотя реальность этой формы семьи, по признанию самого Моргана, «должна быть установлена другими данными, чем непосредственным указанием на существование ее у какого-либо народа»⁵⁷. Точнее говоря, эта форма семьи существовала только в фантазии автора «Первобытного общества». Затем в схеме Моргана следуют другие формы семьи, найденные им у самых различных народов, и все вместе вытягивается им в прямолинейный ряд, образующий, по мнению смелого автора, неизбежный закон развития семьи во всем мире.

Поистине удивительно, каким образом вся эта конструкция, совершенно висящая в воздухе, соблазнила Маркса и Энгельса отказаться от основной идеи их историко-философской системы! Но как не признать таким отказом, например, следующее заявление Энгельса в предисловии к его книге о происхождении семьи: «Общественные учреждения людей известной исторической эпохи и известной страны определяются двумя родами производства: ступенью развития, с одной стороны, труда, с другой – семьи. Чем меньше развит труд, чем ограниченнее количество его продуктов, а следовательно, и общественное богатство, тем в большей мере общественный строй определяется половыми узами»⁵⁸. Итак, не один момент – материальные факторы хозяйства, – но два особых и совершенно независящих друг от друга момента управляют общественной жизнью.

Действительно ли, однако, соображения Моргана так неотразимы, что ради них необходимо столь радикально изменить доктрину исторического материализма? Конечно, нет. Более того, если в какой-либо области социальной жизни экономические условия играют решающую роль, то это именно в области семьи.

«Вера в теорию Моргана, – замечает с полным основанием один из лучших современных знатоков истории семьи – Гроссе, – теряла почву по мере того, как возрастало знакомство с фактами этнологии»⁵⁹. Так, автор «Первобытного общества» признавал матриархат первоначальной семейной организацией, задолго предшествовавшей патриархату. Это оказалось совершенной ошибкой: более полное и точное наблюдение семейных отношений у наиболее примитивных народов обнаружило, что патриархальная семья является у них правилом. Женщина у низших народностей есть в полном смысле слова собственность и раба, вьючное животное мужчины, который свободно располагает жизнью ее и детей⁶⁰. Величайшей ошибкой Моргана была, однако, его основная идея – вера в сходство, даже тождественность развития семьи у всех народов. Действительные факты совершенно опровергают эту веру. Не существует и не может существовать общего закона развития семьи, так как формы семьи определяются условиями жизни каждого народа, которые весьма различны. Семья не образует собой социального явления, независимого от других социальных моментов, но находится с ними в самом тесном взаимодействии, благодаря чему никаких особых законов развития семьи быть не может.

Так, например, существование у некоторых народов матриархата объясняется экономическими условиями их жизни. Матриархат есть сравнительно позднее явление и наблюдается только среди земледельческих народов. У охотничьих племен власть в семье принадлежит мужчине; наибольшего развития патриархат достигает у пастушеских народов. Ведь эти различия характера семьи объясняются различиями экономических условий существования каждого народа: охота и скотоводство представляют собой занятия мужчины, между тем как земледелие развилось из собирания зерен растений, что было первоначально всецело женским занятием. Поэтому у самых примитивных земледельческих народов земля нередко признается собственностью женщин, и на основе экономического господства женщины совершенно естественно возникло ее господство в семье и племени.

Поэтому неудивительно, что отказ Маркса и Энгельса от их собственной историко-философской доктрины в пользу теории Моргана встретил сочувствие далеко не у всех марксистов. Кунов, среди марксистов, бесспорно, лучший знаток условий жизни первобытных народов, объясняет развитие семьи условиями хозяйства. На той же точки зрения стоит Гроссе, не принадлежащий к числу сторонников материалистического понимания истории, что придает его мнению в данном случае еще больший вес. После всестороннего исследования форм семьи у различных народов он приходит к заключению, «что при каждой форме культуры господствует такая форма семейной организации, которая соответствует данным отношениям и потребностям хозяйства»⁶¹.

Итак, нет никаких основавший признавать развитие семьи самостоятельным социальным процессом, находящимся вне влияния экономических условий. Половое чувство так же необходимо для поддержания рода, как и чувство самосохранения индивида; но значение обоих чувств как факторов социального развития глубоко различно. Стремление к улучшению хозяйственных условий существования толкает человечество все вперед, вызывает его на неустанную борьбу с природой, так как каждая достигнутая ступень развития хозяйства указывает человечеству на новые цели, является основанием для новых усилий, а половое чувство имеет консервативный характер и легко достигает удовлетворения. Между тем как в области хозяйства движение человечества представляет собой поступательную линию, уходящую почти в бесконечность, в области половой любви человечество вращается почти вокруг. Формы семьи некоторых примитивных народцев мало отличаются от семейных форм цивилизованных наций нашего времени. По отношению к положению женщины в семье мы со всей нашей цивилизацией мало ушли вперед, а может быть, находимся и позади, сравнительно с ирокезами, которых так превосходно описал Морган. Это показывает, быть может, всего нагляднее, какую незначительную роль в социальном прогрессе играет момент половой любви и как ошибочно видеть в «любви» социальный фактор, равносильный «голоду».

III

Существование в человеческой природе особых симпатических чувств, не сводимых ни к каким иным, не может подлежать сомнению. Чувства эти, по-видимому, двоякого происхождения. С одной стороны, они развились на основе одного из сильнейших человеческих чувств – материнской любви и вообще любви родителей к детям. Что касается этого чувства, то оно так же стихийно и первоначально, как и чувство самосохранения или половой инстинкт. Среди многих животных видов мы встречаем примеры сильнейшей материнской любви, в то время как у других видов не замечается никакой заботы родителей о своем потомстве. Эти различия всего лучше объясняются действием естественного отбора: если для сохранения вида необходимо охранение родителями потомства, то родители (обыкновенно мать) заботятся о своих детенышах, если же нет, то родители остаются к ним совершенно равнодушны. Последнее замечается у тех животных видов, которые кладут массу яиц, достаточно обеспечивающую своим количеством сохранение вида.

Новорожденный человек нуждается в материнском уходе в гораздо большей степени, чем какое-либо другое животное. Без материнской любви человеческий род не мог бы существовать, что и объясняет силу этого чувства в душе человека. На этой почве возникают чувства симпатии между членами семьи.

Другим корнем симпатических чувств, соединяющих в одно целое не только кровных родственников, но и совершенно чуждых людей, является столь же стихийный, как и материнская любовь, общественный инстинкт человека. Как и материнская любовь, этот инстинкт свойственен не только человеку, но и многим животным. Некоторые животные виды живут только группами, между тем как другие не обнаруживают к этому никакой склонности, что опять-таки естественнее всего объясняется условиями борьбы за существование. Крупные хищники, как львы и тигры, не принадлежат к числу общественных животных, и это понятно, так как их добыча рассеяна на большом пространстве: стадо львов или тигров обречено было бы на гибель от голода. Напротив, дикие ослы, быки, антилопы живут большими стадами, обнаруживая при этом чрезвычайную потребность в обществе себе подобных: зависит это от того, что от недостатка пищи стадо травоядных не страдает, а между тем соединение в стадо уменьшает для травоядных опасность нападения хищников, облегчает защиту от них и бегство. Одинокая антилопа неминуемо должна была бы погибнуть, потому в ней так и развит общественный инстинкт⁶².

Общественный инстинкт слагается, по мнению Грооса, из двух более элементарных: из инстинктивного стремления к приближению к себе подобным и из стремления издавать звуки призыва и предупреждения и отвечать на них⁶³. Эти более простые инстинкты свойственны всем общественным животным, к числу которых принадлежит и человек. Мы не знаем ни одного человеческого племени, которое не жило бы более или менее значительными группами. Сила общественного инстинкта человека доказывается тяжелыми страданиями, которые причиняет человеку принудительное изолирование его от общества себе подобных (например, в одиночном заключении).

Инстинктивная любовь кровных родственников и общественный инстинкт людей представляют собой важнейшую психологическую основу человеческого общества. Симпатические чувства и взаимная любовь, которую Конт назвал в противоположность эгоизму альтруизмом, естественно развиваются между людьми, принадлежащими к одному и тому же обществу. Наличность в человеческой природе альтруистических чувств есть факт безопорный. Вопрос только в том, достигают ли эти чувства в современных людях такого развития, чтобы их можно было признавать крупной социальной силой.

Один современный социолог – Бенджамин Кидд – сделал попытку доказать именно это. По его мнению, общественный прогресс нашего времени выражается в чрезвычайном распространении в широких общественных слоях и, в частности, в господствующих классах интенсивного чувства гуманности и жалости к страданиям другого⁶⁴. К этому заключению Кидд пришел на основании оригинальных социологических соображений, отправным пунктом которых является положение, что не интеллектуальная одаренность, но моральная сила обеспечивает народу победу в борьбе за существование.

С последним можно согласиться. Но Кидд глубоко заблуждается относительно характера моральных свойств, необходимых народу для победы над соперниками. Пока война не исчезла с мировой арены, до тех пор естественный отбор не может укреплять в людях альтруистические чувства. Жестокость и невосприимчивость к чужим страданиям являются необходимыми свойствами хорошего солдата. Кидд очень высокого мнения о национальном характере англосаксов и видит в последнем главную причину промышленных и политических успехов англичан и американцев. Если это и так, то, конечно, только наше национальное самоослепление внушило английскому социологу мысль, что преимущества англосаксов перед всеми другими заключаются в исключительном развитии у них альтруистических чувств. Не альтруизм, но упорство и энергия в преследовании своих, по большей части, совершенно эгоистических целей, мужество и настойчивость, с какими преодолеваются препятствия, – вот что обеспечило англосаксами победу над соперниками. Что же касается рассуждений Кидда о горячей любви к ближним капиталистов и вообще лиц господствующих классов, то рассуждения эти слишком наивны, чтобы нуждаться в опровержении.

Именно условия борьбы за существование в современном обществе объясняют нам, почему альтруистические чувства имеют пока такое слабое развитие. «Как бы это ни казалось странным, – говорит Спенсер, – но следует признать, что усиление гуманных чувств не идет шаг за шагом по следам цивилизации, но, что, напротив, первые ступени цивилизации неизбежно обусловливают относительную бесчеловечность. Среди племен первобытных людей, самые грубые, скорее, чем самые добрые, успевали в той борьбе, которая имела результатом объединение и отвердение обществ; и в течение многих последующих стадий общественной эволюции бессовестные давления на общество извне и жестокие внутренние насилия долгое время были обычными спутниками политического развития. Люди, соперничество которых образовало наилучше организованные общества, были вначале, да и долгое время потом не что иное, как дикари, но более других сильные и хитрые. И даже теперь, если они освобождаются от влияний, которые по наружности изменили их поведение, они оказываются немногим лучше»⁶⁵.

Так как политическая организация слагалась под влиянием войн, то естественно, что именно наиболее воинственные, т. е. наиболее кровожадные и жестокие народности достигли цивилизации. И теперь существует немало первобытных племен, отличающихся удивительной мягкостью нравов и далеко превосходящих в этом отношении цивилизованные расы; но характерно, что ведь эти племена почти лишены политической организации⁶⁶.

Современный капиталистический строй столь же мало благоприятствует развитию альтруистических чувств, как и военная организация общества прежнего времени. Нравы теперь не так грубы, убийство и другие формы физического насилия внушают больше отвращения и признаются допустимыми только в исключительных случаях, например, во время войн, которые стали реже и мене продолжительны. Мы, несомненно, не так жестоки, как наши кровожадные предки. Но капиталистический строй не является благодатной почвой для широкого развития альтруизма. Насилие приняло теперь более мягкие формы, но отнюдь не прекратилось; капиталистическое хозяйство, как и рабское, и феодальное, покоится на присвоение чужого труда, на эксплуатации немногими огромного большинства. Беспощадная конкуренция, ставшая, благодаря капиталистическому способу производства, условием хозяйственного успеха, повела к чрезвычайному обострению борьбы за существование, которая, несмотря на большую мягкость своих внешних проявлений, требует теперь большого напряжения силы личности. Связь наличных денег (cash-nexus, по выражению Карлэйля) не есть связь нежной любви.

Итак, следует признать, что альтруистические чувства никогда не были сколько-нибудь могущественным фактором социального развития. Это так же верно относительно нашего времени, как и относительно прошлого. Симпатические чувства сильны только в сравнительно тесных группах людей. Это и понятно, так как способность человека к симпатии основывается на способности воспроизводить в своем сознании чувства и ощущения другого, для чего, в свою очередь, требуется известная общность психической жизни людей. Чем больше эта общность, тем сильные и чувство симпатии. По этой причине симпатическое чувство достигает наибольшей силы в пределах семьи – и только в этом узком кругу мы встречаем действительно сильную и готовую к самопожертвованию деятельную любовь. Люди, принадлежащие к тому же социальному классу, симпатизируют друг другу, как общее правило – сильнее, чем люди разных классов. Таким образом возникает классовое чувство, вступающее в тесную связь с эгоистическими и эгоальтруистическими чувствами и в такой форме являющееся одним из могущественных двигателей истории. Национальное чувство столь же мало основано на чистом альтруизме, как и классовое чувство, так как главную роль в нем играют эгоальтруистические элементы (национальная гордость, жажда славы).

Национальность нередко представляет собой крайний предел для симпатических чувств современного человека. Между людьми различных рас симпатическое чувство может совершенно отсутствовать, что, разумеется, не оправдывает жестокости европейцев по отношению к цветным расам, но объясняет ее.

IV

Если современный человек не способен сильно симпатизировать страданиям другого, чуждого ему человека, зато он в высшей степени восприимчив к одобрению или неодобрению его поведения общественным мнением. «Я никогда никому не скажу этого, – говорит у Толстого князь Андрей Болконский, – но, Боже мой! что же мне делать, ежели я ничего не люблю, как только славу, любовь людскую. Смерть, раны, потеря семьи, ничто мне не страшно. И как ни дороги, ни милы мне многие люди – отец, сестра, жена, – самые дорогие мне люди, – но, как ни страшно и ни неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю и не буду знать»⁶⁷.

Совокупность чувств этого рода, названных Спенсером эгоальтруистическими, является одним из самых могущественных двигателей поведения как цивилизованного, так и нецивилизованного человека. «Даже самый примитивный человек, – утверждает Липперт, – не довольствуется простым животными существованием; он хочет возбуждать внимание, иметь значение для себе подобных»⁶⁸. «Как ни велико тщеславие, обнаруживаемое цивилизованным человеком, оно все-таки уступает тому, которое обнаруживает человек нецивилизованный, – замечает Спенсер. – Самоукрашение занимает мысли какого-нибудь дикого вождя в еще большей степени, чем мысли какой-нибудь светской дамы наших дней»⁶⁹. Дикарь охотно переносит самые тяжелые физические мучения (как, например, татуирование и изуродование различных частей тела), лишь бы придать себе более внушительный вид. «Фиджийский вождь, волосы которого, благодаря прическе, торчат, как щетина, в разные стороны, не может во время сна положить свою голову, но должен держать ее на весу, подпирая особой подставкой шею. Кольца в носу, куски дерева в нижней губе, которые носят ботокуды, обтачивание зубов в острые треугольники, к которому прибегают малайцы, – все это переносится, конечно, нелегко, но все же охотно переносится, как и самоистязания, которым себя подвергают люди для умилостивления богов»⁷⁰.

Именно тщеславие первобытного человека объясняет пристрастие дикарей к блестящим безделушкам, привозимым европейцами. Конечно, не эстетические соображения побуждают негритянского князька с гордостью выступать в европейском костюме перед своими чернокожими подданными, но побуждения такого же рода, как и те, которые заставляют французского буржуа так высоко ценить знаменитую красную ленточку.

В «Основаниях психологи» Спенсер указывает, каким могущественным мотивом человеческого поведения был и остается страх перед общественным мнением. Только совершенно исключительные натуры способны к сильным альтруистическим чувствам, но почти не существует людей, совершенно равнодушных к общественному мнению. Объясняется это условиями существования современного общества. Чем сплоченнее общество, чем теснее связаны его части, чем сильнее зависимость индивида от общественного целого, тем больше оснований имеет каждый отдельный человек бояться общественного мнения и регулировать им свое поведение. Политически организованное общество обладает властью непосредственного принуждения непокорной воли отдельных лиц: награда же, обещаемая обществом послушным, так же велика, как и кара ослушникам. Классовая борьба и война, препятствующие распространению альтруистических чувств, благоприятствуют развитию честолюбия, становящегося, поэтому, главным двигателем человеческого поведения. Утверждение Ницше, что «воля к власти» есть самое существо человека, заключает в себе по отношению к нашему времени много верного.

Христианский моральный идеал есть выражение высочайшего альтруизма, но действительное поведение современных людей определяется не этим этическим идеалом. Так, христианская религия требует прощать обиды. Современное общество выработало, однако, свой собственный кодекс чести, признающий прощение обид величайшим позором, и как мало мы видим людей, имеющих мужество предпочитать волю Христа требованиям условной чести! Заповеди Христа – любить врагов своих, современное государство противопоставило требование убивать врагов на войне, и война ведется христианскими народами с величайшей беспощадностью. Христианская мораль требует отказа от богатства и признает великим грехом не подать милостыни неимущему; господствующие нравы, напротив, вполне оправдывают богатство и карают нищенство как преступление. Коротко говоря, христианская мораль несовместима с основами капиталистического общества, и самый факт его существования доказывает, что не христианский этический идеал, но правила поведения совершенно иного рода регулируют жизнь современного общества. Психологической основой этих правил являются чувства эгоальтруистического характера⁷¹.

Классовое чувство – чувство солидарности с представителями того же класса есть очень сложное чувство, в состав которого входят различные элементы, но преобладающую роль играют эгоистические и эгоальтруистические. Естественное симпатизирование друг другу людей, находящихся в одинаковом положении, содействует, конечно, возникновению этого чувства, но его главной основой является отнюдь не элемент взаимной симпатии. Это доказывается, между прочим, тем, что люди того же класса редко обнаруживают значительную готовность бескорыстно помогать друг другу. Развитию взаимной любви между лицами того же класса препятствует конкуренция между ними, заставляющая их нередко больше бояться, чем любить друг друга. Но те же люди весьма часто обнаруживают по отношению к другим классам чрезвычайную солидарность и защищают, как, например, французское дворянство в эпоху революции, с величайшим самопожертвованием интересы своего класса. Чувство сословной чести, стремление согласовать свое поведение с общественным мнением своего класса, а затем сознание тесной связи между интересами класса и своими личными играет в подобных случаях решающую роль.

Даже те немногие люди, которые решаются идти против общественного мнения своего времени, не могут освободиться от влияния общественного мнения вообще. Они презирают настоящее, но тем более они верят в будущее. Они освобождаются от подчинения реальному общественному мнению настоящего только благодаря тому, что представляют себе идеальное общественное мнение будущего и чувствуют себя зависимыми от последнего⁷².

Национальное чувство точно так же слагается из альтруистических, эгоистических и эгоальтруистических чувств, причем последние решительно преобладают. Национальное чувство является гораздо меньше любовью к людям той же национальности, чем неприязнью или даже отвращением к людям других национальностей. Гордость принадлежности к могущественной нации, отвращение к чуждым нравам и образу жизни, сознание общности интересов, связывающих человека совершенно эгоистически с людьми его национальности, – вот важнейшие основы этого чувства, играющего такую выдающуюся роль в истории.

Стремление к власти, почестям, славе есть, наряду с чувством самосохранения и жаждой чувственных наслаждений, важнейший мотив человеческого поведения. Борьба за власть имеет в истории человечества такое же значение, как и борьба за существование. Это является одним из характернейших признаков человеческой истории, в отличие от истории развития какого-нибудь животного вида.

Даже стремление к богатству, к хозяйственному благополучию, которое нередко противопоставляют стремлению к власти, вызывается в значительной мере стремлением этого последнего рода. Люди стремятся к богатству не только вследствие чувственных удовольствий, которые оно доставляет, но не меньше и вследствие доставляемой богатством власти над людьми. Психология скупости объясняется, главным образом, этим мотивом⁷³. Если бы жажда богатства была просто жаждой чувственных наслаждений, то она должна была бы находить свою границу в ограниченности этих последних. Однако таких границ для жажды богатства нет.

Не подлежит сомнению, что все крупные исторические движения были и остаются в непосредственной связи со стремлением к власти отдельных лиц и народных масс. Конечно, войну нельзя объяснить только этим мотивом. Но нельзя отрицать и того, что честолюбие как отдельных лиц, так и целых наций весьма часто толкало людей на войну. И политическая, и социальная история мира приняла бы совершенно иной вид, если бы эгоальтруистические чувства не играли такой первенствующей роли в жизни человека.

V

Практический интерес господствует в жизни человека, но не исчерпывает ее. В человеческой природе есть потребности, которые не направлены на практические интересы жизни и которые, поэтому, я называю потребностями, не основанными на практическом интересе. Простейшей из них является потребность в игре.

Игра, конечно, более позднего происхождения, чем сознательная жизнь, так как низшие животные не играют. На первых ступенях животной жизни самосохранение поглощает все силы организма, и для игры места не остается. Но уже весьма рано в истории развития животного мира появляется игра как деятельность, коренным образом отличная от борьбы за существование. Животное играет, производя бесполезные движения, прыгая, бегая, притворяясь, будто оно нападает на врага или спасается от него и т. д., без всякой другой цели, кроме наслаждения от этих движений. Причиной, вызывающей последние, можно считать избыток неизрасходованной жизненной энергии организма, затрачиваемой животным за недостатком полезной работы на бесполезную, но приятную мускульную деятельность. Таким образом возникает потребность в игре, там больше сильная, чем больше в организме запас неиспользованных жизненных сил.

Наиболее деятельные животные обнаруживают наибольшую любовь к играм. Так, например, хищные животные, и среди них самый совершенный хищник – кошка. Первобытный человек также любит игры. «Известно, – говорит Карл Бюхер, – что первобытные народы с большим усердием и для нас непонятным упорством предаются деятельности разного рода, носящей характер игры, и прежде всего – танцам… Все примитивные народы танцуют, танцуют до бешенства и истощения сил, иногда до тех пор, пока танцующий не падает на землю с кровавой пеной у рта»⁷⁴.

На основании огромного запаса фактов Бюхер приходит к заключению, «что первоначально работа не отделялась от игры»⁷⁵. Это разделение произошло позднее. Первобытный человек играет так же серьезно, как мы работаем, и соединяет серьезную работу с элементами, которые мы относим к игре.

На высших ступенях развития, после того как работа дифференцируется от игры, низшие формы игры теряют свое прежнее значение. Только в редких случаях наблюдается и среди культурных народов такое усиление интереса к физическим играм, что этот интерес приобретает значение важной социальной силы. Так, например, в Риме и Византии игры в цирке были крупными событиями общественной жизни, иногда вызывавшими народные волнения. «Panemetcircenses!» (хлеба и зрелищ!) – это сопоставление необходимых средств к жизни с игрой крайне характерно для древнего Рима.

Но игра в особенности важна тем, что из нее возникла такая чрезвычайно важная отрасль духовной деятельности человека, как искусство. Шиллер впервые указал на связь эстетической деятельности с игрой; впрочем, мысли Шиллера были только развитием соображений Канта в «Критике способности суждения». Эстетическое наслаждение не основано на практическом интересе. А так как «мы имеем право признавать игрой всякую деятельность, которая исполняется нами исключительно ради доставляемого ею наслаждения»⁷⁶, то искусство должно рассматриваться как одна из форм игры. К тому же заключению пришел в новейшее время, независимо от Шиллера и Спенсер.

Замечательное исследование Блюхера «Работа и ритм» показало, что музыка и поэзия первоначально были тесно связаны с хозяйственным трудом. Можно даже думать, что ритм, составляющий самое существо музыки и стихосложения, возник главным образом из ритмических движений работающего человека⁷⁷. С течением времени музыка выросла из средства облегчения хозяйственного труда в одно из прекраснейших искусств. Но это мало увеличило ее значение как фактора социального развития. Музыка доставляет, быть может, чистейшее эстетическое наслаждение, и в этом отношении ценность ее не может быть преувеличена; но нелегко подметить влияние музыки на ход исторического развития человечества. Так, например, решительно невозможно обнаружить, какое неблагоприятное влияние на социальную историю Англии оказал недостаток музыкальной одаренности английского народа, или же, наоборот, какие социальные выгоды воспоследовали для итальянцев и евреев из их исключительной одаренности в музыкальном отношении. Если бы эти выгоды или невыгоды были значительны, их легче было бы заметить⁷⁸.

То же можно сказать и о других изящных искусствах, хотя и с большими ограничениями, так как из них всех музыка стоит всего дальше от практических интересов жизни. Что касается до поэзии, то она, конечно, является крупной социальной силой, но лишь потому, что в поэзии прекрасная форма соединяется с определенным идейным содержанием. Эти идеи, однако, общи поэзии с другими областями социального мышления – с философией и наукой. Только благодаря интеллектуальному содержанию, а не благодаря своему чисто эстетическому элементу – прекрасной форме, изящная литература выросла в такую могучую общественную силу.

Область чистой эстетики не оказывает большого влияния на практику жизни, что вполне естественно, так как сущность эстетического наслаждения заключается в его независимости от практических интересов жизни. По знаменитому определению Канта, прекрасное нам нравится независимо ни от какого практического интереса⁷⁹. Правда, эстетическое наслаждение заключает в себе нечто морально облагораживающее и, как на это указали Кант и Шиллер, способствует моральному подъему человека, погруженного в чувственную жизнь. Мы можем признать вместе с Шиллером, что идеал «прекрасной души» есть высочайший человеческий идеал, но из всего этого не следует, чтобы эстетический элемент искусства был крупной общественной силой. Действительная жизнь бесконечно далека от идеала; и если признать за искусством морально облагораживающее действие, то, с социологической точки зрения, это еще значит немного, так как сама-то альтруистическая мораль, как выше указано, мало осуществляется в жизни современного общества. До настоящего времени эта жизнь наполняется, главным образом, борьбой за существование и за власть, а для интереса к истине, добру и красоте в ней остается немного места.

Стремление к познанию имеет в себе нечто общее со стремлением к эстетическому наслаждению: и то и другое не основывается или может не основываться на практическом интересе. Познание может быть целью в себе совершенно независимо от проистекающих из него практических выгод. «Подобно тому как существуют музыкальные и поэтические натуры, так существуют и интеллектуальные натуры. Для них логические противоречия, неясность и бессвязность мысли так же мучительны, как для других фальшивые звуки и плохие стихи⁸⁰. Человек с такой натурой стремится к истине ради нее самой. Правда, стремление к познанию очень слабо на первых ступенях исторического развития; и впоследствии люди с сильными интеллектуальными интересами встречаются гораздо реже, чем люди с эстетической натурой. Чисто научное произведение никогда не может рассчитывать на такой интерес в широкой публике, как хороший роман или музыкальная пьеса. Однако, как бы слабо, в общем, ни было чистое стремление к познанию, все же нельзя отрицать его существования в человеческом духе.

Конечно, было бы грубой ошибкой объяснять происхождение и развитие науки исключительно любознательностью человека. Наука возникла не из теоретического интереса человека, не из его стремления к объективной истине, но из практического интереса поддержания жизни. Это верно как относительно практических, прикладных, так и относительно теоретических, абстрактных наук. Практика жизни играет на первых шагах научного развития решающую роль.

Это доказывается историей всех отраслей научного знания. «Две важнейшие отрасли древней математики – арифметика и геометрия – обязаны своим разделением и самостоятельной разработкой разнообразным запросам, предъявлявшимся искусству счисления торговлей и потребностью в измерении земли»⁸¹. Строительное искусство вместе с межевым повело к возникновению геометрии, а арифметика развилась из счета ценных предметов. Естествознание точно так же создано практическими нуждами жизни. «Как следует подпереть тело определенной формы, чтобы помешать его падению, как развить определенную силу, как увеличить напряжение тетивы лука, чтобы метательная сила возросла на определенную величину: эти и подобные задачи натолкнули Архимеда и Герона Александрийского на их механические исследования»⁸².

В возникновении механики сыграла большую роль практическая потребность взвешивания ценных предметов. «Рациональная механика не могла иметь другого исходного пункта, кроме весов»⁸³. Астрономия также возникла из практических интересов жизни. «Теоретический интерес к небесным явлениям был достаточно удовлетворен неопределенными представлениями Платона и Аристотеля о вращении звездных сфер; но для точного разделения времени года требовались числовые определения, достигшие своего завершения с доступной для древности точностью в астрономической системе Гиппарха и Птолемея»⁸⁴.

Не теоретический, но практический интерес – найти средство превращать все в золото – повел к возникновению алхимии, из которой развилась научная химия. Теоретическая биология создалась под непосредственным влиянием своих прикладных отраслей, как медицина, зоотехния, агрономия и т. д. «Науки неразрывно сплетены с техническими искусствами; и только условно мы можем их рассматривать вне этой связи. Первоначально и те, и другие составляли нечто единое. Как установить дни религиозных празднеств, когда сеять, как возить товары и как измерять землю – вот совершенно практические вопросы, которые повели к возникновению астрономии, механики и геометрии»⁸⁵.

То же следует сказать и о науках о духе. Вопросы этического и политического характера лишь сравнительно поздно стали предметом научного рассмотрения. «Только в V веке, когда в лице софистов явились учителя политического красноречия, отвергнувшие как бесполезные все спекуляции относительно связи явлений природы и посвятившие себя практическим задачам жизни и, прежде всего, подготовке учеников к политической деятельности, пробудился интерес и к теоретическим проблемам, связанным с политической и ораторской деятельностью»⁸⁶. С софистов начинается и филология как особая наука о языке. Как практические учителя красноречия, софисты были поставлены в необходимость изучать и анализировать формы языка.

Что касается до юридических наук, то все они возникли и развились в непосредственной связи с практическими задачами жизни. Весьма характерно в этом отношении, что именно те отделы права впервые получили у римлян научную обработку, которые находились в наиболее тесной связи с хозяйственной жизнью, именно – гражданское и, в частности, имущественное право, между тем как наука государственного и международного права развилась гораздо позже. Другая ветвь общественных наук – экономические науки – также возникла на практической почве и сохраняет тесную связь с практикой жизни доныне.

Таким образом, история науки вполне подтверждает примат практического интереса над теоретическим, воли над разумом. Это верно относительно познания не меньше, чем относительно искусства: «Эстетическое чувство развилось из инстинктов, служащих для сохранения индивидуума и рода. Оно есть следствие избытка энергии, не израсходованной в жизненной борьбе и потому могущей быть потраченной на другие цели»⁸⁷. Что же касается чистого стремления к познанию, то оно является сравнительно поздним продуктом мощного развития интеллекта, обусловленного, в свою очередь, первенствующей важностью разума в жизненной борьбе.

Тем не менее нельзя не признать теоретический интерес самостоятельным и, безусловно, необходимым фактором научного познания, ибо без этого теоретического интереса, совершенно чуждого практическим задачам, ни одна наука не может существовать. На первых ступенях научного развития теоретический интерес слаб, но чем дальше идет наука, там могущественные становится этот интерес. Теоретические научные дисциплины были первоначально подчинены практическим; впоследствии же практическое знание стало определяться теоретическим. В этом заключается естественный ход развития каждой науки.

Практические изобретения возникают двояким образом. Или практика жизни ставит народному сознанию определенную практическую задачу, решению которой посвящает себя множество людей, некоторым из которых это решение наконец и удается. Таким образом, были достигнуты великие технические изобретения XVIII-го века. Так, прядильная машина была изобретена потому, что в Англии возник сильный спрос на бумажную пряжу: потребность в ускорении ткачества повела к изобретению ткацкой машины.

Или же технические изобретения возникают в связи с успехами теоретического знания. Теоретический интерес вызывает известное исследование, и оно приводит исследователя, совершенно неожиданно для него, к решению важной практической задачи. Изобретения этого типа так же характерны для ХIХ-го века, как изобретения первого типа – для XVIII-го. Так, одна половина электротехники возникла из теоретических исследований Вольты, а другая – из столь же теоретических работ Фарадея. Новейшее крупное изобретение – беспроволочного телеграфа – находится в самой тесной связи с опытами Герца, посвященными решению совершенно теоретического вопроса об электрической природе света. Теоретические работы Крукса повели к открытию Рентгеном X-лучей, открытию, немедленно получившему важные применения и на практике. Ряд теоретических работ привел Гоффмана к решению практического вопроса первенствующей важности – искусственного изготовления анилиновых красок.

Итак, наука возникла из потребностей практической жизни; но она преобразовала практическую жизнь и стала из средства целью в себе. Человек познает не только для того, чтобы извлекать из своего познания практическую пользу, но и ради самого наслаждения познанием. Правда, даже среди цивилизованных народов встречается немного людей, способных в значительной мере к этому наслаждению. Но как бы слаба ни была самостоятельная потребность в познании, ее значение как движущей силы истории, чрезвычайно велико: удовлетворение этой потребности немногими оказывает колоссальное влияние на судьбы остального большинства, не испытывающего жажды знания. Одинокой работой немногих исследователей созидается величественное здание науки, под кровом которого находит себе приют все человечество.

Радость познания истины, логической гармонии мысли не основана, как и эстетическое наслаждение, на практическом интересе – она не имеет ничего общего с радостью по случаю практической пользы, которую может принести работа мысли. Зигварт очень метко охарактеризовал общее направление развития наших теоретических и практических интересов. «Потребности и нужды жизни прежде всего подчиняют себе наше мышление и указывают ему цели… Но жажда знания видет дальше практических потребностей и требует познания вещей и их отношений; мы стремимся познавать природу вещей и воссоздавать совокупностью нашего знания точную и полную картину объективного мира просто ради самого познания. Удовлетворение потребности в познании включает в себя и достижение практических целей; познание существующего есть непосредственная цель, приводящая в движение наше мышление и определяющая его направление»⁸⁸.

Высшей потребностью человека является религиозная потребность. Правда, потребность эта свойственна далеко не всем людям, но то же следует сказать и относительно эстетической и интеллектуальной потребности. Наилучшее определение сущности религиозного дал, по моему мнению, Шлейермахер, определяющий религию как «непосредственное сознание, что все конечное заключено в бесконечном, все временное – в вечном»⁸⁹. Специфически религиозным чувством является чувство почитания или благоговения, «принадлежащее не меньше, чем чувство симпатии, на котором основывается социальная жизнь человека, к основным чувствам человеческой природы»⁹⁰.

Религия, понимаемая таким образом, далеко не тождественна с верой в сверхъестественные силы, управляющие миром. «Вера в демонов вызывает чувства страха и ужаса, но религиозного чувства благоговения в ней нет почти и следа»⁹¹. Первобытные народы верят в существование духов умерших, в колдовство, приносят жертвы для умилостивления своих богов, но религии в нашем смысле слова у них почти нет. Вовсе не благоговейное чувство, не стремление к вечному побуждает их к религиозному культу. Наблюдение некоторых фактов обыденной жизни внушает первобытному человеку убеждение, что дух человека живет и после его смерти. Первоначальный религиозный культ есть не что иное, как забота об удовлетворении потребностей духа умершего человека, внушающего страх благодаря его предполагаемой силе. Этот культ возникает, следовательно, под влиянием побуждений совершенно эгоистического рода. Дикарь относится к своему богу почти так, как он стал бы относиться к живому могущественному врагу; он хлопочет о его умилостивлении обильными подарками, но испытывает по отношению к нему гораздо больше чувства страха, чем благоговейного почитания.

То же нужно сказать и о так называемой религии многих цивилизованных людей. Французский социолог Лакомб, конечно, прав, утверждая, что у очень многих людей побудительные мотивы к религиозному культу имеют совершенно эгоистический характер. Но Лакомб идет в этом направлении так далеко, что признает всю религию не чем иным, как одним из видов самосохранения, воображаемым, мнимым хозяйством: религиозная деятельность человека есть просто средство обеспечить себе известные выгоды благодаря помощи воображаемых сверхъестественных сил. Никакого специфически религиозного чувства в душе человека, по мнению Лакоба, нет⁹².

Эту точку зрения следует признать, безусловно, ошибочной. Правда, к религиозному культу весьма часто приводят мотивы, не имеющие строго религиозного характера. Но наряду с этой мнимой религией существует и иная, уже потому не имеющая ничего общего с хозяйством, что хозяйство служит практическим интересам жизни, а религия основывается на чувстве благоговения, не имеющем ничего общего с последними. Не все способны испытывать это чувство, но кто его испытывает, для того Бог, в которого он верует, есть не средство для достижения других целей, но последняя и верховная цель в себе, наибольшая и высочайшая ценность.

Можно разделять или не разделять это чувство, но нельзя отрицать его реального существования в душе человека. Истинно религиозные натуры редки, но все же они существуют. В аскетизме религиозное чувство вступает в борьбу с волей к жизни и побеждает ее. Но мы не имеем права отрицать бескорыстного религиозного чувства и у большинства людей. Если бы религиозное чувство было таким исключением, то была бы непонятна устойчивость и прочность религиозных верований у цивилизованных народов, ибо, конечно, эти верования основываются не на данных положительного знания.

То, что мы называем нравственностью, есть в значительной мере результат религиозных влияний. «Зрелая нравственность есть совершеннолетнее детище религии и нравов»⁹³. Нельзя себе представить чувства долга без чувства благоговения, а это последнее имеет специфически религиозный характер. Не подлежит сомнению, что современная нравственность гораздо больше основывается на религии, чем на альтруистических чувствах. Существующий общественный строй не благоприятствует развитию этих последних, и потому они сильны только между людьми очень тесного круга, преимущественно в пределах семьи. Напротив, религиозные верования разделяются большинством населения. Очень редко люди действуют по побуждениям чистого альтруизма, но религиозный энтузиазм неоднократно вызывал могучие народные движения, причем люди обнаруживали величайшую готовность к самопожертвованию во имя того, что они признавали богом. Религия всегда была и остается до настоящего времени одной из могущественнейших исторических сил.

Правда, не нужно упускать из виду, что в таких религиозных движениях, как религиозные войны, преследования еретиков и т. п. чисто религиозные мотивы не играют решающей роли. Эгоальтруистическое чувство чести легко вступает в связь с религиозным чувством, и лишь благодаря этой связи религиозный фанатизм достигает такого напряжения. Фанатик усматривает в чужой вере оскорбление своего бога, и, преследуя врагов последнего, он преследует, в сущности, своих собственных врагов, оскорбивших его самым чувствительным образом – пренебрежением к самому дорогому для него предмету, предмету его веры и религиозного преклонения. Поэтому религиозные войны и носят, как общее правило, такой ожесточенный характер.

Глава IV. Хозяйство и общественная жизнь

Борьба за существование в органическом мире и в истории человечества.

I. Понятие хозяйства. Характерные признаки хозяйственной деятельности. Роды хозяйства.

II. Хозяйство как основа всякой иной деятельности. Роль хозяйства при удовлетворении различных потребностей. Хозяйство как основа социального могущества. Материальная основа искусства и науки. Центральное положение хозяйства в общественной жизни.

III. Хозяйство как важнейшее занятие большинства населения. Косвенное влияние хозяйства на другие роды социальной деятельности. Хозяйство и духовная среда.

IV. Материальный момент хозяйства. Внешняя природа. Прямое и косвенное влияние внешней природы на общественную жизнь. Природа и первобытные народы. Относительное освобождение человека из-под власти внешней природы.

V. Сознание и общественная жизнь. Генетический и телеологический прогресс. Естественное и искусственное общество. Царство необходимости и царство свободы.

Среди различных отраслей социальной деятельности Маркс выдвигает на первый план одну отрасль – производство средств к жизни – и придает ей решающее значение в истории человечества. Мотив самосохранения определяет собой, по мнению Маркса, все поведение людей. Борьба за существование между отдельными лицами и целыми общественными группами играет, согласно учению Маркса, в человеческой истории такую же решающую роль, как и в истории развития органического мира, согласно теории Дарвина.

Но можно думать, что даже по отношению к биологической истории борьба за существование является слишком узким понятием, так как борьба ведется на самом деле не просто за существование, но за возможно более свободное, полное существование. Каждый организм стремится обеспечить себе нечто лучшее, чем голое существование; борьба ведется за возможно более широкое развитие всех сил организма, за возможно более полное удовлетворение всех потребностей и влечений данной особи⁹⁴. Поэтому борьба между организмами никогда не прекращается и толкает органический мир все впереди и вперед. Каждая достигнутая ступень есть исходный пункт новых усилий, новой борьбы, и так без конца.

Все это в особенности верно в применении к человеку. Человек имеет разнообразные потребности, кроме инстинкта самосохранения, и стремится к удовлетворению их всех. Правда, потребность в пище имеет наиболее настоятельный характер, но это обстоятельство имеет решающее значение лишь в тех случаях, когда человеку угрожает голод. Уже один тот факт, что человек не только ест, но и занимается искусством, наукой и т. д., вполне доказывает, что человечество лишь в весьма редких случаях стоит перед альтернативой: есть или философствовать.

Историческому материализму нередко делают упрек, что это историко-философское учение исходит из слишком низменного представления о человеческой природе и что оно если и не отрицает высших побудительных мотивов человеческого поведения, то, во всяком случае, игнорирует их. Этот упрек, безусловно, основателен в применении к Марксу и Энгельсу. Из пестрого разнообразия психологических мотивов человеческого поведения они выдвигают на первый план мотив самосохранения и усматривают в нем ключ к разрешению всех проблем мировой истории. Это приводит марксизм в противоречие с реальными фактами общественной жизни, доказывающими наличность в человеческой душе других, не мне могущественных мотивов человеческого поведения; кроме того, объективное изучение человеческой истории не может игнорировать решающего значения для судеб человеческого рода таких слабых по своей силе потребностей, как потребность в познании. Если бы человек был лишен совершенно чуждого практических интересов любопытства, радости познания, то никакая практическая потребность, как бы важна она ни была, не могла бы повести к могущественному развитию человеческого разума, на чем основывается вся цивилизация. Не нужно преувеличивать значения практических потребностей жизни. Человек (а первобытный человек в особенности) есть инертное и косное существо, очень неохотно предпринимающее что-либо, не доставляющее ему непосредственного наслаждения. «Всегда приходится удивляться, – говорит Ратцель, – незначительности самостоятельных изобретений у первобытных народов, не замечающих даже наиболее доступного пониманию»⁹⁵. Все описания жизни первобытного человека сходятся в том, что забота о будущем ему совершенно незнакома. При такой психологической природе примитивного человека совершенно невероятно, чтобы когда-либо могло быть сделано какое-либо важное изобретение, если бы деятельность интеллекта не доставляла самостоятельного наслаждения даже первобытному человеку. Еще труднее объяснить последующие поразительные успехи научного познания его практической полезностью. Умственная работа есть величайшее наслаждение для всякого истинного научного исследователя, наслаждение, не имеющее психологически ничего общего с инстинктом самосохранения.

I

Не следует ли из этого, что материалистическое понимание истории должно быть просто отброшено как односторонняя и ошибочная историко-философская система? Я этого не думаю. Я думаю наоборот, что система эта после некоторой реконструкции может стать вполне пригодным орудием научного исследования.

Ложь исторического материализма заключается, прежде всего, в совершенно ошибочном понятии хозяйства, из которого сходят Маркс и Энгельс при построении своей историко-философской теории. Это является вместе с тем поучительным примером, как важно для всякой науки обладать ясными и отчетливыми понятиями об основных предметах своего изучения. В современной политической экономии вполне применимы слова Канта о юриспруденции его времени – экономисты все еще спорят, что следует разуметь под основным экономическим понятием хозяйства. К какой путанице это неминуемо должно вести, можно видеть на примере критики исторического материализма со стороны Штаммлера. Основной грех этой, в общем, весьма замечательной критики заключается в совершенно ошибочном понятии социального хозяйства.

Многие экономисты, и среди них Маркс и Энгельс, усматривают отличительный признак хозяйственной деятельности в роде потребностей, удовлетворению которых эта деятельность служит. По мнению создателей исторического материализма, деятельность человека приобретает хозяйственный характер в том случае, когда она направляется на удовлетворение необходимых потребностей человека, как, например, потребности в пище, одежде, жилище и т. д. Но если человеческая деятельность служит удовлетворению других, менее настоятельных потребностей, то она не может считаться хозяйством.

Так, Энгельс говорит, что «производство непосредственной жизни», являющееся решающим моментом истории, состоит из «производства средств к жизни, пищи, одежды, жилищ и необходимых для этого орудий труда»⁹⁶. То же повторяет Энгельс и в одном из своих писем от 1904 г. «Под экономическими отношениями, которые мы признаем определяющей основой общества, мы понимаем способ, которым люди определенного общества производят свои средства к жизни и обмениваются ими»⁹⁷.

Против такого понимания сущности хозяйственной деятельности можно указать на следующее. Прежде всего, невозможно провести сколько-нибудь определенную черту различия между необходимыми и не необходимыми потребностями жизни. Куда отнести, например, потребности в красивой одежде, драгоценностях и пр.? Конечно, всего этого нельзя отнести к необходимым потребностям; однако же Энгельс причисляет производство одежды к хозяйству. Дальше, почти каждый предмет может служить самым разнообразным потребностям, и, следовательно, с точки зрения Энгельса, совершенно невозможно установить, является ли известная деятельность хозяйством или нет. Из кирпичей можно выстроить фабрику или храм, из полотна делают картофельные мешки, но на полотне рисуют и картины, из дерева делают стулья и столы, но также и музыкальные инструменты и т. д. и т. д. Всякое производство можно, следовательно, относить, с этой точки зрения, к нехозяйственной деятельности, так как оно может служить другим целям, кроме непосредственного поддержания жизни.

Подобные соображения привели Штаммлера к совершенному отказу от различения хозяйственной и нехозяйственной деятельности. Социальное хозяйство он определяет как всякое, внешним образом урегулированное «взаимодействие, направленное на удовлетворение человеческих потребностей»⁹⁸. Таким образом, всякая организованная социальная деятельность есть хозяйство – материя социальной жизни, в противоположность праву – форме социальной жизни. Война, богослужение, театральное представление являются, по Штаммлеру, видами хозяйства, понятие которого охватывает в социальной жизни все, что не составляет права.

Произвольность этой терминологии очевидна. Штаммлер нуждается в понятии материи социальной жизни и присваивает этому понятию название социального хозяйства. Каждый писатель волен создавать новую терминологию, но, очевидно, что хозяйство в смысле Штаммлера есть нечто совершенно иное, чем то, что обыкновенно понимают под хозяйством. Хозяйство в обычном смысле слова отнюдь не совпадает с понятием материи социальной жизни и образует только часть этой последней. Как научное, так и обычное словоупотребление понимает под хозяйством, по моему мнению, не что иное, как совокупность человеческих действий, направленных на внешний мир и имеющих целью создание материальной обстановки, необходимой для удовлетворения человеческих потребностей. Хозяйственная деятельность отличается от нехозяйственной, главным образом, следующими двумя моментами:

Хозяйственная деятельность всегда есть средство к чему-либо, но не цель в себе. Хозяйство создает средства для удовлетворения наших потребностей, но само по себе такового не составляет. Этим отличается хозяйство от игры, искусства и вообще от всякой деятельности, являющейся целью в себе. Поэтому живопись истинного художника не есть хозяйство, но рисование фабричных образцов является хозяйством. Карл Бюхер видит в хозяйстве продукт исторического развития и идет в этом направлении так далеко, что признает деятельность первобытного человека игрой, а не работой. «Игра, – говорит он, – древнее работы, искусство древнее полезного производства»⁹⁹. Я считаю это преувеличением, так как добывание пищи является для первобытного человека не игрой, но тяжелой работой. Но, во всяком случае, Бюхер прав в том, что у первобытного человека работа и игра мало дифференцированы и что их часто трудно различить друг от друга. Поскольку это так, деятельность первобытного человека не имеет хозяйственного характера.

Потребление не составляет хозяйства, так как оно есть цель в себе. Хозяйственная деятельность прекращается в тот момент, когда человек переходит к потреблению. В противном случае вся жизнедеятельность человека была бы только хозяйством и ничем больше, так как всякая деятельность может рассматриваться как потребление тех или иных материальных предметов¹⁰⁰.

Хозяйство всегда направлено на внешнюю природу, на материальные условия нашего существования. Это отличает хозяйство от деятельности, объектом которой является сам человек: работа учителя, священника, врача не составляет хозяйства.

Хозяйственная деятельность состоит в изменении внешней природы, приспособлении ее к нашим потребностям (производство и перевозка предметов хозяйства), в изменении положения человека в пространстве по отношению к внешней природе (передвижение человека) в переходе владения теми или иными предметами внешней природы от одних людей к другим (обмен). Во всех этих случаях целью хозяйства остается создание возможно более благоприятных материальных условий для удовлетворения потребностей человека¹⁰¹.

II

Предположение, что хозяйство служит исключительно потребности самосохранения, является, таким образом, грубой ошибкой. Именно эту ошибку совершают Маркс и Энгельс, утверждая, что хозяйственное производство есть не что иное, как «производство непосредственной жизни». Под условиями производства, которые, по их мнению, управляют общественной жизнью, они понимают условия производства пищи, одежды и жилищ, т. е. предметов, необходимых для жизни. Если стоять на этой точке зрения, то следует признать, что исторический материализм есть в высшей степени односторонняя историко-философская теория, покоящаяся на непонимании истинных мотивов человеческой деятельности. Чувство самосохранения есть лишь один из многих мотивов, управляющих человеческой деятельностью, а условия удовлетворения этой потребности определяются самым действительным образом – условиями удовлетворения других потребностей.

Но эта односторонность материалистического понимания истории есть просто следствие лежащего в ее основе ложного понятия хозяйства. Если же признать хозяйственной работой всякую деятельность, поскольку она направлена на преодоление сопротивления внешней природы совершенно независимо от рода потребностей, удовлетворению которых она служит, то много возражений против исторического материализма отпадут. Преобразованный таким образом исторический материализм чужд психологической односторонности старой теории – игнорирования всех других мотивов человеческой деятельности, кроме чувства самосохранения; он не отрицает высокого социального значения идеальных мотивов нашего поведения. Хозяйство, господствующее над общественной жизнью, не менее служит, с этой точки зрения, удовлетворению наших идеальных целей, чем и поддержанию нашего существования.

Правда, вопрос остается открытым: можно ли признавать хозяйство и в этом, более широком смысле, основанием общественного строя. Но, во всяком случае, исторический материализм, преобразованный указанным образом, освобождается от упрека в непонимании пестрого разнообразия сознательных мотивов человеческого поведения.

Итак, безусловно, ошибочно разделять общественные потребности на две группы: хозяйственные (потребности в поддержании жизни) и нехозяйственные (все остальные). Нет ни одной потребности, удовлетворению которой не служило бы хозяйство.

Так, половая потребность вызывает весьма разнообразную хозяйственную деятельность. Большая часть предметов украшения, особенно в женской одежде, должна быть отнесена насчет этой потребности. Но производство предметов украшения есть весьма важная отрасль промышленности; достаточно указать на тот факт, что вывоз шелковых материй играет по своей ценности первую роль в вывозной торговле Франции. Миллионы рабочих заняты во всех цивилизованных странах изготовлением предметов украшения – одежда до настоящего времени далеко не утратила своего первоначального характера – предмета украшения.

Что касается социальных влечений, то самое могущественное среди них – любовь к детям – есть один из наиболее могущественных стимулов хозяйственной деятельности. Стремление обеспечить благосостояние своей семьи легче всего побеждает естественную личность человека и побуждает его к энергичной хозяйственной деятельности. Столь важный социальный институт, как право наследства, является одной из основ существующего хозяйственного строя, покоится, прежде всего, на психологическом мотиве любви к детям. Без чувства взаимной симпатии и солидарности хозяйство не могло бы никогда достигнуть высших ступеней развития, так как смерть, неминуемо предстоящая каждой личности, лишила бы смысла всякую деятельность, рассчитанную на отдаленную цель. Такие отрасли промышленности, как льноводство, садоводство и пр., основываются в большей или меньшей степени на готовности человека жертвовать своими интересами данной минуты интересам других людей (и прежде всего – своей семьи). То же нужно сказать, до известной степени и вообще – о накоплении капитала. Если бы человек руководствовался исключительно эгоистическими интересами, то его хозяйственная деятельность получила бы совершенно иное направление. Рим времен упадка может дать нам представление о расточительном характере хозяйства, руководимого эгоистической жаждой чувственных наслаждений.

Не менее ясно, что стремление к социальному господству могущественным образом влияет на хозяйственную деятельность. Богатство всегда было и остается одной из важнейших основ социальной власти, и главным образом в качестве таковой оно является предметом всеобщих вожделений. Конечно, не жажда чувственных наслаждений побуждает миллионера ко все большему и большему накоплению капитала, и не экономическая необходимость расширения предприятия по соображениям конкуренции, так как каждый преуспевающий предприниматель легко может сменить свою предпринимательскую деятельность, требующую величайшего напряжения сил, на спокойную жизнь зажиточного рантье. Честолюбие, а не жажда наслаждений или чувство самосохранения, является важнейшим побудительным мотивом накопления капитала. Джей Гулд был очень умеренным человеком, и его ненасытная жажда богатства могла объясняться лишь таким же ненасытным честолюбием. Богатство – средство не только к чувственному наслаждению, но и к власти. Это, последнее значение богатства особенно выступает в чисто политической области, так как политическое могущество каждого государства основывается, прежде всего, на его экономическом могуществе. Изготовление оружия и всяких военных припасов есть очень важная отрасль промышленности, и для современного капитализма крайне характерно, что Крупп принадлежит к крупнейшим капиталистам Германии.

Также и эстетическая потребность является могущественным мотивом хозяйственной деятельности. В области архитектуры связь хозяйства с искусством всего очевиднее. Но даже искусство, столь далеко отстоящее от поддержания жизни, как музыка, нуждается в хозяйственной основе. Рояль или орган – очень сложные машины, производство которых предполагает высокий уровень промышленной техники. Музыкальное наслаждение, доставляемое нам слушанием хорошей оперы, конечно, не заключает в себя хозяйственных элементов. Но для возможности этого наслаждения требуется нечто большее, чем талант композитора и исполнителей, для этого требуется также располагать театральным зданием и музыкальными инструментами со всеми техническими приспособлениями, необходимыми для театрального представления.

То же нужно сказать и о науке. Наука покоится на материальной основе, создаваемой хозяйством. Книгопечатание есть хозяйственное производство; как и всякое другое, изобретение книгопечатания было вызвано совершенно хозяйственными мотивами – стремлением предприимчивого предпринимателя понизить стоимость производимого им товара – книги.

Познание имеет свои материальные орудия труда, как и промышленность. Если верно, что на основании рабочих инструментов известной эпохи можно судить о состоянии хозяйства, то с таким же правом можно утверждать, что по рабочим инструментам науки можно судить о ее состоянии в данное время. А так как производство этих последних инструментов есть, несомненно, хозяйственная деятельность, то хозяйство образует материальную основу и познания.

Даже религия иметь свою хозяйственную основу. Архитектура возникла из постройки храмов, и храмы остаются до настоящего времени грандиознейшими и прекраснейшими произведениями строительного искусства. Во Владимирской губернии есть целые деревни, жители которых исключительно занимаются изготовлением икон, являющимся таким же кустарным промыслом, как изготовление гвоздей или овчин.

Таким образом, все потребности человека дают повод к хозяйственной деятельности, которая является, благодаря этому, всеобщей основой человеческой деятельности. Решающее значение хозяйства в общественной жизни основывается не только на том, что «люди должны раньше есть, пить и одеваться, чем заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д.», но также и на том, что «политика, наука и т. д.» имеют свою материальную основу, создаваемую хозяйством, и неотделимы от нее. Какую область социальной деятельности мы бы ни взяли, повсюду мы увидим, что первый шаг соответствующей деятельности заключается в приспособлении материальных условий этой деятельности к известным специальным задачам ее, иными словами, в хозяйстве.

На этом основывается центральное положение хозяйства в социальной жизни. Линии социальной деятельности самого разнообразного рода расходятся, как радиусы от хозяйственного центра.

Как центр есть единственная точка пересечения всех радиусов, соприкасающихся друг с другом только в центре, так и социальное хозяйство есть единственное место соприкосновения и общая связь всех отраслей социальной деятельности. Все, что совершается в центре, отражается на всех радиусах. Точно так же всякая глубокая перемена социального хозяйства должна вызывать соответствующие перемены по всем линиям приложения общественного труда.

Но все же не нужно упускать из виду, что социальная жизнь не совпадает с хозяйством: только в своем исходном пункте радиусы совпадают с центром, а затем дальше и дальше удаляются от него. Значение хозяйственной ступени в различных областях социальной деятельности весьма различно. Работа поддержания жизни есть только хозяйство и ничего больше. Иное следует сказать о деятельности различного рода, служащей удовлетворено иных общественных потребностей. Так, например, стремление к социальному господству вызывает самую разнообразную деятельность, которая хотя и требует хозяйственной основы, но далеко выходит за ее пределы. Война не есть хозяйство, и военные успехи отнюдь не всецело зависят от относительного экономического могущества сражающихся – ведь варвары разрушили Рим. Судебное разбирательство также не есть хозяйственная деятельность. Правда, судебная деятельность предполагает хозяйственную основу – современный суд немыслим без тюрем, которые должны быть построены, но задача судьи заключается не в том, чтобы пополнять тюрьмы.

Искусство и наука высоко возвышаются над хозяйством. Среди всех изящных искусств теснее всего связь с хозяйством архитектуры. Так, например, греческий архитектурный стиль, конечно, не мог бы создаться в стране, в которой мало камня для построек, как, например, в России. С другой стороны, великорусский национальный архитектурный стиль указывает на богатство страны лесом. Но и архитектура как изящное искусство не есть простой продукт хозяйства. Несмотря на свою экономическую мощь, современный капитализм оказался не в силах создать свой собственный архитектурный стиль и принужден эклектически воспроизводить стили других эпох.

Точно так же расцвет философии и науки не находится в неразрывной связи с хозяйственным процветанием. В этом отношении особенно поучителен пример Соединенных Штатов, в хозяйственном отношении, безусловно, могущественнейшей страны мира, неспособной, однако, освободиться в интеллектуальном отношении от подчинения старой Европы. Капитализм увеличил и усовершенствовал в колоссальных размерах материальные орудия познания; несмотря на это, ХIХ столетие не может похвалиться такими титанами мысли, как Платон, Аристотель, Ньютон, Лейбниц или Кант.

Что касается религии, то никакие храмы не могут создать религиозного настроения населения, если для этого нет благоприятных условий в других отношениях. Религиозное воодушевление было очень сильно среди первых христиан, хотя их религиозный культ был до последней степени прост и лишен всякой пышности, между тем как в наше время самые роскошные храмы не в силах преодолеть религиозного индифферентизма населения.

Разнообразная деятельность людей, совокупность которой охватывает жизнь общества, образует собой лестницу, низшей ступенью которой является производство непосредственных средств к жизни, представляющее собой всецело хозяйственную деятельность, между тем как на высших ступенях хозяйственная работа составляет все меньшую долю соответствующей деятельности. Чем выше потребность, тем меньшую роль в деятельности, служащей ее удовлетворению, играет хозяйственный труд. Высшие роды социальной деятельности имеют свое самостоятельное значение, независимое от хозяйства, и было бы в высшей степени ошибочно видеть в них пассивный продукт или даже просто отражение хозяйства. Но так как исторический прогресс именно и заключается в одухотворении человека, в перемещении центра тяжести человеческой жизни из низших физиологических потребностей поддержания жизни в область высших духовных потребностей, то и социальное значение хозяйственного момента должно, по-видимому, уменьшаться по мере движения истории вперед.

III

Кроме непосредственной, прямой связи между хозяйством и всякой иной деятельностью, между ними существует еще подлежащая рассмотрению косвенная связь, основывающаяся на том, что хозяйство является важнейшим занятием большинства населения. Сравнительно с населением, преданным хозяйственной работе, количество людей, свободных от хозяйственного труда, и теперь очень невелико, а прежде было еще меньше. Так, в населении Пруссии принадлежало на 100 человек населения¹⁰²:

Конечно, статистические данные подобного рода не дают указания на относительное социальное значение того или иного занятия. Деятельность какого-нибудь Пастера или Вернера Сименса, даже с точки зрения влияния этой деятельности только на народное богатство, имеет несравненно большее значение, чем хозяйственный труд тысяч фабричных рабочих. Незначительность доли населения, занятой нехозяйственным трудом, не доказывает, поэтому, незначительной социальной ценности труда этого рода; но, конечно, это обстоятельство доказывает количественное преобладание хозяйственного труда в общей совокупности социальной деятельности. Большая часть рабочей силы, которой располагает общество, затрачивается на хозяйственную деятельность, что объясняется, с одной стороны, особой настоятельностью потребности в поддержании жизни, а с другой – значительностью затраты труда, требующейся для удовлетворения этой потребности, благодаря все еще низкому уровню производительности труда, достигнутому поныне.

Человек всегда был занят по преимуществу хозяйственным трудом; все остальное могло быть очень важным, но требовало и требует со стороны общества несравненно меньшей затраты силы. А так как дальше жизнь человека неотделима от его деятельности, имеющей, как сказано, преимущественно хозяйственный характер, то в результате получается косвенная зависимость всякой иной деятельности от условий хозяйственного труда.

Непосредственное влияние хозяйственного труда на другие роды деятельности имеет более внешний характер и не определяет их внутреннего содержания. Правда, хозяйство дает живописи полотно и краски, скульптуре – материал для обработки, музыке – инструменты, литературе – бумагу и перья, но какая картина будет написана на полотне, какая статуя будет высечена из мрамора, какая музыкальная пьеса будет разыграна на рояле и что будет написано на бумаге – все это весьма мало зависит от свойств материальной основы искусства. Социальное же преобладание хозяйства как важнейшего занятия человечества ведет к тому, что и содержание искусства определяется хозяйственными условиями существования человека. Художник живет в материальной и духовной среде, оказывающей огромное влияние на его творчество. Тэн превосходно выяснил влияние духовной среды на характер искусства известной исторической эпохи. Только незначительная часть духовного достояния человека, не исключая и самых выдающихся, может считаться его индивидуальным достоянием – все остальное он получает от окружающей его среды, от общения с людьми и от знакомства с продуктами их деятельности. «Подобно тому, как существует физическая температура, – говорит Тэн, которая, смотря по своему состоянию, вызывает появление того или другого рода растения, так существует и моральная температура, которая, в зависимости от своих перемен, обусловливает появление того или иного рода искусства»¹⁰³. Вундт доходит в этом направлении так далеко, что усматривает в изолированном понятии индивидуального человеческого духа голую абстракцию, не соответствующую действительности, «так как реальность многочисленных духовных процессов сложного характера в том именно и заключается, что в образовании их всегда принимает участие множество отдельных личностей, находящихся во взаимодействии»¹⁰⁴. Литература, искусство, философия, наука, религия, нравственность суть коллективные продукты духовного общения людей. «Язык, нравы, верования образуют вокруг каждого человека духовную атмосферу, вне которой он не мог бы существовать в качестве данной духовной индивидуальности и которая, хотя и не подлежит количественной оценке, но, по всей вероятности, в большей мере определяет совокупный характер данной личности, чем какое-либо иное специальное влияние»¹⁰⁵.

Но духовная среда, окружающая человека, не есть первичный социальный момент, не допускающий дальнейшего анализа. Духовная среда есть не что иное, как те же люди и их духовные продукты. Каким же духовным влиянием подпадает человек, это зависит, прежде всего, от хозяйственных условий его жизни, ибо жизнь человека слагается главным образом из хозяйства. Так, например, духовная среда фабричного рабочего, работающего в обществе сотен и тысяч своих товарищей в замкнутом помещении, живущего в большом городе с его образовательными учреждениями, театрами, политическими собратьями, но также и трактирами, и проститутками, с его постоянным контрастом величайшей бедности рядом с безумнейшим богатством, имеет совершенно иной характер, чем духовная среда крестьянина, обрабатывающего своими единоличными силами свой собственный клочок земли, живущего в маленькой деревушке, где он родился и где он умрет, не подвергаясь другим духовным влияниям, чем те, которые может ему доставить его спокойная и монотонная жизнь в деревне. Духовная среда фабричного рабочего имеет, опять-таки, иной характер, чем духовная среда фабриканта и т. д. Хозяйственная необходимость принуждает большинство населения, при современных условиях общественного строя, отдавать все свое время крайне изнурительному хозяйственному труду, не оставляющему свободы ни для какой иной деятельности и отрезающему рабочего, как железной стеной, от цивилизации и культуры. Степень хозяйственного благосостояния и хозяйственные условия жизни являются, таким образом, важнейшим моментом, определяющим духовную среду человека.

Это решающее значение хозяйственных условий существования приводит к тому, что они налагают свою печать на все области сознательной жизни народа. Каждый экономически обособленный класс имеет и свою особую культурную физиономию. Совокупность психических особенностей, отличающих один народ от другого и составляющих то, что называют национальным духом, зависит, прежде всего, от хозяйственных условий жизни этих народов. Однако руководящая роль хозяйства как важнейшего занятия человечества имеет тенденцию падать по мере общественного прогресса. Развитие производительности труда вызывает все новые роды умственной деятельности, не имеющие ничего общего с хозяйством. Представители нехозяйственного труда (ученые, художники, общественные деятели, писатели, врачи и пр.) образуют все большую долю населения. Так, процент лиц, занятия которых не имеют хозяйственного характера, повысился в Пруссии с 4,5 (в 1843 г.) до 11,7 (В 1895 г.)¹⁰⁶. Участие хозяйственного труда в общей совокупности социальной деятельности сокращается по мере хода истории. Повышение производительности труда подрывает социальное преобладание хозяйства, и нехозяйственная деятельность приобретает, в качестве движущей силы истории, все большее значение.

IV

Материалистическое понимание истории признает решающим моментом социальной жизни не просто хозяйство, но материальные факторы хозяйства. Это различие чрезвычайно важно не упускать из виду. В одном месте «Капитала» Маркс дает следующее обоснование исторического материализма.

«Труд есть, прежде всего, процесс между человеком и природой, процесс, в котором человек своей собственной деятельностью осуществляет, регулирует и контролирует свой вещественный обмен с природой. Он выступает по отношению к материальной природе как сила природы. Он приводит в движение естественные силы, принадлежащие ему как организму: руки, ноги и голову, чтобы завладеть материальной природой в пригодной для него форме. Воздействуя путем такого движения на внешнюю природу и изменяя ее, он изменяет в то же время свою собственную природу»¹⁰⁷.

В этих словах охарактеризована одна особенность хозяйственного процесса, отличающая его коренным образом от других родов человеческой деятельности. Хозяйственный процесс совершается между двумя полюсами: человеком и материальной природой; социальное хозяйство включает в себя не только отношения людей между собой, но и их отношения к внешней природе. Поэтому хозяйственный процесс может рассматриваться с двух точек зрения и может быть предметом изучения двух различных групп наук: как социальный процесс он изучается социальными науками, а как материальный процесс – прикладным естествознанием.

Эта особенность хозяйства создает ему совершенно особое положение среди всех других социальных моментов. Хозяйство связывает в одно неразрывное целое социальную, духовную среду с материальной. Все социальные моменты обусловливают друг друга, находятся в постоянном взаимодействии; но хозяйство есть нечто большее, чем социальный момент, так как оно имеет свою материальную сторону, стоящую вне социального взаимодействия. Хотя внешняя природа и изменяется хозяйственным трудом, эти изменения происходят лишь на основе свойств самой внешней природы, составляющих самостоятельный и совершенно независящий от человека объективный момент хозяйства. Заменяя природу, человек остается подчиненным ее законам.

В историческом процессе развития изменяются нравы, политическое устройство, правовые нормы, философия и научные воззрения, формы искусства и т. д. и т. д. Все чисто социальные категории подвержены постоянным переменам. Общественный строй каждого народа чрезвычайно различен на различных ступенях своего развития, и нет ни одного чисто социального элемента, который оставался бы неизменным при поступательном ходе истории.

Но хозяйство имеет одну сторону, стоящую вне этого процесса изменения и независящую от него. Таковой является объективный момент хозяйства, обусловленный свойствами внешней природы.

Момент этот не изменяется социальным развитием, так как не принимает в нем участия. В качестве процесса между человеком и природой хозяйство встречает в свойствах этой последней свой последний предел и свою естественную границу. Географическое положение страны, ее пространство, климат, береговая линия, строения ее гор и т. д. не зависят от исторических событий. «Как у известного утеса волны всегда разбиваются определенным образом, так и известные условия внешней природы постоянно направляют по тем же путем движение жизни, являются неизменно и в том же смысле предметом и условием последней. Благодаря этому они приобретают особое значение, делающие их чем-то большим, чем простой ареной, на которой происходят отдельные исторические события; они являются неизменяющимся моментом в изменяющемся потоке мировой истории»¹⁰⁸.

Внешняя природа оказывает двоякое влияние на человека: прямое и косвенное. Прямое влияние природы выражается в изменении естественной среды тела и духа человека; однако гораздо важнее второе – косвенное влияние внешней природы на человека именно через посредство планомерной деятельности человека. Природа определяет внешние цели и условия человеческой деятельности и этим самым оказывает в высшей степени могущественное влияние как на всю жизнь человека, так и на его физические и психические свойства. Это второе, косвенное влияние природы на человека совершается через посредство хозяйства¹⁰⁹.

Основная ошибка того направления в истории, которое Барт называет антропогеографическим, заключается в непонимании, что не прямое, а косвенное влияние природы на общественную жизнь имеет решающий характер. Что касается влияния первого рода, то наличности его нельзя, разумеется, отрицать, но оно остается пока совершенно неясным. Так, например, нельзя сомневаться, что климат непосредственно влияет на организм человека. В чем, однако, заключается это влияние, сказать определенно нельзя. Попытки Бокля и других установить непосредственную связь между естественными условиями и особенностями социального строя можно считать совершенно неудавшимися; они остались совершенно бесплодными для социальной науки.

Напротив, связь между свойствами почвы, климата, географического положения и господствующим характером хозяйства совершенно очевидна и бесспорна. Природа через посредство хозяйства определяет формы социальной жизни. Так, например, очевидно, что естественные условия производства суть в то же время условия жизни общества. Человек может приспособляться к самому различному климату, но не к недостатку пищи. «Как отдельная личность или небольшими группами человек мог бы жить и на Северном полюсе, питаясь морскими животными. Но где он живет большими обществами, там почва должна быть плодородна»¹¹⁰. В самых холодных и сухих местностях может существовать лишь весьма редкое население; зависимость жизни человечества от количества выпадающих осадков имеет еще более принудительный характер. «Теплота еще может быть до известной степени возмещена жилищем и огнем. Но воду нужно получить из облаков или из земли. Ключевая вода может восполнять недостаток дождевой, как, например, в оазисах в пустыне. Но где не хватает и этой последней, там ничем нельзя восполнить недостатка влаги, и перед нами появляется пустыня, в которой прекращается, благодаря отсутствию воды, жизнь как растений и животных, так и человека»¹¹¹.

Природа ставит внешние границы человеческой деятельности, и человеческая история должна совершаться в этих границах. Таким образом, жизнь общества определяется и направляется силою стоящих вне ее естественных условий хозяйства. Народ, живущий вдали от моря, не может заниматься морской торговлей; горнозаводское производство не может возникнуть в стране, лишенной полезных ископаемых; каждое культурное растение имеет свои естественные границы, в которых только и может существовать и т. д. История каждого народа имеет свою неизменную естественную основу в виде условий внешней природы, определяющих через посредство хозяйства границы возможного для данного народа.

Известно, каким своеобразным и прочным социальным типом обладают кочевые народы. В течение многих столетий они сохраняют тот же образ жизни, те же формы семьи, те же общественные учреждения и пр. «К современным крымским Ногаям применимо все то, что древние рассказывают об Агатирзах, Зауроматах и Гамаксобитах древности»¹¹². Но кочевой образ жизни связан самым тесным образом с условиями внешней природы. Кочевая жизнь возможна лишь при наличности широких незаселенных степей.

Лесные народцы являются другим примером тесной связи социального типа с природными условиями существования. Лес налагает отпечаток на весь строй жизни таких народов, как бразильские лесные индейцы, лесные народцы внутренней Африки, североамериканские и североазиатские охотничьи племена и т. д. «Лес раздробляет такие народы на мелкие племена, не допускает образования среди них сильных политических организаций, затрудняет сообщение, препятствует возникновению земледелия и скотоводства. Непосредственная зависимость от внешней природы объясняет постоянно повторяющиеся сравнения образа жизни негритосов с лесными животными»¹¹³.

Жизнь всех первобытных народов очень тесно связана с особенностями внешней природы, среди которой они живут. «Благодаря тому, что люди берут материал для своих жилищ, одежды, домашней утвари, оружия, в значительной степени из окружающего их животного и растительного мира, народы так тесно связываются в этнографическом отношении с окружающей их внешней природой, что можно говорить о бамбуковой культуре, культуре раковин, точно так же, как о культуре, основанной на рисе, разведении коров, коз и т. д.»¹¹⁴.

Такую точную связь между условиями внешней природы и формами общественной жизни можно заметить, однако, лишь на первых ступенях исторического развития. Но так как хозяйственный прогресс заключается в расширении власти человека над внешней природой, то и общественное развитие должно вести к относительному освобождению человека от подчинения внешней природе. В поступательном ходе истории изменяются все социальные моменты, включая сюда и хозяйство: на той же природной основе сменяются самые различные формы хозяйства, не имеющие ничего общего друг с другом. Природа предоставляет общественной жизни широкий круг возможного в пределах этого круга – но чем заполняется этот круг, это зависит лишь на первых ступенях развития непосредственно от внешних условий природы.

Чем ниже ступень развития, тем теснее связь между внешней природой и жизнью общества. Так, на первых ступенях развития пути сообщения определяются почти исключительно условиями внешней природы. Морское побережье, реки, горные перевалы и долины образуют собой первые естественные пути сообщения, в узловых пунктах которых возникают города. Но хозяйственное развитие создает с течением времени новые, искусственные пути сообщения, которые, особенно со времени постройки железных дорог, все больше и больше уклоняются от первоначальных естественных линий сообщения. Горы прорываются туннелями, проводятся каналы, и для передвижения создаются совершенно новые пути. Так, например, Суэцкий канал придал новое направление Мировой торговле. Сравнение карты путей сообщения Римской Империи с современной показывает, что, хотя некоторые узловые пункты не изменили положения, общее направленное торговых путей стало иное.

«Реки как пути сообщения имеют всего больше значения в начале развития каждой страны. Сообщение первоначально определяется направлением рек, следуя или по самым рекам, или по речным долинам. В низменностях около рек прежде всего скопляется население. Впоследствии зависимость от рек ослабевает. Население, возрастая по своей численности, покидает долины, дороги уклоняются от извилистых поворотов рек и идут напрямик»¹¹⁵.

Таким образом, общество постепенно освобождается от своей первоначальной зависимости от внешней природы. Конечно, вполне исчезнуть эта зависимость не может никогда. Природа всегда ограничивает круг возможного для человека, но круг этот становится шире. Цепь, связывающая общество с внешней природой, никогда не разрывается, но она удлиняется, и общественное развитие становится свободнее в том смысле, что оно все боле определяется своими собственными, внутренними – духовными, а не внешними, посторонними – материальными силами. «Первобытный народ не есть народ, живущий в самой прочной связи с природой, но живущий под гнетом природы. Поэтому, когда этнографы утверждают, что развитие культуры состоит во все больше всестороннем освобождении человека от власти природы, то следует заметить, что различие первобытного и культурного народа в этом отношении заключается не в степени, а в роде зависимости от природы. Культура есть свобода от власти природы не в смысле полного освобождения, но в смысле более многообразной, сложной и широкой зависимости»¹¹⁶.

Таким образом, мы опять приходим к заключению, что с ходом истории социальное преобладание хозяйственного момента должно падать. Первоначально хозяйство господствует над жизнью общества. Затем хозяйство попадает во все боле и боле тесную зависимость от других социальных моментов (и прежде всего от науки, освобождающейся от подчинения хозяйству), оно все больше охватывается кругом социального взаимодействия, все больше превращается из определяющего в определяемый момент социального развития.

V

Мы рассмотрели 3 важнейших аргумента в пользу исторического материализма:

неизбежность хозяйственного труда для создания материальной основы всякой иной деятельности;

количественное преобладание хозяйственного труда в общей совокупности социальной деятельности;

наличность в хозяйственном процессе мало изменяющегося материального момента, не зависящего от социального развития и определяющего его.

Подвергнув эти аргументы ближайшему анализу, мы убедились, что, хотя они и заключают в себе зерно истины, они доказывают в то же время, что преобладающее влияние хозяйства должно падать по мере хода истории. Чем ниже производительность труда, тем теснее зависимость социального развития от материального момента внешней природы. Но само это развитие создает условия для относительного освобождения общества от власти хозяйственного момента. Так, например, на первых ступенях развития познание определяется практическими потребностями жизни и, прежде всего, хозяйственными потребностями. Затем отношение меняется – хозяйство все более определяется наукой и направляется наукой на новые пути. Первоначально слабая потребность в познании приобретает все большее социальное значение и оказывает все более могущественное влияние, посредством науки, на весь род человеческой деятельности.

«Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание», сказал однажды Маркс. Это резкое противопоставление сознания и общественного бытия грешит игнорированием того, что общественное бытие есть не только причина, но и продукт сознания; и чем дальше идет общество, тем в большей мере общественный строй, все формы общежития и даже формы хозяйства становятся продуктом свободного сознания людей, заключающего в себе самом свои непреложные законы.

Американский социолог Лестер Уорд противопоставил два рода социального прогресса: пассивный, естественный, генетический и активный, искусственный, телеологический¹¹⁷. Противопоставление это, в общем, совершенно верно. Правда, социальное развитие регулировалось до настоящего времени лишь в весьма слабой степени сознательной человеческой волей. Хотя общество и состоит из отдельных личностей, каждая из которых преследует свои сознательные цели, но, как говорит Энгельс, «столкновение бесчисленных отдельных воль и отдельных действий вызывают в социальной области состояние, которое совершенно аналогично состоянию бессознательной природы. Люди стремятся к достижению своих отдельных целей, но результаты, вытекающие из их действий, не составляют предмета их желаний»¹¹⁸.

Однако замечание Энгельса верно лишь отчасти. Справедливо было бы сказать, что история общества до настоящего времени не была в целом желаемым результатом действий отдельных людей, но больше и больше становится таковым. В этой области, как и в остальных, прогресс заключается в возрастающем влиянии сознательной человеческой воли на стихийные силы природы. Социальное развитие приобретает все в большей и большей мере характер искусственного, телеологического процесса, становится все более и более непосредственно желаемым результатом человеческой деятельности.

«Древняя философия права старалась разрешить задачу, составляет ли право естественный или искусственный продукт. Ответ современной теории таков: все, что исходит из человеческой воли, имеет одновременно и естественный, и искусственный характер. Но в процессе исторического развития элемент искусственного возрастает насчет естественного элемента по мере того, как специфически человеческая сознательная сила воли возрастает по своему значению и своей роли, пока она, наконец, не достигает относительного освобождения от своей природной основы и не становится в противоречие с последней»¹¹⁹.

По превосходной характеристике Тенниса, всякая общественная группировка вначале имеет стихийный, бессознательный характер и возникает на почве слепых, но естественных влечений человека. Социальный прогресс заключается в превращении этого стихийного сообщества во все более и более сознательное общество или, точнее, в систему основанных на свободном соглашении общественных союзов.

Правда, общество никогда не оторвется от первоначальной стихийной почвы, на которой оно возникло – оно никогда не станет совершенно свободным договорным союзом, подобно тому как индивидуальный человек никогда не освободится от власти своих потребностей и влечений. Но как развитая сознательная воля, неразделимая от сознания внутренней свободы, постепенно замещает в сознательной жизни человека первоначальные непроизвольные инстинкты и влечения, точно так же и социальное развитие все в большей и большей мере становится продуктом сознательной человеческой воли. Экономическая необходимость, являющаяся не чем иным, как властью над человеком через посредство хозяйства, внешней материальной природы, постепенно уступает место царству относительной свободы – сознательному творчеству людьми своих социальных условий существования.

Эта мысль, хотя она и расходится коренным образом с историческим материализмом, не совсем была чужда, как это ни странно, творцам этой теории «Если государство является в настоящее время, – говорит Энгельс, – в эпоху крупной промышленности и железных дорог не чем иным, как рефлексом, в обобщающей форме, экономических потребностей класса, господствующего в производстве, то оно должно было быть таким рефлексом в еще большей мере в ту эпоху, когда люди затрачивали гораздо большую часть своего времени на удовлетворение своих материальных потребностей и потому гораздо больше зависели от них, чем мы в настоящее время»¹²⁰. Но если люди раньше «гораздо более зависели от своих материальных потребностей», то в настоящее время мы гораздо свободнее от них – Энгельс признает, иными словами, тенденцию социального развития к уничтожению социального преобладания хозяйства.

По отношению к будущему Энгельс выражается гораздо решительнее. Социализм должен повести к полному освобождению человека от гнета хозяйства. «Человеческое общество, противостоящее ныне самим людям как внешний результат природы и истории, станет тогда их собственным свободным делом. Объективные, чуждые силы, управляющие ныне историей, попадут под контроль самих людей. Только с того времени люди будут с полным сознанием творить свою историю, только с этого времени общественные силы, приводимые людьми в движение, будут приводить во все возрастающей степени к желаемым результатам. Это прыжок человечества из царства необходимости в царство свободы»¹²¹.

Против этой характеристики будущего общественного строя было бы нечего возразить, если бы не ее слишком абсолютная форма. Социализм столь же мало может считаться совершенно свободным от объективных условий хозяйства, как и капитализм – исключительно зависящим от них. Человек никогда не освободится в полной мере от гнета природы, но относительного освобождения от этого гнета он достигнет не только путем будущего таинственного прыжка. Неправильность характеристики Энгельса вытекает, следовательно, из его обычного представления, что исторический прогресс совершается путем катастроф, прыжков. В действительности же социальное развитие идет постоянно и непрерывно; царство свободы растет медленно, но неуклонно в недрах царства необходимости уже много тысячелетий, и каждый шаг человечества вперед есть новая область свободы, отвоеванная человеком у слепой и безжалостной необходимости.

Глава V. Общественный класс и классовая борьба

Классовое сложение современного общества.

I. Побудительные мотивы к классовой борьбе. Борьба за богатство и борьба за власть. Политическая борьба. Война у охотничьих народов, у номадов, у низших земледельцев и у цивилизованных народов. Различные побудительные мотивы к войнам.

II. Классовая точка зрения в различных областях духовной деятельности. Наука. Логические истины и классовый интерес. Мораль. Общеобязательность этических норм. Чувство долга. Религия. Искусство.

III. Классовая борьба и социальные движения новейшего времени. Кооперативное движение. Современный социализм. Социалистическая интеллигенция. Социальные реформы. Законодательство по охране труда. Новейшее обострение классовой борьбы. Его причины. Хозяйственный интерес и материальные факторы хозяйства.

Среди современного государства наблюдаются различия как по отношению к правовому положению различных общественных групп, так и по отношению к национальности, языку, религии, образованию, профессиям и пр. и пр. Но среди всех этих различий есть одно, превосходящее по своему социальному значению без всякого сравнения все остальные – хозяйственное различие принадлежности людей к тому или иному социальному классу. Классовое сложение общества есть выражение социального факта присвоения одними общественными группами прибавочного труда других групп. Но социальные классы различаются не только по своей роли в общественном хозяйстве или по степени своего хозяйственного благосостояния: каждый социальный класс является особым, чрезвычайно сложным социальным типом, так как на основе хозяйственных различий возникают многообразные различия в нравах, взглядах и во всем строе жизни данных классов. То, что мы называем современной цивилизацией, есть достояние преимущественно богатых классов; бедность неизменно сопровождается невежеством и иногда полным одичанием. На низах социальной лестницы исторический прогресс почти не вызывает перемен, и самые цивилизованные общества нашего времени обнаруживают самые глубокие контрасты культурного уровня высших и низших классов.

I

Исходя из совершенно верной мысли, что различия хозяйственных условий жизни не могут не сопровождаться культурными различиями и что в хозяйственной области интересы различных классов более или менее противоположны, творцы исторического материализма отождествили всю историю человечества с борьбой общественных классов за материальное богатство. «История всякого бывшего доселе общества есть история классовой борьбы», гласит знаменитый «Манифест». В своей полемической книге, направленной против Дюринга, Энгельс утверждает, что «насилие есть лишь средство, а экономическая выгода – цель»¹²², а в другой своей работе подробно доказывает, что политическая борьба всегда есть лишь замаскированная борьба за экономические интересы: «всякая политическая борьба есть борьба классов, – говорит он, – и во всякой борьбе классов за свое освобождение, несмотря на ее по необходимости политическую форму, – так как всякая классовая борьба есть политическая борьба, – дело идет об экономическом освобождении классов»¹²³.

Такова основная идея учения о классовой борьбе. Но уже самая формулировка этой идеи Энгельсом страдает существенным логическим дефектом. Нельзя противопоставлять политическое «насилие» (власть) «экономической выгоде» (богатству) по той причине, что власть может быть и весьма часто бывает целью в себе, а богатство всегда есть лишь средство к чему-либо другому. Поэтому не «экономическая выгода», а то, чему служит эта выгода, например, поддержание жизни или чувственные наслаждения могут быть противопоставлены стремлению к власти как особая, самостоятельная цель. Но совершенно очевидно, что простое стремление к поддержанию жизни не может быть единственным или даже хотя бы важнейшим побудительным мотивом к классовой борьбе. Только самые бедные борются за голое существование; даже для высших слоев рабочих классов дело идет в хозяйственной борьбе не о самой жизни, а о более приятной, достойной человека жизни. Что же касается более достаточных классов, то им, конечно, не приходится отстаивать своего права на существование. Богатый человек, стремящийся к дальнейшему обогащению, побуждается к этому вовсе не чувством самосохранения. Уже большую роль в этом отношении играет стремление к чувственным наслаждениям. Но и оно крайне индивидуально и не имеет всеобщего характера. Весьма вероятно, что наиболее устойчивой психологической основой жажды богатства следует признать играющие столь важную роль в жизни человека эгоальтруистические стремления к почету и власти; можно думать, что люди гораздо больше стремятся к богатству как к дороге к власти, чем, наоборот, к власти как дороге к богатству.

Итак, вопреки Энгельсу, неверно, что «насилие есть лишь средство, а экономическая выгода – цель», – нередко «экономическая выгода» есть лишь средство к «насилию», иначе говоря – власти. Иными словами, политическая история общества отнюдь не есть замаскированная история борьбы классов за свои экономические интересы, так как люди борются не только за богатство, но и за власть. Политическая история сохраняет, следовательно, наряду с экономической, свое самостоятельное значение.

На первом плане политической истории стоит война, сыгравшая такую выдающуюся роль в деле сплочения общественных групп в политически организованные единицы – государства. Что же такое война – есть ли это только борьба за экономические интересы или нечто несравненно больше сложное?

У первобытных племен война, а не мир является, как известно, нормальным состоянием. «Каждое племя (индейцев), – говорит Морган, – признавалось, по общему правилу, находящимся в состоянии войны со всеми племенами, с которыми оно не заключило особого мирного договора. Каждый отдельный человек имел право во всякий данный момент организовать войско и предпринять с ним поход против любого племени»¹²⁴. На то же указывает и Спенсер по отношению к другим народам¹²⁵. Беспрерывные войны первобытных народностей находятся, несомненно, в самой тесной связи с характером их хозяйства – охоты. То же оружие, которое служит для охоты, употребляется и для нападения на человека; самые приемы охоты вполне совпадают с проемами войны: хороший охотник есть вместе с тем и хороший воин. Хозяйство первобытных народов благоприятствует, следовательно, в высшей степени войне.

Но вместе с тем ясно, что в войнах охотничьих народов хозяйственный мотив не играет большой роли, так как охотничьи племена не имеют значительных запасов полезных предметов, которые могли бы присвоить победители. Точно так же нельзя сказать, чтобы войны этого рода вызывались противоположностью экономических интересов охотничьих народцев, так как постоянного антагонизма интересов на этой ступени общественного развития почти нет. Никто не описывал красноречивее Энгельса гармоничности общественного строя первобытного племени. «Бедных и нуждающихся (в таком племени) не могло существовать, – говорит нам автор «Происхождения семьи», – коммунистическое хозяйство и род хорошо знали свои обязанности по отношению к старым, больным и пострадавшим на войне. Все были равны и свободны, в том числе и женщины. Рабам еще нет места в этой организации; нет места в большинстве случаев и подчинению чужих племен… А каких мужчин и женщин создает такое общество, об этом свидетельствует удивление, которое внушали всем белым, встречавшимся с неиспорченными индейцами, личное достоинство, прямота, сила характера и храбрость этих варваров»¹²⁶.

Словом, совершенная идиллия, с одной только поправкой: «там, где не существовало формального мирного договора, между племенами царила война, и война эта велась с жестокостью, которая отличает человека среди всех прочих животных»¹²⁷. Чем же вызывались эти бесконечные войны народов, не знавших социальных антагонизмов и еще не совершивших экономического грехопадения – присвоения прибавочного труда?

Во всяком случае, не господством хозяйственных интересов. «Насилие» у первобытных племен уже потому не могло быть простым средством к «экономической выгоде», что никакой экономической выгоды из насилия обыкновенно не проистекало. Что же побуждает эти народы к войне?

Прежде всего, любовь к самой войне, являющейся в этом случае не средством, а целью. Война первобытных народов есть один из видов спорта или игры. Игры нападения и защиты составляют, как известно, одну из самых распространенных форм игры как у человека, так и у животных. Прирожденный инстинкт борьбы так силен у человека, что «вряд ли существует какая-либо форма игры, которая не принимала бы, так или иначе, характера борьбы»¹²⁸. Битвы гладиаторов в древнем Риме, турниры средневековых рыцарей, кулачные бои русского простонародья, борьба атлетов в цирках и балаганах – все это показывает, как сильны были во все времена инстинкты борьбы и любовь к воинственным играм. И первобытные народы нападают друг на друга прежде всего из любви к борьбе¹²⁹.

К этому побудительному мотиву присоединяются многие другие – так, например, весьма сильное у первобытного человека чувство мести, являющееся, в связи с предшествовавшими стычками, всегда готовым предлогом к новым столкновениям. Стремление к отличию, к славе, к возбуждению удивления к себе среди себе подобных есть, быть может, сильнейший повод к войнам дикарей. Все наблюдатели говорят о необычайно развитом тщеславии первобытного человека, а что же может в большей степени питать это тщеславие, чем успехи на войне? Всем этим и объясняется воинственность охотничьих народов, несмотря на экономическую непроизводительность их войн.

Не менее воинственны многие пастушеские племена, что опять-таки стоит в тесной связи с условиями их хозяйства, так как и пастух легко превращается в воина. Но в этом случае война приобретает уже и хозяйственный смысл. Правда, и в войнах пастушеских народов мотивы тщеславия, мести и любви к борьбе играют очень большую роль; однако к ним присоединяется новый, не менее важный чисто экономически мотив – грабеж скота. «Арабский разбойник, – говорит Буркгарт, – считает свою профессию в высшей степени почетной, и название «Гарами» (разбойник) есть одно из самых лестных для молодого героя. Араб грабит врагов, друзей, соседей, если только они не находятся в его палатке, когда их собственность становится священной»¹³⁰. Неудивительно, что «арабские племена ведут беспрерывные воины, хотя их войны так же кратковременны, как и периоды мира, нарушаемого по самым ничтожным поводам»¹³¹. Точно так же «пастушеские народы Пампасов живут больше от грабежа лошадей, чем от разведения их. Их постоянные войны, которые они ведут с величайшей храбростью, имеют своей непосредственной целью грабеж табунов»¹³².

Так же характеризует войны скотоводческих народов и Спенсер. «У бечуанов месть за прежние грабежи и разбои является обычным поводом для войны; действительным же объектом их всегда служит приобретение скота. У европейских народов древности мы находим нечто совершенно подобное. Ахиллес говорит о троянах: «они предо мной не виноваты, так как никогда не похищали моих быков и лошадей». А тот факт, что у древних шотландцев угоны скота были обыкновенной причиной междуплеменных битв, доказывает нам, как была постоянна эта борьба за средства индивидуального самосохранения»¹³³. Войны пастушеских народов можно, поэтому, рассматривать до некоторой степени как род хозяйства; но чувства тщеславия, мести и любви к войне как таковой чрезвычайно сильно влияют на это своеобразное хозяйство.

У первобытных земледельческих народов другие побудительные причины хозяйственного характера вызывают войны; так, например, похищение рабов, споры из-за границ территориальных участков, принадлежащих отдельным племенами, и т. д. В некоторых случаях мы наблюдаем среди сравнительно вышестоящих народов настоящие охоты на человеческую дичь в целях каннибализма. «Не чем иным, как такими охотами, были так называемые войны ацтеков; дань побежденных ими племен состояла в доставке человеческого мяса»¹³⁴. Однако нельзя не признать, что у низших земледельческих народов война в гораздо меньшей степени служит хозяйственным целям, чем у пастушеских племен.

То же следует сказать и о цивилизованных народах. Войны ведутся ими по самым разнообразным поводам и мотивам – даже мотив альтруизма может иногда толкать народы на войну, как, например, в тех случаях, когда дело идет о защите слабого народа от нападений сильного. Религиозный фанатизм вызывал долгое время самые ожесточенные и беспощадные войны. Оскорбленное чувство национальности является до настоящего времени обычным поводом к войнам. Но, в общем, и у цивилизованных народов эгоальтруистические чувства, стремление к славе и власти всего более содействуют войнам.

Мотивы хозяйственного рода могут также при этом играть большую роль, как, например, в колониальных войнах нового времени. Однако большая война только в редких случаях может быть выгодна даже для победителя, – слишком много она уже стоит. Многие социологи (Сен-Симон, Конт, Бокль, Спенсер и др.) не без основания противопоставляют воинственному типу общества промышленный тип как социальные противоположности и усматривают в войне величайшую помеху хозяйственному прогрессу. Политико-экономы не устают со времен Адама Смита приводить доказательства экономической нецелесообразности войн, экономические выгоды которых обыкновенно не окупают расходов; все это, однако, нисколько не препятствует народам нашего времени разоряться в беспрерывных войнах, доказывая этим, что нехозяйственные интересы толкают их на войну.

Действительно, какие общественные классы экономически выигрывают от войны? Быть может, капиталисты? Если бы даже это было и так (хотя, на самом деле, промышленность и торговля, а следовательно, и предприниматели несут огромные убытки даже при победоносных войнах), все же это нисколько не объясняет, почему народные массы, состоящие, конечно, не из капиталистов, настроены так воинственно и с такой готовностью поддерживают воинственную политику правительства. Ничто не вызывает до настоящего времени такого воодушевления, такого энтузиазма в массах народа, как военные триумфы; и только глубокое непонимание человеческой души может объяснять этот энтузиазм какими-либо расчетами на экономические выгоды победоносной войны. Солдат нашего времени не имеет ничего общего с разбойником кочевых народов, он борется не за богатство, а за идеальные цели, как честь, слава, могущество Родины и т. д.

Таким образом, учение о господствующей роли в общественной жизни хозяйственных интересов не может дать удовлетворительного объяснения социальному факту огромной важности – войны. Войну нельзя рассматривать как одну из формы классовой борьбы, так как характерная черта войны именно в том и заключается, что перед лицом общего неприятеля все классы общества, несмотря на противоположность своих экономических интересов, действуют более или менее солидарно. Национальное чувство и другие подобные же чувства, объединяющие в одно политическое целое многоразличные классы, входящие в состав государства, оказываются во время войны достаточно сильными, чтобы на время оттеснить на задний план сознание классовых антагонизмов. В этом случае обнаруживается всего яснее несостоятельность всяких попыток отрицать самостоятельное историческое значение политического момента, несводимого, на самом деле, ни к каким экономическим моментам и являющегося особым и независимым социальным фактором.

Мы должны различать в истории, поскольку она слагается из борьбы общественных групп, два рода борьбы: борьбу классов внутри политически организованного общества и борьбу целых агрегатов классов, организованных в политические единицы. И та и другая борьба есть в большей или меньшей степени борьба за власть. Но в борьбе первого рода важнейшим средством к власти является богатство, почему богатство и составляет весьма часто ближайший объект борьбы; другой характер имеет борьба второго рода, важнейшим объектом которой богатство бывает лишь в редких случаях, чаще же этим объектом является непосредственное политическое подчинение противника и расширение собственного политического могущества, по отношению к чему все классы воюющего государства чувствуют себя солидарно заинтересованными.

Существование известной солидарности даже экономических интересов различных классов того же государства не подлежит сомнению. Это определенно признается Каутским, указывающим, что «капиталистическое общество образует собой, как и всякое другое, единый организм, в котором повреждение одной части неблагоприятно влияет на другие части», и приходящим к заключению, что известная гармония интересов различных классов «бесспорно существует»¹³⁵. Поэтому мы не имеем никакого права рассматривать государство исключительно как организацию классового господства. В защите политической самостоятельности государства в равной мере заинтересованы все классы общества, поскольку эта самостоятельность имеет для них идеальную ценность. В чисто хозяйственной области государство есть организация не только классового господства, но и хозяйственного прогресса, увеличения общей суммы национального богатства, что соответствует интересам всех общественных классов как целого. Нельзя отрицать и культурной миссии государства, материально заинтересованного в подъеме духовной культуры населения, так как политическое и экономическое могущество страны неразрывно связано с успехами культуры.

II

По отношению к высшим областям духовной деятельности человека – науке, философии, искусству, морали, религии – недостаточность теории классовых интересов совершенно очевидна. Научное и философское познание следует своим собственным логическим законам, не имеющим ничего общего с интересами классов. Маркс и Энгельс были всего меньше склонны отрицать, со своей гносеологической точки зрения, объективное значение научных истин. Как материалисты, они верили в объективное существование матери, которое, следовательно, признавалось ими доступным нашему познанию. «Способно ли наше мышление, – спрашивает Энгельс, – познавать истинный мир, могут ли наши представления и понятия о реальном мире быть точным зеркалом действительности?»¹³⁶– и отвечает утвердительно. «Если мы можем доказать правильность нашего понимания какого-либо процесса природы тем, что сами его производим, создаем его из его условий и, кроме того, подчиняем его своим интересам, то непостижимой «вещи в себе» Канта приходит конец»¹³⁷. Опытная наука познает, по мнению Энгельса, объективную истину.

Если так, то истинное научное познание должно быть совершенно независимым от классовых интересов, ибо в противном случае оно не было бы объективным, т. е. истинным познанием. Таким образом, даже с точки зрения творцов учения о классовой борьбе существует по крайней мере одна область, относительно которой господство классовых интересов прекращается, – область объективного научного познания. Классовые интересы очень могущественны, но все же они не могут, например, заставить Солнце вращаться вокруг Земли; а так как наши научные представления, с гносеологической точки зрения Энгельса, отражают действительность, то классовые интересы бессильны и по отношению к ним: объективный и независимый от классовой борьбы ход мирового процесса природы должен с роковой необходимостью вызывать независимые от классовых интересов представления и понятия в нашем сознании. Как бы мы ни были заинтересованы в отрицании геометрических аксиом, мы не в силах этого сделать, если бы и хотели. Никакие усилия воли не способны создать в нашем воображении треугольник, сумма углов которого была бы больше или меньше двух прямых.

Итак, как бы плоха ни была гносеология Энгельса, одно она, несомненно, показывает: невозможность прилагать классовую точку зрения к оценке истинности научного познания. Каждая теория познания, кроме абсолютного скептицизма, принуждена исходить из признания общеобязательности логических процессов мышления и таким образом признавать существование объективной истины, независимой от практических интересов жизни.

Для последовательного марксизма остается только один выход из этого положения – возвращение к тезису Протагора: «человек есть мера всех вещей». Но философский скептицизм несовместим с материалистической метафизикой марксистов, так как материализм исходит из признания возможности познания сущности вещей (усматривая таковую в материи). Таким образом, марксизм стоит перед дилеммой: отказаться от классовой точки зрения или от философского материализма. И в том, и в другом случае марксизм перестает быть самим собой.

Так же бессильна классовая точка зрения и по отношению к морали. Энгельс с этим, разумеется, не согласен. «Мораль Фейербаха, – замечает он, – такова же, как и все другие теории морали. Она должна быть обязательной для всех времен, всех народов, и потому никогда и нигде не имеет применения и остается по отношению к действительному миру так же беспомощна, как и категорический императив Канта. В действительности же каждый класс, даже каждая профессия имеет свою особую мораль и нарушает эту мораль, как только получает возможность сделать это без наказания, а любовь, которая должна все объединить, обнаруживается в войнах, раздорах, судебных процессах, семейных столкновениях, разводах и всевозможной эксплуатации людьми друг друга»¹³⁸.

В этой тираде Энгельс утверждает две разные вещи: во-первых, что правила морали нарушаются в современном обществе и, во-вторых, что таких общеобязательных правил совсем не существует. Первое верно, второе же опровергается самим Энгельсом, замечающим, что каждый класс готов нарушить признаваемые им правила морали. Есть, следовательно, что нарушать. Если бы действительно люди каждого класса и каждой профессии имели свою особую мораль, то непонятно, почему бы эта мораль не могла настолько приспособиться к интересам данной социальной группы, что надобности нарушать мораль совсем бы не возникало.

Не подлежит сомнению, что нравы, обычаи, господствующие чувства и привычки различных классов глубоко различны; однако и богатые, и бедные признают, в общем, одно и то же морально дурным или хорошим – христианская мораль является уже многие сотни лет моральным идеалом для всего цивилизованного человечества. Этические суждения первобытных народов значительно отличаются от таковых же нашего времени. Но это так же мало доказывает отсутствие общеобязательных этических норм, как постоянная смена научных воззрений и теорий не доказывает необязательности логических законов мышления. Мнение Бокля, что моральные учения почти не испытывают перемен в истории, конечно, несправедливо, но оно меньше противоречит фактам, чем обратное утверждение Энгельса, что не только каждая эпоха, но даже каждая профессиональная группа людей имеет свою особую мораль.

У каждого общественного класса есть свои особые экономические интересы, в известной мере противоположные интересам других классов. Но нравственное сознание далеко не совпадает с сознанием классовых интересов. Сущность нравственного одобрения или порицания заключается в том, что известное действие признается хорошим или дурным ради него самого, не как средство к какой-либо иной цели. Таким образом возникает представление о нравственном долге. Классовые интересы могут до такой степени затемнять нравственное сознание, что человек начинает признавать их самих за этическую норму; но и в этом случае они приобретают нравственную санкцию не в качестве классовых интересов, а в качестве выражения нравственного долга. Формальный принцип долга стоит, следовательно, выше всех классовых различий, и в признании этого принципа, нравственного долга как такового, сходятся все люди с нравственным сознанием без различия классов и профессий. «Отдельные виды долга могут быть эмпирически обусловлены, но сознание долга вообще есть сознание a priori, т. е. оно не может быть обосновано эмпирическим путем и, наоборот, само обосновывает возможность различных видов долга, получающих свое эмпирическое содержание от эмпирических условий»¹³⁹.

Понятие сознательной классовой морали заключает в себе внутреннее противоречие, так как сущность морали в том и заключается, что не своекорыстный интерес, а долг признается законом поведения. Теория господства классовых интересов так же неспособна объяснить основной этический факт сознания долга, как она бессильна объяснить общеобязательность законов мышления. В сущности, последовательное проведение классовой точки зрения равносильно упразднению как морали, так и объективной науки.

Но теория классовых интересов противоречит очевиднейшим образом и фактам эмпирического содержания нравственного сознания. Нравственные суждения различных народов действительно различны, но эти различия, несомненно, уменьшаются по мере прогресса общества. Чем выше ступень развития, тем более единообразия в моральных оценках. Существует определенное направление развития морали, и это убеждает нас в реальности единой общеобязательной морали, независимой от исторических условий, времени и места. Уже Демокрит сказал, что «кто несправедливо поступает, несчастнее того, кто испытывает несправедливость»¹⁴⁰, а категорический императив Канта сформулирован почти теми же словами в Веданте¹⁴¹. Со времени Евангелия между цивилизованными народами не существует разногласия относительно того, что считать нравственно хорошим и дурным. 19 столетий всестороннего прогресса не дали в этом отношении ничего нового.

Этические нормы могут иметь весьма ограниченное значение в качестве побудительных мотивов человеческого поведения. Но как бы бессильны он ни были, все же их нельзя устранить из социальной действительности, и им нужно дать научное объяснение. А так как теория классовых интересов исполнить этого не может, то она принуждена отрицать самый факт существования внеклассовой морали. Но факты сильные всякой теории.

Столь же мало может быть объяснена классовыми интересами и религия, теснейшим образом связанная с моралью. Чувство благоговения, являющееся психологической основой религиозного настроения, не основано на практическом интересе и принадлежит к элементарным чувствам человеческого духа. Конечно, классовое строение общества оказывает влияние на господствующие в обществе религиозные верования, равно как и на его нравы. В этом марксизм совершенно прав; но сторонники учения о классовой борьбе заблуждаются относительно характера этого влияния, которое состоит не в замене морали и религии в человеческом сознании классовым интересом, а в зависимости конкретного содержания религии и морали от экономических условий жизни данных общественных групп. Так, например, тот факт, что христианская религия была прежде всего воспринята беднейшими классами римского общества, несомненно, объясняется экономическим положением этих классов. Можно согласиться с Ницше, что христианство было «восстанием рабов в области морали». Но Ницше идет гораздо дальше и утверждает, что не любовь к людям, а классовая вражда бедных к богатым явилась основой первоначального христианства¹⁴². В этом Ницше, безусловно, не прав, так как, хотя угнетенные и страдающие, естественно, были более склонны к принятию новой религии любви, чем их угнетатели, это не значит, чтобы новая религия явилась для них средством классовой борьбы. Никакой классовый интерес не был совместим с тем высоким религиозным воодушевлением, которое побуждало первых христиан презирать не только все личные выгоды, но и самую смерть.

Еще меньше применима классовая точка зрения к оценке явлений искусства. Эстетические суждения людей находятся в сильной зависимости от условий жизни этих людей, а следовательно, и от принадлежности их к тому или иному общественному классу. В известном смысле можно сказать, что каждый класс имеет свое искусство. Богатые и образованные классы находят нередко безвкусным то, что нравится более бедным и невежественным. Но хотя вкусы и различны, все же область эстетики подчиняется своим законам, не имеющим ничего общего с классовыми интересами. Как превосходно разъяснил Кант, сущность прекрасного в том, между прочим, и заключается, что предмет, признаваемый нами прекрасным, признается нами таковым не только для нас, но и для всех без различия. В этом различие прекрасного от просто приятного. Поэтому можно спорить о том, прекрасно данное произведение искусства или нет, но нельзя спорить, нравится оно нам или нет. Утверждая существование особой эстетической способности «вкуса», которой отдельные люди одарены далеко не в одинаковой степени, мы утверждаем общеобязательность эстетических суждений подобно общеобязательности этических и логических суждений. Эмпирическим доказательством неизменности законов изящного является то, что произведения древнего искусства, например, античные статуи, несмотря на прошедшие тысячелетия и колоссальные социальные перемены, продолжают вызывать наше восхищение¹⁴³.

Таким образом, учение о господстве классовых интересов совершенно бессильно объяснить истинную сущность морали, религии, искусства и науки, ибо классовый интерес не составляет критерия добра, истины и красоты. Человеческая история есть нечто несравненно более высокое, чем простая борьба общественных групп за средства к жизни.

III

Есть два рода социальных движений. Одни носят резко классовый характер, в других классовый характер выражен слабо. В новейшей социальной истории движения первого рода играют большую роль, чем вторые; но из этого не следует, чтобы последние можно было совсем игнорировать. Примером движений этого последнего рода может служить новейшее кооперативное движение, которое рядом с политическим движением социал-демократии и тред-юнионизмом образует третью мощную ветвь современного рабочего движения.

Два последних движения носят резкий классовый отпечаток и входят в состав великой классовой борьбы Нового времени: иной характер имеет кооперативное движение, которое является грандиозным опытом если не мирного решения социального вопроса, то, по крайней мере, мирного содействия этому решению. Современный социализм есть, в общем, классовое движение, но все же не без существенных ограничений. Великие утописты – Оуэн, Сен-Симон, Фурье – не призывали к борьбе классов и были глубоко убеждены, что коренное преобразование капиталистического строя совершится не путем ожесточенной борьбы, а солидарной и мирной работы всех классов общества. Фурье всю жизнь прождал мифического капиталиста, который должен был принести ему миллион для устройства первого фаланстера; Оуэн был сам миллионером и делал неудачные опыты создать ассоциацию будущего посреди мрачного капиталистического мира настоящего; сенсимонисты были проникнуты теми же стремлениями и надеждами. Все это могло быть крайне утопично, но факт остается фактом, что эти утописты были основателями учения современного социализма, выросшего, следовательно, не из классовых интересов порабощенных народных масс, но из чуждого личной заинтересованности стремления немногих благородных людей создать лучший общественный строй. Историческая мощь нового социального идеала основывается не только на его соответствии классовым интересам рабочих, но и на его соответствии моральным идеям нашего времени, признавшего равноценность каждой человеческой личности.

Среди сторонников этого идеала рабочие, конечно, преобладают. Но хотя из образованных (а следовательно, и достаточных) классов выходит немного искренних друзей нового идеала, эти немногие играют в движении роль, далеко не соответствующую их ограниченной численности. Из рядов интеллигенции выходят вожди движения – Маркс, Лассаль, Энгельс, Либкнехт принадлежали по рождению и воспитанию к буржуазному обществу. Для самого новейшего времени особенно характерно значительное распространение симпатии к рабочему движению среди представителей имущих классов. Примером могут служить английские фабианцы.

Огромное значение этой кооперации рабочих масс с представителями интеллигенции, симпатии которых к рабочим не могут основываться на классовой заинтересованности, не отрицается и марксистами. «Интеллигенция, – говорит Каутский, – есть общественный слой, который всего легче приходит к тому, чтобы возвыситься над классовой и сословной ограниченностью, проникнуться идеалистическими порывами и явиться выразителем не временных и обособленных интересов, а постоянных интересов всего общества в его совокупности»¹⁴⁴.

Нельзя подвергать сомнению влияние классовой борьбы на социальное законодательство ХIХ-го века, но нельзя и признавать названное законодательство продуктом только этой борьбы. Самые важные завоевания в этой области были достигнуты отнюдь не самостоятельными усилиями рабочих классов. Так, отмена законов против коалиций в Англии в 1824 г. не стоит в прямой связи с каким бы то ни было рабочим движением, направленным к этой цели. Френсис Плэйс, зажиточный хозяин портняжного заведения в Лондоне, неутомимой энергии которого английские рабочие всего более обязаны законом 1824 г., принадлежал к числу буржуазных радикалов, был учеником Бентама и Джеймса Милля, и добивался свободы рабочих союзов не для того, чтобы помочь их развитию, а наоборот, чтобы путем широкой свободы сделать невозможным их возникновение. Плэйс был, без сомнения, искренним другом рабочих, но благо их он усматривал не в классовой организации, а в неограниченной индивидуальной свободе. Он совершенно заблуждался относительно практических последствий достигнутой им отмены законов против коалиций¹⁴⁵. Рабочие же не оказали большой поддержки Плэйсу и только после издания закона 1824 г. поняли значение последнего. «Хотя рабочие ничего не сделали, чтобы достигнуть свободы союзов, они были исполнены твердой решимости не допустить возобновления запретительных законов», – говорят С. и Б. Вебб¹⁴⁶. Без этого свобода союзов продержалась бы недолго. Но несомненный факт, что отмена запретительных законов была непосредственно завоевана не рабочими, а радикалами из буржуазии.

Фабричное законодательство в еще меньшей степени может считаться созданием классового рабочего движения. В рядах первых вождей движения в пользу законодательной охраны труда мы встречаем представителей самых различных классов общества, только не рабочих. Ричард Остлер, наиболее выдающийся и влиятельный вождь агитации в пользу десятичасового рабочего дня, был состоятельным фермером и называл себя старым тори, защитником трона и алтаря. Этот благородный человек, затративший несколько десятков лет своей жизни на борьбу с чрезмерной продолжительностью рабочего дня на фабриках и умерший в крайней бедности, всеми забытый и покинутый, является типом прирожденного человеколюбца, как и другой великий борец за фабричное законодательство – Роберт Оуэн. Таков же был и влиятельный рабочий вождь 30-х годов – методистский пастор Стефенс¹⁴⁷. Ведь эти люди, как и многие другие, стоявшие во главе движения в пользу фабричного законодательства, не были рабочими – побудительным мотивом их деятельности была не вражда к богатым, а любовь к бедным. Рабочий класс в течение долгого времени оставался совершенно холоден к агитации в пользу законодательного сокращения рабочего дня и только после многих лет неутомимой деятельности инициаторов движения примкнул к ним и доставил им победу.

Всем этим я не думаю отрицать того, что центр тяжести социальной истории Нового времени лежит в классовой борьбе. Хотя социальная история состоит не только из борьбы классов, но именно классовая борьба играет в наше время решающую роль. Отнюдь не простая случайность, что учение о борьбе классов приобрело такую популярность как раз в последние десятилетия. Дело в том, что именно господствующий ныне хозяйственный строй – капиталистический – в высшей степени содействует обострению классовой борьбы.

Капитализм сделал борьбу основой хозяйственной жизни. Необеспеченность существования всех общественных классов чрезвычайно возросла при капиталистическом способе производства; в то же время капитализм открыл рабочему классу дорогу к улучшению его экономического положения путем организованной борьбы с классом капиталистов-предпринимателей. Что касается имущих классов, то только капитализм дал полный простор развитию жажды богатства, так как лишь капиталистический способ производства сделал возможным и даже необходимым по условиям конкуренции неограниченное накопление богатства путем накопления капитала.

Неудивительно, что именно в наше время экономические интересы выступают на первый план исторической сцены. Ни в какую предшествующую историческую эпоху политическая история не носила такого резкого экономического отпечатка, никогда классовая борьба не была так интенсивна и упорна, как при господстве капиталистического способа производства. «Со времени распространения крупной промышленности, т. е., по крайней мере, со времени европейского мира 1815 г., в Англии не могло быть ни для кого тайной, что вся английская политическая жизнь вертится вокруг борьбы за господство двух классов – землевладельческой аристократии и буржуазии. Во Франции тот же факт обнаружился со времени возвращения Бурбонов; историки эпохи Реставрации от Тьерри до Гизо, Мине и Тьера постоянно говорят об этой борьбе как о ключе к пониманию французской истории со времени Средних веков. И с 1830 г. третьим участником этой борьбы в обеих странах признается рабочий класс, пролетариат. Отношения так упростились, что нужно было умышленно закрывать глаза, чтобы не видеть в борьбе этих классов и в противоположности их интересов движущей силы современной истории, по крайней мере, в обеих названых наиболее передовых странах»¹⁴⁸.

В прежнее время было много других объектов социальной борьбы, кроме богатства. Пока политические права были привилегий господствующих классов, пока народная масса была лишена даже гражданской свободы, до тех борьба за политическую равноправность могла заслонять борьбу за экономические интересы. Поэтому в политической истории прошлого не так легко открыть влияние чисто хозяйственных классовых интересов. Политические интересы нередко доминируют и оставляют в тени интересы экономического порядка. После Великой французской революции и последовавших затем политических потрясений положение в Западной Европе меняется. Политическая и правовая равноправность всех классов общества была боле или мене достигнута; но экономическое неравенство не только осталось, но даже усилилось благодаря колоссальному росту богатства немногих и лишь относительно незначительному уменьшению бедности народных масс. Естественным последствием этого было концентрирование социальной борьбы вокруг экономического неравенства; борьба за хозяйственные классовые интересы стала важнейшим содержащем социальной истории каждого капиталистического государства.

Вот почему именно в наше время экономические интересы приобрели в социальной истории такое значение. Конечно, и теперь история не исчерпывается классовой борьбой, ибо в высших областях духовной жизни человечества классовый интерес не играет роли. Но то, что называют социальной историей, т. е. историей взаимных отношений различных общественных групп, из которых слагается политически организованное общество, определяется, со времени распространения капиталистического способа производства, больше, чем когда-либо раньше, борьбой классов.

И в то же время современное общество гораздо свободнее от подчинения материальному моменту хозяйства, чем общество прежних времен. Капиталистическое общество менее зависит от материальных факторов хозяйства потому, что капитализм во много раз повысил производительность общественного труда и этим уменьшил зависимость челнов общества от внешней природы. На первых ступенях развития социальный строй был пассивным продуктом материальных факторов хозяйства; теперь же эти последние становятся все в большей степени продуктом человеческого общества.

Таким образом, новейшее историческое развитие одновременно увеличило значение хозяйственного интереса как сознательного мотива общественного поведения среди других сознательных мотивов и в то же время значительно уменьшило значение материальных факторов хозяйства как определяющего момента общественного строя. Это показывает всего лучше, как ошибочно смешивать оба эти момента – субъективный и объективный, хозяйственную мотивацию и объективные условия хозяйства. Материалистическое понимание истории видит в материальных факторах хозяйства определяющую причину общественного развития; я считаю эту теорию отчасти верной; чтобы быть совсем верной, она требует, по моему мнению, одного, но весьма существенного ограничения: признания того, что преобладающая роль материальных условий хозяйства в общественном развитии падает по мере хода последнего. Учение о классовой борьбе утверждает, что мотив хозяйственного интереса является господствующим в общественной жизни и что борьба общественных групп за средства к жизни образует собой важнейшее содержание истории. Это второе учение, очевидно, не находится в неразрывной логической связи с первым. Определяющая роль в общественной жизни материальных условий хозяйства отнюдь не должна с роковой неизбежностью превращаться в человеческом сознании в господство хозяйственного интереса, так как человек и бессознательно для себя подчиняется влиянию условий хозяйства. Поэтому принятие первого учения отнюдь не требует принятия и второго.

Что же касается этого последнего – учения о классовой борьбе, то оно исходит из ложных психологических предпосылок и противоречит реальными фактами истории. Прежде всего, общественные группы борются не только за средства к жизни, но также и за власть; затем, борьба общественных групп не исчерпывает всего содержания истории, ибо сфера действия этой борьбы не захватывает важнейших областей духовной деятельности человека. Хозяйственные интересы различных классов, действительно, находятся между собой в непримиримом антагонизме. Но так как хозяйственный интерес не есть единственный интерес человеческой жизни, то и противоположность экономических интересов не приводит к антагонистическому строю всей социальной жизни. Таким образом, мы приходим к заключению, что учение о классовой борьбе есть неправильное распространение на всю область истории человечества некоторых соображений, верных по отношению к гораздо более узкому кругу явлений. Конечно, нельзя отрицать важности по отношению как к нашему времени, так и к предшествовавшим историческим эпохам момента классовой борьбы; следует даже согласиться, что в новейшее время значение этого социального момента весьма значительно возросло. Но ни теперь, ни раньше история человеческого общества не была историей только борьбы классов, и противоположное утверждение Маркса и Энгельса следует признать величайшей ошибкой.

Глава VI. Ценность и стоимость

Три рода трудовых теорий ценности: идеалистическая, относительная и абсолютная трудовая теория.

I. Учение о ценности Маркса. Исторический характер ценности. Ценность и цена. Внутреннее противоречие понятия ценности у Маркса.

II. Учение об абсолютной и относительной стоимости. Труд как абсолютная стоимость. Относительная стоимость. Капиталистические издержки производства. Абсолютная стоимость как социальная категория по преимуществу.

III. Учение о ценности. Ценность в общем смысле слова. Хозяйственная ценность. Соизмеримость приятных и неприятных ощущений разного рода. Теория предельной полезности. Строение цен. Цена как выражение социальных отношений власти и зависимости. Бессознательный элемент в строении цен.

Теория ценности Маркса признает труд основой ценности. Но, определяя эту теорию как трудовую теорию ценности, мы очень мало характеризуем ее истинное содержащие. Дело в том, что существует не одна, а, по крайней мере, три различных теории, которые одинаково называются трудовыми теориями ценности. Одной из них положил основание уже Фома Аквинский своим учением о справедливой цене (justumpretium). Согласно этой теории, только тогда обмен продуктов удовлетворяет требованиям справедливости, когда продукты обмениваются в соответствии с трудом, затраченным на их производство. Теория эта не утверждает, что действительная цена товаров соответствует этому требованию, но она признает несправедливыми все цены, уклоняющиеся от трудового принципа. Таким образом, трудовая ценность, согласно этой точки зрения, не есть закон реальных экономических отношений, но высшая норма хозяйственного долженствования. Поэтому эту теорию можно назвать идеалистической трудовой теорией ценности.

Учение о justumpretium характерно для Средних веков. Экономический идеал христианства сводился к положению «каждому по трудам его», и экономические учения отцов церкви были верны этому завету. Но так как этот идеал является, в то же время, выражением общей этической нормы, то естественно, что он сохранил все свое значение вплоть до нашего времени. Современный социализм воспринял этот идеал и поставил одной из своих целей достижение его.

Автор «Экономических противоречий», остроумный Прудон, называет трудовую ценность «конституированной» ценностью и усматривает «общественный прогресс в постоянно повторяющихся попытках разрешить проблему конституирования ценности»¹⁴⁹. Конституирование ценности обозначает, в глазах Прудона, достижение такого экономического состояния, при котором прекратилось бы присвоение неработающими классами чужого труда? и каждый рабочий владел бы своим полным трудовым продуктом. Очевидно, что нечто подобное пока еще далеко не достигнуто, что конституированная ценность есть, следовательно, не реальный факт настоящего, но идеал будущего.

Поэтому Прудон был совершенно прав, признавая трудовую теорию ценности, понимаемую таким образом, «революционной теорией будущего». И лишь благодаря умышленному непониманию Маркс отождествил конституированную ценность Прудона с трудовой ценностью классической политической экономии и находил «весьма наивным, что Прудон признает то самое революционной теорией будущего, что, как научно доказал Рикардо, является теорией современного буржуазного общества»¹⁵⁰. Но Рикардо никогда не доказывал и не желал доказать, что рабочий получает в буржуазном обществе свой полный трудовой продукт. Теория ценности Рикардо не может быть противопоставляема теории ценности Прудона, так как обе теории говорят о разных вещах: в то время как Прудон понимает под конституированной ценностью, строго говоря, не что иное, как право рабочего на полный трудовой продукт, Рикардо имел в виду установить своей теорией ценности закон реального строения цен. В затрате труда на производство данного товара Рикардо усматривал важнейший, но далеко не единственный объективный момент, регулирующий средние цены свободно воспроизводимых товаров. Рикардо был крайне далек от мысли, что труд составляет саму субстанцию ценности; это в особенности ясно из его не так давно опубликованных писем к Мак-Куллоху. «Я думаю иногда, – говорит великий экономист в одном из этих писем, – что если бы мне случилось вновь написать в моей книге главу о ценности, то я признал бы, что относительная ценность продуктов регулируется не одной, а двумя причинами: относительным количеством труда, необходимого для производства продукта, и суммой прибыли, которая должна получиться с затраченного капитала за время до продажи продукта»¹⁵¹.

Момент времени является в глазах Рикардо другим фактором ценности свободно воспроизводимых товаров, фактором, не имеющим ничего общего с затратой труда; что же касается товаров, количество которых не может быть воспроизводимо в желаемых размерах, то их ценность, по мнению Рикардо, не находится ни в каком соотношении с трудом и определяется исключительно спросом и предложением.

Учение о ценности Рикардо можно назвать относительной трудовой теорией ценности, так как оно усматривает в труде не абсолютную субстанцию, но важнейшую причину относительной высоты цен товаров.

Существует, однако, теория ценности, признающая труд абсолютной субстанцией ценности; эта абсолютная трудовая теория ценности развита Родбертусом и Марксом¹⁵².

I

Согласно этой теории, ценность есть не что иное, как овеществленный в товарах труд. Только труд – и ничего больше – определяет ценность товаров, так как труд есть сама субстанция ценности. «Как ценность все товары суть не что иное, как определенная масса застывшего рабочего времени»¹⁵³.

Но ценность нельзя отождествлять с трудом. Труд есть основа всякого хозяйства и отнюдь не представляет собой, поэтому, исторической категории хозяйства. Ценность же, по Марксу, есть историческая категория и создается двумя моментами: 1) затратой труда для изготовления данного полезного продукта и 2) выражением этой затраты не непосредственно в общественном рабочем времени, а окольными путями, в другом рабочем продукте, обмениваемом на первый продукт. Если этот второй, исторический момент отсутствует, то и труд не принимает формы ценности. Социалистическое общество не нуждалось бы в ценности для определения количества труда, затраченного на производство разных продуктов¹⁵⁴.

Ценность есть историческая форма, в которой при господстве товарного производства выражается затрата общественного труда; это есть просто свойственный товарному производству специфический способ изменять общественный труд. «Человеческая рабочая сила в жидком состоянии, человеческий труд создает ценность, но еще не есть ценность. Труд становится ценностью лишь в застывшем виде, в материальной форме»¹⁵⁵.

Но для понимания теории ценности Маркса нужно знать не только то, что есть ценность, но также и то, что не есть ценность. Особенность этой теории заключается, между прочим, в том, что в не проводится строгое различие между понятиями ценности и цены. Между тем как другие экономисты понимают под ценностью то же самое абстрактно, что конкретно является ценой¹⁵⁶, Маркс строго различает понятия ценности и цены. После появления в свете III тома «Капитала» многие усмотрели в учении о ценности этого тома противоречие с учением о ценности I тома: в III томе Маркс вполне определенно признает, что не трудовые затраты, а капиталистические издержки производства, затраты капитала, регулируют товарные цены, между тем как в I томе «Капитала» автор провозглашает труд субстанцией ценности. Однако Маркс уже и в I томе указал на то, что «средние цены не совпадают непосредственно с ценностями товаров»¹⁵⁷ и что много вещей имеют цену, не имея ценности (земля, девственный лес и т. п.). Правда, Маркс в I томе не определят ближайшим образом отношения ценности к цене. Но уже из его общего учения о ценности было ясно, что, по предоставлению автора «Капитала», цена товара есть нечто совершенно иное, чем простое денежное выражение трудовой ценности.

С появлением III тома «Капитала» все споры по этому вопросу должны были прекратиться. Учение о цене Маркса вполне совпадает по всем существенным пунктам с таковым же учением Рикардо, между тем как абсолютная трудовая теория ценности Маркса почти не имеет ничего общего, кроме названия, с относительной трудовой теорией ценности Рикардо. Рикардо видел в труде лишь один из многих факторов ценности, а для Маркса труд есть самая субстанция ценности.

Понятие абсолютной трудовой ценности является краеугольным камнем экономической системы Маркса. Многие критики Маркса указывают на то, что автор «Капитала» просто постулирует, а отнюдь не доказывает свое основное экономическое положение – абсолютную трудовую ценность. Это указание справедливо, но отсутствие доказательств реальности абсолютной трудовой ценности никоим образом нельзя считать слабой стороной марксизма. Напротив, следует признать методологически прием Маркса совершенно правильным. Что, собственно, должен был доказывать Маркс? То, что товарные цены управляются трудовыми затратами? Но Маркс не только не утверждает этого, но решительно это отрицает.

Что же касается реальности трудовых затрат, то таковая не нуждается в доказательствах. Поэтому Маркс был совершенно прав, усматривая лучшее доказательство своего основного положения во всей совокупности своей системы, в представленном им объяснении закономерности капиталистического хозяйства. Краеугольным камнем этой системы является, как сказано, понятие абсолютной трудовой ценности; если вся система стоит прочно, значит, ее основание достаточно солидно. Таким образом, названное понятие следует признать постулатом экономической науки, условием самого существования этой последней. Отказ от понятия абсолютной трудовой ценности равносилен отказу от научного объяснения капиталистического хозяйства. Так должен был рассуждать и так действительно рассуждал Маркс.

Поэтому и критика учения о ценности Маркса должна заключаться не в чем ином, как в оценке научной целесообразности конструированного Марксом понятия ценности, в определении научного значения этого понятия как орудия исследования. Но, как я постараюсь показать, понятие абсолютной трудовой ценности содержит в себя внутреннее противоречие. Следовательно, оно совершенно не может служить каким бы то ни было целям исследования.

Обнаружить это внутреннее противоречие нетрудно. Ценность, по учению Маркса, как указано, не просто труд, но труд, овеществленный в товар. Каким же образом труд может овеществляться в товар? Почему труд является в товарном хозяйстве не тем, что он есть – определенной затратой человеческой рабочей силы, но свойством трудового продукта, товара? И в каком свойстве товара выражается овеществление труда?

Причина овеществления человеческого труда в его продукте, очевидно, заключается в том, что товарное хозяйство делает невозможным непосредственное сравнение общественного труда, затраченного на производство различных продуктов, так как общественное хозяйство при этом способе производства состоит из самостоятельных и автономных индивидуальных хозяйств, единственной связью между которыми является обмениваемый продукт – товар. Таким образом, овеществление труда выражается в товарной цене. Кроме цены, товар не обладает никаким свойством, в котором мог бы овеществляться общественный труд.

Товарные же цены выражают собой не трудовые затраты, а затраты капитала – капиталистические издержки производства. В товарной цене овеществляется не труд, но затрата капитала. А так как труд не может овеществляться ни в чем ином, кроме товарной цены, то, следовательно, труд совсем не овеществляется в товарном хозяйстве.

Внутреннее противоречие понятия ценности у Маркса заключается, следовательно, в следующем. Ценность есть, согласно Марксу, овеществленный труд. Но, как Маркс признает, товарная цена не совпадает с трудовой затратой; в то же время труд не может овеществляться ни в чем ином, кроме цены. Следовательно, ценность не есть овеществленный труд.

Внутреннее противоречие рассматриваемого понятия можно считать, таким образом, установленным. Это противоречие поставило Маркса перед следующей дилеммой: или товарные цены определяются ценностью – и в таком случае ценность не может совпадать с трудовой затратой, так как цена не совпадает с трудовой затратой; или же товарные цены не определяются ценностью – и в таком случае понятие меновой ценности теряет всякий определенный смысл, так как меновую ценность мыслить нельзя иначе, как основание цены.

В первом случае учение о ценности Маркса оказывается неверным; во втором случае оно утрачивает какое бы то ни было соотношение с реальными фактами товарного обмена, оно становится бессодержательным. В обоих случаях оно оказывается непригодным в качестве орудия научного исследования. Маркс смутно понимал это, и его постоянные противоречия объясняются невозможностью найти удовлетворительный для его системы выход из этой дилеммы. Во всех трех томах «Капитала» Маркс колеблется между двумя взаимно исключающими точками зрения: между признанием и отрицанием свойства труда определять товарные цены. Смотря по потребностям аргументации, он становится на первую или на вторую точку зрения. В I-м томе «Капитала» он представляет дело, по большей части, таким образом, как будто бы цены непосредственно управлялись трудовыми затратами; в III-м томе, где дело идет об образовании товарных цен, он это отрицает. Таким образом, может казаться, что учение о ценности III-го тома находится в противоречии с таковым же учением I-го тома; на самом же деле противоречие заложено глубже – в самом понятии трудовой ценности, которая не определяет товарных ценах и все же находит себя выражение в меновых отношениях товаров.

Все это придает печать фантастичности многим экономическим построениям «Капитала». Категорически заявляя, что цены не тяготеют к трудовым затратам, Маркс с неутомимым усердием нанизывает одну формулу на другую, вводит новые и новые усложнения в систему, строит одну запутанную теорему на другой, делает все более темной свою хитроумную и крайне искусственную теоретическую конструкцию, в основе которой лежит молчаливое допущение, что… цены тяготеют к трудовым затратам! Весь II-й том «Капитала» (кроме III отдела) представляет собой удивительный образчик экономической схоластики, в которой чисто словесные построения разрастаются до чудовищных размеров; понятие трудовой ценности переворачивается Марксом на все лады, из него извлекаются самые замысловатые выводы, а исследование объективных фактов не подвигается ни на шаг¹⁵⁸. Мысль вращается все время в кругу понятий, заключающих в себе внутренне противоречия. И вся эта схоластика – вроде глубокомысленных рассуждений, создает ли прибавочную ценность рабочий, занятый в торговом предприятии, или бухгалтер и кассир – покоится на тезисе, который опровергается самим автором! Реальные явления, вроде ценности земли, объявляются «мнимыми», «иррациональными», а мнимые понятия, вроде таинственной новой ценности, не проявляющейся в обмене – признаются единственной реальностью. Маркс, конечно, гениален, и знамя его мысли войдет навсегда в сокровищницу человеческого знания; но, достигая пределов глубины понимания, автор «Капитала» достигал и пределов логической безвкусицы, от которой так пострадало его великое творение.

II

Однако критика известной теории не может закончиться установлением противоречий этой последней. Как целое теория может быть несостоятельна, но ее отдельные составные части могут содержать важные истины. Плодотворная критика должна не только вскрыть слабые стороны известной доктрины, но и использовать ее сильные стороны.

Абсолютная трудовая теория Родбертуса-Маркса, безусловно, несостоятельна как теория ценности, иными словами, как теория цены, ибо цена есть конкретное проявление абстрактной ценности. Но противоречия этой теории с реальными фактами образования цены слишком очевидны, чтобы укрыться от мыслителей такой силы, как Родбертус и Маркс. И если эти мыслители, тем не мене, не отказывались от своей теорией, то лишь потому, что абсолютная теория ценности казалась им необходимым основанием их экономической системы, задачей которой являлось объяснение социальных отношений капиталистического общества. На теории ценности основывается теория прибавочной ценности этих мыслителей, теория, сущность которой заключается в утверждении, что доходы имущих классов покоятся на эксплуатации рабочих классов.

И действительно, абсолютная трудовая теория ценности заключает в себе зерно истины. «Продукты, – говорит Родбертус, – стоят только труда, или, говоря иначе, труд есть единственный элемент в истории возникновения продуктов, который может считаться их стоимостью… Продукт, несомненно, стоит человеку затраченного труда, но кроме труда нет ничего, относительно чего можно было бы сказать, что оно тоже входит в состав стоимости продукта… Правда, нельзя отрицать, что для производства продукта требуется еще многое другое, кроме труда. Так, требуется материал, доставляемый природой… Но если бы на этом основании называть материалы стоимостью, то это было бы равносильно признанию личности за природой. Материал не есть затрата, делаемая человеком при производстве, а мы можем считать стоимостью только затрату человека»¹⁵⁹.

Хозяйственный процесс есть человеческая деятельность, направленная на приобретение материальных средств удовлетворения наших потребностей. Категория хозяйственной ценности имеет отношение к этим последним; но сама хозяйственная деятельность человека не захватывается категорией ценности. Поэтому научное понимание хозяйственного процесса предполагает рядом с категорией ценности также и категорию трудовой затраты, иначе говоря —категорию стоимости. Обе категории взаимно восполняют друг друга и образуют собой две основные категории экономической науки, причем в категории стоимости человек является деятельным элементом хозяйства, а в категории ценности – элементом пассивным, воспринимающим известные наслаждения. В чем же заключается стоимость в абсолютном смысле? Только в затрате человеческого труда, по той простой причине, что только человек – субъект человеческого хозяйства.

«Когда Рошер утверждает, что корова и бык производят теленка, и когда Смит утверждает, что в земледельческом производстве работает не только рабочий, но и рабочий скот… то эти писатели признают скот личностью, ибо только личность активна, деятельна»¹⁶⁰, остроумно замечает Эффертц. Почему же мы признаем личностью только человека? Быть может, потому, что человек есть единственное разумное существо, венец создания и т. д.? Отнюдь нет. «Это все фантазия. Действительная причина гораздо проще. Человек есть личность потому, что мы желаем изучать человеческое хозяйство. Если бы мы хотели изучать хозяйство пчел, то личностями были бы пчелы, если бы хотели изучать хозяйство быков, то быки были бы личностями. Люди в обоих случаях не были бы личностями»¹⁶¹.

Поэтому работа лошади столь же мало может считаться стоимостью в абсолютном смысле, как и падение воды, приводящее в движение мельничное колесо. Работа лошади не есть затрата жизненных сил человеческого организма, она не ощущается человеком как труд и страдание. Таким образом, человек образует собой в человеческом хозяйстве единственный абсолютный элементы стоимости.

Против этой точки зрения можно сделать следующее возражение. Человек должен относиться хозяйственным образом не только к своему труду и к продуктам своего труда, но и ко многим предметам, которые не стоили ему никакого труда. Возьмем, например, землю. Где ее мало, земля может приобретать в этом случае очень высокую цену, и хозяин принужден очень бережливо расходовать естественные производительные силы земли, хотя в создании их его труд не принимал ровно никакого участия. Или, например, возьмем дикорастущий лес. Разве при пользовании им (если леса мало) человек не соблюдает такой же экономии, как и при пользовании лесом, выращенным его собственным трудом? Родбертус признает «хозяйственными благами» только блага, созданные человеческим трудом¹⁶². Но разве дикий лес в нашем примере не есть хозяйственное благо (т. е. благо, к которому мы относимся хозяйственным образом) совершенно в такой же мере, как и лес, искусственно разведенный?

Конечно, Родбертус не прав, и хозяйственными благами являются далеко не одни продукты нашего труда. Но это возражение относится к Родбертусу, а не ко мне: развиваемая мною теория стоимости отнюдь не совпадает с теорией ценности Родбертуса. Для автора «Социальных писем» труд есть единственная субстанция не только стоимости, но и ценности. Именно поэтому Родбертус не мог признавать хозяйственными благами (т. е. благами, имеющими ценность – оценка благ есть выражение хозяйственного отношения к нему) предметы, не созданные человеческими трудом. Я же категорически отрицаю, чтобы труд был субстанцией ценности; но тем решительнее я настаиваю, что единственной субстанцией стоимости вы ее абсолютной форме является человеческий труд.

Оптика Родбертуса (как и Маркса) заключается в том, что он стремился отождествить два совершенно различных понятия – стоимости и ценности, и признавал предметы, не имеющие стоимости, лишенными также и ценности. Но предметы, не имеющие стоимости, могут иметь ценность. Так как хозяйственное значение предметов основывается не на том, что они стоили нам труда, а на том, что с их обладанием связано удовлетворение наших потребностей. «Ценность есть человеческий интерес, мыслимый как состояние внешнего предмета», удачно определяет ценность Визер¹⁶³. Стоимость же есть сам человек, мыслимый как деятельный элемент хозяйства. Обе категории не только не тождественны, но в известном смысле противоположны.

Однако от абсолютной стоимости – трудовой затраты, следует отличать относительную стоимость. Абсолютная стоимость есть экономическая категория, противоположная ценности, подобно тому, как человек как субъект хозяйства противоположен объектам хозяйства. Напротив, относительной стоимостью является всякая ценность, рассматриваемая не как цель, а как средство. Если для достижения известной цели требуется затрата ценного предмета, то этот предмет является стоимостью достижения этой цели. Дикорастущий лес ничего не стоил человечеству, но если он имеет ценность, то при оценке стоимости постройки дома ценность леса должна быть принята в расчет. Но, очевидно, что стоимость в этом смысле имеет совершенно иной экономический характер, чем абсолютная трудовая стоимость. Мы ценим свой труд не потому, или не только потому, что с помощью труда мы можем приобретать средства для удовлетворения наших потребностей. Наш труд есть наша жизнедеятельность, и затрата труда есть затрата нашего организма, нашего я. Поэтому мы должны быть столь же экономны по отношению к нашему труду, как мы экономны по отношению к предметам нашего потребления; поэтому только трудовая стоимость есть стоимость в абсолютном смысле.

Затрата внешних предметов, обладающих ценностью, имеет совершенно иной экономический характер. Предмет, лишенный стоимости, как, например, дикорастущий лес, ничего нам не стоит и в том случае, когда он затрачивается на постройку дома. Но так как дерево имеет ценность, то оно входит в состав хозяйственной затраты при постройке дома. Я называю стоимость в этом последнем смысле, в отличие от абсолютной или трудовой стоимости, относительной стоимостью, – относительной потому, что затраты этого рода являются стоимостью не сами по себе, а лишь в силу того, что затрачиваемые предметы обладают ценностью.

При господстве мирового хозяйства каждый ценный предмет может служить, при посредстве обмена, для приобретения других ценных предметов. Все можно купить на деньги. Поэтому естественно, что при современных условиях хозяйства стоимость всех предметов хозяйства обыкновенно выражается в деньгах.

Девственная почва не содержит в себе ни атома человеческого труда. Человечество получило землю без всякой затраты своих жизненных сил. Но земля имеет ценность и может быть, поэтому, продана по определенной цене. Для того, кто купил земельный участок за свои деньги, эти деньги образуют стоимость купленного участка. Но эта стоимость есть относительная, частно-хозяйственная, а не абсолютная, общественная стоимость, она имеет условный и производный характер, представляя собой лишь иное выражение категории ценности. С точки зрения всего общества, земля остается и в меновом хозяйстве даровым благом, лишенным стоимости, ибо общество как целое ничего не затратило для приобретения земли. И только с частно-хозяйственной точки зрения можно приписывать стоимость земли, подобно тому, как только с частно-хозяйственной точки зрения долговой документ есть богатство.

Характерная для капиталистического строя категория «издержек производства» есть одна из форм выражения относительно стоимости товаров. «Истинная стоимость товара (т. е., по моей терминологии, «абсолютная стоимость». М. Т.-Б.) измеряется затратой труда, капиталистическая же стоимость – затратой капитала». («Die kapitalistische Kost der Waaremisstsich an der Ausgabe in Kapital, die wirkliche Kost der Waare an der Ausgabe in Arbeit»¹⁶⁴).

Издержки производства представляют собой капиталистический способ определить относительную стоимость товара. Так как сам капиталист не принимает участия в труде производства, то, понятно, абсолютная, трудовая стоимость его нисколько не интересует. Для капиталиста совсем не важно знать, сколько труда заключено в товар, так как этот заключенный в товаре труд есть труд не его, капиталиста, а чужой труд. С точки зрения капиталиста, труд рабочего ничем не отличается от работы лошади или машины.

Англичане очень метко и характерно называют некоторые способы капиталистической эксплуатации рабочего sweatingsystem – системой выжимания пота. Те отрасли промышленности, в которых господствует эта система (преимущественно домашнее производство разных ручных изделий по заказам капиталистов-торговцев), поставляют весьма дешевые продукты, дешевизна которых основывается на крайне низкой оплате труда. В продуктах этих содержится чудовищное количество человеческого пота. Рабочий день при господстве системы выжимания пота необычайно продолжителен и переходит все нормальные границы, но, несмотря на огромную трудовую стоимость продуктов промышленности этого рода, капиталист может продавать их по ничтожной цене, так как цена, заплаченная им самим за труд производства, еще ниже. Понятно, что свои собственные усилия, свой собственный пот, капиталист, как и всякий другой человек, не мог бы ценить низко. Но ведь это пот и усилия рабочего, столь же мало ощущаемые капиталистическим заказчиком, как и усилия лошади, которую гоняют, чтобы она бежала скорее. Единственное, что близко знакомо капиталисту и что ему важно знать – это затрата капитала, которой потребовало производство; затрата, исходя из которой наш капиталист устанавливает продажную цену товара. Категория трудовой стоимости совершенно отсутствует в сознании капиталистического предпринимателя и подменяется в этом сознании иной категорией – издержек производства.

Остановимся на этой своеобразной категории капиталистического способа производства. Ее характерная особенность заключается в том, что она совершенно скрывает основное и глубочайшее хозяйственное различие – различие субъекта и объекта хозяйства – человека и предметов его деятельности. В издержках производства фигурируют рядом и без всякого различия как моменты одинакового порядка стоимость рабочей силы (заработная плата) и стоимость сырого материала, инструментов, построек и прочих объективных средств производства. Это приравнивание человека к вещи вытекает из самого существа капиталистического способа производства – из работы по найму. Труд (рабочая сила) в капиталистическом хозяйстве – такой же товар, как и все остальные, поэтому при подсчете стоимости производства капиталистический предприниматель не имеет никакого основания проводить различие между трудом и орудием труда – субъективным и объективным факторами производства. Для капиталиста рабочий есть такой же объект хозяйства, как и машина. Выражением этого является столь иррациональная, с общественной точки зрения, категория издержек производства, в которой трудящийся человек фигурирует рядом с машиной и каменным углем, в которой координируются субъект и объект хозяйства. Правда, приравнивание рабочего к хозяйственным объектам «противоречит, – как справедливо замечает Родбертус, – современным правовым воззрениям, признающим личность рабочего не менее, чем и личность собственника»¹⁶⁵. Можно согласиться с Родбертусом и в том, что приравнивание рабочего к средствам производства «указывает на отношение к рабочим, как к рабам», и что, с этой точки зрения, «рабочие являются лишь более совершенными машинами, и их предметы потребления… могут быть приравнены к корму скота и к углю в паровой машине»¹⁶⁶. Все это совершенно верно; но неправильно заключение Родбертуса, что, так как такое отношение к рабочему противоречит современным правовым воззрениям, то оно противоречит и «действительному ходу вещей»; напротив, приравнивание рабочих к средствам производства вполне соответствует капиталистическому способу производства, откуда следует лишь то, что этот способ производства противоречит современным правовым воззрениям.

С точки зрения капиталиста, издержками производства являются, как сказано, не затраты труда, но затраты капитала. Но все же и в капиталистическом обществе затрата труда образует собой единственную абсолютную стоимость. Объективная общественная наука не может становиться на точку зрения капиталистов. Так как капиталисты не образуют собой всего человеческого общества, а являются лишь частью его. Для политической экономии членами общественного хозяйства являются все люди, принимающие в нем участие, т. е. рабочие не меньше, чем предприниматели. Что касается затрат капиталиста-предпринимателя, то они, очевидно, не могут считаться с общественной точки зрения истинной стоимостью производства, ибо они входят в состав доходов других членов общества. Материальные же средства производства, уничтожаемые в процессе производства, также не входят в состав абсолютной стоимости, ибо их уничтожение не есть затрата человеческого организма. Природа не имеет личности, и потому «стоимость земли» (Эффертц) никоим образом нельзя приравнивать к затрате сил самого субъекта хозяйства. И при капиталистическом способе хозяйства земля ничего не стоит человечеству. Человек и его труд остаются, следовательно, единственной субстанцией абсолютной стоимости при всякой форме хозяйства.

Хотя затрата труда есть столь же реальная категория капиталистического хозяйства, как и затрата капитала, товарные цены определяются в капиталистическом хозяйстве не затратами труда, но затратами капитала. Трудовая стоимость стоит вне капиталистического сознания, а так как цены складываются на основе сознательных расчетов предпринимателей, то естественно, что абсолютная стоимость не оказывает непосредственного влияния на товарную цену. Только как затрата капитала затрата труда влияет на цены, ибо лишь затрата капитала знакома капиталистическому сознанию.

Это объясняет, почему категория абсолютной стоимости так упорно игнорируется буржуазной политической экономией. Абсолютная стоимость не определяет товарной цены, а явления цены образуют собой важнейший предмет изучения буржуазной экономической науки. Все, что стоит вне непосредственной связи с образованием цен, признается капиталистическим сознанием, стоящим и вне реального хозяйственного процесса. И, действительно, категория абсолютной стоимости не видна на поверхности капиталистического мира.

Тем не менее эта категория столь же реальна, как и категория ценности. Правда, категория стоимости не объективируется в товарной цене, в то время как ценность в цене объективируется. Но лишь товарный фетишизм, природа которого так гениально раскрыта Марксом, может вести к тому, чтобы не видеть позади товарных цен истинных деятелей хозяйственного процесса, работающих людей. Для человека, не ослепленного товарным фетишизмом, реальное значение трудовой стоимости не может подлежать сомнению. «Во все времена, – говорит Маркс, – человека должно было интересовать время, затрачиваемое на производство средств к жизни». Категория трудовой стоимости есть социальная категория по преимуществу. Категория ценности имеет фетишизирующий характер: общественные отношения скрываются в ней под маской отношений товаров. Позади товарной цены не видать производителя товара, рабочего. Другое следует сказать о категории трудовой стоимости: общественный человек фигурирует в ней без всякой маски, своей собственной личностью, со своими страданиями и со своим трудом, со своей борьбой с природой и со своими общественными отношениями, возникающими на фоне этой борьбы.

Понятие производительности труда принадлежит, по общему мнению, к основным понятиям экономической науки. Экономический и социальный прогресс измеряется естественнее и проще всего ростом производительности труда. Политическая экономия не может установить без этого понятия своих самых элементарных положений. Так, например, столь решительный противник трудовой теории ценности, как Бэм-Баверк исходит в своем учении о капитале из понятия производительности труда, усматривая значение капитала в том, что «при помощи удлинения времени производства можно произвести с равной затратой труда больше продукта или же равное количество продукта с меньшей затратой труда»¹⁶⁷.

«Степень общественной производительности труда, изменение ее и пр., – замечает Зомбарт, – является тем, что, бессознательно для производителя или какой бы то ни было хозяйничающей личности, определяет в окончательной инстанции цены, уровень прибавочной ценности, вообще всю хозяйственную жизнь и, следовательно, полагает границы произволу личности»¹⁶⁸.

Но понятие производительности труда есть не что иное, как обращенное понятие абсолютной трудовой стоимости: между тем как в первом понятии выражается отношение количества произведенного продукта к затраченному труду, во втором выражается отношение затраченного труда к количеству произведенного продукта. Иначе говоря, признавая одной из своих основных категорий понятие производительности труда, современная экономическая наука бессознательно для себя признает таковой категорией и понятие абсолютной трудовой стоимости.

Меновая ценность есть историческая хозяйственная категория, так как хозяйство не может существовать без обмена; иной характер имеет категория трудовой стоимости, являющаяся логической категорией хозяйства, ибо никакое хозяйство немыслимо без затраты труда. Эта категория должна стать краеугольным камнем экономической науки, свободной от товарного фетишизма и исследующей прикрытые отношениями товаров социальные отношения ведущих хозяйство людей¹⁶⁹. Визер, безусловно, прав, утверждая, что «интерес человека бережливо относиться к человеческому труду есть столь же важный и истинный интерес, как и интерес удовлетворения человеческих потребностей»¹⁷⁰. На это же указывает и Эффертц. «Благополучие человека, – говорит он, – зависит, поскольку оно является хозяйственной величиной, от двух факторов: дохода и затрачиваемого человеком труда. Чем больше доход и чем меньше рабочий день, тем больше благополучие человека. Человек, принужденный ежедневно работать 18 часов, так же страдает, как и человек, которому нечего есть, как бы ни был первый богат, а второй свободен от труда. Благополучие так же несовместимо с голодом, как и с чрезмерной работой»¹⁷¹.

Последнее, конечно, верно, но утверждение Эффертца, что каждое сокращение хозяйственного труда увеличивает благополучие человека, правильно лишь с известными ограничениями.

Некоторые роды хозяйственного труда, по самому существу, совершенно независимо от своей продолжительности, ощущаются человеком как нечто неприятное. «Интерес к делу, могущий заменить особую оплату труда, имеется в значительном размере лишь при высшей, творческой деятельности. Но этот побудительный мотив отсутствует при низших, механических операциях, исполняемых современными пролетариями: операциями, не требующими затраты духовных сил, но в тем большей мере физических сил, а также и перенесения известных эстетических неприятностей и скучной механической работы»¹⁷².

Вряд ли возможно из любви к самому делу «работать в рудниках, пробивать шахты, исполнять опасные обязанности машиниста на локомотиве, рабочего на химической фабрике». Но другие роды хозяйственного труда, как многие сельскохозяйственные работы, садоводство, рыбная ловля, охота и пр., могут доставлять огромное наслаждение, если только их продолжительность не чрезмерна.

Поэтому, мы не имеем права рассматривать каждую хозяйственную работу при всех условиях как неприятную деятельность. Однако самая приятная деятельность перестает быть таковой в случае ее чрезмерной продолжительности. Между тем хозяйственная деятельность должна переходить, как общее правило, те границы, в пределах которых она приятна. Вопрос этот превосходно разъяснен Джевонсом, показавшим, что, согласно хозяйственному принципу, мы не должны прекращать своей хозяйственной деятельности до тех пор, пока полезность последней единицы изготовляемого нами продукта не станет равна неприятному чувству, доставляемому нам работой¹⁷³.

При капиталистическом способе производства рабочий принужден переходить и эту нормальную границу рабочего дня, так как установление продолжительности его не зависит от рабочего. Капиталист же не чувствует тягостности чрезмерного рабочего дня и непосредственно заинтересован в возможном удлинении рабочего дня. Таким образом, в капиталистическом хозяйстве возникает тенденция к крайнему удлинению рабочего дня, против чего рабочие принуждены вести упорную борьбу.

III

При построении теории хозяйственной ценности нельзя упускать из виду, что категория ценности имеет значение не только в применении к хозяйству. «Момент ценности, – говорит Вундт, – образует важнейший отличительный признак духовного от чистого физического… Духовный мир есть мир ценностей, которые имеют самые различные степени. Чувственные, эстетические, этическая и интеллектуальные ценности суть лишь наиболее резко очерченные основные группы ценностей, между которыми наблюдаются разнообразные переходы и точки соприкосновения. Всем им является общим то, что они предполагают взаимно исключающие противоположности, чем и указывают на чувство как на свою субъективную основу… В духовном мире все имеет свою положительную или отрицательную, свою большую или меньшую ценность»¹⁷⁴. «Философия, —определяет Виндельбанд, – есть критическая наука об общеобязательных ценностях»¹⁷⁵. Значение категории ценности для всей области исторических наук всего лучше показал Риккерт в своей замечательной книге «Die Grenzendernaturwissenschaftlichen Begriffsbildung». Всякая эмпирическая действительность относится к области естествознания, поскольку она рассматривается по отношению к общему, но та же действительность относится к области истории, поскольку она рассматривается в своей индивидуальности. Рассмотрение же индивидуальности возможно лишь при помощи категории ценности. Таким образом, суждения оценки являются основанием всякой исторической науки.

В этом самом широком смысле слова можно согласиться с Эренфельсом, что «ценные предметы суть те, которых мы желаем»¹⁷⁶. При этом можно желать предмета как цель или как средство к какой-либо иной цели. Поэтому можно подразделять ценности на непосредственные – самостоятельные и посредственные – производные ценности. Хозяйственная ценность относится ко второму роду, так как хозяйственная деятельность есть не цель в себе, но средство к достижению других целей. Материальная вещь становится предметом хозяйственной оценки в том случае, если от обладания ею в ее материальной форме зависит удовлетворение наших потребностей. Поэтому, хозяйственная ценность есть «значение, приобретаемое конкретными предметами в силу того, что, как мы осознаем, от обладания ими зависит удовлетворение наших потребностей». (Менгир).

Теория предельной полезности если и не привела к полному завершению учение о ценности, то, во всяком случае, весьма существенно двинула это учение вперед¹⁷⁷. Многие отрицают возможность количественного сравнения наших, столь разнообразных, приятных и неприятных ощущений. Но это возражение против современной теории ценности опровергнуто уже стариком Кантом. «Как бы ни были разнообразны наши представления о предметах, – говорит великий мыслитель, – чувство удовольствия… по существу одинокого рода… Ибо, в противном случае, как было бы возможно количественное сравнение мотивов, совершенно различных по представлениям, лежащим в их основании, и предпочтение того мотива, который сильные действует на нашу волю? Человек может вернуть непрочитанной поучительную книгу, которая попала ему в руки, чтобы не пропустить охоты, может уйти во время интересной речи, чтобы не опоздать к обеду, оставить приятный разговор, который вообще он очень ценит, чтобы засесть за игорный стол, даже оставить без поддержки бедняка, которому он в другом случае помог бы от чистого сердца, потому что у него едва хватает заплатить за театральный билет»¹⁷⁸.

Как средства удовлетворения наших потребностей, все хозяйственные предметы соизмеримы, каковы бы они ни были, и современная теория ценности не совершает никакой ошибки, признавая их соизмеримыми. Всеобщему принятию экономистами теории предельной полезности помешало, быть может, всего сильные положение, занятое представителями новой теории по отношению к теории ценности классической школы. Всего более погрешила в этом отношении австрийская школа. Так, например, Визер усматривает в трудовой теории Смита-Рикардо «одну из удивительнейших научных ошибок». Теория эта, по его мнению, «так полна противоречий, что беспристрастному уму она решительно непонятна»¹⁷⁹. Не меньше суровы отзывы о классической теории ценности Бэм-Баверка и других представителей австрийской школы. Новые теоретики признают старую теорию собранием нелепостей, в которых нет ни крупицы истины.

Однако я смею думать, что весь этот спор новых со старыми основывается на недоразумении. Сторонники теории предельной полезности нападают, собственно говоря, не на относительную трудовую теорию ценности классиков, но на совсем иную, абсолютную трудовую теорию Родбертуса и Маркса. Эта последняя теория действительно непримирима с теорией предельной полезности, так как ценность не может быть в одно и то же время «кристаллом труда» и предельной полезностью. Иное следует сказать об относительно трудовой теории Рикардо. Учение о предельной полезности не только не находится в противоречии с этой теорией, но, наоборот, обе теории дополняют друг друга и образуют собой логические корреляты. Одна теория предполагает другую и наоборот.

Тот же Джевонс, выступающий таким резким критиком Рикардо, показал полное согласие обеих теорий. «Цена предмета, – говорит он, – зависит исключительно от его полезности. А каким образом возможно изменять предельную полезность? Увеличением или уменьшением предложения предмета. А каким образом можно достигнуть этого увеличения или уменьшения? Увеличением или уменьшением затраты труда на производство этих предметов. С этой точки зрения между трудом и ценностью есть две ступени. Труд определяет размеры предложения, а размеры предложения определяют предельную полезность, устанавливающую ценность, или новое отношение предмета»¹⁸⁰. У Джевонса не хватает заключения этого силлогизма – следовательно, труд определяет ценность.

Издержки производства товара нисколько не влияют на его цену с того момента, как товар появляется в готовом виде на рынке; но какое количество товара поступает на рынок, это зависит главным образом от издержек производства этого товара. Если издержки производства двух определенных товаров равны, то существует тенденция и к равенству их цен, ибо если этого нет, если производство одного товара дает большую прибыль, чем производство другого, то капитал переходит из первой отрасли производства во вторую, пока прибыльность производства того и другого рода, а следовательно, и товарные цены обоих товаров не сравнятся.

Исходя из теории предельной полезности, нетрудно и другим способом, чем это делает в приведенном рассуждении Джевонс, прийти к теории относительной трудовой ценности.

Мы знаем, что конкретная полезность хозяйственного предмета падает по мере увеличения его производства. Для удовлетворения наших потребностей мы нуждаемся в продуктах различной трудовой стоимости. В какой пропорции мы должны распределять труд между производством этих продуктов для достижения максимума пользы?

Предельная полезность – полезность последних единиц каждого рода продуктов – изменяется в зависимости от размера производства. Мы можем понижать или повышать предельную полезность путем расширения или сокращения производства. Напротив, трудовая стоимость единицы продукта есть нечто объективно данное, не зависящее от нашей воли. Откуда следует, что при составлении хозяйственного плана определяющим моментом должна быть трудовая стоимость, а определением – предельная полезность. Говоря математическим языком, предельная полезность должна быть функцией трудовой стоимости.

Если мы одновременно производим несколько продуктов с различными трудовыми стоимостями, то хозяйственный принцип требует, чтобы польза, извлекаемая нами из труда в последнюю единицу времени, была в пределе для каждого рода производства равна. Ибо если этого нет, если последняя единица труда в производстве А дает больше пользы, чем в производстве Б, то выгоднее расширить производство А и сократить производство Б. Наибольшая сумма пользы будет достигнута тогда, когда последняя единица труда в производстве каждого рода продуктов будет давать в пределе равную пользу.

Мы знаем, что трудовая стоимость продуктов различна. Иными словами, в единицу времени производится различное количество продуктов разного рода; но польза, извлекаемая в последнюю единицу рабочего времени, должна быть, как мы видели, одна и та же во всех родах производства. Отсюда следует, что полезность последних единиц продуктов каждого рода – их предельная полезность – должна быть обратно-пропорциональна относительному количеству этих продуктов, производимому в единицу рабочего времени, иначе говоря, должна быть прямо пропорциональна трудовой стоимости тех же продуктов. Только при соблюдении этого условия распределение производства будет пропорциональным – будет соответствовать хозяйственному принципу наибольшей пользы.

Эта теорема может быть точно доказана в общей форме лишь при помощи высшего математического анализа. Я ограничусь простой арифметической иллюстрацией, которая достаточно разъяснит рассматриваемое экономическое отношение.

Пусть мы имеем дело с двумя продуктами А и Б, из которых А требует для своего производства вдвое больше рабочего времени, чем Б. Потребность в продуктах обоего рода примем одинаково сильной, причем понижающийся ряд цифр 10, 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3 и т. д. выражает собой падение конкретных полезностей продуктов каждого рода по мере увеличения их количества.

Если мы располагаем только двумя часами рабочего времени, то хозяйственный принцип требует, чтобы мы совсем отказались от изготовления труднее производимого продукта А, ибо за два часа мы изготовим только одну единицу А, полезность которой равна 10, между тем как за то же время мы могли бы изготовить две единицы Б с полезностью 19 (10 + 9). Наша выгода требует затратить все рабочее время на производство Б.

Но чем больше рабочего времени в нашем распоряжении и чем больше мы производим Б, тем ниже падает полезность последних единиц продуктов этого рода. Допустим, что мы произвели 6 единиц Б. В таком случае конкретная полезность двух последних – пятой и шестой – единиц Б выразится цифрами 6 и 5 (весь ряд Б в этом случае соответствует цифрам 10, 9, 8, 7, 6, 5). За то же время, за которое мы производим пятую и шестую единицы Б, полезность которых в сумме равна 11, мы могли бы изготовить первую единицу продукта А с полезностью 10. Производство продуктов Б все еще оказывается выгодные.

Но пусть мы имеем возможность еще больше расширить производство: пусть мы располагаем еще двумя часами рабочего времени – на производство каких продуктов мы должны их употребить? Если мы приложим их к дальнейшему расширению производства Б, то в два новых часа времени мы изготовим седьмую и восьмую единицы Б с полезностью 4 и 3 (весь ряд Б выразится цифрами 10, 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3). За те же два часа мы могли бы произвести первую единицу А с полезностью 10. Производя продукты Б, мы извлекаем из двух последних часов работы пользу, выражаемую цифрой 7 (4 + 3); производя же единицу А, мы извлекаем пользу 10. Производство единицы А оказывается выгоднее.

Итак, самым выгодным распределением труда при данных условиях следует признать такое, при котором изготовляется 6 единиц Б и одна единица А. Всякое иное распределение труда дает меньшую сумму хозяйственной пользы.

Какова же, при этом распределении труда, предельная полезность продуктов А и Б? Продуктов первого рода произведена одна единица с полезностью 10; продуктов второго рода произведено 6 единиц, с предельной полезностью 5 (напомним, что весь ряд Б выражается цифрами 10, 9, 8, 7, 6, 5). Предельная полезность А = 10; предельная полезность Б = 5. В то же время А требует для своего производства 2-х часов труда, а Б – одного часа труда. Предельные полезности произведенных продуктов пропорциональны их трудовым стоимостям.

Исходя из теории предельной полезности, мы пришли к выводу, что хозяйственный принцип достижения наибольшей пользы требует так распределять производство, чтобы предельные полезности производимых продуктов относились между собой как трудовые стоимости последних. Грузовые стоимости продуктов играют решающую роль в установлении хозяйственного плана – распределении производства между различными отраслями. При пропорциональном распределении производства предельные полезности продуктов должны быть пропорциональны трудовым стоимостям последних.

Предельная полезность всецело определяет, в первой инстанции, расценку хозяйственного предмета. Но сама предельная полезность – по отношению к свободно воспроизводимым продуктам – определяется, во второй инстанции, трудовой стоимостью последних. Поэтому, расценка товаров по предельной полезности должна совпадать при пропорциональном распределении народного производства с расценкой их по издержкам производства и труду. Но так как пропорциональное распределение производства есть лишь хозяйственный идеал, к которому стремится, но которого никогда не может достигнуть современное хозяйство, то и полное совпадение трудовой расценки с расценкой по предельной полезности возможно лишь в идеале. В действительности же товары расцениваются по предельной полезности, причем товарные цены сохраняют известную грубую пропорциональность по отношению к трудовым стоимостям продуктов. Пропорциональность эта тем больше, чем больше распределение народного производства соответствует хозяйственному принципу.

Таким образом, обе теории ценности, по обычному мнению, взаимоисключающие друг друга, находятся в действительности в полной гармонии друг с другом.

Эта связь между затратой труда, необходимой для производства известного продукта, и ценностью последнего была прекрасно известна первому провозвестнику теории предельной полезности – Герману Гессену. «Для достижения наибольшей суммы наслаждения, – говорит он, – человек должен таким образом распределять свое время и свои силы на изготовление различных предметов потребления, чтобы ценность последней единицы произведенного продукта равнялась усилиям, которые потребовались бы для изготовления этой единицы в последний момент работы»¹⁸¹.

Теория издержек производства Рикардо противоположна в известном смысле теории предельной полезности, но отнюдь не противоречит ей. Первая теория установила объективные моменты строения цен, вторая – субъективные моменты. Как объективное физиологическое наблюдение психических процессов не исключает в психологии самонаблюдения, но дополняет и поддерживает его, так и объективная теория ценности Рикардо является необходимым дополнением субъективной теории предельной полезности.

Но если классические теории ценности вполне соединимы с теорией предельной полезности, то этого отнюдь нельзя сказать об абсолютной трудовой теории Родбертуса-Маркса. Впрочем, последняя находится в противоречии не только с теорией предельной полезности, но и с классической теорий ценности, ибо ничего не может быть ошибочнее признания теории ценности Маркса логическим развитием учения Рикардо. Абсолютная и относительная трудовые теории не имеют почти ничего общего, кроме названия; по своему же содержанию они находятся в самом резком противоречии. Если труд, как утверждал Рикардо, есть один из нескольких факторов ценности, то значит, труд не есть субстанция ценности.

Слабость теории предельной полезности заключается в том, что теория эта обращает внимание лишь на чисто естественные элементы строения цен и игнорирует социальные элементы цены. «Ценность предметов, – говорит Карл Менгер, – не зависит от социальных особенностей хозяйства, не зависит от правового строя, даже от самого существования общества»¹⁸². Все учение о предельной полезности лишено исторических элементов – оно стремится охватить в равной мере все состояния и все исторические формы хозяйства.

Правда, нельзя отрицать, что в хозяйственной оценке имеются элементы, имеющие всеобщее значение, так как каждое хозяйство, независимо от его исторической формы, покоится на процессах оценки. Но рядом с этими моментами всеобщего значения в оценке товара имеются и исторические, социальные элементы, которые никоим образом нельзя игнорировать.

Установление законов строения цен, с точки зрения нового учения о ценности, является заслугой, главным образом, Бэм-Баверка. Этот замечательный ученый развивает теорию строения цен в современном хозяйстве на примере продажи лошадей, предполагая при этом, что продавцы готовы сохранить лошадей для собственного пользования, если покупатели дадут слишком низкую цену¹⁸³. Легко понять, как грубо противоречит это предположение капиталистической действительности, характерной особенностью которой является изготовление товаров для сбыта, а не для собственного потребления. Но ошибочность примера, выбранного Бэм-Баверком, имеет не такое большое значение, как это может показаться. Другие представители теории предельной полезности избегают этой ошибки и признают, что рыночная цена определяется оценками не покупателей и продавцов, а исключительно покупателей, что вполне совместимо с теорией предельной полезности¹⁸⁴. С этой точки зрения, рыночная цена устанавливается следующим образом. Потребитель обладает свободой выбора при покупке товара. Если цена, требуемая за известный товар, так высока, что потребитель в случае покупки товара должен отказаться от другого товара, доставляющего ему большее удовлетворение, то первый товар останется непроданным. Это принуждает продавца понизить цену до того пункта, на котором потребитель признает предельную полезность данного товара не меньшей, чем предельная полезность других товаров, приобретаемых по той же цене. Деньги играют при этом роль менового посредника и не оказывают никакого влияния на относительную высоту цен различных товаров. Таким образом, на основе субъективных оценок потребителей и количества продуктов, поступающего на рынок, возникает рыночная цена, причем издержки производства лишь постольку влияют на рыночную цену, поскольку ими регулируется количество производимого товара¹⁸⁵.

Гораздо существеннее другая, слабая сторона взятого Бэмом примера продажи лошадей. Лошади, конечно, не являются товаром, типичным для капиталистического производства. Но Бэм-Баверк имел свои причины развивать свою теорию цен на примере продажи столь необычного товара, как лошади. А именно – лошадь является на рынке как неделимая хозяйственная единица. Это обстоятельство дает Бэм-Баверку возможность обойти весьма существенное затруднение для объяснения цены с точки зрения теории предельной полезности. Коморжинский¹⁸⁶ и Штольцман¹⁸⁷ были совершенно правы в своих указаниях, что предельная полезность известного запаса хозяйственных предметов должна быть различна, смотря по тому, какое количество продукта является неделимой единицей, подлежащей хозяйственной оценке. Чем больше эта единица, тем больше предельная полезность товаров данного рода, а следовательно, и их ценность, и ценность всего запаса. По мнению Бэм-Баверка и других представителей школы, хозяйственная ценность зависит исключительно от отношения спроса к предложению, от полезности и редкости предметов, подлежащих оценке¹⁸⁸. Но этими двумя факторами (спросом и предложением) не исчерпываются все моменты, определяющие высоту рыночной цены. Не хватает одного и весьма существенного, а именно – величины единицы предметов, являющейся, по объективным условиям рынка, основанием для расценок покупателей.

Значение этого момента для рыночной цены товара может быть всего яснее обнаружено на примере заработной платы. В настоящее время почти никто не отрицает, что рабочие, организованные в союзы, могут принудить капиталистов к высшей оплате их труда, чем неорганизованные рабочие. На чем же основано это действе рабочих организаций на цену товара – рабочей силы? Очевидно, на том, что организованные рабочие противостоят капиталисту как неделимое целое, между тем как при отсутствии рабочих организаций отдельные рабочие устанавливают условия рабочего договора независимо друг от друга. В первом случае на рабочем рынке является неделимым хозяйственным предметом более или менее значительная группа рабочих, а во втором случае таковым является отдельный рабочий. Если соглашение относительно условий рабочего договора не достигнуто, то в первом случае капиталист нередко бывает принужден прекратить производство, во втором же случае производство почти не страдает. Поэтому капиталист расценивает рабочую силу в первом случае гораздо выше, чем во втором, соответственно большей единице хозяйственных предметов, являющейся неделимым объектом расценки.

Итак, тот факт, что рабочие организации сами по себе весьма существенно влияют на цену товара – рабочей силы – независимо от других условий рабочего рынка, всего очевиднее доказывает, что социальные отношения власти и зависимости являются весьма важным фактором строя цен. При том же предложении рабочих рук и при том же спросе на рабочие руки заработная плата повышается в случае увеличения социального могущества рабочего класса благодаря его лучшей организованности и понижается в противоположном случае.

Монополист может повысить цену монопольного товара не только путем сокращения предложения товара на рынке, но и простым отказом продавать товар по низшей цене, что принуждает покупателя платить за товар высшую экономически возможную для покупателя цену. «Высота рыночной цены, – говорит Бэм-Баверк, – устанавливается в том поясе, в пределах которого спрос и предложение находятся в равновесии»¹⁸⁹. Этот пояс может охватывать большее или меньшее пространство, в пределах которого колеблется цена; социальные отношения власти и зависимости определяют, на каком пункте в пределах этого пояса цена окончательно установится. Так, например, спрос и предложение могут быть в равновесии по отношению к товару – рабочей силы при самых различных ценах этого товара. Рабочий, естественно, стремится добиться наивысшей платы, но как бы низко ни упала заработная плата, она не откажется от продажи своего товара – рабочей силы, так как эта продажа необходима для его существования. Точно так же и капиталист предпочитает купить рабочую силу по возможно низкой цене, но как бы высока ни была заработная плата, если только она не поглощает всей прибыли, капиталист предпочтет давать эту плату полному прекращению предприятия. Таким образом, формула Бэма почти не имеет применения к данному случаю, ибо устанавливаемые ею пределы колебания цены оказываются слишком широки: формула устанавливает лишь крайние границы этих колебаний, никогда не достигаемые в действительности. На каком же пункте в этих пределах установится заработная плата, это зависит всецело от относительного экономического и социального могущества договаривающихся сторон.

Далее, рассматриваемое учение о ценности страдает чрезмерной абстрактностью и чрезмерным рационализмом. Оно исходит из предположения, что человек точно измеряет свои наслаждения и всегда предпочитает большее наслаждение меньшему. На самом же деле человек часто остается в нерешимости, какое наслаждение больше и какое следует предпочесть. Обыкновенно, он даже и не нуждается в точном измерении своих наслаждении, чтобы окончательно остановить свой выбор. Рутина и твердый, почти неизменный обычай определяют строй жизни огромного большинства людей. Потребитель покупает известный товар за определенную цену не потому, что он убежден в невозможности приобрести за те же деньги предмет, доставляющий ему большее удовлетворение, но просто по примеру других, потому что все покупают этот товар за эту цену. Поэтому розничные цены (от которых в конце концов зависят и оптовые) отличаются такой устойчивостью. Обычай является, следовательно, той силой, которая самым существенным образом влияет на коллективный и частью бессознательный процесс образования цен.

Правда, основой товарной цены остаются индивидуальные оценки покупателей, но раз цена образовалась, она, в свою очередь, влияет на эти последние. Таким образом возникает кажущаяся независимость товарных цен от индивидуальных расценок, овеществление цены, товарный фетишизм.

Слабые стороны теории предельной полезности суть, следовательно, слабые стороны индивидуалистической и рационалистической политической экономии, венцом которой является эта теория. Названная теория дает правильное решение проблемы ценности в ее абстрактной, неисторической форме; для удовлетворительного объяснения конкретных явлений образования цен в определенном историческом хозяйстве учение это должно быть восполнено социально-историческим рассмотрением вопроса. Товарная цена, подобно праву и нравам, есть коллективный результат частью бессознательных социальных процессов, в которых находят свое выражение господствующие в данном обществе отношения власти и зависимости социальных групп.

Глава VII. Прибавочная ценность

I. Теория прибыли Маркса. Труд как единственный источник прибыли. Независимость процента прибыли отдельных капиталистов от строения их капиталов и зависимость общего процента прибыли от строения общественного капитала.

II. Общественный процент прибыли и строение общественного капитала в различных отделах производства. Несовпадение действительного общественного процента прибыли и вычисленного на основании теории прибавочной ценности.

III. Движение общественного процента прибыли. Установленный Марксом закон падения процента прибыли. Мнимость этого закона. Изменение общественного процента прибыли под влиянием: 1) сокращения и 2) повышения производительности труда.

IV. Прибавочная ценность и прибыль. Независимость общественного процента прибыли от строения общественного капитала. Несостоятельность различная постоянного и переменного капитала.

На теории ценности покоится теория прибавочной ценности Маркса.

Хотя теория ценности логически предшествует этому последнему учению, теория прибавочной ценности является более важной частью всей теоретической конструкции, так как первое учение имеет значение лишь в качестве обоснования второго учения. Истинная цель всей конструкции заключается не в чем ином, как в доказательстве того, что доход капиталистов покоится на эксплуатации рабочего класса¹⁹⁰.

I

Теория прибыли Маркса должна представить объективное доказательство наличности таковой эксплуатации. Основанием этой теории является понятие абсолютной трудовой ценности. Исходя из него, Маркс совершенно последовательно приходит к заключению, что прибыль капиталистов, как и вообще весь доход, не основанный на труде, вытекает из присвоения капиталистами и другими имущими классами неоплаченного труда неимущих рабочих. Теория прибавочной ценности Маркса, являющаяся одновременно и теорией прибыли, есть необходимое следствие его теории ценности. Единственным источником прибыли капиталистов является, согласно этой теории, труд рабочих, занятых производством. Но так как только часть капитала затрачивается на уплату рабочим, в то время как другая состоит из средств производства, то всякая новая ценность, возникающая в процессе производства и поступающая капиталистам в виде прибыли, может быть создана только первой частью капитала, между тем как вторая часть играет при этом пассивную роль и не создает никакой новой ценности. Поэтому Маркс называет первую часть капитала переменным, а вторую – постоянным капиталом. Сущность теории прибыли Маркса заключается в утверждении, что только переменный капитал есть источник прибыли, а постоянный капитал играет при этом пассивную роль; именно этим утверждением теория Маркса отличается самым резким образом от всех этих теорий прибыли, которые не проводят никакого различия между заработной платой и средствами производства, поскольку дело идет о возникновении прибыли.

Между тем не подлежит ни малейшему сомнению, что на поверхности капиталистического мира нельзя заметить по отношению к образовано прибыли никакого различия между постоянным и переменным капиталом. Прибыль отнюдь не выше в тех предприятиях, в которых переменный капитал играет относительно большую роль, чем в тех, где преобладает постоянный капитал. Маркс не оспаривает этого факта, но старается, при помощи следующего рассуждения, согласовать его со своей теорией. «В различных отраслях производства, – говорит он, – производятся весьма различные массы прибавочной ценности благодаря различиям строения капитала. Поэтому и проценты прибыли первоначально весьма различны в различных отраслях производства. Но эти различные проценты прибыли выравниваются конкуренцией в один общий процент прибыли, являющийся средним процентом из всех их». Отдельные капиталисты «не получают в свою пользу всей прибавочной ценности, а следовательно, и прибыли, возникающей в их собственной отрасли производства, но лишь столько прибавочной ценности и прибыли, сколько приходится при равном распределении на все капиталы той ценности или прибыли, которая создается всем общественным капиталом в совокупности, во всех отраслях производства. Каждый затраченный капитал, каково бы ни было его строение, выручает в один год или другую единицу времени такую сумму прибыли на 100, сколько приходится за это время на долю этого капитала, как на определенную часть совокупного капитала общества. Поскольку дело идет о прибыли, различные капиталисты являются как бы простыми акционерами акционерного общества, между которыми прибыль распределяется пропорционально внесенным паям»¹⁹¹.

Против этих соображений нужно прежде всего указать, что предполагаемый Марксом процесс выравнивания первоначально различных процентов прибыли вследствие различия строения капитала измышлен Марксом ad hoc и ни малейшим образом не соответствует действительности. В капиталистическом хозяйстве, как оно есть в действительности, не существует никаких оснований ко всему этому процессу, ибо и «первоначальные» проценты прибыли в разных отраслях производства не зависят от строения капитала. Товарные цены, а следовательно, и процент прибыли, складываются на основе не абсолютной трудовой стоимости, но на основе капиталистических издержек производства; а ведь с этой последней точки зрения нет никакой разницы между затратой капитала в форме заработной платы или средств производства.

Не подлежит сомнению, что, поскольку дело идет об отдельных предприятиях, нельзя заметить никакой связи между строением капитала и процентом прибыли. «Отдельный капиталист, – говорит Маркс, – имеет основание думать, со своим ограниченным кругозором, что его прибыль создается не только трудом, занятым в его отрасли производства. Это совершенно верно для его прибыли… Сбережение труда – не только труда, необходимого для производства известного продукта, но и числа занятых рабочих, и большее употребление мертвого труда (постоянного капитала) являются экономически вполне правильными операциями, нисколько, по-видимому, не затрагивающими общий процент прибыли и среднюю прибыль. Каким же образом может быть в таком случае живой труд единственным источником прибыли, если уменьшение труда, затрачиваемого при производстве, не только, по-видимому, не затрагивает прибыли, но скорее является, при известных условиях, источником увеличения прибыли?»¹⁹².

Итак, Маркс усматривает «ограниченность капиталистического кругозора» во мнении, что средства производства играют такую же роль в создании прибыли, как и живой труд.

На самом же деле, утверждает Маркс, хотя прибыль отдельных капиталистов столь же зависит от постоянного, как и переменного капитала, прибыль всего класса капиталистов создается исключительно переменным капиталом. Закон прибавочной ценности господствует в основной области общественного распределения, именно в области распределения общественного дохода между отдельными общественными классами. Но что касается распределения общественного дохода в пределах того же класса, то оно подчиняется иным законам.

Если взять совокупность всех отраслей производства, то сумма товарных цен сравняется с суммой их трудовых ценностей: прибыли в отдельных предприятиях, не совпадающие с соответствующими суммами прибавочной ценности, не в силах поколебать общий закон прибавочной ценности, так как «все разрешается тем, что если в цене одного товара прибавочная ценность поступает капиталисту не полностью, зато в цене другого товара она поступает с избытком, почему и все уклонения цен производства от ценностей взаимно уничтожают друг друга»¹⁹³. Поэтому общественный процент прибыли, в противность процентам прибыли в отдельных отраслях производства, определяется строением общественного капитала, а именно: «1) строением капитала в различных отраслях производства… и 2) распределением совокупного общественного капитала на эти отрасли».

II

Теория прибавочной ценности может быть окончательно опровергнута лишь в том случае, если будет доказано, что и распределение общественного дохода между различными общественными классами не следует закону прибавочной ценности, и что общий процент прибыли, как в статическом состоянии, так и в своих изменениях совершенно не зависит от строения общественного капитала. Это я и постараюсь доказать в нижеследующем изложении.

Строение капитала различно не только в отдельных предприятиях, но и в целых отделах общественного производства. Можно допустить, что постоянный капитал играет наибольшую роль в производстве средств производства, а наименьшую – в производстве предметов потребления господствующих классов (иначе говоря, в производстве предметов роскоши). Нижеследующая схема должна иллюстрировать, каким образом при этом предположении распределяется и воспроизводится общественный доход¹⁹⁴.

Буквами с, р, п; я обозначаю средства производства, заработную плату и прибыль. Все числа взяты совершенно произвольно и должны выражать в миллионах рублей денежные цены (цены производства, по терминологии Маркса) затрат капиталов, цены прибылей и ежегодно производимых продуктов в соответствующих отделах общественного производства. Строение капитала в каждом отделе я принимаю различным, причем в первом отделе преобладает постоянный капитал, в третьем – переменный, а во втором – и тот и другой капитал по своим денежным цифрам равны. Проценты прибыли во всех трех отделах общественного производства приняты, соответственно общему закону равенства процентов прибыли, равными, и притом: равными 25-ти. Все произведенные товары находят сбыт – распределение общественного производства пропорционально.

Приведенная схема выражает все отношения производства и распределения в денежных ценах. Но позади товаров стоят люди, а позади цен – трудовые ценности, не совпадающие с ценами. В следующей схеме денежные цены превращены в соответствующие им трудовые ценности. При этом я предполагаю, что продолжительность рабочего дня и заработные платы, а следовательно, и уровни прибавочной ценности (отношение прибавочной ценности к переменному капиталу) одни и те же во всех отделах производства. Допустим, что в первом отделе производства ежегодно занято 150 тыс. рабочих. С помощью средств производства ценой в 180 млн. руб. они изготовляют продукт ценой в 300 млн. руб. Если трудовую ценность этого продукта обозначим через x, то трудовая ценность средств производства, затраченных на производство данного продукта, выразится ; мы получаем, следовательно, нижеследующее уравнение:

Трудовую ценность предметов потребления рабочих мы получим сходным образом. Трудовая ценность средств производства, затраченных на производство этих предметов, равна 375 ×80/300 тыс. рабочих годов, т.е. 100 тыс. рабочих годов. Число рабочих, занятых в этом отделе производства, относится к числу рабочих в первом отделе как 80/60, следовательно, равно 150 тыс. × 80/300 = 200 тыс. Вся трудовая ценность продуктов второго отдела равна, таким образом, 100 + 200 = 300 тыс. рабочих годов.

В третьем отделе трудовая ценность средств производства равна 375 × 40/30 = 50 тыс. рабочих годов. Число занятых рабочих равно числу рабочих в первом отделе, а трудовая ценность продукта равна, следовательно, 50 + 150 = 200 тыс. рабочих годов. Уровень общественной прибавочной ценности равен:

200 (общественная прибавочная ценность) / 300 (общественный переменный капитал) = 66,6%

Этот уровень, согласно предположению, относится в равной мере ко всем отделам производства. Таким образом мы приходим к следующей схеме.

Числа эти выражают в тысячах рабочих годов трудовые ценности производимых и потребляемых продуктов и являются, так сказать, переводом первой схемы из денежных цен в трудовые ценности. Сравнение обеих схем показывает, что все отношения распределения изменяются, смотря по тому, выражаем ли мы их в денежных ценах или трудовых ценностях. Так, например, общественный переменный капитал (заработная плата) равнялся в первой схеме 200/625 = 32% цены всего общественного продукта, а по своей трудовой ценности он достигает 300/875 = 34% ценности продукта. Процент прибыли по денежной цене равнялся 25, а по своей трудовой ценности общественная прибыль достигает 200/675 = почти 30% общественного капитала.

Таким образом, общественный процент прибыли оказывается различным, смотря по тому, вычисляется ли он по денежным ценам или же по трудовым ценностям товаров. Но какой же из этих двух различных процентов прибыли имеет реальное значение? Очевидно, процент, вычисляемый на основании денежных цен, так как прибыль возникает на основе денежных цен товаров. Таким образом, прибавочная ценность столь же мало устанавливает средний, общественный процент прибыли, как и проценты прибыли отдельных капиталистов в отдельных отраслях производства. Если бы средний, общественный процент прибыли устанавливался прибавочной ценностью, то он должен бы был быть иным, чем он есть в действительности. И это вполне естественно, так как относительные денежные цены общественного переменного капитала, постоянного капитала и прибыли не совпадают с их относительными трудовыми ценностями благодаря различиям строения капитала в соответствующих отделах общественного производства. Утверждение Маркса, что «все уклонения цен производства от ценностей взаимно уничтожаются» неверно: уничтожение уклонений имеет место лишь по отношению ко всей совокупности общественного продукта как целого, но не по отношению к его подразделениям на общественный капитал и прибыль, чем устанавливается общественный процент прибыли.

III

Таким образом, я показал, что общественный процент прибыли не совпадает с отношением прибавочной ценности к общественному капиталу. Остается исследовать, как влияют на процент прибыли изменения в строении общественного капитала. Отдельный капиталист, как справедливо замечает Маркс, убежден, что замещение рабочих машиной не может уменьшить его прибыли, а лишь увеличивает ее; это является в глазах капиталиста доказательством, что «труд не есть единственный источник прибыли». Но как раз на этом пункте теория прибавочной ценности может, по-видимому, праздновать свою самую блестящую победу. А именно – ей удалось, по мнению Маркса, установить чрезвычайно важный закон развития капиталистического хозяйства – закон тенденции процента прибыли к падению, каковой закон, по словам Маркса, является «тайной, над разрешением которой бьется вся политическая экономия со времен Адама Смита»¹⁹⁵. Закон этот до последней степени прост и кажется логическим следствием трудовой теории ценности в ее абсолютной форме. Прибыль капиталиста создается не всем капиталом, а лишь переменной его частью. Если та часть общественного капитала, которая состоит из средств производства (постоянный капитал), возрастает быстрее переменной его части, то процент прибыли должен, при прочих равных условиях, понизиться, ибо общая сумма капитала, на которую должна быть разделена сумма прибыли, растет, согласно предположению, быстрее, чем растет сумма прибыли (создаваемой только переменной частью капитала).

Этот относительно более быстрый рост постоянной части капитала Маркс признает, с полным основанием, основным законом капиталистического развития. Поэтому следует, как кажется, признать, что и тенденция к падению процента прибыли непосредственно вытекает из характера капиталистического развития.

Итак, закон падения процента прибыли составляет, по-видимому, логическое следствие абсолютной трудовой теории ценности. Но видимость эта обманчивая: на самом деле закон падения процента прибыли не следует из абсолютной трудовой теории ценности.

Я полагаю, что уже дал доказательство несостоятельности мнимого закона Маркса в своих русских статьях по данному вопросу, а также в своей немецкой книге о кризисах. Однако по той или иной причине предоставленные мною доказательства убедили весьма немногих и остались для большинства, как в России, так и за рубежом, совершенно непонятными. Ввиду этого я попытаюсь в настоящее время доказать тот же тезис в несколько иной, для большинства, быть может, более убедительной форме – на разборе конкретного числового примера.

Прежде всего, самая постановка задачи у Маркса неправильна. Нельзя сказать в общей форме, какое влияние на процент прибыли должно оказывать падение доли переменного капитала в общей сумме капитала, так как падение это оказывает различное влияние на процент прибыли в зависимости от причин такового падения. Оно может вызываться двумя причинами: 1) понижением производительности общественного труда и 2) повышением таковой производительности. Чтобы удовлетворительно разрешить задачу, поставленную Марксом, мы должны рассмотреть оба случая отдельно.

При этом мы воспользуемся тем же методологическим приемом, к которому прибегали выше – схематическим изображением всего данного процесса в его общей форме. Маркс приходит к своему закону очень просто: он предполагает, что постоянный капитал возрастает, а переменный остается прежним – и процент прибыли падает. Но каким образом происходит возрастание постоянного капитала – об этом он умалчивает, как будто бы этот добавочный капитал падал с неба. Мы же постараемся анализировать этот процесс во всех его фазисах, с начала до конца. Его началом является, очевидно, изготовление добавочного постоянного капитала, а концом – общественное производство на новой технической основе и при новых условиях расценки продуктов.

Нижеследующая схема относится к первому случаю падения доли переменного капитала, когда это падение, равнозначащее с повышением доли постоянного капитала, вызывается сокращением производительности общественного труда. Я предполагаю, что, например, вследствие истощения рудников и почвы затрата труда для добычи руды, угля, пшеницы, хлопка и вообще всякого сырья значительно возросла, что ведет к повышено трудовой ценности единицы общественного продукта на 25%. Это побуждает капиталистов затрачивать часть их прибыли на производство постоянного и переменного капитала, трудовая ценность которого возросла. Чтобы приблизиться к капиталистической действительности, я предполагаю далее, что возрастание трудовой ценности единицы продукта (следовательно, и предметов потребления рабочих) ведет к понижению реальной заработной платы (т. е. количества предметов потребления, поступающих в распоряжение рабочих) на 10%. Число рабочих, занятых в общественном производстве, не испытывает, согласно предположению, перемены. Никакого накопления капитала не происходит, кроме вынужденного повышением трудовой стоимости постоянного и переменного капитала. Все числа вы нижеследующей схеме иные, чем в вышеприведенных схемах.

Все числа в этой схеме выражают трудовые ценности соответствующих продуктов. Распределение общественного производства пропорционально – все произведенные товары находят сбыт. Сокращение производительности труда происходит в первом фазисе. Поэтому капиталисты принуждены из их общей прибыли, сумма которой равна 125 + 56,25 + 18,75 = 200 единиц трудовой ценности, скажем, миллионов рублей, оставит для своего личного потребления только 75 млн. руб. Остальные 125 млн. руб. превращаются в капитал: возрастание трудовой стоимости средств производства на 25% вызывает добавочную затрату постоянного капитала в размере 100 млн. руб. (в производстве первого фазиса занято средств производства на сумму 250 + 112,5 + 37,5 = 400 млн. руб.), а столь же значительное возрастание стоимости предметов потребления рабочего класса при одновременном понижении реальной заработной платы на 10% ведет к возрастанию переменного капитала на 25 млн. руб. (переменный капитал первого фазиса составляет 125 + 56,25 + 18,75 = 200 млн. руб.; если бы рабочие продолжали получать ту же сумму предметов потребления и после увеличения ценности последних, то переменный капитал достиг бы 250 млн. руб.; но так как реальная заработная плата, согласно предположению, упала на 10%, то переменный капитал второго фазиса составляет 225 млн. руб.).

Второй фазис представляет собой распределение общественного производства после произошедшего понижения производительности общественного труда. Трудовая ценность общественного продукта второго фазиса должна превосходить на 100 млн. руб. ценность продуктов первого фазиса, так как число рабочих в обоих фазисах одно и то же, но ценность средств производства, занятых в производстве второго фазиса, превосходит ценность средств производства первого фазиса на 100 млн. руб. (согласно трудовой теории ценности, эта ценность должна войти в неизмененном виде в состав ценности изготовленного продукта). Ценность всего общественного продукта второго фазиса равна, таким образом, 900 млн. руб. (800 млн. руб., ценность продукта первого фазиса + 100, возрастание ценности продукта второго фазиса). Ценность всего капитала того же фазиса составляет (277,8 + 125 + 97,2) = 500 млн. руб. постоянного капитала + (125 + 56,5 + 43,7) = 225 млн. руб. переменного капитала, = 725 млн. руб. Прибыль второго фазиса равна 900—725 = 175 млн. руб.

Процент прибыли первого фазиса был 200/600 = 33,3%, второго же фазиса 175/275 = 24,1%. Процент прибыли, следовательно, значительно понизился, несмотря на сокращение реальной заработной платы.

Таким образом, перед нами рассмотренный Марксом случай падения процента прибыли. Не пришлось ли мне дать новое подтверждение закона Маркса вместо его опровержения?

Конечно, не подлежит сомнению, что при известных условиях повышение строения общественного капитала сопровождается падением процента прибыли. Каковы же эти условия? Приведенная схема относится к тому случаю относительного сокращения переменного капитала, когда это сокращение вызывается понижением производительности общественного труда. Но повышение строения общественного капитала может вызываться и другой причиной – повышением производительности общественного труда. Прогресс техники ведет к увеличению основного капитала (машин, орудий труда и пр.), а повышение производительности труда вызывает увеличение массы сырья, перерабатываемого рабочими, благодаря чему заработная плата должна составлять по мере прогресса техники все меньшую долю общей затраты капитала.

Я подвергну анализу при помощи своих схем также и этот второй случай повышения строения капитала. Весь процесс начинается, очевидно, с изготовления добавочных средств производства. Вторым его фазисом (который, впрочем, лишь теоретически может быть обособлен от третьего и в действительности совпадает с этим последним) является производительное потребление этих добавочных средств производства. В третьем фазисе увеличенная масса изготовленного продукта поступает в общественное производство и потребление, ценность единицы общественного производства и все общественное производство приходит в соответствие с новыми условиями техники.

При построении нижеследующей схемы я предположил, что капиталисты единовременно затрачивают половину своей прибыли на изготовление добавочных средств производства, а затем вновь сами потребляют всю свою прибыль. Число рабочих принято неизменным. Дальше предположено, что введение новых технических приемов повышает производительность труда на 25% (т. е. на столько же увеличивается количество производимых продуктов). В то же время я принимаю, чтобы не казаться сторонником «железного закона заработной платы», что и рабочие выигрывают от поднятия производительности общественного труда: их реальная заработная плата возрастает на 10%. Выводя свой закон падения процента прибыли, Маркс предполагал, что реальная заработная плата не испытывает перемены. При моем допущении процент прибыли должен, очевидно, упасть еще сильнее, и действие закона Маркса обнаружится в еще более резкой форме.

Распределение общественного производства принято в схеме пропорциональным. Первый фазис заканчивается изготовлением добавочных средств производства на сумму 100 млн. руб. (половины всей суммы прибыли этого года, равной 125 + 50 + 25, т. е., 200 млн. руб.). Таким образом, ценность постоянного капитала второго фазиса превышает таковую же первого фазиса на 100 млн. руб. В третьем фазисе ценность постоянного и переменного капитала изменяется соответственно новым техническим условиям производства.

Количество средств производства, произведенных в конце первого фазиса, остается неизменным и в третьем фазисе (так как добавочный продукт, создаваемый повышением производительности труда, не накопляется, но входит в состав потребительного фонда общества). Но общее количество общественного продукта с конца второго фазиса возрастает, а трудовая ценность единицы общественного продукта понижается на 20% (ибо производительность труда повысилась, согласно предположению, на 25%). Так как в конце первого фазиса средств производства произведено на 500 млн. руб., то в третьем фазисе, благодаря падению трудовой ценности единицы продукта, то же количество средств производства должно иметь трудовую ценность, выражаемую в 400 млн. руб. Число рабочих остается во всех фазисах неизменным. Если бы рабочие располагали в третьем фазисе лишь тем же количеством предметов потребления, как и в первом фазисе, то трудовая ценность переменного капитала 3-го фазиса понизилась бы на 20%, т. е. спустилась бы до 160 млн. руб. Но так как, согласно предположению, реальная заработная плата рабочих повышается в третьем фазисе на 10%, то переменный капитал 3-го фазиса выразится суммой 160 × 11/10= 176 млн. руб.

Трудовая ценность всего общественного продукта третьего фазиса должна превышать на 100 млн. руб. трудовую ценность продукта первого фазиса, так как на 100 млн. руб. повысилась в конце 1-го фазиса трудовая ценность средств производства, которая и должна перейти без перемены в изготовленный продукт, а число рабочих, занятых во всех фазисах, остается неизменным.

Капитал третьего фазиса равен 400 (постоянный капитал) + 176 (переменный капитал), следовательно, 576. Прибыль капиталистов мы узнаем, вычтя из ценности всего общественного продукта ценность затраты капитала. Прибыль 3-го фазиса равна, следовательно, 900 – 576 = 324 млн. руб. Процент прибыли до введения новых средств производства был 33,33% (200/600), а после этого приблизительно 56% (т. е., несмотря на повышение реальной заработной платы рабочих, процент прибыли значительно возрос¹⁹⁶.

Таким образом, повышение строения общественного капитала оказывает противоположное влияние на процент прибыли в зависимости от причины этого повышения: если строение общественного капитала повышается вследствие падения производительности общественного труда, то процент прибыли понижается; процент этот, наоборот, возрастает, если строение общественного капитала повышается вследствие поднятия производительности общественного труда. Впрочем, очевидно, что это противоречило бы всем законам хозяйства, если бы такие противоположные моменты, как повышение и понижение производительности общественного труда, оказывали одно и то же влияние на процент прибыли.

Какой же случай – понижения или повышения производительности труда – имел ввиду исследовать Маркс? Очевидно, второй случай, так как лишь второй случай соответствует действительному ходу капиталистического развития. Так, Маркс говорит, что повышение строения общественного капитала «есть лишь иное выражение развития производительной силы общественного труда, развития, выражающегося в том, что благодаря растущему применению машин и основного капитала рабочими перерабатывается в единицу времени большее количество сырых и вспомогательных материалов, т. е. затрачивается на переработку единицы продукта меньшее время»¹⁹⁷. Маркс предполагал выяснить влияние на процент прибыли именно этого момента. Но с ним случилось удивительное quiproquo. Вместо того, чтобы рассмотреть влияние повышения производительности общественного труда на процент прибыли, он рассмотрел противоположный случай – понижения производительности общественного труда, – и таким образом пришел к своему закону падения процента прибыли. Приведенные соображения доказывают, однако, что это не только не есть истинный закон движения прибыли, но что истинно как раз обратное: «развитие производительной силы общественного труда» имеет тенденцию не понижать, а повышать процент прибыли¹⁹⁸.

Этот последний закон как тенденция есть весьма важный момент капиталистического развития. Но лишь как тенденция, действие которой больше или менее уничтожается другими тенденциями противоположного характера. Среди этих последних тенденций можно отметить следующие:

1) удлинение периодов оборота общественного капитала. Всякое замещение рабочих машинами имеет тенденцию увеличивать долю основного капитала на счет оборотного – иными словами, замедлять обращение капитала. С другой стороны, более интенсивное использование основного капитала, ускорение транспорта и все технические улучшения, направленные к сокращению времени производства, имеют тенденцию сокращать время обращения общественного капитала. Таким образом, перед нами два момента, действующие в противоположном направлении на скорость обращения капитала. Но можно, по-видимому, признать, что действие первого момента сильные и что обращение общественного капитала по мере развития капиталистического хозяйства замедляется, а это весьма существенно препятствует поднятию процента прибыли;

2) сокращение рабочего дня;

3) повышение реальной заработной платы рабочих, занятых в капиталистической промышленности. Как мы видели, повышение это должно быть весьма значительным, чтобы преодолеть тенденцию к повышен процента прибыли. Но можно думать, что повышение реальной заработной платы в крупной промышленности (в развитии которой всего резче наблюдается повышение строения капитала) в новейшее время было достаточно велико, чтобы существенно воспрепятствовать повышению процента прибыли;

4) повышение других форм нетрудового дохода на счет прибыли капиталистов; так, например, колоссальное повышение ренты с городских земель;

5) повышение на счет прибыли капиталистов доли общественного дохода, поступающей в пользу государства путем налогов.

Все эти тенденции вполне или отчасти уничтожают действие тенденции процента прибыли к повышению. Но эта последняя тенденция сохраняет свое реальное значение, будучи не чем иным, как капиталистическим способом выражения того факта, что количество прибавочного продукта, находящегося в распоряжении общества, относительно и абсолютно возрастает¹⁹⁹.

IV

Таким образом, мною доказано, что общественный процент прибыли столь же мало зависит от строения общественного капитала, как и проценты прибыли в отдельных отраслях производства. Замещение живого труда материальными средствами производства не в силах само по себе понизить процента прибыли; процент этот повышается или понижается в зависимости от изменения производительности труда, но совершенно независимо от распределения общественного капитала на постоянную и переменную часть. Если бы мы предположили, что благодаря замещению рабочих машинами и другими средствами производства число рабочих абсолютно сокращается, то, разумеется, и трудовая ценность прибыли, при прочих равных условиях, должна была бы сократиться; но ввиду того, что, как это показано в моей немецкой книге о кризисах, такое замещение ведет к еще большему падению трудовой ценности капитала, то и замещение рабочих машинами создает тенденцию не к понижению, а к повышению процента прибыли. Строение капитала определяет, следовательно, не процент прибыли, но трудовую ценность прибыли.

Выше было показано, что реальный общественный процент прибыли, благодаря различию строения общественного капитала в различных отделах общественного производства, не совпадает с вычисленным на основании теории прибавочной ценности. Теперь мы видим, что и изменения общественного процента прибыли происходят совершенно независимо от изменения строения общественного капитала. Между тем сущность теории прибавочной ценности, поскольку она стремится объяснить реальные факты образования капиталистической прибыли, заключается в утверждении, что живой труд и средства производства играют различную роль в образовании прибыли, что источником прибыли является лишь переменный капитал. Я же доказал, что, поскольку дело идет о проценте прибыли, нельзя заметить никакого различия между постоянным и переменным капиталом: замещение рабочих средствами производства не создает тенденции прибыли к падению. Этим самым я доказал, что теория прибавочной ценности как теория образования и изменения процента прибыли частью неверна, частью лишена содержания. Маркс усматривал ограниченность кругозора капиталиста в его убеждении, что процент прибыли совершенно не зависит от строения капитала. Но мы видели, что Маркс пришел к своему закону падения процента прибыли лишь при помощи ряда логических ошибок. Исходя из той же теории прибавочной ценности, мы пришли к заключению, что и по отношению к общественному проценту прибыли мнение капиталиста совершенно основательно. Различение постоянного и переменного капитала, поскольку дело идет о процент прибыли (а только по отношению к прибыли различение это и может иметь смысл), оказывается, таким образом, совершенно излишним: та часть капитала, которую Маркс называет постоянной, является таким же источником прибыли, как и та, которую Маркс называет переменной. Таким образом, вся теория прибыли Маркса падает: «вульгарные» экономисты и капиталисты-практики, признающие весь капитал, без различия, источником прибыли, были совершенно правы.

Глава VIII. Прибавочный труд и нетрудовой доход

I. Прибавочный труд. Социально значение прибавочного труда. Принуждение как основа прибавочного труда.

II. Социальная основа нетрудового дохода. Каждый доход такого рода основывается на социальной эксплуатации. В чем состоит эксплуатация с точки зрения различных теорий прибыли.

III. Условия, определяющие высоту нетрудового дохода. Критика теории производительности капитала. Капитал как средство поддержания жизни рабочих и как средство производства. Производительность труда и доля капиталиста в трудовом продукте как условия, определяющие высоту процента прибыли.

Как теория прибыли учение о прибавочной ценности должно быть, безусловно, отвергнуто. Но, подобно тому, как абсолютная трудовая теория ценности, несмотря на все свои недостатки, содержит в себя здоровое социальное ядро, точно так же содержит в себя некоторую важную истину и теория прибавочной ценности.

I

«Правильна или неправильна теория ценности Маркса, – совершенно верно замечает Бернштейн, – это совершенно безразлично для доказательства существования прибавочного труда»²⁰⁰. Понятие прибавочного труда так же необходимо для социальной науки, как и понятие трудовой стоимости. Очевидный факт, что в капиталистическом обществе, как и в обществе, основанном на крепостном или рабском труде, часть общества работает без соответствующего трудового эквивалента на другую. Неимущие рабочие, очевидно, принуждены уступать в пользу имущих классов больше труда, чем получают от них обратно в виде заработной платы.

Факт этот слишком ясен и бесспорен, чтобы нуждаться в доказательствах. Однако значение его для понимания социальных отношений господствующей системы хозяйства не так просто, как это может показаться с первого взгляда. Так, например, Бэм-Баверк отнюдь не был удовлетворен приведенным указанием Бернштейна на факт прибавочного труда. «Можно было бы с одинаковым правом доказать, – говорит он, идя в этом отношении далее физиократов, – что все остальное человечество живет эксплуатацией земледельческих классов; ибо, в конце концов, неоспоримо, что продукты, создаваемые земледельческими рабочими, служат для поддержания существования и других людей»²⁰¹. Г. Франк замечает в своей выдающейся книге о теории ценности Маркса, что «если одна часть общества дает другой больше труда, чем получает от нее, то ведь вторая дает первой больше капитала или больше земли, и мы с тем же правом могли бы сказать, что рабочие пользуются «прибавочным капиталом» или прибавочной землей» тех классов общества, которым они отдают свой прибавочный труд»²⁰².

Материальные факторы производства – земля и капитал – столь же необходимы для производства, как и труд. Каждый из этих факторов производства принадлежит особому общественному классу. Поэтому кажется вполне естественным и справедливым, чтобы каждый класс имел свою долю участия в общественном продукте, а следовательно, и понятие прибавочного труда кажется, хотя формально и правильным, но столь же бесполезным и бессодержательным, как понятия прибавочного капитала и прибавочной земли.

Подобные рассуждения могут иметь очень убедительный вид; тем не менее, я считаю их основанными на полнейшем непонимании истинной сути дела. Земля и капитал, действительно, так же необходимы для производства, как и труд; однако этого отнюдь нельзя сказать о праве частной собственности на землю и капитал: земля и капитал нисколько не потеряют своих производительных свойств, если перейдут в руки рабочего. Капиталист дает рабочему капитал – внешний предмет, не составляющей части его личности, между тем как рабочий дает капиталисту свой труд, следовательно, самого себя, свою личность. Работа и капитал или земля несоизмеримы друг с другом, так как рабочий есть человеческая личность, между тем как капитал и земля суть лишь простые предметы, средства хозяйства. Поэтому факт присвоения прибавочного труда указывает на социальный гнет, на подавление одних общественных классов другими, ибо только под влиянием внешнего принуждения человек может затрачивать свои жизненные силы на поднятие хозяйственного благосостояния лиц других общественных классов. Присвоение прибавочного труда доказывает, следовательно, что равноправность всех граждан того же государства, признаваемая современными правовыми воззрениями, терпит, на деле, благодаря господствующей системе хозяйства, полное крушение.

II

Доход, не основанный на труде, и присвоение неработающими прибавочного труда суть, в действительности, одно и то же социальное явление, рассматриваемое с различных сторон. Маркс попытался своей теорией прибавочной ценности дать теоретическое объяснение нетрудовому доходу. Но попытка его совершенно не удалась, благодаря, главным образом, неправильному пониманию задачи, подлежавшей разрешению.

А именно, Маркс поставил себе задачей доказать при помощи известной теории ценности, что доход, не основанный на труде, вытекает из эксплуатации рабочего. Но категория хозяйственной ценности по самому своему существу не пригодна для обнаружения социального содержания известной системы хозяйства. Характерная особенность этой категории в том именно и заключается, что социальные отношения скрываются в ней под маской вещей. Категории ценности свойствен характер фетиша. Социальные отношения хотя и выражаются в товарной цене, но лишь под формой отношений товаров. Если же устранить товарную цену, то исчезает и меновая ценность, к существу которой принадлежит эта форма.

Для обнаружения социального содержания дохода, не основанного на труде, не требуется исходить из какой бы то ни было теории ценности. Весьма распространенное мнение, что социалистическая критика существующего хозяйственного строя должна неизбежно опираться на абсолютную трудовую ценность, основано на грубом недоразумении²⁰³. Правда, основатели так называемого научного социализма – Прудон, Ротбертус, Маркс – исходили из этой теории, но именно в этом и заключается ненаучная сторона новейшего социализма. Более ранний, так называемый утопический социализм был в этом отношении гораздо научнее, так как он не стремился к невозможному объективному обоснованию своих социально-этических требований.

Для доказательства того, что доход, не основанный на труде, основывается на насилии, социальном гнете, достаточно сослаться на очевидный факт, что рабочие работают в пользу капиталистов не из любви к ним и не из любви к делу, а из необходимости, по нужде. Если бы рабочие обладали средствами существования и производства, то они работали бы на себя, а не на капиталиста. Никакая теория прибыли не в силах ослабить значение этого основного факта, хотя многие теории стремились к этому. Так, Сэ, основатель так называемой производительной теории прибыли, полагал, что, признав ренту, прибыль и заработную плату оплатой производительных услуг трех факторов производства, он доказал правомерность нетрудового дохода. Но вопрос о производительности капитала и земли не имеет ничего общего с вопросом о социальном характере дохода капиталиста и землевладельца. Если бы прирост ценности, образующий процент на капитал, был таким же естественным продуктами капитала, как яблоко яблони, то все же получение прибыли оставалось бы связанным с владением капиталом. Между тем нельзя понять, почему капитал, а вместе с ним и прибыль, должны непременно принадлежать неработающему капиталисту, а не работающему действительному производителю. Прибыль остается, и с точки зрения производительной теории, доходом, не основанном на труде, иначе говоря, доходом, основанным на присвоении неработающими прибавочного труда работающих.

Теория земельной ренты Рикардо усматривает причину земельной ренты в естественном различии плодородия различных земельных участков. Рикардо определяет земельную ренту как «цену, платимую за первоначальную и неистощимую производительную силу земли». Однако из этого учения никак нельзя вывести, что доход земельного собственника есть правомерная форма дохода – известно, что, именно исходя из теории Рикардо, Генри Джордж пришел к своему требованию полного уничтожения частной собственности на землю.

Таким образом, методологически совершенно неправильно усматривать в производительной теории аргумент против теории эксплуатации труда. С точки зрения правильно понятой производительной теории, эксплуатация рабочих имущими классами заключается, конечно, не в том, что капитал в соединении с трудом создает некоторый избыток ценности, но в том, что неработающие классы лишают рабочих этого избытка и присваивают его себе.

Новейший представитель производительной теории – Фридрих Визер, по-видимому, понимает это. «Отчисление из общей выручки производства долей капитала, земли и труда соответственно действительной производительности последних, – говорит он, – есть естественное правило хозяйства, необходимое для всякого хозяйства, современного, как и коммунистического. Быть может, было бы справедливо, чтобы вся выручка производства поступала в распоряжение рабочих как их единоличный доход, но, во всяком случае, если бы это было и так, правильное хозяйство требовало бы отнесения соответствующих долей общего продукта производства на счет факторов производства пропорционально их действительному участию в производстве в видах достижения в будущем наиболее выгодной комбинации этих факторов в производстве»²⁰⁴.

В другом месте Визер указывает на то, что «проблема расчисления долей общего продукта производства на счет того или иного средства производства должна быть совершенно отдалена от проблемы распределения народного дохода»²⁰⁵ и исходит во всем своем дальнейшем исследовании естественных правил такого расчисления из предположения коммунистического государства, в котором весь продукт принадлежит работающей общине. Вопрос о правилах расчисления продукта на счет различных факторов производства не имеет, таким образом, ничего общего с вопросом о социальном происхождении и значении дохода, не основанного на труде. Можно считать землю и капитал производительными или нет – доход землевладельца и капиталистов, во всяком случае, должен быть признан вытекающим из социальной эксплуатации, из социального гнета и насилия.

Теория прибыли Бэм-Баверка столь же мало может быть аргументом против теорий эксплуатации. Но в противоположность Визиру, Бэм-Баверк этого не осознает. По его мнению, ему удалось доказать, что «в существе процента на капитал не заключается ничего несправедливого»²⁰⁶. Это могло бы быть верным, если бы вопрос о проценте был совершенно отделен от иного вопроса: кто именно, какой общественный класс получает этот процент. Кстати же, Бэм-Баверк говорит, как и Визир, о проценте в социалистическом государстве. Но он хочет также доказать справедливость и дохода капиталистов и попадает, благодаря этому, в очевидное противоречие с самим собой. Так, он спрашивает: «кто такие капиталисты?» и отвечает: «это счастливые обладатели известного имущества, не нуждающиеся в нем для своих потребностей данного времени»²⁰⁷. А что такое рабочие? Это люди, «готовые, вследствие невозможности приложить свой труд за свой собственный счет, продать свой будущий трудовой продукт за значительно меньшую сумму наличностью»²⁰⁸. Итак, капиталисты суть – имеющие, а рабочие – неимущие люди.

Признав таким образом, что доход капиталистов основывается на владении имуществом, иначе говоря, на принуждении, Бэм-Баверк удивительным образом приходит к заключению, что конкуренция капиталистов «не оставляет места для эксплуатации неимущих»²⁰⁹. Заключение это крайне непонятно, так как конкуренция капиталистов, очевидно, недостаточна, чтобы сделать их неимущими, а пока остаются имущие и неимущие, до тех пор остается и социальное неравенство, иными словами – эксплуатация, ибо никто не решится серьезно утверждать, что неравенство распределения имущества между различными общественными классами обусловливается различием личных свойств людей, образующих эти классы. Рабочие, очевидно, предпочли бы быть в положении «счастливых обладателей имущества»; а если что-либо мешает им попасть в это счастливое положение, то, во всяком случае, не их личные свойства, а социальные отношения власти и зависимости.

Точно так же и теория воздержания не может предоставить капиталистической прибыли в ином свете. Эта теория нисколько не отрицает, что прибыль есть доход, основанный на владении, и что величина этого дохода зависит от размеров владения. То же самое «воздержание» выражается в весьма различной денежной сумме прибыли, смотря по величине капитала, находящегося во владении данного лица. Отношения владения, иначе говоря, социальные отношения власти и зависимости остаются и с этой точки зрения основой капиталистического дохода.

Только та теория прибыли, которую Бэм-Баверк называет рабочей теорией, усматривающая в прибыли капиталиста плату за его собственный труд по руководству предприятием, стоит на принципиально иной точке зрения, так как только эта теория отрицает существование в капиталистическом обществе дохода, не основанного на труде. Но эта теория опровергается уже самым фактом процента прибыли – тем, что прибыль начисляется в процентах на капитал и, следовательно, находится в связи с величиной последнего; иными словами, «заработная плата» капиталиста определяется не его трудом, но его имуществом²¹⁰. Таким образом, мы возвращаемся к признанию капиталистического дохода тем, что он есть на самом деле – доходом, основанным на владении, а следовательно, и на социальной эксплуатации, социальном гнете, ибо только социальное принуждение может делать одних людей, без всякой заслуги с их стороны – богатыми, а других людей, без всякой их вины – бедными.

Как бесспорен факт, что не весь доход основывается на труде лица, получающего доход, точно так же бесспорно и то, что социальная эксплуатация есть основа всех доходов, вытекающих из владения имуществом.

III

Теория производительности капитала пытается объяснить капиталистическую прибыль технической производительностью капитала. Это объяснение кажется весьма правдоподобным, так как, действительно, с точки зрения технического процесса производства нет принципиального различая между рабочим и его инструментами. Это в особенности ясно по отношению к машине, исполняющей те же технические операции, которые раньше исполнялись ручным трудом. Поскольку человек является в процессе производства механической силой, он ничем не отличается от других механических сил.

Введение улучшенных процессов и средств производства ведет к увеличению массы производимого продукта; по-видимому, вполне естественно рассматривать этот прибавочный продукт как создание новых средств производства. Таким образом, производительная теория приходит к заключению, что прибавочный продукт, поступающий в пользу капиталиста (иными словами – его прибыль), создается его собственным капиталом.

Эта теория прибыли остается поныне господствующей среди тех экономистов, которые отвергают теорию эксплуатации. Бэм-Баверк резко критиковал эту теорию, но его критика не была и не могла быть удачной, так как сам критик стоит на почве названной теории, являющейся основанием всего его учения о капитале. А именно, Бэм-Баверк называет капиталом «совокупность промежуточных продуктов, возникающих на отдельных этапах окольного пути производства»²¹¹, что сводится, несмотря на свою для многих непонятную форму, к обычному определению капитала как «произведенных средств производства». Дальше Бэм-Баверк признает «одним из самых основных и важных положений всего учения о производстве то, что окольный путь производства, (употребление средств производства. М. Т.-Б.) ведет к увеличению производимого продукта»²¹², или, иными словами, «что (разумеется, целесообразное) удлинение пути производства ведет к образованию некоторого избыточного продукта»²¹³.

Исходя из этого положения, Бэм-Баверк приходит к своей теории прибыли. «Человек, – говорит он, – может изготовлять нужные ему предметы потребления или непосредственно, или через посредство промежуточных продуктов, называемых капиталом. Этот последний способ производства требует пожертвования времени, но сопровождается увеличением массы продукта, сопутствующим, хотя и в меньших размерах, каждому дальнейшему удлинению пути производства»²¹⁴. Возникающий таким образом прибавочный продукт капиталистического производства и образует собой, согласно Бэм-Баверку, прибыль капиталиста.

Очевидно, что техническая производительность капитала представляется Бэм-Баверку не меньше, чем и Визиру, Маршалу, Менгеру или другим современным представителями теории производительности²¹⁵естественной ценовой капиталистической прибыли.

Я указал выше на то, что теория производительности не может доказать социальной справедливости дохода, не основанного на труде. Она может быть неоспорима, и все же теория эксплуатации сохранит всю свою силу. Но я отнюдь не считаю теорию производительности неоспоримой или даже просто верной, так как она не дает, по моему мнению, удовлетворительного объяснения происхождения капиталистического дохода. Основная ошибка теории производительности (включая сюда и теорию Бэм-Баверка) заключается в том, что она ставит в связь получение прибыли с введением улучшенных средств производства. Капитал, приносящий прибыль, является в глазах теоретиков этого направления всегда в виде инструментов и машин, употребление которых увеличивает массу производимых продуктов. Но происхождение капиталистической прибыли, или, вообще – дохода, не основанного на труде, не имеет ничего общего с введением улучшенных орудий труда. Правда, всякий доход, не вытекающий из труда, вытекает из владения имуществом; но основой его является владение не столько орудиями труда, сколько средствами существования рабочих.

Это чувствовал Джевонс, определив капитал как «совокупность предметов, служащих для поддержания существования рабочих, занятых производством»²¹⁶. Как рабочий является более основным и важным фактором производства, чем его орудия труда, точно так же и капитал в форме средств существования рабочих является более основным и первоначальным капиталом, чем капитал в форме «произведенных средств производства», ибо последняя, согласно определению, суть продукт рабочего. Поэтому, всякая теория, желающая дать научное объяснение доходу капиталистов, должна объяснить его в его самой основной и чистой форме – в форме дохода, вытекающего из обладания средствами существования рабочих.

Если же проблема прибыли будет поставлена таким образом, то станет очевидным, что так называемая производительность капитала совершенно ни при чем в возникновении дохода капиталистов. Ибо что может быть нелепее противопоставления в качестве особого фактора производства средств существования рабочих самим рабочим? Правда, рабочие не могут не только работать, но даже и жить без помощи средств к существованию. Но производительность средств существования именно и выражается в труде рабочего; мы сосчитали бы дважды одно и то же, если бы стали говорить о производительности средств существования рабочих и производительности самих рабочих, как о чем-то особом и независимом друг от друга.

Если мы признаем труд особым фактором производства, то мы, очевидно, не имеем права приписывать производительную силу также и средствам существования рабочих. Хлеб и мясо – не суть факторы производства, таковым является рабочий, питающийся ими.

Но обладание средствами существования есть необходимое условие всякого труда, а следовательно, и всякого производства. Рабочий, лишенный средств к существованию, неизбежно попадает в экономическую зависимость от лица, владеющего средствами к существованию, и это лицо получает возможность принудить рабочего уступить ему большую или меньшую часть произведенного продукта. То же нужно сказать и о средствах производства: они также необходимы для производства, и обладание ими, при отсутствии их у рабочего, дает возможность владельцу присваивать себе часть продукта производства.

Родбертус дал окончательное решение вопросу о происхождении дохода, не основанного на труде. «Рента, – говорит этот превосходный мыслитель, – покоится на двух необходимых предварительных условиях. Во-первых, не может быть ренты, если труд не создает более, чем требуется рабочему для продолжения труда, ибо без этого избытка, никто не может, не работая, регулярно получать доход. Во-вторых, не может быть ренты, если не существует учреждений, лишающих рабочих целиком или частью этого избытка и передающих его другим, неработающим, ибо рабочие по самому существу дела первоначально владеют своими продуктом. Что труд создает этот избыток, это вытекает из условий хозяйства, а именно из повышения производительности труда. Что этот избыток частью или целиком отымается у рабочих и передается другим, это вытекает из существующего права, которое, будучи основано на насилии, может лишать рабочих их продукта лишь путем постоянного принуждения»²¹⁷.

Доход, не основанный на труде, подразделяется, прежде всего, на земельную ренту и прибыль. Подразделение это вытекает из того, что между средствами производства, а следовательно, и существования, некоторые не созданы людьми и связаны с землей, а другие создаются самими людьми. Землевладельцы владеют средствами существования и производства первого рода, капиталисты – второго. Между тем, благодаря естественным различиям почвы, трудовой продукт на различных земельных участках весьма различен. Владелец более плодородного участка может потребовать в свою пользу всего избыточного продукта на этом участке. Таким образом возникает дифференциальная земельная рента, законы которой установлены Рикардо.

От этой дифференциальной ренты следует отличать монопольную земельную ренту, получаемую и с самого худого участка и вытекающую из самого права собственности на землю. «Собственность на землю как известное ограничительное право остается и в том случае, когда дифференциальная рента исчезает»²¹⁸. В этом случае создает ренту монополия земельной собственности сама по себе, а не различия естественных свойств земельных участков.

Доход капиталистов, прибыль, определяется другими моментами. Капитал – продукт не природы, но самих людей. А так как владение капиталом есть необходимое предварительное условие производства, то капиталисты имеют возможность присвоить себе часть продукта производства. Высота общественного процента прибыли зависит от двух моментов: от производительности общественного труда, т. е. от общей суммы продукта, производимого при помощи данной единицы труда в данную единицу времени, и от доли капиталистов в этом продукте.

Чем производительные труд, тем больше и прибавочный продукт – та часть произведенного продукта, которая остается за покрытием всего необходимого для продолжения производства (т. е. необходимых средств к существованию рабочих, занятых производством, и израсходованных средств производства). Прибавочный продукт распределяется между различными классами общества. Каждый класс стремится присвоить возможно большую долю общественного продукта, и потому доля каждого класса устанавливается общественной борьбой. Доля капиталистов тем больше, чем они могущественные сравнительно с рабочими и другими общественными классами.

Как выше указано (в главе VI), не существует никакого определенного закона относительно высоты заработной платы, низшую границу которой образуют средства существования, необходимые для жизни рабочего, а высшая граница определяется всем трудовым продуктом рабочего (за вычетом израсходованных в процессе производства средств производства). Заработная плата колеблется между этими крайними границами, и так как капиталисты являются сильнейшей стороной, то заработная плата фактически устанавливается ближе к низшей, чем к высшей границе. Правда, заработная плата повышается под влиянием повышения производительности труда, но, надо думать, что при капиталистическом способе хозяйства заработная плата никогда не превысит сравнительно довольно низкого уровня, так как монопольное владение средствами существования и производства является прочной опорой социального преобладания капиталистов.

Из вышесказанного следует, что процент прибыли может изменяться как параллельно, так и в обратном отношении сравнительно с заработной платой. Возможны следующие комбинации процента прибыли и заработной платы (как доли продукта): высокая заработная плата и высокий процент прибыли, высокая заработная плата и низкий процент прибыли, низкая заработная плата и высокий процент прибыли, низкая заработная плата и низкий процент прибыли. Это мы и видим в действительности: высокий процент прибыли идет в Америке рядом с высокой, в России – с низкой заработной платой. Благодаря высокой производительности труда непроизводительные расходы производства в Америке низки – и доля капиталистов и рабочих высока. Иное мы видим в России, где при низкой производительности труда высокий процент прибыли достигается лишь путем крайней эксплуатации и крайнего угнетения труда капиталом.

Теперь нам нетрудно установить, в чем заключается истина и ложь обеих соперничающих теорий прибыли: теории производительности капитала и теории прибавочной ценности Маркса. Обе содержат в себе зерно истины и обе ложны в своей односторонности. Что касается первой теории, то совершенно верно, что, кроме понижения заработной платы, имеется и другой источник повышения прибыли, а именно – повышение производительности труда путем введения улучшенных средств и способов производства. Технический прогресс, замена ручного труда машинным, создает тенденцию к повышению процента прибыли, как это мы видели в предшествующей главе, что может сопровождаться и повышением заработной платы (как реальной, так и денежной, как по своей массе, так и по своей трудовой стоимости).

Ложь производительной теории заключается, прежде всего, в том, что она признает в капитале третий самостоятельный фактор производства, рядом с трудом и землей. Но «капитал есть только промежуточный продукт природы и труда и больше ничего. Его возникновение, существование и действие суть простые этапы в непрерывной деятельности истинных агентов производства, природы и труда. Эти последние агенты суть единственные силы с начала до конца в процессе возникновения предметов потребления»²¹⁹. Что же касается природы, то она не образует собой, как выше доказано, абсолютной стоимости. Таковой является только труд. Это дает нам право рассматривать весь общественный продукт как создание только общественного труда и ничего больше²²⁰.

Однако было бы большой ошибкой считать общественный продукт созданием только рабочих, непосредственно занятых производством. Все лица, содействующие хозяйственному благополучно общества, прямо или косвенно участвуют в производстве общественного продукта. Фабричные рабочие руководят ходом машины, но для создания машины требуется нечто большее, чем крепкие мышцы. Без науки, без творческой работы человеческого духа хозяйственный труд был бы так же бессилен, как птица без крыльев. Рабочий класс столь же мало совпадает с интеллигенцией, представителями творческого труда, как и класс капиталистов. Великие открытия и изобретения, также как и составляющие эпоху идеи и вообще все, что мы включаем в понятие духовной культуры, являются продуктом не какого-либо общественного класса, но всего общества как целого.

Конечно, неправильно видеть в капиталисте главного двигателя промышленного прогресса. Правда, капиталист присваивает плоды промышленного прогресса, но отнюдь их не создает. Только очень немногие великие изобретатели обогатились от своих изобретений. Но если миллионы Аркрайта или Уатта можно считать создаем их собственной гениальности, то, очевидно, того же нельзя сказать о доходах бесчисленных фабрикантов, которые с того времени получали и получают барыши от употребления прядильной и паровой машины.

Однако промышленный прогресс движется, и не исключительно рабочими, занятыми в производстве. Все общество, как культурное целое, вырабатывает прибавочный продукт, который присваивают имущие классы. Этот прибавочный продукт создается работой интеллигенции всевозможных профессий не в меньшей мере, чем и механическим трудом непосредственных производителей; художник, врач, общественный деятель так же необходимы для хозяйственного преуспевания страны, как и ткач, земледелец или кочегар. Творческая работа великих ученых и изобретателей непосредственно умножает производительные силы общества²²¹. Но капиталисты еще меньше оплачивают эту творческую работу, чем механический труд рабочих: они пользуются ею как даровым благом природы без всяких затрат со своей стороны.

Игнорируя зависимость прибыли от высоты заработной платы, теория производительности оказывается столь же односторонней и ложной, как и противоположная ей теория прибавочной ценности Маркса, игнорирующая улучшение техники производства как чрезвычайно важный источник повышения прибыли. Повышение производительности труда создает тенденцию к повышению как процента прибыли, так и заработной платы. Истинная теория прибыли должна признать влияние на процент прибыли обоих моментов: как чисто хозяйственного момента (высоты производительности труда), так и социального момента (распределения трудового продукта между различными общественными классами).

Изложенная здесь теория прибыли совпадает в существенных пунктах по своему социальному содержанию с теорией эксплуатации Родбертуса и Маркса. Но экономическая основа ее совершенно иная: она совершенно свободна от всякой связи с абсолютной трудовой теорией ценности, являющейся отправным пунктом теории прибыли обоих названых великих социалистов. Этим самым показано, что абсолютная трудовая теория ценности, очевиднейшим образом противореча фактам, совершенно не нужна и в качестве обоснования теории эксплуатации. Она может порождать лишь ошибки, как это мы видели на примере теории прибавочной ценности Маркса, безусловно подлежащей отвержению в качестве теории прибыли.

Истинная теория распределения общественного дохода не может быть следствием какой бы то ни было теории ценности. Это было вполне ясно и понято Рикардо, высказавшим в одном из своих писем к Мак-Куллоху следующее важное методологическое положение: «в конце концов, все великие вопросы относительно земельной ренты, заработной платы и прибыли должны объясняться пропорциями, в которых продукт распределяется между землевладельцами, капиталистами и рабочими и которые не могут быть объяснены никаким учением о ценности»²²².

Увлечение многих социалистов абсолютной трудовой теорией ценности покоится на чистом недоразумении: справедливые требования рабочего класса отнюдь не нуждаются в обосновании их этой теорией. Как теория ценности она явно несостоятельна и должна уступить место теории предельной полезности; как теория исключительной производительности человеческого труда она должна уступить место теории абсолютной трудовой стоимости, изложенной в настоящей книге. Эта новая теория признает, как и старая, социальную эксплуатацию основой всякого нетрудового дохода; социалистическая критика капиталистического хозяйства оказывается, таким образом, и с точки зрения новой теории вполне справедливо.

Глава IX. Крушение капиталистического строя

I. Теория недостаточности рынка для капиталистического производства. Соображения Маркса и Энгельса. Точка зрения новейших марксистов и буржуазных экономистов. Классификация систем хозяйства. Антагонистическое и гармоническое хозяйства. Основной парадокс капиталистического, как и всякого антагонистического хозяйства.

II. Заключение. Крушение капиталистического строя не есть экономическая необходимость. Противоречие капитализма с господствующими правовыми воззрениями. Необходимость социалистического строя.

С точки зрения материалистического понимания истории все социальное развитие определяется развитием хозяйства. Не сознание людей вызывает социальные перевороты, но противоречия материальной жизни, столкновения общественных производительных сил с производственными отношениями. Для доказательства неизбежности крушения капиталистического строя и его превращения в высшую общественную форму требуется, прежде всего, доказать невозможность существования капиталистического способа производства по достижении известной ступени хозяйственного развития. Если эта невозможность доказана, то доказана и необходимость превращения капитализма в свою противоположность.

Таков был вполне естественный ход мыслей Маркса и Энгельса в их попытках обосновать неизбежность нового общественного строя. Для них было всего важнее представить доказательства экономической невозможности дальнейшего продолжения капиталистического способа хозяйства. Поэтому неудивительно, что как Маркс и Энгельс, так и их последователи приложили все силы, чтобы дать требуемое доказательство. В результате этих усилий получилась даже не одна, а две различных теории крушения капитализма, находящиеся между собой в некоторой связи, но в то же время имеющие известные самостоятельные элементы, благодаря чему он не могут быть рассматриваемы как одно нераздельное целое. Одна из этих теорий может быть названа теорией недостаточности рынков для капиталистической промышленности, другая же – теорией падения процента прибыли.

I

Что касается первой теории, то она была вполне ясно изложена и обоснована уже в половине 40-х годов Энгельсом в одной из его речей в Эльберфельде, напечатанных в «Rheinische Jahrbücher», а также в его же статье «Die englische Zehnstundenbill» («Neue Rheinische Revue». 1850).

В речи в Эльберфельде Энгельс ставит себе задачей доказать, что коммунизм «является для Германии если не исторической, то экономической необходимостью». Это положение доказывается им следующим образом. Германия должна выбирать между свободой торговли и протекционизмом. Если Германия предпочтет первое, то германская промышленность будет уничтожена английской конкуренцией, и массовая безработица вызовет в Германии социальный переворот. Но если Германия пойдет другой дорогой и введет высокие покровительственные пошлины, то это должно иметь своим следствием быстрое развитие германской промышленности. Внутренний рынок скоро окажется слишком узким для все возрастающей массы ее продуктов, и Германия быстро окажется в необходимости искать для своей промышленности внешние рынки, что, в свою очередь, должно повести к борьбе не на жизнь, а на смерть между немецкой и английской промышленностью. «Промышленность неизбежно должна прогрессировать, чтобы не оставаться позади и не клониться к упадку, а для этого она должна завоевать новые рынки, постоянно расширяться путем устройства новых предприятий. Но так как с тех пор, как Китай доступен мировой торговле, нет новых рынков, которые можно было бы завоевать, а нужно увеличивать использование старых рынков, благодаря чему рост промышленности в будущем должен быть по необходимости более медленным, то в будущем Англия в еще меньшей мере, чем теперь, будет склонна выносить конкуренцию промышленности другой страны». Таким образом, борьба между германской и английской промышленностью может иметь только один конец – разорение слабейшего конкурента, а следовательно, и социальный переворот. Но если капитализм рухнет в одной стране, он должен рухнуть и во всех остальных.

Вся эта аргументация кажется Энгельсу совершенно неотразимой. «С такой же достоверностью, – утверждает он, – с какой мы приходим на основании известных математических посылок к определенному математическому выводу, мы должны прийти к заключению, на основании существующих экономических отношений и принципов политической экономии, что социальный переворот неизбежен»²²³.

Те же взгляды Энгельс развивает и в своей позднейшей статье (1850 г.) в применении к Англии. Вся аргументация его исходит из положения, что «на современной высоте своего развития промышленность несравненно быстрее расширяет свои производительные силы, чем она может расширять свои рынки», поэтому «английские промышленники, средства производства которых расширяются несравненно быстрее, чем рынки, идут быстрыми шагами к тому моменту, когда их средства производства будут исчерпаны, когда периоды процветания, разделяющие теперь один кризис от другого, совершенно исчезнут под давлением производительных сил, достигших чрезмерного развития, когда кризисы будут отделены друг от друга короткими периодами вялой, едва оживляющейся промышленной деятельности, когда промышленность, торговля, все современное общество подверглись бы опасности погибнуть от избытка неиспользованных жизненных сил, с одной стороны, и от полного истощения (населения) – с другой, если бы это самое ненормальное положение не заключало в себе своего средства исцеления и если бы промышленное развитие не создавало класса, которому, естественно, должно перейти руководительство обществом – пролетариата. Социальный переворот тогда неизбежен, и победа пролетариата несомненна»²²⁴.

Эта же теория недостаточности рынка для продуктов быстро развивающейся капиталистической промышленности составляет и в других сочинениях Маркса и Энгельса теоретическую основу их рассуждений о необходимости капиталистического строя, так, например, в знаменитом «Манифесте» и в полемической книге Энгельса против Дюринга. Авторы «Манифеста» утверждают, что «общественные отношения буржуазного общества слишком тесны, чтобы вместить все создаваемое ими богатство. Чем преодолевает буржуазия кризисы? С одной стороны, вынужденным уничтожением массы производительных сил; с другой же стороны, завоеванием новых рынков и более глубоким использованием старых. Итак, чем же? Тем, что она подготовляет белье всесторонне и тяжелые кризисы и сокращает средства борьбы с ними. Оружие, которым буржуазия сокрушила феодализм, направляется теперь против самой буржуазии»²²⁵.

В своей книге о Дюринге Энгельс указывает на потребность в расширении капиталистической промышленности, преодолевающую всякое сопротивление. «Силой же, сопротивляющейся этому расширению, является потребление, потребность в рынках для продуктов крупной промышленности. Способность рынков к расширению, как экстенсивная, так и интенсивная, подчиняется совершенно иным законам, действующим с несравненно меньшей энергией. Расширение рынков не может идти таким же быстрым темпом, как расширение производства. Столкновение того и другого становится неизбежным, и так как столкновение это не допускает никакого разрешения, пока капиталистический способ производства от него не рухнет, то оно принимает периодический характер»²²⁶. Ход капиталистической промышленности образует собой суживающуюся спираль, долженствующую закончиться хроническим перепроизводством и невозможностью дальнейшего развития капиталистического производства, следовательно, его окончательным крушением.

В третьем томе «Капитала» Маркс указывает, что непосредственным производством заканчивается лишь первый акт капиталистического хозяйственного процесса. Остается второй и труднейший акт – реализация произведенного продукта. Законы капиталистического производства и реализации не только не тождественны, но даже находятся в противоречии друг с другом. Капиталистическое производство ограничено производительными силами общества, а реализация – пропорциональностью различных отраслей производства и потребительной силой общества. Эта последняя определяется, в свою очередь, не абсолютной производительной силой и не абсолютной потребительной силой, но потребительной силой на основе антагонистических условий распределения, сводящих потребление широких народных масс к минимуму, колеблющемуся в узких пределах. Дальше эта сила встречает свою преграду в стремлении к накоплению, увеличению капитала… Возникающее таким образом внутреннее противоречие стремится к своему разрешению путем расширения внешнего поля производства. Но чем больше растут производительные силы, тем в большее противоречие они попадают с узкой основой, на которой покоятся отношения потребления».

В результате Маркс приходит к заключению, что «истинной границей капиталистического производства является сам капитал», а именно то, что «производство есть производство для капитала, а не наоборот, не средства производства суть средства постоянного расширения жизни общества производителей». Эти границы капиталистического производства (недостаточность рынков для сбыта продуктов капиталистического производства) находятся в неустранимом противоречии со стремлением капитала к расширению. «Средство – неограниченное развитие общественных производительных сил – непрерывно вступает в конфликт со своей ограниченной целью – восстановлением капитала»²²⁷.

Можно следующим образом резюмировать теорию, лежащую в основании всех этих рассуждений. Размер рынка для капиталистического производства определяется размером общественного потребления. Если масса производимых продуктов возрастает быстрее потребления, то часть произведенных продуктов остается без сбыта и часть капитала без помещения. Следует общее перепроизводство товаров. Развитие капиталистического производства должно делать это перепроизводство все боле устойчивым, так как общественное потребление расширяется при капиталистическом хозяйстве сравнительно медленно, между тем как производство растет весьма быстро. Таким образом, должен наступить момент, когда общее товарное перепроизводство станет хроническими и капиталистический хозяйственный строй рухнет вследствие невозможности дальнейшей реализации продуктов капиталистической промышленности.

Эти воззрения господствуют среди различных групп марксистов до настоящего времени. Карл Каутский так же непоколебимо убежден, как и его учителя, что капиталистический хозяйственный строй идет верными шагами к хроническому перепроизводству, которое должно покончить с капиталистическим способом производства. «Такое состояние, – говорит Каутский, – неизбежно должно наступить, если только экономическое развитие сохранит свое настоящее направление, так как и внешний, и внутренний рынок имеют свои границы, между тем как расширение производства практически безгранично… Капиталистический способ производства станет невозможным с того исторического момента, когда окончательно определится, что рынок не может расширяться тем же темпом как производство, т. е. когда перепроизводство станет хроническим». И этот момент, по мнению Каутского, недалек. Неизлечимое хроническое перепроизводство образует собой «крайнюю границу жизнеспособности современного общества»²²⁸.

Точно так же и Кунов верит в неизбежность крушения капитализма вследствие недостаточности рынка. Для него является лишь вопросом: «как долго продержится капиталистической способ производства в отдельных странах и каким образом совершится в них крушение капитализма… То здесь, то там промышленность будет принуждена сокращать свой вывоз, от которого зависит все ее существование… пока, наконец, не наступит состояние, подобное тому, которое уже наблюдается, хотя в гораздо слабейшей степени, в некоторых отраслях нашего земледелия – хозяйственный упадок, от которого есть одно спасение – уничтожение господствующей системы хозяйства»²²⁹.

Впрочем, нет ничего странного в том, что Каутский и Кунов верны заветам своего учителя. Интереснее, что ревизионист Конрад Шмидт так же твердо верит, как и Каутский, в возможность хронического перепроизводства вследствие недостаточной способности капиталистического рынка к расширению. В своей статье по поводу моей немецкой книги о кризисах Шмидт говорит, между прочим, следующее: «Если бы было верно мнение Туган-Барановского, что всякое перепроизводство объясняется только непропорциональным распределением капитала, то было бы непонятно, почему капитализм, как полагают Маркс и марксисты, роет сам себе яму. Если зло кризисов основывается только на отсутствии пропорциональности в распределении производства, то оно вовсе не должно неизбежно возрастать по мере развития капитализма, пока не поколеблет всей основы существующей системы хозяйства. Дело примет, однако, совсем другой вид, если признать, что расширение производства само по себе, совершенно независимо от непропорциональности его как причины кризисов, встречает свою границу, хотя и эластичную, в потребительском спросе населения. С этой точки зрения можно всего проще и очевиднее показать, что капиталистическое развитие ведет с роковой неизбежностью к общей экономической катастрофе. Ибо, разве капиталисты не борются, с одной стороны, с повышением заработной платы, что должно иметь тенденцию сводить к минимуму доход, а следовательно, и потребительный спрос массы населения, а, с другой стороны, разве сами капиталисты не увеличивают весьма быстро свой доход, а вместе с тем и накопление капитала, ищущего помещения? Может ли в этом случае рост потребления угнаться за ростом накопления капитала? И если нет… то не должен ли сбыт товаров становиться тем затруднительнее, чем более основа производства – потребительный спрос – остается позади накопления капитала и расширения производства? Таким образом, само капиталистическое развитие имеет тенденцию усиливать перепроизводство… Естественный ход развития капиталистического общества есть дорога к его банкротству, необходимому превращению в новый общественный строй»²³⁰.

Правда, такое направление развития капитализма Шмидт признает лишь тенденцией, ограничиваемой другими тенденциями противоположного характера. Но, во всяком случае, ясно, что Шмидт стоит по данному пункту на почве той же теории рынков, как и Каутский. «Ревизионисты» и «ортодоксы» в этом пункт совершенно солидарны²³¹.

Но и буржуазные экономисты признают несомненным, что размеры производства определяются размерами потребления и что производство не может возрастать быстрее потребления. При этом школа Рикардо-Сэ не допускает возможности общего перепроизводства товаров, исходя из взгляда, что накопление капитала не может уменьшить общей суммы народного потребления, ибо, по мнению этой школы, при накоплении капитала вся сумма помещаемого капитала переходит в распоряжение рабочих, благодаря чему потребление последних возрастает в такой же мере, в какой уменьшается потребление капиталистов. Напротив, школа Мальтуса-Сисмонди признает возможность общего перепроизводства товаров от чрезмерной быстроты накопления капитала, приводящей к относительному избытку предложения товаров сравнительно со спросом на них. И та, и другая школа считает очевидным, что размеры общественного производства должны находиться в необходимом соответствии с размерами общественного потребления и что капиталистическое производство должно неизбежно опираться на народное потребление.

Среди новейших теоретиков, исследовавших условия накопления капитала, особенно выделяется Бэм-Баверк, учение о капитале которого признается многими истинным шедевром тонкости и глубины анализа. И действительно, Бэм-Баверк занимает по силе и оригинальности мысли одно из самых первых мест среди экономистов-теоретиков нашего времени. И вот, этот замечательный теоретик в результате своего тщательного анализа условий накопления капитала приходит к выводу, что «общая сумма народного дохода, в конце концов, вполне совпадает с общей суммой народного производства», и сочувственно цитирует другого выдающегося теоретика нашего времени – Лексиса, по мнению которого ежегодная «сумма потребления», «сумма производства» и «основная сумма дохода» являются по своим размерам почти совпадающими величинами²³².

Итак, можно, по-видимому, признать, что положение о необходимом соответствии между капиталистическим производством и потребительным спросом является общим догматом веры экономистов, к какому бы лагерю они не принадлежали. Разумеется, очень многие экономисты не верят в возможность крушения капиталистического строя, но лишь потому, что, по их мнению, капиталистическое развитие вовсе не сопровождается относительно белье быстрым ростом производства, чем потребления. Но если допустить последнее, то вряд ли кто-либо из современных экономистов решился бы оспаривать, что в таком случае дальнейшее существование капиталистического хозяйства должно оказаться, в конце концов, экономически невозможным.

Ввиду такой подавляющей массы научного авторитета в пользу известной теории может показаться очень рискованным делом попытаться доказать ее полную научную несостоятельность. Однако именно в этом будет заключаться задача последующего изложения.

Очень легко понять, что именно заставляет экономистов самых противоположных воззрений сходиться в признании оспариваемой мною теории.

Вопрос представляется с первого взгляда совершенно ясным и бесспорным. Хозяйственная деятельность не может иметь другой цели, кроме удовлетворения человеческих потребностей. Общественное производство есть хозяйственная деятельность, следовательно, общественное потребление должно быть, по необходимости, единственной целью производства. Истинная цель производства – потребление – может достигаться через много промежуточных ступеней, но все же потребление не может не быть целью всякого производства.

«Не есть ли спрос для целей производства, – говорит Конрад Шмидт, – по самому существу дела, относительный спрос, т. е. такой спрос, при котором капиталист, предъявляющий этот спрос, рассчитывает на дальнейшую продажу товаров, производимых при помощи покупаемых им средств производства, между тем как спрос для целей потребления есть окончательный, абсолютный спрос, ведущий к окончательному уничтожению товара, а не к дальнейшей его перепродаже? Только на основе и в тесной связи с этим окончательным спросом может развиваться спрос на средства производства. Спрос на средства производства есть, прежде всего, спрос на сырье, вспомогательные материалы и машины в тех отраслях промышленности, в которых изготовляются готовые предметы потребления. Поэтому, не может быть, по-видимому, сомнения в том, что «окончательный или потребительный спрос есть сила, оживляющая и приводящая в движение все бесчисленные колеса производства во всех этажах народного хозяйства»²³³.

Аргументы Каутского кажутся не менее убедительными. «Производство есть и всегда было производством для человеческого потребления». Правда, разделение труда ведет к тому, что производство средств производства обособляется от производства предметов потребления; возникают различные предприятия, изготовляющие только инструменты, сырой материал и т. д., но, несмотря на это, «все они служат единственной цели изготовления предметов человеческого потребления, и все должны остановиться, если эта последняя цель не достигается». «Производить, – заключает наш автор, – значит изготовлять предметы человеческого потребления. Этот основной факт может быть скрыт разделением труда, но не уничтожен или хотя бы ослаблен в своем значении»²³⁴.

Отсюда следует, что ничего не может быть нелепее предположения, будто капитал может найти для себя выгодное помещение при относительном, а тем более – абсолютном сокращении общественного потребления. Вопрос этот не требует никакого специального экономического исследования, так как он окончательно решается самим логическим понятием хозяйства.

Всю эту аргументацию я считаю весьма неубедительной. Прежде всего, я должен решительно протестовать против неправильного представления Шмидта и Каутского о хозяйстве как о логической, а не исторической категории. Всегда нужно с большой осторожностью говорить о хозяйстве вообще, как будто бы хозяйство оставалось одним и тем же во всех своих исторических проявлениях. С интересующей нас точки зрения следует различать две группы систем хозяйства. Первую группу, характеристическим признаком которой является совпадение в одном лице субъекта хозяйственного предприятия и рабочего, я называю гармоническими хозяйством. Из числа хозяйственных систем этой группы должны быть отмечены:

семейное производство для собственного потребления производителей;

меновое хозяйство мелких самостоятельных производителей;

социалистическое хозяйство будущего, при котором руководство производством будет принадлежать самому обществу производителей.

Для всех этих хозяйственных систем характерно то, что непосредственные производители владеют средствами производства и определяют направление производства (т. е. род и количество производимых продуктов). Я называю хозяйство такого рода гармоническим потому, что оно не предполагает с роковой неизбежностью социального неравенства, антагонизма хозяйственных интересов, что, наоборот, характеризует хозяйственные системы второй группы.

Хозяйства этого последнего типа я называю антагонистическими. Их существенный признак заключается в том, что в них личности субъекта хозяйственного предприятия и рабочего не совмещаются в одном лице. Рабочий включен в хозяйственных системах этого типа в чуждое ему хозяйственное предприятие, субъектом которого является иное лицо, не принимающее непосредственного участия в производительном труде; средства производства принадлежат в этом случае не рабочему, а главе хозяйственного предприятия, на котором лежит руководство производством и установление его направления. Эта хозяйственная группа распадается на:

1) рабское;

2) крепостное;

3) капиталистическое хозяйство.

Я называю эти хозяйства антагонистическими потому, что антагонизм интересов коренится в самом их существе. Все они предполагают наличность по крайней мере двух общественных групп, из которых одна обладает силой и властью сделать из другой простое орудие хозяйства. Но так как эта последняя группа, функционирующая как средство производства, остается для себя целью, то на этой почве возникает неизбежный антагонизм интересов обеих групп. Социальное неравенство является существенным признаком хозяйства этого типа.

Совершенно очевидно, что при гармоническом хозяйстве хозяйственная деятельность не может иметь иной цели, кроме удовлетворения потребностей общества. Иное следует сказать об антагонистическом хозяйстве. В хозяйственном процессе принимают участие, в этом случае, лица двух категорий, хозяйственная роль которых весьма различна. Лица первой категории суть субъекты хозяйственного предприятия и определяют объективное направление хозяйственного процесса. Лица эти – рабовладельцы, помещики, капиталисты – находятся, очевидно, в таком же положении, как все члены общества в хозяйствах гармонического типа. Но в антагонистическом хозяйстве участвуют своим трудом и рабочие, функционирующие в роли простых средств производства. Они входят в состав хозяйственного механизма, служащего не их целям, но целям других людей. Короче говоря, рабочий – не субъект, но объект антагонистического хозяйства наряду с рабочим скотом, орудиями труда и сырым материалом.

Все это, несомненно, верно относительно, например, рабов. Если раб сам для себя и остается целью, то это не оказывает никакого влияния на объективное направленное рабовладельческого хозяйства, так как не раб, а рабовладелец определяет это направление. Для рабовладельца, – а следовательно, и, объективно, для рабовладельческого хозяйства – потребление рабов ничем не отличается по своему хозяйственному характеру, от так называемого производительного потребления – от расходования средств производства в процессе производства. Рабовладельческое хозяйство лишь постольку нуждается в том, чтобы рабы ели, пили и пр., поскольку это необходимо для выполнения рабами возложенных на них работ.

Рабовладелец принужден кормить своих рабов, и благоразумный рабовладелец будет их хорошо кормить, но лишь потому, что хорошее питание увеличивает работоспособность человека, как и лошади или вола.

Раба можно заменить другими средствами производства без всякого ущерба для конечных целей рабовладельческого хозяйства. «Староперуанский плуг был простым бревном с поперечным отрезком дерева на заднем конце, и это бревно тащило по полю от 6 до 8 человек»²³⁵. Наш воображаемый рабовладелец может прийти к заключению, что лошади могут с большим успехом исполнять эту работу и заменить часть своих рабов лошадьми. Часть его полей будет засеваться овсом для корма лошадей, вместо того, чтобы засеиваться рожью для пропитания рабов. Данное хозяйство будет поддерживать жизнь меньшего числа людей, но большего числа лошадей. Рабовладелец станет от этого не беднее, но богаче, так как обработка его полей будет идти успешнее и прибавочный продукт, поступающий в его личное потребление, будет больше по количеству. Таким образом, увеличение потребления со стороны субъекта хозяйства будет сопровождаться уменьшением потребления со стороны людей, играющих роль средства производства. Это последнее уменьшение может быть так значительно, что общая сумма общественного потребления в данном хозяйстве (т. е. сумма потребления рабовладельца и рабов) станет меньше. Хозяйство будет так же успешно или даже успешнее достигать своей объективной цели – удовлетворения потребностей своего субъекта – рабовладельца – при помощи других средств производства, чем рабы. Количество производимого продукта возрастет, та часть его, которая соответствует капиталу при капиталистическом производстве, будет израсходована и потреблена без остатка (но другим способом – частью лошадьми, между тем как раньше людьми), количество прибавочного продукта также возрастет. Только общественное потребление сократится без всякого нарушения равновесия производства и потребления в рабовладельческом хозяйстве.

Переходим теперь к капиталистическому хозяйству. Каутский не возражает против моих схем накопления капитала, приведенных в моей книге об английских кризисах. Но, по мнению моего критика, схемы эти доказывают совсем не то, что я вывожу из них. «Схемы Тугана, – утверждает Каутский, – указывают на существование лишь одного случая, в котором сокращение потребления не вызывает кризиса: при переходе от простого к расширенному воспроизводству капитала. Этот единственный случай Туган признает типом капиталистической действительности; однако на самом деле этот случай почти никогда не наступает»²³⁶.

По моему же мнению, то, что Каутский называет единственным и почти никогда не наступающим случаем, составляет имманентный закон капиталистического развития. Я рассмотрю в нижеследующем изложении тот случай накопления капитала, который может казаться наименее благоприятным для моей теории: случай накопления капитала при постоянном и значительном падении заработной платы и при неподвижности потребления капиталистического класса. В нижеследующей схеме я принимаю, что заработная плата понижается каждый год по своей ценности на 25%, а ценность потребления капиталистического класса, несмотря на увеличение общей суммы прибыли капиталистов, остается неизменной. Согласно моему предположению, 1/4 общей суммы прибыли первого года накопляется капиталистами (т. е. употребляется на расширение производства), а остальные 3/4 потребляется самими капиталистами; в следующих годах потребление капиталистов не испытывает перемены, следовательно, накопляется все большая и большая доля прибыли.

Эта схема показывает, каким образом должно быть распределено общественное производство, чтобы, несмотря на сокращение общественного потребления и быстрое расширение общественного производства, не образовывалось никакого избыточного продукта, не находящего себе помещения на рынке. Общая сумма прибыли первого года равна 800 млн. руб. (544 + 136 + 120). 25% этой прибыли, согласно предположению, капитализируется. Поэтому для собственного потребления капиталистов остается для второго года только 600 млн. руб. Такой же суммой выражается потребление капиталистов и в последующих годах.

В конце первого года средств производства произведено на сумму 2720 млн. руб. Все эти средства производства поглощаются расширенным производством второго года, так как оно требует средств производства на сумму (1987,5 + 372,6 + 360) = 2720 миллионов рублей. Предметов потребления рабочих изготовлено в первом году на сумму 680 млн. руб.; так же велика сумма заработной платы (следовательно, спрос со стороны рабочих на предметы потребления) во втором году (496,8 + 93,2 + 90). Предметы потребления капиталистического класса, изготовленные в первом году на сумму 600 млн. руб., потребляются без остатка во втором году. Следовательно, весь общественный продукт первого года расходуется без остатка общественным производством и потреблением второго года.

Общая сумма заработной платы в первом году равнялась 544 + 136 + 120 = 800 млн. руб., во втором году – 680 млн. руб. Следовательно, потребление рабочих понизилось на 120 млн. руб. или на 15%, потребление же капиталистов, согласно предположению, не испытало перемены. Весь общественный продукт первого года равен по своей ценности (2720 + 680 + 600) = 4000 млн. руб., второго года – (3312,3 + 621 + 600) = 4538,3 млн. руб. Ценность общественного продукта повысилась на 13%.

Расширение общественного производства сопровождается, следовательно, сокращением общественного потребления, и, несмотря на это, предложение и спрос продуктов остаются в совершенном равновесии²³⁷. В третьем году общая сумма заработной платы понижается до 484,6 + 68,9 + 67,5 = 621 млн. руб., в четвертом году – до 611,3 млн. руб., между тем как ценность потребления капиталистов не испытывает перемены, а ценность всего общественного продукта возрастает все быстрее и быстрее. Постоянное сокращение общественного потребления при постоянном расширении общественного производства не в силах вызвать хотя бы малейшего расстройства в процессе реализации продуктов капиталистического производства.

Таким образом, невзирая на предположенное мною огромное понижение заработной платы, никогда не наблюдавшееся в действительности, невзирая на абсолютное сокращение общественного потребления, не возникает никаких трудностей для реализации общественного продукта. Расширение производства, производительное потребление средств производства заменяет собой человеческое потребление и все идет так гладко, как будто бы не хозяйство было средством удовлетворения потребностей человека, а человек был средством удовлетворения потребностей хозяйства.

Это и есть основной парадокс капиталистического (и вообще всякого антагонистического) хозяйства: так как в этом хозяйственном строе субъектами хозяйственного предприятия является лишь часть общества, а остальная и большая часть является хозяйственным объектом, то становится возможным такое направление хозяйственного процесса, при котором хозяйство из средства удовлетворения общественных потребностей становится средством простого расширения производства в ущерб народному потреблению, иными словами, хозяйство перестает достигать своих естественных целей. Это не выдуманный мною «смелый парадокс», как его называет Каутский, а естественный закон, заложенный в самом существовании капиталистической системы хозяйства.

Таким образом, капиталистическое хозяйство не подвергается опасности крушения даже при огромном абсолютном сокращении народного потребления. Невозможность крушения капиталистического способа производства вследствие недостаточности рынка – этот символ веры не только «ортодоксов», но, по-видимому, и некоторых «ревизионистов» – оказывается чистейшей фантазий. Капиталистическая оболочка современного общества не рискует лопнуть даже при таких условиях, которые, по-видимому, противоречат всем естественным задачам хозяйства.

Чтобы доказать несостоятельность учения Маркса, я избрал для своего анализа тот случай, который, по-видимому, наиболее благоприятен для тезиса, доказываемого автором «Капитала». Но я отнюдь не думаю, чтобы сделанное мною предположение – понижения заработной платы – сколько-нибудь соответствовало капиталистической действительности. Я думаю, наоборот, что новейшая фаза капиталистического развития характеризуется значительным повышением реальной заработной платы. Поэтому, может казаться, что хотя мой анализ и доказал неосновательность учения Маркса, он очень мало содействовал пониманию действительных законов капиталистического хозяйства.

Однако это не так. Относительное сокращение общественного потребления, несмотря на абсолютное повышение заработной платы, является, напротив, основным законом капиталистического развития. До сих пор я отвлекался от самого существенного момента капиталистического накопления, как оно совершается в действительности, – от относительного замещения живого труда средствами производства. Технический прогресс в том именно и заключается, что машины, орудия труда и иные средства производства замещают в процессе производства человеческий труд. Правда, абсолютное число рабочих, занятых общественным производством, возрастает, но в еще сильнейшей степени возрастает масса и ценности средств производства, приводимых в движение рабочими. Строение общественного капитала, выражаясь терминами Маркса, становится все боле высоким. Иными словами, все меньшая доля общественного продукта переходит в народное потребление. Производство продуктов, которые не могут быть потребленными человеком – угля, железа, машин и пр. – увеличивается гораздо быстрее, чем производство предметов потребления человека – пищи, одежды и пр. Происходит, следовательно, относительное сокращение общественного потребления – оно падает сравнительно с ценностью общей суммы средств производства (хотя абсолютно оно и возрастает).

Правда, и при гармоническом хозяйстве технический прогресс будет выражаться относительным увеличением роли средств производства. Но разница заключается в том, что при гармоническом хозяйстве машина никогда не может стать конкурентом рабочего – потребление железа, угля, смазочного масла никогда не может идти насчет потребления хлеба, мяса, молока и пр.

При капиталистическом хозяйстве капиталистической класс превращает в средства производства значительно большую долю общественного продукта, чем это было бы возможно при гармоническом хозяйстве. В ассоциации производителей целью производства было бы возможно полное удовлетворение общественных потребностей, почему совершенно исключалось бы такое положение дел, при котором расширение производства не сопровождалось бы расширением общественного потребления. В капиталистическом же хозяйстве технический прогресс имеет тенденцию замещать человеческое потребление потреблением средств производства в ущерб общественному потреблению.

Не вызовет ли, однако, это относительное замещение человеческого потребления производительным потреблением средств производства образования избыточного продукта, не находящего себя помещения на рынке? Я лучшего мнения о своих читателях и не думаю, чтобы после всего сказанного могли возникать вопросы такого рода. Совершенно очевидно, что ничего не стоит построить новую схему по образцу вышеприведенной и наглядно показать, что самое широкое замещение рабочих машинами не в силах само по себе сделать какую-либо машину излишней и бесполезной. Пусть все рабочие, вплоть до одного, будут заменены машинами; в таком случае этот единственный рабочий будет приводить в движение всю колоссальную массу машин и с их помощью производить новые машины и предметы потребления капиталистического класса. Рабочий класс исчезнет, но это нисколько не затруднит реализации продуктов капиталистической промышленности. Капиталисты будут получать в свое распоряжение большую массу предметов потребления, и весь общественный продукт одного года будет поглощаться производством и потреблением капиталистов следующего года. Если же капиталисты в своей страсти к накоплению пожелают сократить и свое собственное потребление, то и это вполне осуществимо; в этом случае сократится производство предметов потребления капиталистов, и еще большая часть общественного продукта будет состоять из средств производства, предназначенных для дальнейшего расширения производства. Будет производиться, например, уголь и железо, которые будут идти на дальнейшее расширение производства угля и железа. Расширенное производство угля и железа за каждый последующий год будет поглощать уголь и железо, произведенные в предыдущем году, и так до бесконечности, пока не будут исчерпаны естественные запасы соответствующих минералов.

Все это может звучать очень странно, может даже показаться величайшей нелепостью. Быть может, истина не всегда легко доступна пониманию, все же она остается истиной. Само собой разумеется, что я называю истиной не совершенно произвольное и отнюдь не соответствующее действительности предположение, будто замещение ручного труда машинным ведет к абсолютному сокращению числа рабочих (предположение это понадобилось мне лишь для доказательства того, что моя теория сохраняет всю свою силу даже в своих самых крайних выводах), но положение, что при пропорциональном распределении общественного производства никакое сокращение общественного потребления не может повести к образованию избыточного продукта²³⁸. Основным же законом капиталистического развития я считаю постоянное сокращение доли народного потребления в общественном продукте, что, вопреки Марксу, не создает никаких новых трудностей для процесса реализации продуктов капиталистического производства. Относительное сокращение спроса на предметы потребления не препятствует таковой реализации и потому не может само по себе вызвать крушения капиталистического хозяйственного строя.

Изложенная теория капиталистической реализации вполне совпадает с результатами статистического исследования Вернера Зомбарта относительно значения для капиталистической промышленности внутреннего рынка. Не только марксисты, но и многие другие экономисты твердо убеждены, что капиталистическая промышленность все более и более нуждается по мере своего роста во внешних рынках. Внутренний рынок, по этому мнению, не в силах поглотить все возрастающую массу продуктов капиталистического производства. Зомбарт, однако, доказал, что все это совершенно неверно относительно такой, несомненно, капиталистической страны, как Германия. Все меньшая доля продуктов чрезвычайно быстро растущей германской промышленности вывозится на внешний рынок, и все большая доля находит себе выгодное помещение внутри страны. Особенно поучительно при этом то, что различные отрасли промышленности развиваются в этом отношении весьма различно. Так, избыток вывоза железных фабрикатов понизился, несмотря на колоссальный рост железоделательного производства в Германии, за время 1880 – 1900 гг. с 29,3% всего производства железа в Германии, до 7,8%; избыток вывоза каменного угля – с 11% до 7,3%. Гораздо меньше понизилась доля вывоза продуктов хлопчатобумажной, шерстяной и других отраслей текстильной промышленности²³⁹. Таким образом, внутренний рынок Германии расширяется очень быстро для угля и железа, но гораздо медленнее для предметов одежды. Почему? Потому, что развитие капитализма создает усиленный спрос на средства производства, а не на предметы потребления.

Впрочем, общеизвестный факт, что новейшее капиталистическое развитие характеризуется чрезвычайно быстрым расширением таких отраслей производства, как горная промышленность, химическое производство, изготовление машин и прочих продуктов, не входящих в состав человеческого потребления, между тем как земледелие, текстильная промышленность и другие отрасли производства, непосредственно работающие для человеческого потребления, находятся в относительном застое. Прежде хлопчатобумажное производство было господствующей отраслью капиталистической промышленности, теперь эту роль играет железоделательное производство.

На это указывает, между прочим, и Каутский в своей книге о Бернштейне. Но Каутский не понимает причины чрезвычайного расширения железоделательного производства и думает, что недалеко то время, когда железоделательное производство придет в положение хлопчатобумажного, которое в новейшее время почти не расширяется – и тогда наступит конец капиталистическому хозяйству. Изложенные здесь соображения доказывают, что железоделательной промышленности хроническое перепроизводство нисколько не угрожает и что с дальнейшим развитием капиталистического хозяйства первенство железоделательной промышленности должно укрепляться все более и более.

Конрад Шмидт различает два рода спроса: абсолютный и относительный спрос. Против этого нечего возразить. Действительно, не подлежит сомнению, что спрос капиталиста на предметы его потребления имеет иной экономический характер, чем спрос того же капиталиста на уголь для его паровой машины. Различие спроса того и другого рода заключается в том, что непроизводительное потребление капиталиста есть простое уничтожение ценности и составляет собой последнюю, заключительную ступень процесса обращения капитала, меду тем как потребление угля в паровой машине не уничтожает ценности угля и представляет собой промежуточную ступень в этом процессе. Поэтому спрос первого рода можно признать окончательным, абсолютным спросом, так как он образует собой конечную объективную цель всего процесса, а спрос второго рода есть относительный спрос, так как он играет роль простого средства в названном процессе.

К какому же роду спроса следует отнести спрос наемного рабочего на предметы его потребления? По мнению Шмидта, это абсолютный спрос. Однако очевидно, что потребление рабочего столь же мало заканчивает процесс обращения капитала, как и сгорание угля в печи паровой машины. Правда, пища съедается рабочим, но ведь и уголь сгорает в печи машины. Если же мы признали спрос на уголь относительным спросом, то таким же относительным спросом следует признать и спрос рабочего на предметы его потребления, так как потребление рабочего есть не цель, а средство обращения капитала.

Спрос рабочего на предметы его потребления имеет внешнюю видимость абсолютного спроса благодаря тому, что рабочий за свой счет покупает нужные ему вещи, между тем как средства производства покупаются самим капиталистом; однако с точки зрения обращения капитала совершенно безразлично, кто именно – рабочий или капиталист, является покупателем на рынке. Деньги, расходуемые рабочим, получаются им, во всяком случае, от капиталиста. При натуральной форме заработной платы исчезает и эта внешняя видимость, и рабочий точно так же содержится на средства капиталиста, как и рабочий скот. Поистине непонятно, почему ржаную муку, которую рабочий получает от помещика, следует считать предметом абсолютного спроса, а овес, получаемый лошадью того же помещика – предметом относительного спроса.

Каутский утверждает, что «производить – это значит изготовлять предметы человеческого потребления». В известном смысле это, конечно, верно. Вопрос только в том, каждый ли человек, в каждой ли системе хозяйства фигурирует как человек, т. е. как конечная цель хозяйства. Я указал выше, что это верно только относительно того хозяйственного строя, который я называю гармоническим, между тем как в антагонистическом хозяйстве большая часть людей не составляют цели хозяйства. В социалистическом хозяйстве было бы невозможно, чтобы развитие общественного хозяйства вело не к увеличению, а к уменьшению массы предметов человеческого потребления. Но все это возможно и даже, при известных условиях, необходимо в капиталистическом хозяйстве благодаря тому, что субъектом этого хозяйства является не человек вообще, но лишь человек, обладающий капиталом, между тем как рабочий, лишенный капитала, образует собой простое средство, орудие этого хозяйства, одну из форм общественного капитала (переменный капитал, по терминологии Маркса).

Маркс упрекал буржуазных экономистов в том, что они рассматривают капиталистическое хозяйство как хозяйство вообще. Однако он сам впал как раз в ту же ошибку. Хозяйство вообще, гармоническое хозяйство, не может иметь иной цели, кроме удовлетворения человеческих потребностей. Но капиталистическое хозяйство идет, до известной степени, вразрез с этой целью. Маркс это заметил и вывел отсюда заключение, что в капиталистической системе хозяйства скрыто неразрешимое внутреннее хозяйственное противоречие – противоречие с законами капиталистической реализации, которое должно сделать невозможным дальнейшее существование этой системы хозяйства по достижении ею известной ступени развития. Это экономическое противоречие капитализма Маркс нашел, однако, лишь потому, что он приписал капиталистической хозяйственной системе, принадлежащей к группе антагонистических хозяйств, цели гармонического хозяйства, которое обыкновенно рассматривается как хозяйство вообще. Но если антагонистический характер капиталистического хозяйства понять во всем его объеме, то для открытого Марксом противоречия не остается места, так как капиталистическое производство, приводя к увеличению не общественного потребления, а общественного капитала (что сопровождается относительным сокращением общественного потребления), не вступает ни в какое противоречие со своим принципом и не наталкивается ни на какие трудности при реализации своих продуктов.

II

Что касается второго варианта теории крушения капитализма (закона падения процента прибыли), то я уже доказал в главе VII его несостоятельность. Таким образом, вся теория должна быть, безусловно, отвергнута. Капиталистическое хозяйство не заключает в себе моментов, которые могли бы сделать его дальнейшее существование экономически невозможным. В 40-х годах закончившегося столетия Энгельс думал, что благодаря недостатку новых рынков границы капиталистического развития почти достигнуты и что капиталистическое развитие должно пойти в будущем более медленными темпами. Теперь мы знаем, как неудачно было это предсказание. Капиталистическое производство с тех пор чрезвычайно расширилось, что, однако, не вызвало никаких новых трудностей в деле реализации продуктов капиталистической промышленности. Сама капиталистическая промышленность создала рынок для колоссально возросшей массы ее продуктов.

Несмотря на это, мы слышим вновь уверения, исходящие от самого выдающегося теоретика марксизма в наше время, что границы развития капиталистической промышленности почти достигнуты и что реализация продуктов последней скоро станет невозможной. Можно ли сомневаться, что предсказание Каутского окажется не удачнее пророчества Энгельса? Истинная экономическая теория может предсказать только одно, но зато с полной достоверностью: что капиталистическое хозяйство никогда не рухнет от недостатка рынков.

Это не значит, что капиталистический способ производства может рассчитывать на неограниченное время существования. Я вполне признаю, что гармоническое хозяйство, основанное на свободной кооперации непосредственных производителей, владеющих средствами производства – социализм – должно неминуемо сменить антагонистическое хозяйство, основанное на порабощении человека человеком. Конечно, я не допускаю возможности наступления такого экономического положения, при котором капиталистическая организация хозяйства стала бы экономически невозможной и из капиталистического пепла возродился бы, как феникс, новый общественный строй. Но я думаю, что в капиталистической системе хозяйства заложено внутреннее противоречие, которое с железной (хотя и не экономической) необходимостью должно повести к ее превращению в высшую форму. Противоречие это заключается в том, что капитализм делает из рабочего человека простое хозяйственное средство и, в то же время, ведет к распространению правовых воззрений, признающих всякую человеческую личность без различия, высочайшей целью в себе. Иными словами, это есть противоречие основного хозяйственного принципа капитализма с основной этической нормой, гласящей, что «человек и вообще всякое разумное существо существует как цель в себе, а не как средство для чуждой ему воли, и должен, поэтому, как по отношению к самому себе, так и всякому другому разумному существу рассматриваться всегда как цель»²⁴⁰.

Приведенные соображения показывают, что капитализм по самому своему существу нарушает эту норму.

Маркс и его школа слишком благоприятно оценивали капитализм как систему хозяйства: они полагали, что и капиталистическое хозяйство принуждено рассматривать рабочего и его потребление как одну из своих целей. Если же оно этого не делает, то оно должно потерпеть крушение вследствие невозможности реализации продуктов капиталистической промышленности. Но это основное воззрение школы Маркса основывалось лишь на ее полнейшем непонимании законов капиталистической реализации. Сокращение общественного потребления при одновременном расширении общественного производства не есть, с капиталистической точки зрения, экономическое противоречие, так как капиталистическое хозяйство преследует цель не удовлетворения общественных потребностей, а восстановления и накопления капитала. Капитал же нуждается в человеке не как в единственной разумной цели хозяйства, а как в важнейшем средстве производства. Самое мощное оружие, выкованное человеком в его борьбе с природой – капитал – обращается, таким образом, против самого человека.

Экономическое развитие распространяет все шире и шире сознание этого положения дел и создает средства для его устранения. Новый социальный идеал становится все более могучей социальной силой. «Идея всегда терпела крушение, когда она была различна от интереса», – сказал однажды Маркс. Это верно. Но тот же Маркс говорил и другое. «Только во имя прав всего общества отдельный класс может предъявлять требование на господство», заметил он по поводу притязаний рабочего класса. Второе так же верно, как и первое. Определенный общественный идеал побеждает лишь тогда, когда он одновременно удовлетворяет интересам мощных социальных групп и, в то же время, соответствует господствующему моральному сознанию. Капитализм осуждается моральным сознанием нашего времени и противоречит интересам социальных групп, сила которых все возрастает. И потому он должен с роковой неизбежностью уступить новому, лучшему, более справедливому общественному строю, основанному на началах ассоциации производителей. Рабочий овладеет средствами производства, которые из орудия его угнетения вернутся к своей естественной роли – помощников труда. Мы знаем, что это будет, хотя и не знаем, когда именно. Уже теперь, среди побледневшей ночи настоящего, ярко пламенеет на горизонте пурпурная заря будущего. И новый день придет. Свобода заменит социальное принуждение, и последняя скрытая форма порабощения личности – капиталистическое присвоение прибавочного труда – падет, как некогда пало древнее открытое рабство. Но человечество не получит нового общественного уклада как дара слепой игры экономических сил: оно должно этот новый строй сознательно выработать – и завоевать. Капитализм никогда не умрет естественной смертью – ему может быть нанесен смертельный удар лишь мыслью и волей человека.

Примечание редактора

Книга публикуется по изданию 1906 г. и является переводом с дореволюционной орфографии на современную.

В данной версии были внесены незначительные правки:

1) словосочетание «естественный подбор» было заменено на «естественный отбор»;

2) изменено написание, но не содержание ссылок;

3) изменения пунктуации в соответствии с современными правилами.

За исключением вышеупомянутого – книга сохранила оригинальное содержание.

По всем вопросам обращайтесь по электронной почте: lisicinsky99@gmail.com