Kitobni o'qish: «Годы, как птицы… Записки спортивного репортера»

© М. Г. Шлаен, текст, 2016

© Издательство «Человек», 2016

* * *

От автора

Посвящаю с признанием любви жене и дочери

Не все, что хотелось, вошло в предыдущую книгу воспоминаний «Я и ТЫ», написанную в соавторстве с Ольгой Приходченко, по жизненному совместительству моей супругой. Потому не оставляла мысль продолжить. Я приглашал госпожу Приходченко поучаствовать в этом процессе семейного творческого сотрудничества и чем-то своим дополнить. Мадам отказалась, занята другой, как она считает, более важной работой на историческую тему. Я могу только пожелать ей удачи, а сам, находясь у финишной черты своего репортерства, главным образом спортивного, не в ущерб настоящему по большей части снова окунаюсь в прошлое с его радостями и печалями, следуя строчке из Омара Хайяма: «Дни жизни даже горькие цени». Поскольку в любом случае смысл каждого из них – в познании людей и мира. Где-то в глубине души понимаю, что писательством это не пахнет, но все равно, возможно, будет интересно и востребовано. Если нет – то останется дочери как память об отце. Мы ведь все не вечны на этой Земле.

Я сижу за столом под номером 01611613031, небрежно выведенным белой масляной краской… Так начиналась наша с мадам Приходченко предыдущая книга.

Теперь не стол, а кровать за номером 13758 13 в девятой палате урологического отделения в Боткинской больнице. Сложнейшая операция по мужской части. Приступ случился на даче, обратиться с просьбой, срочно отвезти в Москву, было не к кому. Соседи или уже разъехались, или были навеселе, продолжали отмечать Первомай. Сам себя вез без малого четыре часа. Жуткие «пробки». Москва возвращалась с дач после майских праздников.

А ведь сколько было планов на 70-ю годовщину Великой Победы. Заготовил фотографии своих близких, чтобы пройти с ними маршем «Бессмертного полка», а потом, по традиции, отправиться либо к Большому театру, либо в Парк Горького. На вечер 9 мая Ольга собиралась созвать гостей и уже продумывала меню праздничного ужина. И все разом рухнуло. Палата на четверых, анализы, утренние осмотры, предоперационная подготовка. Саму операцию из-за продленных выходных перенесли на первый после них рабочий день. Домой в том виде, в каком я находился (не хочется распространяться – в каком, не слишком привлекательная картина, о которой легко догадаться), не отъедешь, отрывать друзей, нагружать их своими заботами и проблемами в канун такого праздника не хотелось. Что делать почти неделю? И тут меня осенило, я вспомнил ту санаторную осень в Евпатории. Ноутбук с собой, почему не напрячься и попробовать убить время, занявшись новыми набросками с надеждой доработать их потом для очередной книги, продолжающей в определенной мере ту, прежнюю – «Я и ТЫ», но теперь, к сожалению, без «ТЫ».

Мысли, особенно ночью, роем носились в голове, факты наперегонки обгоняли друг друга. В другой раз заставил бы себя проснуться, записать, но сейчас мне не дозволено было излишне дергаться, и утром многие утекали, уплывали куда-то и с трудом возвращались, и то далеко не все. Но что-то все-таки проникло в сознание. Большей частью веселое.

Баскетболистка Клаудиа Кардинале

Смотрю в окно палаты, майское солнце настойчиво пробивается в него сквозь крону деревьев, окружающих наш корпус. Я вспоминаю другую палатку. Красную. Точнее – «Красную палатку». Фильм об экспедиции Умберто Нобиле на Северный полюс в конце двадцатых годов прошлого века. Генерал Нобиле хотел достичь его на дирижабле «Италия», высадиться на лед, как это совершила потом четверка наших отважных покорителей грозной Арктики во главе с Папаниным, мимо дома, в котором он жил, я прохожу каждый раз, гуляя по старому Арбату. У папанинцев, мы знаем, получилось, у Нобиле нет. И вот он, уже в старости, спустя много лет, собрав в своем воображении бывших участников экспедиции, мучается в сомнениях и догадках, правильно ли было все сделано, пытается понять, в чем была загвоздка, почему не удалось, что привело к крушению дирижабля и гибели людей. Тех, кто остался жив, спасли наши летчики и моряки. Это я так, коротко о содержании киноленты. В ней много переплетено человеческих судеб, сюжетных линий, одна из них – вспыхнувшая любовь между медсестрой Валерией Кристальди и гляциологом Мальмгреном, их роли сыграли Клаудиа Кардинале и Эдуард Марцевич. Впрочем, и без них звезд экрана фильм собрал предостаточно: Шон Коннори, Питер Финч, Никита Михалков, Донатас Банионис, Виталий Соломин, Юрий Визбор…

Позвонила давняя приятельница, переводчица с итальянского, с которой нас свел международный кинофестиваль в Москве: «Михаил, не жаждешь увидеть Клаудиа Кардинале, могу и познакомить?»

– С кем-кем, с Кардинале? Разыгрываешь меня, что ли? – огорошила Алла меня своим предложением. – Она что, в Москве?

– Никакого розыгрыша, вполне серьезно. Сейчас посмотрю расписание. Ага, подъезжай к половине третьего, в три у них экскурсия.

Заманчиво, но как-то боязно. Кто Клаудиа, мировая кинозвезда, а кто я – по сути, новичок в журналистике, начинающий спортивный репортер.

Алла поведала, что только накануне группа вернулась из Эстонии со съемок картины об экспедиции Нобиле.

– Так там же сейчас, как передает прогноз, страшная холодина, за минус тридцать. Не замерзла?

– Я-то что, мы привыкли, а Клаудиа… Ты бы посмотрел на нее. Ну и отчаянная барышня. Они там по сценарию с Марцевичем в порыве любовной страсти обнимаются, целуются, кувыркаясь в снежных сугробах, кубарем скатываются с горы в узкую расщелину. На Кардинале легкая шубка, правда, перед съемкой ее растерли спиртом и водочки дали отхлебнуть, чтобы не закоченела. Все балдели, наблюдая за этой сценой. Никакого страха у Кардинале. Если бы один, а то несколько дублей сняли, пока у Марцевича что-то с ногой не случилось, сильно подвернул ее, а с Клаудии как с гуся вода, только снег с лица вытирала и слегка подпрыгивала в надежде согреться. Удивительно спортивная сеньора.

Стало еще более заманчиво и безумно интересно; откуда, судя по словам Аллы, у знаменитой киноактрисы такая спортивная прыть.

Когда я прикатил в отель, Кардинале сидела в холле, удобно устроившись в мягком кожаном кресле, и перелистывала какой-то журнал, кажется, это был «Советский Союз». На столике рядом с креслом лежала, видимо, та самая легкая норковая шубка. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь широкое окно с причудливыми рисунками-разводами от мороза, освещали ее лицо, словно и здесь лайтмастер постарался правильно выставить свет, как на съемочной площадке.

Я облачился в джинсы, купленные в подарок себе на день рождения у какого-то фарцовщика на Кузнецком мосту в тылу ЦУМа, и батник, буквально вырванный там же из рук другого представителя фарцоцеха, поскольку покушающихся на стильную рубашку made in France претендентов было немало. Если честно, нервная дрожь отбивала дробь всю дорогу, пока добирался до гостиницы. Я не знал, как вести себя со звездами кино, никогда с ними не общался, к зевакам, которые всегда окружают съемочную площадку, не относился, в массовках не участвовал, хотя одно время жил по соседству с «Мосфильмом». В общем, не брал, не видел, не трогал. Но нервный тик тут же улетучился, когда, улыбнувшись, Кардинале протянула мне руку. Алла предупредила ее, что разговор коснется не профессии знаменитой итальянки, а… спорта, и это успокоило итальянскую гостью: все, что угодно, только не кино. Я почувствовал, смена пластинки оживила Клаудиу. Общение с «голевого» паса приятельницы было недолгим, вот-вот должен был подкатить заказанный экскурсионный автобус.

– А разве вы не знаете, что я увлекалась плаванием и много времени провела в бассейне? И тренировалась отнюдь не как обыкновенная любительница, – уже началом разговора Кардинале сразила меня наповал.

Темный я, откуда мне было знать, но – странное дело – неловкости от своей темноты не испытал, наоборот, Клаудиа, подогрев неожиданной новостью, подтолкнула к редкостной возможности разведать что и как. Свое детство и начало юности Кардинале провела с родителями-инженерами в Тунисе, которые переехали сюда из Сицилии, они и отвели Клаудиу в бассейн, совершенно не подозревая о ее способностях. Надо было чем-то занять дочь после школьных уроков, пока они на работе.

– Я высоко лежала на воде, тренер ухватился за это, еще ему нравилась моя координация, она у меня, наверное, от природы, – рассказала Кардинале. – Тренировки были в охотку, я не уставала, более того, вошла во вкус после первой победы на каких-то детских соревнованиях.

Я смотрел на Кардинале, не мог оторвать от нее взгляда, да и внутренне любовался этой женщиной, в которой чувствовалась дворянская стать и кость. Красавица! Широко раскрытые жгучие глаза, абсолютно правильные черты лица, с которого не сходила, словно застыла обворожительная улыбка. А какая точеная фигурка с шикарным бюстом! Роскошные волосы, спадавшие на спину до лопаток. А как держалась! Никакой заносчивости кинодивы. Даже не знаю, кто бы выиграл конкурс красоты, соревнуясь она с Софи Лорен, Джиной Лоллобриджидой и другими знаменитыми и популярными итальянскими актрисами.

Кардинале, как мне показалось, еще более оживилась, когда разговор с общих деталей углубился в голубые дорожки, он, видимо, возвращал ее к тем счастливым годам, когда она на них блистала. Еще как блистала – неоднократная чемпионка Туниса и Африки!

Приятельница знаками показывала мне, что пора заканчивать, гости уже все собрались на экскурсию. И тут Клаудиа буквально обескуражила меня еще одной новостью.

– Плаванием я вас удивила, а если я скажу вам, что и в баскетбол я играла, это уже когда я переехала в Италию, вернулась на родину. Сначала совмещала, а потом целиком переключилась на мяч, захотелось и на площадке показать себя. Азарт захватил. Впрочем, не только азарт. Раскрою вам секрет.

Кардинале, подняв голову, стрельнула своими очаровательными глазками – как я среагирую на ее тайну.

– В бассейне мы все время в воде, это не пляж, а здесь, на площадке, на виду, во весь рост, причесанные, накрашенные, в красивой форме. И мужчин на баскетбол ходит больше, в Италии же его очень любят, не меньше кальчио. Я к тому времени была уже девушка ничего из себя, да что там – хороша собой, и, конечно, хотелось, чтобы на меня обратили внимание.

Сейчас это привычное выражение – с этого места поподробнее. А тогда захлестнувшее любопытство буквально вырывалось из меня, застыло на лице; без всяких слов было понятно, что меня раздирает интерес, как это с баскетболом произошло и что из этого в итоге вышло. В итоге вышло – чемпионка еще в одном виде и даже приглашение в молодежную сборную.

Переводчица, извинившись, прервала наш разговор, что немного огорчило Кардинале, судя по выражению ее лица, наверное, ей самой приятно было окунуться в свое спортивное прошлое. Но им обеим вовсю уже махали от дверей гостиницы. Однако и рассказанного оказалось достаточно, чтобы опубликовать в «Советском спорте» материал под названием «Баскетболистка Клаудиа Кардинале», который перепечатали многие зарубежные издания.

Чертовски вкусны вареники

Другая памятная встреча с миром прекрасного случилась много позже. К тому времени я был уже женат, и Ольгу эта встреча весьма расстроила. Она провожала меня на поезд до Будапешта, откуда, пересев на другой, нам нужно было катить в Загреб. Нам – это группе специалистов и журналистов, торопящихся на чемпионат Европы по фигурному катанию. Так вот, на Киевском вокзале жена обомлела, завидев нашу гопкомпанию – четыре мужика, остальные женщины, человек двадцать, все как на подбор, словно в пушкинской сказке, молодые, симпатичные, фигуристые. А что вы хотите – сами вчера еще леди льда, а сегодня все, кроме, кажется, двух, начинающие тренеры и хореографы.

– Знала бы, ни за что тебя не отпустила, – злилась Ольга, нервно дергая меня за рукав дубленки, вот-вот оторвет. – Они еще, наверное, не замужем, смотри, охмурят тебя, опутают тебя цепями Гименея. Мало тебе, что ли, было баб, только в 39 женился. С дружками летом Серебряный бор столько лет окучивали, и каток в Лужниках. Развода не дам, ты мой крутой нрав знаешь.

Ну, вот вспомнила, зря ей Володя Писаревский наболтал про третий пляж в Серебчиках и каток «Люкс», куда зимой перебирался практически тот же самый развеселый народ, что так любил поплавать именно в этом, и ни в каком ином, месте Москвы-реки. А что – уютно, зеленая зона, легкие Москвы, песочек, можно поиграть. И доигрывались… до непредвиденных заранее связей или постоянных любовников, а кто с серьезными намерениями – даже женились и обзаводились детьми. Я себя к таким серьезным тогда не относил.

Ольга не ошибалась, почти все барышни были на выданье. Но сокрушаться было поздно. Я расцеловал ее, пообещал вести себя хорошо, помахал на прощанье рукой и двинул в вагон знакомиться с группой, не зная прежде практически никого.

Эх, и веселые были оба те дня, что мы катили до Будапешта. В Киеве, куда поезд прибыл утром, двое мужиков из нашей компании, скрывавшие до поры до времени, кто они и откуда, мы знали только их имена, вдруг сошли на берег, точнее на платформу, и устремились к тележке носильщика, стоявшей прямо у нашего вагона. Они начали сгружать с нее коробку за коробкой и быстро заносить их в свое купе, забив в итоге все свободное пространство.

Чего там только не было, в этих коробках! Их содержимое прояснилось только тогда, когда два этих человека, наконец, раскрыли себя, оказавшись работниками украинского спорткомитета, и пригласили всех к «праздничному столу», растянувшемуся почти по всей длине вагона. Призыв проводниц к порядку не возымел никакого отклика. С них сняли все заботы о нас (чай, печенье, вафли, прочие сладости, в общем, стандартный поездной набор), сохранив лишь одну – быть подносчиком снарядов, то бишь, чистых стаканов, в которые аккуратно, чтобы не разлить от тряски поезда, плескалась горилка с перцем. Нужно отдать должное – в приемлемых дозах, но вполне достаточных, чтобы разогреть молодую, пышущую здоровьем незамужнюю женскую компанию до требуемого тонуса. Но мысль об этом как-то не просачивалась из головы, естественное мужское желание, дарованное природой, куда-то улетучилось.

События развивались совершенно по иному сценарию, когда следом за бутылками горилки гостеприимные киевляне стали доставать из коробок вареники с разной начинкой, кровавую колбасу и другие творенья украинской кухни. Конечно, и, само собой, сало, слегка присоленное, как же оно пошло с черным хлебом, объедение. К границе, к Чопу одолели лишь половину запаса. Пограничники и таможенники пронеслись по вагону отнюдь не метеорами, чего-то там порасспрашивали, проверяя паспорта, куда-то заглянули. А куда торопиться, когда на них не косо смотрят, как на врагов, а зазывают к такому столу. Причмокивая от удовольствия, они с жалостью покидали наш вагон, после чего вся компания еще немного покуролесила и дружно завалилась спать, набираясь сил для опустошения другой половины халявной гастрономии. Ее должно было хватить до Будапешта. В общем, тяга к вкусной и здоровой пище затмила главный мужской инстинкт…

Во время чемпионата и вовсе было не до того, все силы отняли переживания за наших ребят, особенно за дуэты в парном катании и танцах на льду. А обратно мы летели самолетом, разными рейсами, киевляне к себе в Борисполь, мы заканчивали свое путешествие в Шереметьево вместе с чемпионами Ириной Родниной и Александром Зайцевым и Людмилой Пахомовой и Александром Горшковым.

Словом, зря моя дорогая, милая женушка ты так волновалась.

А вареники действительно были чертовски вкусны. Особенно с вишней и картошкой! Повторить бы…

Обшарпанная квартира

В Ереване, куда командой Госкомспорта мы летели на помощь в организации матча наших боксеров с американцами, нас встретил в аэропорту олимпийский чемпион Владимир Енгибарян, сразу предупредивший, чтобы не строили никаких планов на вечер, все приглашены в гости к руководителю городской федерации.

Руководитель ереванского бокса, какой-то высокий милицейский чин, крепко пожимал на входе в квартиру руку и, похлопывая по плечу, будто подталкивая, приглашал для знакомства махнуть по рюмке «Двина». Того самого знаменитого 50-градусного коньяка, что так пришелся по вкусу еще с Ялтинской конференции сэру Уинстону Леонарду Спенсеру Черчиллю. Британский премьер-министр не мог отказать предложению Сталина отведать именно эту марку, и с тех пор настолько пристрастился к ней, что обязательно за обедом выкуривал гаванскую сигару (фотографии курящего Черчилля хорошо всем известны) и медленно потягивал из хрустального стаканчика дорогой армянский коньячок, расширяя временные рамки удовольствия. Снимков на сей счет нигде не видел, но забугровая молва доносила, что бутылки «Двина» Черчиллю едва хватало на день. Серьезный был толстячок. На его 75-летие Сталин распорядился отправить в подарок ровно 75 бутылок «Двина», на что именинник среагировал своеобразно и остроумно: я не возражал бы получить из Кремля и 100 бутылок, всего-то надо прожить еще четверть века…

Коньячными бутылками разных марок был уставлен круглый дубовый столик в прихожей. Нашлось место и для «Арени», «Иждевана», других популярных армянских вин, о которых еще Шарль Азнавур говорил, что они заключают в себе все то, что можно ощутить, но нельзя выразить словами. Правда, охотников испробовать оказалось среди нас почему-то меньше, нежели любителей коньяка. Каюсь, я выпил даже две рюмки «Двина», закусывая, как рекомендовал хозяин, холодным персиком, но, если честно, я больше испытываю уважение к традиционному русскому напитку, хотя иногда не прочь побаловаться и солнечным армянским. …Хорошо помню посещение в студенческие годы московского филиала треста «Арарат», что во дворе дома между Мясницкой и Кривоколенным переулком; в палатке при нем любой коньяк шел по сходной цене, чаще всего, конечно, трехзвездочный, и не надо было бежать в специализированный магазин в «доме скульптора Коненкова» на Тверском бульваре у Пушкинской площади и выстаивать там в длинных очередях. Думаю, у тех, кто стоял в них, вся Армения ассоциировалась именно с заводом «Арарат». Впрочем, не только у них. Легендарный, как сейчас говорят, бренд воздействует на уклад жизни и повышение тонуса, не ведая границ.

Пока рассаживались за длинный овальный стол, и хозяин произносил традиционный тост (начал на армянском, затем продолжал на русском), я из-за любопытства (давно не был в кавказском доме) старательно осматривал все находящееся в зале и двух прилегающих к нему комнатах, двери в которые были открыты настежь. Изысканные мебельные гарнитуры, картины, очевидно, местных художников и множество аппаратуры – телевизоры, магнитофоны, проекторы, еще что-то. Пригляделся – все они были одной только японской марки «Шарп». Откуда столько, наверное, часто летает в Японию помогать ловить хулиганье и бандитов?

Рядом со мной сидел Юрий Золотарев, начальник отдела бокса Госкомспорта, я толкнул его в бок: «Юрий Егорович, куда мы попали, больно обшарпанная квартира…»

Золотарев не сразу врубился, начал возражать: да ты что, нам бы с тобой по такой, новая или недавно сделан ремонт.

– Ты не понял, взгляни на сервант и тот резной буфет у балконной двери, какая там техника, видишь?

И тут до него дошло. И мы дружно рассмеялись, поймав на себе недоуменные взгляды присутствующих.

Уходя, заглянули на кухню. Холодильник и микроволновка там были той же марки. Не поспоришь – действительно «обшарпанная» квартира, Золотарев был прав – всем бы такую…

Дубленка раздора

Традиционный хоккейный турнир на приз газеты «Известия» с забавным «Снеговиком» на его эмблеме, придуманным, как и сам турнир, известным известинским журналистом Борисом Федосовым, проходил долгое время в лужниковском Дворце спорта. Ежегодно в декабре он собирал в Москве многих самых ярких «звезд» шайбы и клюшки.

В подготовке к культовому по тем временам турниру тщательно продумывались все детали, в том числе объявлялся специальный конкурс для столичных и подмосковных ресторанов на право обслуживать зрительскую аудиторию и аккредитованную публику. Наибольшей популярностью пользовался журналистский общепит. Специальный ресторан для прессы находился на самом верхнем этаже Дворца, для многих он был табу, приходилось мириться с неосуществленной мечтой оказаться там. Действительно «чужим» проникнуть туда, как и вообще в пресс-центр, было крайне сложно, жесткий контроль по всем линиям, однако и своих жаждущих хватало. Ресторан гудел от избытка пишущей и снимающей братии. Всего за 4 рубля (вполне щадящая цена по тем временам, а для иностранцев с твердой валютой в кармане вовсе сущий пустяк) можно было вкусно и обильно пообедать – и, что важно, за те же деньги – не в сухую.

Вот это – «сущий пустяк» и «не в сухую» – особенно привлекало и вдохновляло скандинавов, их многочисленный десант (больше, чем у кого-либо из иностранцев) регулярно высаживался в декабре в Москве; создавалось впечатление, что они только и ждут этого часа вновь оказаться в знакомых пенатах на верхотуре лужниковского дворца.

Меня больше всего удивляло, что финнов, известных к чрезмерному пристрастию отнюдь не к лимонаду, судя по тому, как они утоляли «жажду» в Питере, за столами в ресторане для прессы уверенно обыгрывали соседи-шведы. Бойцы были еще те. Особенно мне запомнился один шведский фотокор. Каждый раз он изрядно закладывал за воротник, затем с огромным трудом спускался вниз и, покачиваясь, двигался к полю, где повисал со своим аппаратом на бортике (убери эту опору – точно упал бы). Я спросил Бориса Александровича Светланова, известного маэстро спортивного фото, что он в таком виде может наснимать?

– Не волнуйся, у него автомат, только нажимай на «гашетку» и не снимай палец, какие-то один-два нужных кадра его редактор сможет выбрать, а больше и не надо. Редактор с ними на такие соревнования обязательно приезжает.

В Москве стоял сильнейший мороз, да еще неприятный ветер с Москвы-реки, когда в очередной раз этот швед прикатил на турнир. И опять все то же, только с продолжением. На сей раз, прилично набравшись, он никак не мог вспомнить, где оставил свою верхнюю одежду. Долго бродил по затемненному уже Дворцу пока не наткнулся на служебный гардероб у десятого подъезда, схватил первую попавшуюся ему на глаза дубленку, решив, что она его, из стокгольмского шопа, – и был таков, поплелся к метро «Спортивная».

Следом за ним в гардероб заторопился Николай Чигирин, он, работая с нашей сборной, заведуя клюшками, задержался по каким-то делам. В долгих напрасных поисках бедный Коля никак не мог понять, куда же подевалась его шикарная канадская дубленка (неужто украли, да не может быть?), и, не найдя ответа, вынужден был топать по тому же маршруту в легком пиджачке. Путь до метро вроде недолгий, с полкилометра, но на улице минус 25.

Пропажа обнаружилась на следующий день. Швед, на удивление трезвый, прикатил в Лужники с чужой дубленкой и извинениями Чигирин принял их, однако на всякий случай упрятал дубленку в более надежном месте. Не дай бог, кто-то еще повторит подвиг шведа.

…А дубленка его так все это время висела за ширмой в пресс-центре, дожидаясь хозяина.

Путешествие на голодный желудок

Что еще можно вспомнить. Да многое. Как, будучи в Болгарии, «оседлал» верблюда и катался по Китену, это близ Бургаса. Верблюду, видно, надоело долго терпеть меня на своем горбу всего-то за два лева (тогдашняя болгарская валюта), он так и норовил сбросить меня, я с трудом удержался, а, кстати, с немалым трудом и взобрался на него.

Или эта командировка в Забайкалье. Какой же чудесный по природе край! Я был там в мае – самое время расцвета багульника, его пробуждение после зимней спячки; как рассказывали мне местные жители, это своего рода праздник для них – все, суровая зима окончательно отступила и пришла долгожданная весна. Мы поехали на реку Ингоду, и я видел, как постепенно окружающие Читу сопки и леса окрашивались от этих цветов в разнообразье самых ярких тонов, чаще всего в фиолетово-розовые, а воздух был напоен таким ароматом, будто вдыхаешь «Красную Москву» или самые дорогие духи от Шанель. означающий окончательный приход весны и победу над суровой зимой.

(Много позже Людмила Титова, наша олимпийская чемпионка по конькам, выросшая в Чите, так образно, поэтично рассказывала мне о своем родном крае, что захотелось еще раз выбраться туда, но, увы, не получилось. А тогда несколько кустов розового багульника, самого, пожалуй, красивого я привез с собой в Москву, а затем отправился с ними в Питер, чтобы подарить девушке, за которой в ту пору ухаживал. Да простит меня Ольга за эти воспоминания, до встречи с ней тоже была жизнь).

Насладившись, надышавшись вдоволь запахом багульника и отпив чистейшей минеральной водицы из источника близ Читы, собираюсь дальше в путь в Иркутск, предвкушая скорую встречу с Байкалом. Перед отъездом забежал в магазин близ вокзала, чтобы прикупить что-то в дорогу. Полупустые, мягко говоря, прилавки, только на одном из них лежала какая-то колбаса.

– Девушка, можно вот этот кусочек?

Продавщица, пышногрудая ненатуральная блондинка (из-под косынки у нее выглядывали островки темных волос), зыркнула на меня жгуче ненавистными глазами.

– Вы что с луны свалились, колбасы ему нарежьте? – брызнула она в меня слюной. – Давайте талон.

– Какой талон?

– Такой, на серой бумаге с круглой печатью, ишь-ты, герой нашелся, – не унималась в гневе хозяйка прилавка, расстреливая меня своим взглядом.

Никакого талона у меня и в помине не было, да и откуда ему было взяться. Кое-как выпросил четвертинку черствого черного хлеба, и сейчас в вагоне потихоньку надкусывал его, боясь сломать зубы. Мимо замызганных вагонных окон проплывали пейзажи, достойные кисти Левитана. Я уныло глядел на них, никаких чувств и радости они во мне не пробуждали. Какие к черту эмоции на пустой желудок, когда в животе бурлит и лишь одна мысль свербит, понятно какая… А тут еще соседи по купе, едва мы тронулись, повытаскивали из сумок свои домашние съестные припасы, разложили на столике и начали аппетитно, сладко причмокивая, уплетать за обе щеки, вызывая у меня соответствующий рефлекс. Та продавщица брызгала слюной, а я давился ею. И тут меня осенило: а отчего не скооперироваться с ними, у меня же с собой «было», бутылка местного горючего, которой снабдили читинские друзья. Какой же я идиот, что отказался от домашних пирожков с капустой, которые они еще мне активно совали, я отказался, надеясь прикупить на дорогу в магазине. Соседи – на удивление – недолго раздумывали, в общем, клюнули, до сих пор с благодарностью вспоминаю их: не дали парни умереть с голоду.

– Вы из самой Москвы, у вас там тоже жратва по бумажкам?

Я не знал, что ответить, не поверят, если скажу, что Москва тоже не жирует, вспомнил, как попозже вечером мы с соседями по дому подъезжали к гастроному на Большой Бронной и накидывались на все подряд (надо или не надо), что выбросят к закрытию магазина, эти синюшные куры, за которые шла откровенная драка, по одной в руки – и не больше.

За окном продолжали мелькать те же забайкальские пейзажи, постепенно они сменились сибирскими, границу, конечно, я не уловил, все одно – дивно. Теперь я с удовольствием набирался новых впечатлений от Бурятии, реки Селенги, рассекающей тайгу, чтобы влиться своими водами в Байкал, железной дорогой, которая ближе к Иркутску впивалась спиралью в небо.

Как же приятно путешествие на сытый желудок!

Стриптиз в храме культуры

Моя самая первая поездка за рубеж. На чемпионат мира по тяжелой атлетике в Варшаве. Бельведер, парк Лазенки с памятником Шопену, сочиняющему музыку под кроной раскидистой ивы, восстанавливаемый Королевский дворец, разрушенный в войну, Дворец культуры и науки (родная сестра шести московских высоток) – подарок вождя всех народов друзьям полякам.

– Вечерком попозже заглянем туда, – предложил мой польский товарищ Эдвард Вожняк. Он заехал за мной в отель на Раковецкой, бросил на стоянке машину, и дальше мы отправились пешком. Обогнув кафе «Кавказ», оказались на Маршалковской, центральной улице города. Отсюда до Дворца рукой подать.

Смысл предупреждения относительно «попозже» я познал, когда, спустившись по лестнице глубоко вниз, словно в подвал, мы оказались в небольшом тускло освещенном помещении со столиками, которые почти все были уже заняты. Стюард, завидев Эдварда, провел нас к столику на двоих у самой сцены – предусмотрительный Эдвард, как я понял, частый клиент этого заведения, заказал его заранее, но от меня держал в секрете, уже потом я понял, он хотел преподнести мне сюрприз. Но главная неожиданность поджидала дальше. Едва расселись, как на сцене под бравурную музыку появились сразу три темноволосые красавицы с длиннющими ногами, обнаженной грудью с малюсенькими наклейками-лепестками на сосках и в том, что с большим натягом можно было назвать трусиками. Поверх плеч, правда, была наброшена вуалевая накидка, которая, однако, из-за прозрачности ничего не скрывала.

Женщины в тот период, когда я за ними активно ухаживал, всегда были для меня сложным кроссвордом, который я пытался разгадать. Проявляя повышенный интерес к особо понравившимся, я мысленно раздевал их, старался представить, что за таинство скрывается за блузкой, кофточкой, платьем или костюмом. Это таинство влекло меня, раззадоривало, возбуждало. А здесь это, так притягивающее, таинство, откровенно вылезало наружу. Говоря сегодняшним молодежным сленгом, я раскатал губу и, ничего себе не фантазируя, каюсь, впился глазами в самые желанные места для мужчин. Природный инстинкт нанес жестокое поражение моим правилам.

– Елки-палки, куда Эдвард меня привел, это же стриптиз. Удружил приятель, спасибо. Не дай бог, кто-то прознает – все, хана, кислород перекроют, плакала заграница. Еще и строгача закатят по партийной, мол, неустойчив, поддался буржуазному растлению, тлетворному влиянию Запада. И не надо смеяться.

Вместе с раздираемым любопытством меня вдруг одолевало и некое чувство страха. Проникшая к нам из-за латинского бугра ламбада и та не сразу стала доступной, казалась чересчур сексуальной, за гранью приличия и вне всякой морали, особенно, когда партнер и партнерша в откровенных позах терлись друг о друга. Но она выглядела детским садом в сравнении с этим. Как это можно: стриптиз – в храме культуры, подарке самого товарища Сталина…

Покрутившись сначала меж столиками, а затем на шесте, пани, не смущаясь, сбросили с себя за ненадобностью и этот одежный минимум, остались в чем мать родила, и преспокойно, под восторженное улюлюканье отправилась за занавеску за сценой.

– Ну как? Понравились девочки? Хочешь познакомлю, они недорого берут, если что – я добавлю, – черт его знает, то ли Эдвард явно шутил, то ли подначивал меня. Но мне было не до шуток.

– Да успокойся, Михаил, – Вожняк догадался о моих терзаниях. – Скоро и до вас стриптиз доберется, нельзя же все время жить за захлопнутыми воротами.

Не то, чтобы я чувствовал себя таким запуганным, но железный занавес еще не до конца открылся. Тогда и на огромный рынок, что через мост по ту сторону Вислы, рядом со стадионом, хода не было. Чрево Варшавы, рай для спекулянтов, злачное место, нужно избегать такие. Долгий и нудный инструктаж перед выездом, как себя вести, не ходить по одному и т. д., не вылетал из головы. А на рынок тянуло, на те деньги, что нам меняли на злотые, всего 30 рублей, можно было по дешевке сторговать джинсы, пусть и самопалы, однако хорошо сшитые, поляки в этом деле мастера.

«В театр не попали, билетов не достали», – поется в оперетте «Белая акация». Так и я: на рынок не попал, джинсы не достал, а в Старе мясте (старом городе, историческом центре польской столицы) набрел на магазин посуды и приобрел столовый сервиз на 12 персон; до сих пор хорошо сохранившийся, он напоминает о том первом визите за кордон.

…Я собирал вещи, когда позвонил Эдвард: «Завтра уезжаешь, может, куда-нибудь сходим на прощание? Есть тут одно шикарное кафе в Лазенках».

– Кафе в следующий раз, если выпустят, а сегодня, может, была не была, двум смертям не бывать, еще раз окультуримся?

– О, пан прозрел. Звоню – заказываю столик.

Так случилось, что в следующий раз я попал на стриптиз спустя много-много лет в канадском Ванкувере. Все было красиво, доступно, девушки-чешки были столь же хороши, как польские, и все-таки он не произвел на меня такого впечатления, как тогда впервые в Варшаве во Дворце культуры и науки.

* * *

Мои мысли, мои скакуны. Все, стоп, скачки закончены. Пора менять тему.

Прикосновение к прошлому или эхо минувшей войны

Раннее июньское утро. Кто-то усиленно тормошит меня за плечо. Еле продираю слипшиеся от крепкого ночного сна глаза. Сквозь щелочки вижу склонившееся надо мной слегка румяное лицо деда, по которому расплылась добрая улыбка:

– Вставай, арпеус, пора.

Это он мне такую кличку придумал, а еще – арпенариус. Что это такое до сих пор не знаю, но на всю жизнь запомнил. К нему самому в домашнем кругу приклеилось – яичко – с ударением на «я», коллективное творчество гостей, не переводившихся в доме.

– Что, еще дрыхнет? – на помощь деду приходит бабушка. – Ваня, идем завтракать. Без него пойдем, пусть спит.

Бабушка – женщина боевая, с жестким характером, слово свое сдержит, одни уйдут. Они с дедом одногодки, оба в Гражданскую партизанили в Забайкалье, там и познакомились. После собрания, где деда в партию принимали, бабушка уже в ней состояла, на четыре года раньше вступила, до революции, еще в киевском своем подполье. Это когда дед служил рядовым в Преображенском полку.

Как без меня? Накануне только и разговоров было, что меня берут с собой, и я представлял, как гордо – на зависть дворовой ребятне – шагаю между ними. Брючки, белая рубашка, галстук наглажены; как раз перед Первомаем приняли в пионеры, я научился так завязывать его, чтобы узел был побольше, так, мне казалось, красивее.

Я сбрасываю с себя на пол одеяло – к неудовольствию бабушки, она не любит это, аккуратистка, все у нее разложено по местам, как положено.

– Мишка, собери постель, – слышу ее голос-приказ, – быстро умываться и за стол.

Успеваю глянуть в окно, небо заволокло, по стеклу стекают тонкие струйки, дождь мелкий-мелкий.

Дед уже при параде – генеральский мундир в орденах: три Ленина, Кутузова I и II степени, это я точно помню, а еще куча медалей. Бабушка в коричневом вязаном костюме, тоже при наградах, седые волосы красиво уложены. Вот так в свой Сокольнический райком партии она ходит на работу.

24 июня 1945 года. Мы идем на Красную площадь на Парад Победы. Сколько лет хранил я эти пропуска, в которые каллиграфическим почерком были вписаны имена деда – Барсуков Иван Антонович и бабушки – Шлаен Роза Ильинична, как самую драгоценную реликвию, и так и не уберег, куда-то пропали. На меня пропуск не требовался, только каждый раз, пока мимо Боровицких ворот, а затем по Кремлевской набережной мы добирались к своим местам на гранитных трибунах между Спасской башней и Мавзолеем Ленина, на каждом милицейском кордоне, когда проверяли документы, спрашивали: «Ваш внук? Проходите». И отдавали честь – деду.

Идти-то всего-ничего, может, километр с хвостиком, но для деда это целое расстояние, потому и вышли заранее. Часто останавливаемся. Нет, даже не одышка – ноги. Заболели сильно, после того, как перед самой войной в санаторий укатил. До него все было нормально, сколько он со мной возился на Патриарших прудах, где они раньше жили. Как там его в этой здравнице лечили?.. Одно лечат, другое калечат.

Какой с меня, тогда второклассника, рассказчик про тот парад? Что-то, конечно, ухватил детской памятью – как Жуков выезжал на белом коне из Спасских ворот, а навстречу ему Рокоссовский, тоже на лошади, только не на белой, строй войск, как швыряли немецкие знамена к подножью Мавзолея. Сталина видел, когда он обернулся в нашу сторону и помахал приветливо рукой. Каждый, кто был по эту сторону Мавзолея, наверное, воспринял это приветствие, как обращенное именно к нему.

(Спустя годы, когда стал постарше, сколько раз я видел Рокоссовского не верхом на коне, а пешком проходившего мимо нашего дома. Их немало – с большими маршальскими звездами на погонах и звездами поменьше – неторопливо шли мимо, направляясь с улицы Фрунзе, из здания Министерства обороны, в «Кремлевку», поликлинику на углу улицы Грановского и Калининского проспекта. Но почему-то они не так мне врезались в память, разве что Ока Иванович Городовиков, благодаря своим кавалерийским буденновским усам, а вот Константина Константиновича запомнил. Высокий, статный. Мы, ребятня, замирали, провожая прославленного маршала восхищенным взглядом…)

Рядом на трибуне стояло еще несколько человек в генеральской форме. Еще только когда пришли, дед за руку поздоровался с каждым. И бабушка – тоже, ей даже кто-то из них цветы подарил. «Вместе с Ваней работают», – шепнула она мне на ухо. Когда по площади двигалась боевая техника, они невозмутимо наблюдали за ней, лишь перебрасывались между собой какими-то редкими, понятными, наверное, только им, фразами. Откуда мне знать, что они ко всему этому – пулеметам, пушкам, гаубицам, минометам, танкам имеют прямое отношение. Что дедовы сослуживцы, эти дяди с орденским иконостасом на кителях – и есть руководство таинственного министерства вооружения. Через три года мне доведется снова увидеть их, но уже без парадной амуниции – на квартире, когда они придут поздравлять Ивана Антоновича с 50-летием.

Хорошо помню тот день, он глубоко врезался в память. Они плотно уселись за большой круглый стол посредине комнаты, откуда вся панорама Кремля как на ладони, и начинались воспоминания. Не на сухую, конечно. Русские же мужики. «Столичная» и «Московская» со знаменитыми, подзабытыми сейчас, этикетками украшали праздничный стол вместе с обильными закусками – под стать тем, что красовались на цветных фотографиях в «Книге о вкусной и здоровой пище» в твердом коричневом переплете с золотым тиснением названия. Жаль, куда-то подевалась эта книга, сегодня она точно раритет. Но больше всего нравились, шли нарасхват домашние румяные пирожки с капустой и картошкой. Хорошо, что напекли их не одну сотню… Я сам уплетал их с преогромным удовольствием.

– Дед у тебя настоящий волжский богатырь, гордись им, – поглаживал меня по голове один из гостей. – Подрастешь, узнаешь, как много сил он отдал, чтобы мы победили в войне.

Когда гости ушли, бабушка мне сказала, что этого дядю зовут – Дмитрий Федорович, он дедушкин начальник. Мне, одиннадцатилетнему, это имя ни о чем не говорило. Что это был сам Устинов, будущий маршал и министр обороны, узнал значительно позже. А в те годы он был министром оборонной промышленности, дед – его заместителем. Каждый раз, когда отмечается очередная годовщина нашей великой Победы, я стараюсь вспомнить имена этих людей, которые в тылу эту Победу обеспечивали. Заслуженные люди, только орденов Ленина на всех у них было, наверное, под полсотни. Постараюсь вспомнить и сейчас, не всех удастся, только тех, кто был у меня на слуху, так что не обессудьте. Василий Михайлович Рябиков, Владимир Николаевич Новиков, Горемыкин, Агеев, Лобанов, Мирзаханов, Ветошкин, Тропкин, Домрачёв… А Борис Львович Ванников, которого Устинов сменил на посту наркома, а самого Ванникова перебросили рулить наркоматом боеприпасов, вообще жил через стенку, в соседнем подъезде. И Николай Павлович Карасев, еще один зам Устинова, обитал здесь, и Лазарев, директор завода в Подольске, Савченко и многие другие ведущие спецы из оборонки. По воле товарища Сталина они переехали сюда, в трехэтажную надстройку в старинном доме, что рядом с Боровицкими воротами, буквально в канун войны. Дед с бабушкой до этого жили на Патриарших прудах, вообще по соседству с наркоматом. Но вождю захотелось его руководство приблизить к Кремлю. Одни поселились здесь, в переулке напротив знаменитого Дома Пашкова, другие на Чистых прудах.

Сам дед пришел в эту отрасль еще до войны, сначала начальником управления, и курировал производство оружия и техники для нужд армии в Туле, Коврове, Ижевске. Позади были долгие годы работы главным механиком на ЗиСе. Дружил с легендарным красным директором Иваном Алексеевичем Лихачевым. Производство, цеховая атмосфера были его стихией, он чувствовал себя здесь своим – с 17 лет, как, после окончания ремесленной школы, стал за токарный станок в своем родном Мелекессе, что в Ульяновской области. Потом были рабфак, ВТУЗ. Глубокий исследователь истории родного края Валерий Гордеев в книге «Бери и помни мелекесские истории» пишет, что не без участия Ивана Антоновича был положительно решен ставкой вопрос об эвакуации автозавода в 1941 году из столицы в Ульяновск. Благодаря земляку, подчеркивает далее писатель, ульяновские авто- и моторный заводы – детища московского образца и сегодня наиболее стабильные предприятия в области.

Есть на Волге утес, а есть и этот небольшой город Мелекесс со своим укладом жизни и самобытностью. Однажды мне посчастливилось побывать в нем – когда в Ульяновске проводился турнир по хоккею с мячом. Мелекесс напротив, через Волгу, на берегу Куйбышевского водохранилища, попали как раз на широкую масленицу, уж нас там покатали на тройках с бубенцами и блинами от пуза накормили. Славный городок. Эх, задержаться бы тогда в нем на денек, навестить семью родной сестры деда. Самой Прасковьи Антоновны уже не было в живых; троих ее сыновей-фронтовиков разбросало по стране, старший, Федор, обосновался в туркменском Небит-Даге, младший, Дима, в Воронеже, в Мелекессе остался лишь средний, Костя, заядлый охотник. Они не часто наезжали в Москву, особенно Прасковья Антоновна, но когда выбирались, на мне лежала почетная обязанность встречать их на Казанском вокзале и сопровождать в прогулках по Москве. Любимым местом для Прасковьи Антоновны был Новодевичий монастырь. Ходить ей было тяжело, в войну застудила ноги, и мы медленно, несколько раз, объезжали его на машине. Грязновато было, на месте болота строились Лужники.

Как-то я стал свидетелем, как Костя, автомеханик по профессии, спросил Ивана Антоновича:

– Дядя Ваня, вот вы, когда работали на ЗиСе, к Форду в Америку ездили. Как там?

Я тогда не мог оценить ответ, всю его глубину, а ведь он затрагивал, переносился на всю производственную цепочку, в которой нет мелочей, в том числе и бытовых: «У них абсолютно чистые туалеты…»

Сделаю здесь небольшое отступление и порассуждаю о родстве, родственных связях. Формально, схематично они выстраиваются строго последовательно, как того требует генеалогическое древо жизни. Но сама же жизнь нередко эту последовательность размывает реально складывающимися взаимоотношениями внутри каждой семьи. Своих детей – так уж сложилось: Гражданская война, тяжелая контузия, непростые тридцатые, война – у Ивана Антоновича и Розы Ильиничны не было, и всю свою нерастраченную родительскую любовь они перенесли на моего отца, родного племянника Розы Ильиничны. Он был у них за сына, фактически они его и вывели в люди. Потому они для меня дедушка и бабушка. А я в домовой книге так и был записан – внук.

Мелекесс теперь это Димитровград. Заглянул в Википедию, когда писал эти заметки. Конечно, мне человеку, много лет связанному со спортом, приятно, что отсюда известные атлеты штангист Юрий Захаревич, пловец Станислав Донец, боксеры Сергей Казаков и Евгений Судаков, что здесь родились сын Чапаева Аркадий, солист группы «Руки вверх» Сергей Жуков и Аполлон Сысцов, бывший министр авиационной промышленности. Вот только имя деда, к сожалению, не увидел. Может потому, что, как полагает писатель Гордеев, Ивана Антоновича до сих пор считают не только самым именитым генералом среди мелекессцев, но и самым секретным. Эх, давно пора, наверное, снять этот гриф.

Сам дед неохотно рассказывал о себе, тем более о военных годах. Уже после смерти деда от Любови Яковлевны Думновой, его многолетней и верной помощницы, умницы, женщины с золотыми руками, услышал, что с началом войны он занимался эвакуацией заводов на Восток и скорейшим их пуском на новом месте, в одном Златоусте несколько месяцев пробыл, пока не наладилось дело. Ничего я не знал и про квартирный телефон, что стоял на столике в прихожей, удивлялся лишь, что его номера нет ни в одном открытом справочнике. А про то, что он прямой линией был связан с Кремлем, а потому и засекречен, услышал много позже от бабушки, уже когда заканчивал школу. Что-то ее прорвало, и она вдруг разговорилась, вспомнила один случай, рассказывала она о нем с ужасом, хотя времени прошло достаточно, раньше раскрыть ту тайну было нельзя. Позвонил Берия. Трубку сняла Мария, домработница, в семье она была своей, настолько сжилась с хозяевами за многие годы.

– Мне Барсукова, – прошипел голос в трубке, – это Берия.

– Какая Берия? Звони позже. Спит Иван Антонович, не буду будить, только что заснул, час, как вернулся с работы. Ой, господи, погодите.

Спохватилась, видимо, до нее дошло, кто звонит, и побежала за дедом.

– Иван Антонович, вставайте, Берия звонит, а я, дура безмозглая, не то ляпнула. Ой, что теперь будет.

Ничего не было. Посмеялись, когда дед сказал, что это домработница, и она прекрасно варит щи и печет пирожки с капустой.

– Пригласи, когда в следующий раз сварит, с удовольствием попробую.

Я до сих пор ощущаю вкус Марусиных щей во рту.

С работы дед приезжал не раньше трех ночи, а то и под утро, все так работали, а уже в одиннадцать министерский водитель Виктор поджидал его у подъезда на «эмке», чтобы везти на Маяковку. Приходилось приспосабливаться к режиму вождя, как мне, повзрослевшему, объяснила все та же Любовь Яковлевна Думнова. Она жила в соседнем подъезде, над Ванниковым, и нередко в выходной заглядывала в гости. Втроем они разгадывали кроссворд в «Огоньке», аккуратно приходивший в воскресенье утром (доставать журнал из почтового ящика на первом этаже поручалось мне), а между делом ударялись в воспоминания о войне. Кроме тех городов, которые я уже назвал, звучали еще и Молотов (ныне – Пермь), и Куйбышев, еще какие-то, вылетело из головы. И новые для меня имена: Сергей Кириллович Медведев, Борис Михайлович Пастухов, Александр Эммануилович Нудельман, Руднев Константин Николаевич. Кто они были, до поры до времени мне было неизвестно, узнал спустя годы, что в войну директорствовали на оборонных предприятиях. Руднев потом как зампред Совмина возглавлял Госкомиссию, которая провожала Гагарина в космос, а под началом Нудельмана и Медведева мне довелось поработать после окончания института.

Любовь Яковлевна, когда деда схоронили, культ личности разоблачили, и можно было, наконец, свободно вздохнуть и рассказать правду, рассекретила ту загадочную историю с лечением Ивана Антоновича в санатории, после которой ему стало тяжело ходить. Бабушка отчего-то не решилась, продолжала держать ее в тайне, как и свое дореволюционное прошлое, и комиссарство в Забайкалье.

Санаторной палатой на самом деле оказалась тюремная камера, куда еще вместе с кем-то из руководства наркомата упрятали буквально накануне нападения на нас гитлеровской Германии. Но еще раньше, по надуманному обвинению, был арестован Ванников. Его обвинили, как он сам потом говорил, «во всех тяжких преступлениях» и держали в одиночке. Ничего о судьбе своих помощников и сослуживцев он не знал. Война началась, а командование оборонкой было оголено. Лишь в июле – сначала Ванникова, а следом он вызволил остальных – всех выпустили, наказав свидетельствовать – ничего лучшего не придумали – о пребывании на курорте для укрепления здоровья. Подправили здоровье… Ноги перебили, ребра переломали. Знал Сталин или нет обо всем этом – загадка, которую теперь уж не разгадать. Возможно, и знал и выжидал, а быть может, ему сразу боялись сообщить. Не знаю, что случилось с бабушкой, из нее лишнее слово не вытянешь, та еще была партийная закалка, выработанная дореволюционным киевским подпольем. А тут, черт его знает, какая муха ее еще раз укусила, как тогда с рассказом о звонке Берия, но однажды, возвращаясь из «кремлевки», спецстоловой в знаменитом Доме на набережной, куда она была прикреплена как старая большевичка (была еще и другая, на улице Грановского), она вдруг выдавила из себя, как деда, еле волочившего перебитые ноги, вызволили из камеры, долго вели по извилистым тюремным коридорам и затолкнули в душ. Ну, все, думал он, расстрел. После мытья ему принесли свежее полотенце, чуть ли не махровое, белье и… костюм, в котором арестовали. Снова долго шли длиннющими коридорами, пока не доставили в сопровождении конвоиров на КПП, а затем дед оказался на улице, где его поджидала машина, которая отвезла на работу в наркомат. Оттуда он позвонил домой, сообщил, что вернулся из санатория, мол, все в порядке, не волнуйтесь…

В настоящем санатории деда я помню лишь однажды, в Барвихе, где-то в конце сороковых. Укатил туда под сильным нажимом врачей из Кремлевки, однако лечению ног там мало что помогло. Несмотря на строжайший запрет, с бабушкой мы его однажды навестили, вызвав явное недовольство. У входа в санаторий столкнулись с плотного телосложения мужчиной с густыми, цвета угля, усами. «Это Георгий Димитров, болгарский вождь», – шепнула мне на ухо бабушка. Еще бы знать мне тогда, кто это такой.

Как видите, кое-что все-таки я о деде и изложил – и сейчас, и в книге «Я и ТЫ», которую мы написали вместе с моей женой Ольгой Приходченко. (О ее деде, старшине-моряке Павле Антоновиче Приходченко, вы тоже здесь прочтете. Тоже героический был человек).

Но хочется, чтобы о деде узнали больше, поэтому я отсылаю читателей к мемуарам людей, с кем он был рядом в самые тяжелые годы, – Дмитрия Федоровича Устинова и Владимира Николаевича Новикова.

В. Н. Новиков, бывший замнаркома вооружения, а затем – замминистра оборонной промышленности, в своей книге «Накануне и в дни испытаний» пишет, что когда он был главным инженером завода в Ижевске, которое среди оборонных предприятий считалось одним их первых, к ним часто стал приезжать из наркомата начальник главка Иван Антонович Барсуков. «Беззаветный труженик, очень любивший технику, он раньше двух часов ночи с завода не уезжал. Постоянно бывал в цехах. Если я говорил о наших трудностях, узких местах, Иван Антонович сразу решал, как выйти из положения. У Барсукова была особенность, над которой мы между собой подшучивали. В острой ситуации он, взъерошив волосы, почти серьезно говорил: – Ты знаешь, Владимир Николаевич, если мы этот вопрос не решим – тюрьма. Барсуков очень любил рассказывать о своей прошлой работе, особенно у Лихачева, на автомобильном заводе в Москве, когда это предприятие еще строилось. Там он был главным механиком. Вспоминал, как вел совещания Иван Алексеевич Лихачев. Задержалась установка пресса, вопрос: «Кто виноват?» Ответ: «Не успел главный механик». Лихачев, глядя на Ивана Антоновича, говорит: «Объявляю за это выговор». Барсуков уточняет: «У меня, Иван Алексеевич, уже девять выговоров записано». Лихачев тут же решает: «Девять выговоров снять, а десятый объявить». И. А. Барсуков мне нравился заботой о деле, ответственным отношением даже к самому маленькому вопросу, требовательностью… Особенно много выездов на заводы было в период эвакуации и организации производства на новых местах… И. А. Барсуков три месяца не покидал район Златоуста».

Д. Ф. Устинов: «Главные вопросы деятельности отрасли решались коллегией наркомата, которая аккумулировала в себе коллективный опыт и знания его руководящих работников. Члены коллегии – заместители наркома В. М. Рябиков, И. А. Барсуков, И. А. Мирзаханов, Н. П. Карасев, начальники ведущих главков и техотдела несли ответственность за состояние дел на конкретных участках и направлениях работы отрасли».

Освоение производства нового образца оружия – одна из трудных задач. Однажды на Ковровском заводе случилась задержка с выпуском противотанковых ружей Дегтярева. Каким-то образом это дошло до Сталина, естественно, от вождя последовал нагоняй. Устинов поручил деду взять это, можно считать, «расстрельное», дело под особый контроль.

«Для оказания помощи заводу оборудованием, вспоминает далее нарком, в Ковров в соответствии с постановлением ГКО в однодневный срок были доставлены из Москвы сто пятьдесят токарных станков разных типов. Для общего руководства… в Ковров выехал И. А. Барсуков.»

Дед с честью выкрутился из сложного положения, о чем незамедлительно было доложено вождю, а Устинов нашел добрые слова о своем боевом заме: «Иван Антонович Барсуков, работая главным механиком Московского автозавода, а затем заместителем наркома вооружения, показал себя хорошим организатором. Человек исключительной скромности, он, когда этого требовала обстановка, был и настойчив».

И сколько еще раз – это уже снова земляк деда писатель Валерий Гордеев – генерала Барсукова бросали в «сталинские прорывы»: исправлять поломки в снайперских винтовках, перестраивать технологии металлургических производств, помогать Ворошилову «исправлять» недостатки пушек для танков и САУ, выбивать сверхплановые пушки для генерала Конева перед наступлением…

А эта, начатая еще до войны, эпопея с самозарядными винтовками, когда из Кремля поступило указание перейти полностью на их выпуск и прекратить производство винтовок системы Мосина. А ведь был отрицательный опыт во время финской войны. Бойцы с малым сроком военной подготовки терялись при любой неполадке в «самозарядке» и требовали вооружить их мосинской, очень простой в обращении. К доводам специалистов из наркомата созданная по этому поводу правительственная комиссия не прислушалась. Вынесенный вердикт гласил: заказ (заводам) дать только на самозарядные винтовки. Узнав об этом, вспоминает В. Н. Новиков, заместители наркома Василий Михайлович Рябиков и Иван Антонович Барсуков сочли решение крайне ошибочным и настойчиво высказались за то, чтобы Борис Львович Ванников опротестовал его немедленно, пока оно еще не оформлено официально.

Б. Л. Ванников вспоминает: «В. М. Рябиков и И. А. Барсуков возобновили атаки на меня… настойчиво предложили мне обратиться к Сталину. Я не решался, но все же позвонил И. В. Сталину. В. М. Рябиков и И. А. Барсуков, оставшиеся рядом со мной, с волнением ждали, что ответит он на просьбу принять меня по вопросу о заказе на винтовки. Сначала Сталин сказал, что уже в курсе дела и согласен с решением комиссии. В. М. Рябиков и И. А. Барсуков знаками настаивали, чтобы я изложил по телефону свои доводы. Сталин слушал. Потом он сказал: – Ваши доводы серьезны, мы их обсудим в ЦК и через четыре часа дадим ответ. Мы не отходили от телефона, ждали звонка. Ровно через четыре часа позвонил Сталин. Он сказал: – Доводы наркомата вооружения правильны, решение комиссии Молотова отменяется». По словам В. Н. Новикова, Ванников часто возвращался к тому дню и думал: «А что, если бы Новиков, Рябиков и Барсуков не предприняли столь упорного нажима на меня?» С началом Великой Отечественной войны завод в Туле, выпускавший «самозарядки», был эвакуирован, и ему требовалось время, чтобы на новом месте наладить производство. А если Ижевский завод, подчинившись решению комиссии, снял бы с выпуска мосинскую винтовку – вообще беда. Ни одного винтовочного завода – и это в такой трудный для страны период. Нетрудно представить, чем это могло в итоге обернуться.

Нет, я определенно горжусь дедом, что он был в числе тех, кто предотвратил такое развитие событий.

Однако я как-то упустил из вида бабушку. Разве можно было предположить, что, провожая в конце мая сорок первого меня с мамой на Украину, на самую западную границу (мы ехали навестить отца, он служил там после финской кампании, в которой командовал саперной ротой), можем больше не увидеться. В такой переплет попали в первые же часы войны. Сама Роза Ильинична ни за что не хотела покидать Москву, забурлило забайкальское комиссарское прошлое и боевитый характер большевички с дореволюционным стажем, даже в ополченцы рвалась. Остудили отправкой вместе с другими райкомовскими на строительство оборонительных сооружений на подступах к Москве, на Ленинградском шоссе. В конце концов, она подчинилась деду, эвакуировалась на Урал, в Молотов, вместе с другими наркоматовскими семьями. Но уже в сорок втором вернулась обратно.

Ну а мы с мамой, волею судьбы и обстоятельств, оказались в Грузии. Бабушка нашла нас там только в середине сорок третьего года, порадовав известием, что предпринимает все усилия, как бы быстрее возвратить нас назад. Письма от нее приходили редко, видимо, не так-то просто было доставлять их на Кавказ. Как они там с дедом, мы узнавали из весточек отца. До фронта письма из Москвы долетали.

* * *

Отец к Параду Победы в Москву, к сожалению, не поспел, задержали дела в части. Он обозначил их работой, а что за работа у саперов/минеров известно. Я написал ему, что видел. И про то, как 9 мая с ребятами прорывались на Красную площадь, благо все лазейки, проходные дворы знали. С Манежной площади не смогли, зашли с Дзержинки, через Большой Черкасский переулок и улицу Куйбышева, ныне Ильинку. И еще в моих детских военных воспоминаниях того времени – Садовое кольцо, как по нему гнали пленных фашистов. Я захлебывался в впечатлениях, рассказывая об этом деду с бабушкой, а заработал нагоняй – как посмел один, никого не предупредив, идти туда, к Земляному валу. А я был не один, с ребятами из нашего двора.

Дед из-за болезни вынужден был оставить работу, и умер совсем молодым – в 59 лет. Ехал один с дачи на партсобрание в министерство, уже дома ему стало плохо, скорая опоздала… Оторвался тромб, умер на руках моей мамы. Он похоронен на Новодевичьем кладбище. Не ведаю, была ли действительно его воля, как утверждала бабушка, но дачу с большим участком в Быкове, на которой он успел пожить всего три лета, она подарила государству под детский дом. Зиновий Дашевский, сосед по дому, далеким теперь уже по времени телефонным звонком обрадовал меня, когда взволнованным голосом сообщил: ездил к друзьям в Быково и видел на детдоме мемориальную доску с выгравированным на ней соответствующим текстом, сочиненным бабушкой. К сожалению, ушло то время, а с ним и доска исчезла. Вот так мы храним память…

Бабушка пережила деда на 24 года и схоронена вместе с ним. А ведь могло быть все наоборот, ее еле спасли еще в тот год, на который пришлось их с дедом 50-летие, сорок восьмой. Сложнейшую операцию на сердце ей делал сам Бакулев. Что скрывать: как русские люди, когда бабушку выписали из 1-й Градской, они с дедом по-русски и выпили под Марусины щи и пирожки с капустой. Бабушке было разрешено лишь пригубить глоток вина, портвейна «три семерки».

Я хожу по квартире, где каждый уголок – напоминание о них. Вот за тем самым большим круглым столом на Первомай и в годовщину Октября ровно к четырем часам обязательно собиралась большая компания друзей дома. «Яичко» (с ударением на «я») во главе праздничного стола в любимой темно-синей рубашке. Здесь стоял диван, на котором я спал, а тут пианино, купленное специально для меня, но я так и не научился играть, о чем сейчас очень сожалею. Как и о том, что куда-то после ремонтов подевался тот «кремлевский» телефон, столик остался, а того аппарата нет. Номер его рассекретили и внесли в общий городской справочник. Выхожу на балкон, откуда вместе с дедом и бабушкой столько раз наблюдал за праздничными салютами и повисшими в ночном московском небе, разрезаемыми лучами мощных прожекторов, дирижаб лями с портретами вождя и его ближайших соратников (эх, знать бы тогда всю истину того противоречивого времени).

И мысленно сам салютую им обоим.

9 мая я с женой Ольгой обязательно на Новодевичьем кладбище. Центральная аллея, четвертый ряд направо. Низкий поклон и спасибо за все. Так и хочется воскликнуть, нарушая привычную тишину: «Гром Победы раздавайся!»

* * *

Вот как ведь бывает. Я давно хотел лично познакомиться с Юрием Захаревичем – и в бытность его спортсменом, олимпийским чемпионом по тяжелой атлетике, на счету которого был 41 мировой рекорд (больше устанавливали только Василий Алексеев и Давид Ригерт), затем тренером, президентом Федерации этого вида. Однако что-то не складывалось. Но вот форум ветеранов-олимпийцев. Получив приглашение от главы Российского союза спортсменов Галины Евгеньевны Гороховой, всемирно признанной примы фехтования, трехкратной олимпийской чемпионки, на банкете за столом я соседствую со знаменитыми волейболистками и крепкого телосложения человеком средних лет в твидовом пиджаке. Очередь для тоста доходит до нашего стола и ведущая форума дает ему слово, представляет: Юрий Захаревич.

Я даже подпрыгнул от неожиданности: вот это да, как же я его не узнал! Когда Юрий закончил, я наклонился к нему и спросил: «Вы из Мелекесса?» Теперь пришла очередь удивляться Захаревичу – это я прочитал по его глазам и резко вскинутой вверх голове.

– Да. Но почему вы не сказали – из Димитровграда, а именно так – из Мелекесса?

– Потому что Мелекесс мне ближе, мой дед родился в Мелекессе.

– А кто ваш дед?

Я рассказал ему. Даже о том, что в санатории, где дед лечился, видел Георгия Димитрова, в честь которого назван ныне Мелекесс. Захаревич заметно оживился, тоже был поражен, что в Википедии в перечислении знатных людей города нет упоминания об Иване Антоновиче Барсукове.

– Днями я еду туда, люблю рыбачить зимой, на вездеходе с утра отъезжаю от берега километров на десять и сижу, пока не стемнеет. Кайфую. Не столько от выловленной рыбы, сколько от самого процесса. А в наш краеведческий музей обязательно загляну, и в мэрию. Я почетный гражданин Димитровграда, и ваш дед тоже должен быть им, он заслужил, он гордость города.

Человек-теплоход «Старшина Приходченко»

Ну, вот пришло время и про деда Ольги, моей жены, рассказать, Павле Антоновиче Приходченко, он достоин того, а еще, как видите, у него с моим дедом и отчество одинаковое. И вообще, на склоне лет больная для меня военная тема вытесняет нередко спортивную. Я посчитал: те четыре страшных года сократили нашу большую семью на 16 человек. Кто не вернулся с фронта, кто был расстрелян или сгинул в концлагерях.

Судно это «Старшина Приходченко» ходило по Черному морю как грузо-пассажирское, приписанное к ялтинскому порту. Весной и летом оно брало на борт отдыхающих, жаждущих насладиться красотой местного прибрежья или широкими водными просторами под ласковыми лучами южного солнца. Осенью же и зимой резко меняло свои задачи, превращаясь в сухогруз. И все это, говоря техническим языком, благодаря переоборудованию по проекту № 2801 ЦПКБ-3. Собственно, у него не было даже названия, в строгом морском регистре оно значилось именно так. Между тем, если покопаться в истории и заглянуть в его паспорт, то построенное в 1959 году оно сошло со стапелей Ильичевского порта как теплоход «Ильичевск», а спустя два года его переименовали в теплоход «Старшина Приходченко». И этим Ольга очень гордится, и я часто слышу от нее рассказ, чем дед заслужил такой чести.

Но для начала немного из его биографии. Рожденный в тогдашнем новороссийском крае, в Гурзуфе в 1896 году, он в десять лет был принят в найм к помещику Бекетову, а, едва исполнилось четырнадцать, сбежал от панских пут и кнута. И куда? Юнгой на судно какого-то грека. Там тоже хорошо учили, спина не заживала, зато морское дело, будучи фактически неграмотным, изучил досконально, знал с закрытыми глазами. Когда в 1914 году мобилизовали, то отправили служить в 134-й Феодосийский полк. Первая мировая война принесла деду чин младшего командира, два серьезных ранения и… три Георгиевских креста. Свой послужной список он расширил после революции, которую принял сразу и бесповоротно, пополнив его взятием Перекопа, в боях за который опять был тяжело ранен и отправлен на лечение в Одессу. Здесь деда и настигла стрела амура в лице бабушки Ольги. Не смог устоять от взгляда ее голубых глаз, обрамлённых густыми ресницами, они навсегда покорили молодого солдата, а еще косы толщиной с кулак, которые как корона красовались на голове симпатичной девушки.

В Одессе Павел Антонович сначала восстанавливал разрушенный гражданской войной порт, но его тянуло в море, и он стал старшиной самоходной баржи. Рейс за рейсом – и акватория Черного моря и рек, в него впадающих, изучены, как свои пять пальцев.

С короткой биографической прелюдией все. Теперь о той тяжелой поре. Великая Отечественная война застала всю семью, трудившуюся вместе с дедом на той самой барже, в Вилково. Из Дуная выходили под непрерывным обстрелом вражеской артиллерии, в основном ночью, не зажигая огней. В Одессу пришли только 28 июня. Вся баржа была в пробоинах, но ни груз, ни плавсостав не пострадали. Несколько дней на ремонт – и в боевой строй на защиту города. Затем последовал приказ взять на борт его баржи № 317 десант и высадить его в Феодосии. Едва вернулся к месту дислокации, как очередное боевое задание: подготовиться к высадке десанта теперь уже в Керчи. А наступил уже декабрь, очень холодный, со штормовыми ветрами, и вообще та первая военная зима выдалась настолько суровой, что даже старожилы не могли припомнить, когда случалось подобное. Тем не менее, приказ был выполнен, и не один, а друг за другом три десанта доставила к месту тяжелых боев за Керчь дедовская баржа. Последний раз причалить как можно ближе к берегу не смогли, пролив уже прочно сковал лед, баржа так и застряла в них, пришлось под огнем немцев добираться до берега ползком. Осколками разорвавшегося снаряда Павла Антоновича ранило в грудь, руки, голову. Хорошо, что его заметил один из наших самолетов, прикрывавших высадку десанта с воздуха, и подобрал со льдины. Снова госпиталь, несколько сложнейших операций. В Одессу он вернулся вместе с войсками, освобождавшими город, и первым делом – в порт. Участвовал в его разминировании на суше и на море, первым в пароходстве удостоился ордена Ленина. Ольга гордилась, что все дедушку уважают, для нее он самый крупный и красивый из всех мужчин в морской форме.

Уйти бы деду на пенсию, которая ему была положена, как инвалиду войны, а он напросился, практически с нуля, на строительство Ильичевского порта. Место, выбранное для него, было не то, что для Одесского, где бухта удобная во всех отношениях, клятое место. Всё, что за день сделают, море за ночь размоет, так и бодались с природой. Но и этот бой он тоже выиграл, правда, ценой собственной жизни. Бой оказался для него последним: в августе 1959 года Павел Антонович скончался, а было ему всего 61 год. Спустя два года Павел Антонович словно отправился в символический рейс, когда было решено назвать его именем то самое судно.

Эта весть, как гром среди ясного неба, обрушилась на всю ее семью. Первым ее узнал родной дядя Ольги Леонид Павлович, сын Павла Антоновича. Инициатива исходила от портовиков, участников Великой Отечественной войны. Ур а! Дедушка снова выйдет в море. Все плакали от счастья – бабуля, мама, Ольгина старшая сестра Алла. Дома такой аврал поднялся: событие-то какое, надо собрать гостей, отметить по-одесски. И как отметили! С широтой той души, которая была у деда.

Вначале «Старшина Приходченко» ходил по Херсонской, Измаильской и Николаевской линиям, а затем «перебрался» в родные одесские черноморские просторы как прогулочный теплоход. И какой популярностью он пользовался у одесситов и гостей города!

Наверное, так и продолжал бы курсировать до 16-й станции Большого Фонтана, но случился август 1991 года, и судно вдруг исчезло в мутных волнах того времени. И неожиданно обнаружилось в Ялте. Тоже символично, конечно, – в Крыму ведь дедушка родился, стал моряком. Все бы ничего, пусть привязка иная, если бы по-прежнему оно разрезало черноморские волны как «Старшина Приходченко» Но убрали имя деда на судне, стерли память о нем. И оттого Ольге жутко обидно.

Ей долго не удавалось выбраться в Крым, чтобы самой отследить судьбу судна, тому были разные причины. Но вот, наконец, мы с ней оказались на отдыхе в санатории в Гурзуфе, на родине Павла Антоновича, и, естественно, отправились на поиски, чтобы, в конце концов, прояснить ситуацию. Прояснили, лучше бы этого не делали… В Ялтинском пароходстве выведали, что судна уже нет, отогнали его, безымянное, сначала на самый дальний причал, а затем, после длительного стояния на «приколе», и вовсе разрезали на металл. И никто о его боевом прошлом и не вспоминает. Мы с Ольгой это сделали, в ближайшем ресторане на ялтинской набережной махнули по чарке водки. На закуску заказали луфарь, бычки и барабульку, которые, как сказала Ольга, дед просто обожал, домой таскал столько, что бабушка еле успевала их жарить по своему рецепту, секрет которого не раскрывала даже близким подругам.

– Придется подождать, в наличии нет, зато сейчас будут свеженькие, только из моря, правда, бычки не обещаю, – предупредил нас официант. Он удалился, подозвал какого-то парня, что-то ему быстро нашептал, мы поняли: послал гонца к рыбакам на пирсе.

А мы и не спешили. Время обеденное, солнце приятно припекало, но излишнюю теплынь остужал легкий ветерок. Интересно было наблюдать и за людьми. Осень, начало октября, вроде бы народ должен разъехаться, да какой там. Лето, неожиданно даже для крымчан, не сдавалось. Пляж полон, на набережной не протолкнуться. Магазины нараспашку, в них все, что душе угодно, даже дорогие шубы и меховые куртки. Зачем они здесь? Ах да, заботятся о северянах и сибиряках, прикупят перед возвращением домой, у них-то уже жесткий минус.

Всенародно признанный напиток, которым мы помянули деда, раскрепостил Ольгу, оторвал от грустных мыслей, да и вся атмосфера вокруг, теплая южная, красивый парк, напоминала ей родную, одесскую и, я чувствовал, настраивала на разговор о ее обожаемом городе. Наверняка не обойдется без очередного упоминания о знаменитом Привозе с его свое образным, разбавленным сочными местными шутками-прибаут ками напополам с анекдотами, настоянными на горючей смеси населявших город десятков национальностей языком, что придавало особый шарм. Я сам, когда бывал в Одессе, специально приходил на Привоз или Новый рынок, а еще в сквер к памятнику Воронцову, чтобы насладиться этой языковой палитрой, схожей с музыкальной полифонией.

Ольга действительно разговорилась, однако я услышал такое, чего, честно, совсем не ожидал. Перескажу по памяти, не ручаюсь, что слово в слово, но по смыслу близко. А начала она с того, что напомнила мне, где деда с его баржей застала война. Вилково, устье Дуная, рядом Измаил, укрепленные крепостные бастионы которого штурмом, заставив турок бежать, брали доблестные русские богатыри. С тех пор за землей этой закрепилось название – Новороссия. Своими высочайшими указами так повелела русская императрица Екатерина Вторая. Быть тому на Юге России!

Но кому исполнить сию государеву волю? Такой человек был. Свой, коренной национальности, который во всем этом принимал самое активное участие и роль которого или искусственно принижена, или упрятана за спины более, как кому-то видится, достойных. Вокруг его имени и по сей день разгораются жаркие споры, иные и сейчас считают это имя нарицательным, свидетельством обмана и пыли в глазах, застилающих истину.

Когда граф Безбородко представил Екатерине Второй перечень деяний на Юге России за 19 лет ее правления, в нем значилось: устроено губерний по новому образцу 29, побед одержано 78, замечательных указов издано 88, указов для облегчения народа 123. 144 вновь построенных города, благодаря чему население в крае за 35 лет увеличилось с 19 миллионов до 36.

Я обалдел, когда Ольга, не запинаясь, произнесла наизусть все эти факты и цифры; она потом по моей просьбе повторила, и я записал, перепроверять не стал, полностью доверившись любимой супруге.

За кем числилась упомянутая в рапорте большая часть этих деяний во благо России, уж треть новых городов и поселков на Юге империи точно, властная царица прекрасно знала. В храме в центре Херсона над его могилой скромный букет цветов. Вот только некоторые его титулы и звания: президент Военной коллегии, генерал-фельдмаршал, новороссийский гене рал-губер на тор, гетман екатеринославских и черноморских казаков.

А если коротко – светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин-Таврический. Язык не поворачивается назвать Херсон, которому было суждено стать колыбелью и первой базой Черноморского флота (Потемкин сам и командовал им), экономическим и политическим центром Новороссии, потемкинской деревней. И уж тем более Севастополь – город русской военно-морской славы или Керчь, превратившийся при фаворите Екатерины Второй в важный торговый порт.