Kitobni o'qish: «Петроградская ойкумена школяров 60-х. Письма самим себе»
Посвящается учителям, школьным друзьям, петроградским сверстникам, всем, кто есть и кого уже нет.
Где это, что это, как не забылось?
Вновь и навеки вернуться душой…
К дальней тропе, пробредающей между
Явью и нами, в пыли золотой?
Евг. Курдаков
Содержание
О чём это?
1. Рубежи Петроградской ойкумены школяров 60-х
1.1. Идёт направо – песнь заводит…
1.2. Налево – сказку говорит…
2. Наш Детинец
2.1. Улица Рентгена
2.2. Обитель
2.3. «В кругу друзей и муз». Сквер на Каменноостровском
3. Аlma mater на Каменноостровском проспекте
3.1. Школа
3.2. Вафельная трубочка из школьного буфета
3.3. Школьный (лицейский) парк
3.4. Голубая парта лицеиста Салтыкова-Щедрина
3.5. Время петроградских школяров 60-х
4. Учителя
4.1. Вторая мама
4.2. Пан-спортсмен
4.3. Законы Кеплера с эффектом Брумма
4.4. Черчение на листе ватмана
4.5. Жаконя
5. Весенние каникулы на Петроградской
5.1. Понедельник. Музей-квартира С.М. Кирова
5.2. Вторник. В гостях у «Алена Делона»
5.3. Среда. Артиллерийский музей
5.4. Четверг. Ботанический сад
5.5. Пятница. Театр имени Ленинского Комсомола
5.6. Суббота. Крылья Чкалова. Памяти друга
5.7. Воскресенье. День птиц в «Ленинградском зоопарке»
6. Культурный слой
6.1. Кинотеатр «Арс» на улице Льва Толстого
6.2. Библиотека имени А.С. Пушкина на Большой Пушкарской
6.3. ЦПКпО на Елагином острове
6.4. «Дворец культуры Ленсовета на Петроградской стороне…»
6.5. Бани Петроградской
6.6. «Пионеры» и «Мурзилки» петроградских школяров
7. «Если хочешь быть здоров…»
7.1. Айболиты школяров
7.2. Скорый доктор Николай Хлебович
8. Летний отдых за городом
8.1. На даче в Зеленогорске
8.2. Пионерский лагерь
8.3. В деревне у прадеда
8.4. Спортивный лагерь петроградской ДЮСШ в Вырице
8.5. Родительские «фазенды»
8.5.1. «Что ж ты не смазал уключину маслом…»
8.5.2. Топонимика. Орехово, но уже без орехов
8.5.3. Метель
9. Шопинг школяра
10. Письмо самому себе
10.1. Судьбы петроградских школяров
10.2. Дни рождения школяров
10.3. «Разбег души» школяров с Петроградской
10.4. Тропинки старения наших школяров
10.5. Мессенджеры и девайсы прошлого. Письмо самому себе
11. Послесловие
О чём это?
Прожив немало лет, однажды вдруг осознаешь их неумолимую быстротечность. Ветер времени порой шквалистыми порывами перелистывал страницы наших судеб. К счастью, у многих еще остается время восстановить и переосмыслить былое, закрепить на бумаге, конечно, самое памятное и дорогое.
У автора таким оказался школьный период в 60-е годы прошлого столетия. Детские, подростковые и юношеские годы проживания на Петроградской, учебы в обычной ленинградской 10-летке № 69 имени А.С. Пушкина, располагавшейся в здании бывшего Императорского Александровского лицея на Каменноостровском проспекте Санкт-Петербурга.
Для подростка это годы безграничных перспектив, шансов и путей развития. Каждый прожитый день тогда случался долгим и наполненным, а утро – радостным. Мы, школяры, погружались в мир вещей, понятий и их отношений. Этот мир заполнял нас, предлагая каждый раз сделать выбор траектории взросления. Как тогда было не ошибаться, ведь добро и зло казались порой неразличимы, а озорство и даже случайное хулиганство тоже служили инструментами познания.
Мы, обычные советские школяры, проводя будни ученичества под «присмотром» бронзового бюста Пушкина, лишь проносились сквозь незримую молчаливую память стен лицейских коридоров. Кто-то, может, смутно и ощущал при этом подобные едва пульсирующему камертону отголоски блестящего и драматичного прошлого. Нам не рассказывали об истории Лицея. Сегодня стали известны трагичные судьбы его преподавателей и выпускников в годы революции, вплоть до финального «Дела лицеистов» 1925 года.
В этой книжке собраны воспоминания о Петроградской 60-х, учебе в этой школе, учениках, учителях, школьном комплексе зданий, парке, улицах района и домах, где жили школяры. Не забыты музеи, кинотеатры, стадионы, магазины и даже бани Петроградской тех лет. Эти заметки являются отражением граней памятного образа, что остался дорог и, наверное, потому не забылся.
1. РУБЕЖИ ПЕТРОГРАДСКОЙ ОЙКУМЕНЫ ШКОЛЯРОВ 60-х
Мы жили, а многие и родились, неподалеку от нашей незабвенной школы на Каменноостровском, тогда – Кировском проспекте. Можно сказать – в самом центре Петроградской, и уже с первых классов, взрослея, обживали свою ойкумену, расширяя ареал пеших прогулок по району. Сперва это были «дерзкие» вылазки с друзьями, подчас без спроса у старших: словно географы-первооткрыватели, мы осваивали районные «дали», наполняясь ментальными вибрациями старых улиц, скверов и дворов петроградских домов, растворяясь в этом космосе своей малой родины. Вспоминая те прогулки-походы, замечаю, что главными ориентирами притяжения, определяющими направление очередной «экспедиции», были два манящих рубежа: Большая Невка у Каменноостровского моста с прилегающим Лопухинским садом (тогда Дзержинского) и второй – Петропавловская крепость, Нева у Троицкого моста (в те годы – Кировского). Маршруты в сторону этих конечных рубежей были весьма разнообразными, непрямолинейными, часто необъяснимо затейливыми. Пройдемся, конечно, мысленно по тем улицам Петроградской 60-х годов минувшего века, тропинкам нашего детства и юности.
1.1. Идёт направо – песнь заводит…
К первой цели мы непременно направлялись в сторону Ботанического сада, ведь сюда ходили еще с группой детского сада с середины мая и теплой сентябрьской осенью. Тогда дружно вдоль трамвайных путей брели по улице Петропавловской до одноименного деревянного трехпролётного моста через Карповку. Он располагался по оси улицы. Подобный деревянный мост (Гренадерский) на ряжевых опорах от устья Карповки утыкался в «Выборгский» берег в створе Сампсониевской церкви.
Карповка, конечно, не река, а одна из проток дельты Невы, да и карпов тут отродясь не водилось (версия – корпийоки (фин.), лесная болотистая речушка). Мы вглядывались сверху в толщу её темных, опутанных колышущимися водорослями вод. Гранитной облицовки берегов ещё не было. Плавным мутным шлейфом из выпуска трубы растекались сточные воды, у её оголовка деловито сновали хвостатые пасюки, в них мы бросали специально захваченные с собой камешки. Порой, к нашему восторгу, с грацией Кентервильского привидения выплывало и бледное «изделие № 2». Видимо, о его недетском назначении мы уже тогда были наслышаны, так, что попасть в него камнем было особенно радостно.
Школярами к этому мосту часто добирались и по территории городка больницы имени Эрисмана или 1-го Меда. Раньше больница называлась Петропавловской, и это чудом сохранило название улицы в советское время. Здесь росло много старых дубов и клёнов. Осенью, проходя мимо, мы рассовывали по карманам зелёные с прожилками лаковые желуди. На выходе с территории (или на входе, если с улицы) стоял павильон вахты. Ворота открывались только для служебных автомобилей. Тут же было и больничное справочное.
В Ботанический сад обычно старались проникнуть сквозь раздвинутые прутья его забора со стороны Карповки. Перед этим всегда любовались рядком пришвартованных катеров и лодок у Гренадерских казарм. Стоянка-эллинг была, похоже, ведомственная, многие владельцы, видимо, отставники часами с неугасаемой нежностью ухаживали за своими любимцами. Кто-то был во флотской пилотке, кто-то в поношенном кителе, и всегда в тельняшках.
В Ботаническом разузнали место, где осенью созревал «северный» (может, районированный) виноград, ягоды были небольшие, но достаточно сладкие. Нас, конечно, гоняли, но пару гроздей удавалось с собой прихватить.
Через территорию сада выходили к ЛЭТИ на улице Проф. Попова. Главный корпус этого института в виде средневекового замка производил впечатление. Тут хотелось учиться. У счастливчиков так и случилось. Старшая сестра соседа-одноклассника на последнем курсе ЛЭТИ вышла замуж и переехала к мужу. В её освободившейся 9-метровой комнатушке помещались диван и однотумбовый ученический стол. Мальчишка занял «по наследству» эти хоромы и, разбирая опустевшие ящики стола, обнаружил блокнот, заполненный аккуратным девичьим почерком. Текст оказался предсвадебной «инструкцией», конспектом-подсказкой, похоже, из «Камасутры». Так произошло наше первое, пусть и теоретическое, «крещение» в этих «запретных» вопросах.
На территории института обращали внимание на сохранившуюся часовню или небольшой храм. На двери висела табличка вроде «метрологическая лаборатория». Хорошо, что не склад швабр. В вестибюле построенного позже корпуса 2, теперь «С», уже в студенческие годы разрешались (к праздничным датам) рок-вечера. Более «забойных» исполнителей и аппаратуры я не слышал в те годы ни в Политехе, ни в 1-м ЛМИ. Романтическое знакомство или просто разговор тут из-за громкости были невозможны, но энергетика и драйв сполна заменяли прочие стимуляторы.
Далее, бывало, выходили на набережную Б. Невки, тут притягивал не ясный нам, «тайный» в своем запустении обелиск. Это теперь мы знаем, что он установлен на месте дачи Петра Столыпина, где на него покушались революционные террористы. Наверное, мог быть и «заказ» его политических оппонентов. От взрывов погибли люди, младшая дочь лишилась ног. Каким чудом он простоял тут, пережив советский период страны? Что знали мы о Столыпине в школе? Разве что «столыпинский галстук» – так его недоброжелатели называли тогда виселицы. А стремительный рост экономики страны в результате его реформ – так это сопутствующие досадные мелочи, то ли дело Беломорканал!
Другой дорогой по Аптекарскому проспекту доходили до любимого «своего» стадиона «Медик». Он побывал и «Зенитом», и «Буревестником». Располагался в обрамлении старых клёнов, что золотились с середины сентября. А с конца апреля на его просохших гаревых дорожках появлялись бегуны, ещё с улицы слышался звон футбольных мячей. Лёгкой атлетикой здесь занимались и несколько наших школяров. Помню одноклассника Петра Малышева, его рельефные натруженные мышцы ног, выпуклые от тренировочных нагрузок вены. Зимой заливались каток и беговые дорожки, сияли гирлянды лампочек. Позже рядом с полем построили двухэтажный спортивный корпус. Тут занимались взрослые и дети.
Одной из «звёзд» Петроградской той поры в памяти остался работавший здесь тренер спортивной гимнастики Михаил Алексеевич. Этот уже немолодой рыжеволосый, с выправкой бывшего спортсмена простой «дядька» делал чудеса из своих непослушных питомцев. Он звал их ласково, как своих: Сашка, Федька, и дети его обожали, потому старались, преодолевали себя. В 90-е стадион приватизировали, секции ликвидировали. Как-то на Левашовском проспекте, напротив ДК имени Ленсовета, увидел у овощного уличного прилавка знакомую рыжую шевелюру. Он сидел на ящике сбоку, возможно, караулил в отсутствие продавца. Я окликнул его по имени, напомнил о своём мальчишке и тех тренировках. Он молча, будто виновато, долго вглядывался в моё лицо, а на его небритой щеке застыла слеза.
Рядом со стадионом высилась «новая» телебашня, какое-то время она была одной из самых высоких в Европе. Стояла башня и прежняя, на улице Проф. Попова. Старшие школяры ещё застали период строительства новой, почти одновременно строилась и станция метро «Петроградская». Кто-то из парнишек вечерами пробирался на их стройплощадки и потаскивал крупные монтажные болты и гайки для самостоятельного изготовления опасной пиротехники.
Неподалёку тогда работали несколько заводов медицинского и фармацевтического профиля. Для их сотрудников на стадионе проводились спартакиады и межзаводские соревнования. После приватизации часть заводов оказались полузаброшенными, какие-то цеха и помещения сдавались в аренду. Тут случайно встретил знакомого школяра (учился у нас 2—3 года). Он, став «молодым» пенсионером, наладил в одном из бывших заводских гаражей кузнечную мастерскую. Обзавёлся необходимым оборудованием, сложил горн. Оказалось, после школы и армии Юра закончил техникум, проработал на заводе, мечтая о ранней пенсии для возможности заняться творчеством. Специально для этого выбирал вредное производство: гальванический и горячие цеха. Вначале стал мастерить каминные наборы, решетки на окна офисов, затем оградки на кладбища. Делал их со вкусом, художественно, предпочитал стиль модерн. Эта работа свела его со многими питерцами, в том числе художниками. С ними он любил «посидеть», стал своим, близким в этих богемных кругах. Кто-то (обычно безденежные родственники) за его работу рассчитывался живописью, иногда и старой. Стала складываться серьёзная коллекция. Её пополнили этюды Хаима Сутина, Павла Филонова, затем два небольших «масла» Рериха. Жена сердилась, не видела в этом прока, ждала «живых» денег. Дошло до развода – да и как могли ужиться два пассионария?! Но любовь осталась, и они продолжали жить в одном доме, теперь «свободными», а их взаимная привязанность и чувства от этого заиграли новыми гранями. Да разве забудешь, как он молодым парнем, чтобы её покорить, предложил совместную поездку к южному морю… на своём мотоцикле: 2 тыс. км туда и столько же обратно. Как тут было устоять?!
Проходя по улице Проф. Попова в сторону Каменноостровского, обращали внимание на необычный здесь, в окружении кирпичных зданий, двухэтажный деревянный дом в усадебном стиле. На стене была табличка – что-то о Вс. Вишневском. Нам он был тогда неизвестен, в школе не изучали, наверняка с заслугами перед революцией, как иначе, пусть и литературными. Поэтому между собой его так и называли – дом Вишневского. Мы не были бы мальчишками, если бы не забрались во двор этого дома, с той стороны его мало кто видел. Он был с верандой во двор, оказался бывшей дачей купца Балашова, сменил ряд владельцев и еще перед революцией, по воле последнего – Михневича, стал пристанищем питерской богемы, творцов авангарда: писателей, художников. Кто-то здесь жил, порой бесплатно, кто-то работал. Здесь бывали Велимир Хлебников, Павел Филонов. Работы Филонова загадочны и трудны для прочтения, ждут адекватной аналитики. У меня образы его живописи всплывают каждый раз при чтении романов Андрея Платонова «Котлован», «Чевенгур», «Город Градов». Судьбы Филонова и Сутина оказались чем-то похожи. Почти ровесники, первый остался в «красной» России и, даже не получив положенной пенсии, пытался вплетать свой труд в энергетический вихрь «нового» мира, второй покинул Россию еще до революции. Умерли почти в одно время, почти одинаково – от голода. Да, так же, как и друг Филонова Хлебников – «Председатель Земного шара». В последний путь ушли совсем без проводов и почестей. Первого на Серафимовском оплакала лишь сестра, на похороны Сутина во Франции пришел один Пикассо. Нынче в этом доме, отстроенном заново после пожара новоделе, располагается музей петербургского авангарда. Как драматичны порой были судьбы его творцов!
Наш путь дальше продолжался к Лопухинскому саду (тогда Дзержинского). Замечательный особняк-дачу лесопромышленника Василия Громова занимал тогда Дом пионеров и школьников (ДПШ) Петроградского района. Из окон раздавались звуки рояля, скрипки, хоровых штудий. В теплое время года в саду работали ученики студии ИЗО, кто с этюдником, а кто-то просто с фанеркой на коленях и с приколотым листом бумаги. В пруду сада, а скорее ландшафтного парка, захватив удочки, можно было выловить несколько колюшек или плотвичек, просто так, для интереса.
Возвращались домой обычно по Кировскому проспекту. Вечером загорались шары уличных фонарей в виде карточных «крестей-треф», сияли витрины магазинов. Словно красивые девушки, своими формами и декором притягивали взор особняки Вяземского и Игеля, тогда там по-хозяйски обосновались советские партийцы Ждановского района, а когда-то в пристроенном к особняку знаменитом ресторане Игеля «Эрнест» бывали Шаляпин, Чехов, Горький и Куприн. Возле Карповки жемчужиной смотрелся особняк Покотиловой. Казалось, что там была стоматология, ан нет – КВД, дворцовый гостеприимный вип-чертог сифилитиков. Браво! Другого помещения, видимо, было не подобрать. Зато унизили барыню по полной, пусть и «вдогонку». Особо любовались мы витриной булочной, что была почти напротив мебельной фабрики у Пионерского моста. Вся её экспозиция состояла из фигурок, выпеченных из теста. Это был высший пилотаж как художественного, так и пекарского мастерства, ведь даже щёчки персонажей сияли подрумяненной корочкой. После дождя мокрый асфальт тротуаров мягко с расфокусом отзеркаливал огни машин и светофоров. Проходили мимо рампы кинотеатра «Приморский» ДК Ленсовета. Изучали афишу детских утренников на ближайший выходной. Затем, перейдя Кировский, всегда задерживались у «живой» витрины рыбного магазина, вот уж где были настоящие карпы! Сворачивали к кассам нашего «Арса»: а что покажут и там воскресным утром? В завершение проходными дворами или нашим сквером рассыпались по дворам своих домов, на ходу придумывая, как правдоподобней объяснить столь длительное отсутствие.
Эти места и маршруты Петроградской, конечно, не были забыты и в юности. Часто вспоминаю майскую грозу с сильным ливнем, заставшим двух молодых людей в попытке укрыться под кроной раскидистого клёна рядом с жилым домом, построенном на территории Ботанического сада для сотрудников. Положение было безвыходное, оставалось только наперекор стихии крепче обняться. Кто жил в этом доме в то время – уже не восстановить. А ведь случилось просто чудо, и оно стало судьбоносным, как расценить иначе. Представьте – открывается окно на бельэтаже, и приятный женский голос приглашает к себе в дом переждать стихию. Мокрые босоножки из переплетённых тонких красных ремешков вешаются для просушки над газовой плитой. На стол подаётся свежеиспечённая ватрушка с тёплым молоком. После дождя, провожая, вас приобнимают и желают счастья.
Сколько хороших и порой даже совсем незнакомых людей желали нам в жизни добра и счастья! И как после этого не быть счастливым? Спасибо им всем!
1.2. Налево – сказку говорит…
Эту часть описания наших прогулок в сторону Петропавловской крепости можно было бы назвать «из центра Петроградской в центр Петербурга». Туристам, правда, предлагают в качестве центра города Дворцовую площадь, но разве место успения русских императоров уступает в сакральности? Да, и тут, на территории близ первой площади Петербурга, Троицкой началась его застройка. Рядом, под кирпичным футляром, сохранился даже деревянный дом(ик) Петра. Недаром и в одном из соседних сталинских домов жил партийный глава области Г.В. Романов. В наши школьные годы неподалёку возвели статусный жилой дом «Дворянское гнездо» с видом на Неву и Летний сад. В нём поселилась ленинградская знать – власть вперемешку с богемой, в основном номенклатурной. В их числе главреж БДТ Г.А. Товстоногов, актеры Евг. Лебедев и Вл. Стржельчик, композитор А. Петров, дирижер Евг. Мравинский. Цокольный этаж дома занимали гастроном и кафетерий. Аромат свежемолотого кофе не уступал тут лучшим кофейням Невского проспекта, а ассортимент продуктов в гастрономе – Елисеевскому. Спустившись по гранитным ступеням набережной и наслаждаясь звуками мягких шлепков тягучей, почти неподвижной толщи воды, при желании можно было увидеть на противоположном берегу Невы даже Евгения Онегина, фланирующего за разглядыванием выгула невест в Летнем саду. Неподалёку мальчишками мы бегали зимой и в корабельный музей на крейсер «Аврора», погреться.
В эти места можно было добраться либо по безлюдной, словно каньон с заводскими задами, улице Чапаева, либо по Мичуринской. Начинали путь с Большой Монетной (Скороходова), затем – по Малой Монетной, где жили несколько наших одноклассников. Со смешанными чувствами проходили мимо дворца Горчаковых. Тут нас принимали в комсомол «комитетовцы», почти ровесники, но, казалось, уже с налётом номенклатурной особости. Строго по-взрослому, утомлённо-снисходительно, задавали, казалось, каверзные вопросы. Похоже, они уже тогда знали, что вот-вот наступит время, и они, в отличие от нас – «лошар», через бизнес-трамплин НТТМов и аппаратные связи взмоют молодыми банкирами, биржевиками, руководителями СМИ, в крайнем случае – депутатами. Так и произошло, защищать «завоевания» социализма и Советский Союз никто из них не стал.
Дворцовый флигель занимал райвоенкомат. Отсюда мы уже в 7-м классе неожиданно получили в почтовые ящики блеклые невзрачные бумажки. Повестки. Нынче это затёртое словечко «повестка», «сорное» в устах современных политологов, всегда напоминает только о той военкомовской бумажке. Этой повесткой нам «предлагалось» явиться. Не «просили», не «следовало», а предлагалось. Что так вкрадчиво? Не по-военному, даже не по-мужски. Вроде – «как захочешь, можешь и не приходить…». Так шпана в тёмном подъезде, наслаждаясь беспомощностью жертвы, для начала «предлагает» поделиться сигареткой. Цель повестки – постановка на учёт и получение приписного свидетельства. С этого момента мы уже не принадлежали своим матерям и близким, хотя они тогда ничего не поняли. Нас можно было теперь, призвав, лишить здоровья, покалечить, надломить психику, приказать убивать, даже своих, как когда-то рабочих Новочеркасска, да и самих запросто лишить жизни. Кто-то и погиб: в Будапеште, Праге, Анголе, Мозамбике, Вьетнаме, Египте, на острове Даманском и, конечно, в Афгане. Погибали и просто в частях при отравлении гептилом, облучении, случайных взрывах боеприпасов, в разборках дедовщины. Теперь, задним числом, зададимся вопросом: за что в мирное время не стало этих парней, что, кроме ненависти получила взамен наша страна? Опустевшие русские земли…
Всегда, проходя мимо этой конторы, вспоминаю «Поезд в огне» Гребенщикова:
…Нас рожали под звуки маршей,
Нас пугали тюрьмой…
…И люди, стрелявшие в наших отцов,
Строят планы на наших детей…
…Я видел генералов,
Они пьют и едят нашу смерть…
Каждое утро, следуя мимо соседней многоэтажки, вижу на стене скромную табличку, будто виновато сообщающую: «в этом доме живёт семья рядового «имярек», погибшего в республике Афганистан при выполнении интернационального долга». Жильцы соседних домов, уже не одно десятилетие проходящие тут дважды в день, опускают глаза, втягивают головы в плечи. Ведь у них тоже дети и внуки. Парню было 19 лет. Кому он успел так «задолжать»? Все подобные таблички следует прибить на стены военкоматов как «боевые» итоги престарелых стратегов, так распорядившихся жизнями чужими, но не своих близких. Прибить гвоздями, заржавленными от слёз родни и невест. Кто теперь ответит, с кого спросить? Тогда мы, правда, об этом не думали, думаем ли сегодня?
Ну а матери продолжали с любовью нас тянуть, кормить, одевать, не спать ночами во время наших болезней. Учителя тоже старались как могли, учили и воспитывали порядочными, грамотными людьми. С последним бывали проблемы. И вот нас – троих семиклассников – «командировали» на вечерние дополнительные занятия по русскому языку с репетитором, пожилой учительницей. Занятия проходили на втором этаже дворового флигеля за домом № 33 по улице Скороходова. Наверное, это был «красный уголок» для политзанятий и просто «тусовок» пенсионеров. Один из трех, ученик нашего класса по фамилии Новиков, тихий, голубоглазый, с чуть вьющимися светлыми волосами немного заикался. Он смешно говорил: «пуфто здесь…», что значило «потому что здесь…» Те занятия что-то дали, хотя понятие «спряжение» не могу понять до сих пор.
Далее шли к улице Мира. Тут в здании дореволюционной гимназии располагалась элитная 80-я «английская» школа. Кто-то из наших школяров после восьмого класса спешно перебрался туда, видимо, бесплатно подготовиться к отъезду из страны. Эту улицу одна из моих бабушек по-прежнему называла Ружейной, ведь в 1913 году начинала учиться в этой гимназии. В 1914-м с началом 1-й мировой ее передали под госпиталь, гимназисток перевели в другие помещения Рядом со школой в нескольких корпусах обосновалось артиллерийское училище. Даже на улице тут осязался стойкий запах гуталина начищенных кирзачей, кожи ремней и крепкого пота тренированных молодых, марширующих строем, курсантов. Сколько наших девушек-красоток решилось связать с ними свои жизни, а счастливых судеб, к сожалению, почти не припомню. Видимо, не удосужились в своё время полистать «Юнкера» и «Поединок» Куприна.
Начальник училища с семьёй жил в нашем доме. Казался высокомерным, надутым, будто всегда чем-то недовольным. С нами не здоровался, похоже, был обижен, ведь отправили в отставку вскоре после присвоения генеральского звания. Может, что не дали вволю находиться в штанах с лампасами? Надевал их только на празднования 1 Мая и 7 Ноября. Раздобревший живот перетягивал ярко-жёлтым с золотой нитью парадным поясом, сбоку пристегивал кортик. Мы дерзко передразнивая и «прикалываясь», тоже цепляли на пояс игрушечные алюминиевые в пластмассовых ножнах кортики. Так и встречали его в нашем дворе. Как-то обратил внимание, что из окон генеральских квартир, а в нашем доме их было три, ни разу не слышал звуков живой музыки, клавиш пианино, струн гитары, скрипки. А как было раньше? Навскидку:
С. Рахманинов: отец и дед по матери (генерал Бутаков) – военные;
М. Глинка: отец – отставной капитан;
А. Бородин рос в доме отчима, военного врача;
М. Мусоргский по семейной традиции с малых лет учился в школе гвардейских прапорщиков, затем кавалерийских юнкеров;
Н. Римский-Корсаков – из семьи потомственных морских офицеров, да и сам офицер, старший брат – будущий контр-адмирал.
Все они с рождения слышали живую, исполняемую близкими музыку ещё дома.
Среди наших школяров музыкой занимались немногие. Кто-то – в музыкальной школе на Большом проспекте, приятель – в ДПШ, а кто-то и в нашей музыкальной школе на Кировском, в помещении особняка С. Витте. Этого ярого оппонента П. Столыпина ещё до революции называли «Полусахалинским», ведь именно он возглавлял делегацию России и подписал акт позорной капитуляции с передачей Японии половины Сахалина и Курильских островов. Тогда эскадра России в Японском море была разгромлена, сдан Порт-Артур. Наша «Аврора» геройски участвовала в тех событиях, чудом вырвалась из окружения и на остатках угля, с изрешечённым корпусом, нашла временное спасительное пристанище на американских Гавайях.
В 90-е в одну из этих музыкальных школ напросился сын нашего школяра Андрюша Терёхин. Жили-то неподалёку. В их комнате большой коммуналки инструмента не было вовсе. Стервозные соседи, да и годы отчаянного безденежья. Мальчишка на склеенной из нескольких листов бумаги ленте расчертил клавиатуру и занимался беззвучно, лишь тактильно имитируя требуемые движения пальцев. В школе этого не знали, но отмечали дарование. Правда, завистников хватало, да и характер паренька был непрост: после замечаний замыкался, а то и вовсе молча впадал в ступор. С ним ладила только учительница сольфеджио Елена Александровна, и он доверился ей, её тихому ласковому голосу, кустодиевскому несовременному облику с уложенной вокруг головы русой косой. С её помощью он оказался участником серьёзного международного конкурса и неожиданно для всех стал лауреатом, заняв второе место, первое было «забронировано» для отпрыска «уважаемого» товарища. Закончил консерваторию, аспирантуру. Где он нынче – не знает никто, может, концертирует за рубежом, преподаёт в Китае или «скромно» служит органистом в лютеранской кирхе одной из скандинавских стран. Вспоминал ли свою учительницу, что не дождалась ни писем, ни звонков?
Ну а мы, школярами, топали к своей цели дальше, мимо сказочного дома Лидваля, далее, перейдя Кировский, минуя памятник «Стерегущему», углублялись в Александровский парк (тогда Ленина). В тёплое время года с обратной стороны памятника по трубе подавалась вода, журча, она неспешно изливалась из открытого кингстона. Памятник поэтому казался живым. Теперь этого нет, объясняют порчей бронзы. Далее выходили на пляж Петропавловки. Тут с апреля можно было позагорать, а в конце мая даже окунуться в замазученные невские воды. Забирались и на открытые площадки верха бастионов крепости, конечно, задерживались у сигнальных пушек – нашего питерского полуденного метронома. Оказалось, что именно отсюда, а вовсе не с «Авроры», прозвучал тот легендарный октябрьский пушечный выстрел. Историю с «Авророй» выдумал некто Курков, бывший матрос, затем красный функционер, не переживший, правда, рокового самоистребления той номенклатуры. Зато эта байка позволила сохранить для нас крейсер, героя русско-японской войны 1905 года. Пусть так.
От равелинов, бывших тюремных застенков, веяло холодом, даже порой и жутью. Сколько узников сгинуло тут с времен княжны Таракановой – не перечесть. Ботик – лодка Петра – позволял немного «оттаять». Помню и экскурсию на Монетный двор во дворе крепости. Здесь чеканили металлические монеты, изготавливали ордена, медали и значки. Нам разрешили выбрать себе по одному значку в подарок. Наудачу попался красивый, с элементами перегородчатой эмали на латунной основе, значок «Зенита». Храню до сих пор. На колокольне собора били куранты часов, неумолимо бесстрастно отмеряющие поток времени, что заметает следы кровавых расправ прошлых веков. Расправ именно тут, и над замешкавшимися в октябре 17-го представителями элиты города, а значит, и страны: боевыми офицерами-фронтовиками, купечеством, чиновниками, студентами и даже случайными обывателями. И если верить холодящим душу опубликованным дневникам Зинаиды Гиппиус – чьи-то их тела вывозили тогда скормить хищникам городского зоопарка. Ведь неподалёку. Хорошее начало для строительства «общества-счастья», по-хозяйски!
Мы же, дети своего мирного советского послевоенного времени, с радостью ходили на праздничные демонстрации. Конечно, с разноцветными надувными шарами, флажками и блестящими раскидаями на эластичных резинках – небольшими набитыми опилками мячиками. Дома – скромное застолье в кругу семьи. Вечером непременно салют. Здесь, на пляже Петропавловки, для этого устанавливали батарею гаубиц. После залпа требовалась их перезарядка, 5—7 минут, и в эту паузу удавалось что-нибудь шепнуть своей спутнице.
В парк Ленина со старинным корпусом ЛИТО, теннисными кортами, а главное, ожерельем объектов культуры: театра, двух кинотеатров и планетария, мы добирались, иногда «стартуя» от пл. Льва Толстого и далее по Большому проспекту. Ведь и тут жили наши школяры. Сворачивали налево, бывало, по улице Подковырова, далее по Кронверкской мимо Сытного рынка. Здесь на углу Большого проспекта стоит невысокое, благородных форм и пропорций, дореволюционное здание с большими окнами-витринами. Ныне «Рив Гош», а тогда был женский универмаг «Татьяна». Может, кто вспомнит роман Э. Золя «Дамское счастье», в нем так назывался один из парижских универмагов в начале прошлого века. Почему-то мысленно этот наш универмаг я называл так же. Бывало, сворачивали по Введенской (Олега Кошевого). Выходили прямо к кинотеатру «Великан» на Кронверкский проспект. Тогда здесь открыли рыбный ресторан «Демьянова уха». Кто читал одноимённую басню Крылова, знает, что это выражение означает слишком навязчиво предлагаемую услугу или угощение, вызывающее в итоге отвращение. Но наш люд «басенными» смыслами не из школьной программы не «заморачивался». Кормили, правда, там вкусно, разве забудешь с корочкой запечённого с картофелем и луком судака в горшочке.
Самым дальним путём с радостью проходили по всему Большому, ведь тут были три кинотеатра, два магазина игрушек, спортивный, фототоваров, мебельный, три канцелярских, три книжных, три ателье, магазин грампластинок, четыре гастронома, булочных-кондитерских – не счесть.
В старшем классе, скопив какую-то сумму, стали изредка наведываться в бар плавучего ресторана «Парус», именуемый «поплавком». Сначала с компанией старших, затем с подружкой. Здесь было всегда накурено, но пахло настоящим кофе, шоколадом, апельсиновой цедрой и дорогим алкоголем. В полумраке ненавязчиво звучала хорошо подобранная музыка. Помню одного из посменно работающих барменов – Виктора. Он не курил, был похож на конторского служащего, разве что без нарукавников. А запомнился каким-то добрым, буквально отеческим отношением к нам, малолеткам, новичкам этого вертепа завсегдатаев. Как сладостно было затеряться за дальним столиком в этом беззаботном уголке взрослого мира! Наши колени касались. А мысли? Их тогда не было вовсе.
Оттуда сворачивали к Князь-Владимирскому собору, через сквер добредали до Большой Пушкарской. Ну а дальше до Кронверкского проспекта и вдоль ограды зоопарка, задержав дыхание от запаха стеснённого пространством зверинца, выходили к кинотеатрам и театру имени Ленинского комсомола. Там за служебной оградой во дворе театра находилось двухэтажное общежитие для сотрудников. Когда-то, в пору работы в театре Г.А. Товстоногова, в нём проживала и семья молодых актеров – Т. Доронина и О. Басилашвили.
Эти петроградские маршруты никогда не надоедали, и пройтись ими было всегда радостно даже без определённых целей. Что тут удивительного, ведь это и была наша малая родина, наша ойкумена.
Большинство школяров с годами разбрелись, разъехались по районам города, стране, а кто-то и в зарубежье. Но многие, знаю, любят при случае навестить родные пенаты, пройтись по этим улицам юности и детства. Ведь с годами то ушедшее время становится всё дороже и временами даже ближе.
2. ДЕТИНЕЦ
Звон трамвая голосист и гулок,
Парк расцвечен точками огней,
Снова я пришёл на переулок –
Переулок юности моей.
Над асфальтом наклонились вязы,
Тенью скрыв дорожку мостовой.
Помню, как к девчонке сероглазой
Торопился я под выходной.
Как, промокнув под дождём весёлым,
За цветущий прятались каштан,
Девочка из сорок третьей школы
И до слёз смущённый мальчуган…
Ген. Шпаликов
2.1. УЛИЦА РЕНТГЕНА
Эту небольшую улицу Петроградской, бывшую Лицейскую, а с 1923 года носящую имя немецкого физика Вильгельма Рентгена, мы ощущали своей с раннего детства, ещё в детсадовской группе на прогулках. Гуляя, наблюдали, как вроде неспешно строились кирпичные дома на её ранее пустых участках: на углу улицы Л. Толстого и за трамвайными путями на продолжении улицы Рентгена в сторону Б.Невки. Топая тут, мы уже чутко улавливали по запахам, звукам, архитектуре и функционалу строений своеобразие и отличия отдельных ландшафтных участков и зон такой камерной, тогда почти пустынной улицы большого города. Остатки имперской столичной роскоши: бывший дом воспитателей Лицея, доходный дом цветочного «короля» дореволюционного Петербурга – Эйлерса, особняк С. Чаева, здание бывшей больницы Общества гомеопатии – соседствуют с советскими строениями стиля сталинского неоклассицизма. Тут же располагались производственные корпуса и территория завода «Пирометр». За ними бывший доходный дом № 7, победнее. Было много зелёных зон, как парковых, где ныне сквер Фёдора Углова, так и естественных, запущенных. Заводскую территорию и один из корпусов Радиевого института разделяла зелёная зона (часть бывшего лицейского парка), отгороженная от улицы глухим деревянным забором с калиткой. Рядом находилась кнопка звонка. В глубине – одноэтажное деревянное строение и будка сторожевого пса. На улицу из-за забора свешивались ветви старых древовидных плакучих ив. На другой стороне улицы, между Рентгеновским институтом и школьной спортивной площадкой, где мы любили погонять мяч, было просто «деревенское» запустение: поляны с высокими травами и ковром ярких одуванчиков весной, а также несколько старых яблонь и всегда много бабочек и птиц. Иногда, при соответствующем ветре, тут даже были слышны звуки поездов и гудки паровоза, ведь за Невкой поблизости проходили железнодорожные пути Финляндского вокзала. Перед памятником Рентгену росли старые одеревеневшие кусты боярышника и персидской сирени. Пряное и горьковатое цветение боярышника к концу лета празднично одаривало кусты красноватыми лакированными плодами.
Обживать же нашу улицу по-настоящему мы стали, вступив во «взрослую», школьную пору. За улицей Л. Толстого, буквально до Гренадерских казарм, располагался огромный пустырь. На топографических картах подобные территории обозначают термином «изрыто». Ведь так и было, кругом овраги да воронки, кучи строительного мусора. До жилых домов далеко, поэтому бегали туда озорничать. Жгли костры, пекли в золе принесённую из дома картошку. Где-то на территории 1-го меда раздобыли ящики с пустыми медицинскими пузырьками и, соревнуясь в меткости, били их из рогаток и пневматики. Однажды кто-то постарше привёз с мест боёв на Карельском, скажем так, опасные изделия. Бросали их в костёр и наблюдали канонаду. И, как говорится, Бог миловал. Позже тут началась стройка корпусов клиник профессоров Углова и Колесова. Территорию обнесли забором, а чтобы снаружи было интереснее, чем внутри, по линии забора установили пивной ларёк. Нас привлекала возможность, постояв в небольшой очереди, побыть в обществе «предвкушающих» взрослых, почувствовать энергетику этого пусть и специфического, но мужского «братства». Здесь мы впервые в холодный период попробовали и пиво с подогревом. Его наливали по просьбе, напиток действовал мягко и быстро. И это удовольствие стоило тогда 11 копеек за маленькую кружку, большую выпить ещё не могли.
В новом доме на углу с улицей Л. Толстого, постройки 1957—1959-х годов, жил с родителями наш одноклассник. Этот красивый пятиэтажный дом позднесталинской архитектуры почему-то не имел лифтов и тоже оказался коммунальным. В трехкомнатной квартире жили три семьи. В коридоре на стене висел график уборки общих мест. Перед первым школьным Новым годом в конце второй четверти меня отпустили одного вечером к другу, чтобы вместе изготовить ёлочное украшение – «китайский» фонарик из цветной бумаги. Обратно шёл в валенках по нашей заснеженной пустынной улице, в руках пакет из старой газеты с рукотворным фонариком. Тогда и в это позднее время на улице было безопасно. Шёл мимо заводского корпуса, работа кипела – видимо, вторая смена. Зарешеченные окна на первом этаже были приоткрыты, между рам стояли стеклянные полулитровые бутылки молока, женщины в рабочих халатах и косынках, весело переговариваясь, выставляли на поддон готовые изделия. Мягко «отфыркивались» прессы, пахло горячей пластмассой. На это техногенное вторжение в ландшафт нашей тихой улицы мы тогда не сердились. У многих близкие работали на заводах «Вибратор», «Пирометр», «Полиграфмаш», содержали семьи, укрепляли страну.
В соседнем бывшем доходном доме с элементами «былого благородства» на фасаде жили несколько ребят из нашей школы. Одноклассник с родителями и старшей сестрой занимали комнату, тоже коммуналки, на первом этаже с окнами на улицу Рентгена и школу на противоположной стороне. В этой школе в ту пору организовывали избирательный участок для нашего микрорайона. На выборы старшие всегда брали нас с собой, и там обязательно покупалась какая-нибудь недорогая детская книжка, например, «Сказка о золотом петушке» Пушкина или с рассказами о животных и иллюстрациями Чарушина, который, как оказалось, тоже одно время жил в этом доме. Отец школяра работал поваром в кулинарии на Большом проспекте. Она размещалась в полуподвале, по диагонали напротив кинотеатра «Молния». Помните такой продукт, как отварная курица? А куда девался бульон? Правильно, приятель с двухлитровым алюминиевым бидончиком, иногда по просьбе родителей, приходил туда «заправиться» – не пропадать же добру!
К сожалению, было на нашей улице и одно неприятное место, «серая зона». Нежилое здание, которое мы старались обходить по противоположной стороне улицы. Тогда там располагался виварий с подопытными собаками. Они сутками безнадёжно скулили и заходились в хриплом лае. Это место представлялось нам прибежищем тёмных сил, будто пыточный застенок.
Наша улица в те годы не имела сквозного проезда транспорта, да и машин было мало. Поэтому многие прямо на улице обучались езде на велосипедах, роликах, а кто-то позже и на мотоциклах. Из общественных заведений была сберкасса в доме № 6 да небольшой гастроном на углу улицы Л. Толстого. Он запомнился тем, что в самые проблемные 90-е годы в нём иногда можно было купить хорошей ветчины. И тогда это казалось просто чудом.
Рассказывая о своей Лицейской, было бы логично поддержать планку пафоса, как «счастья проживания» на родной улице… Однако её название именем Рентгена оказалось, к сожалению, не случайным и таило опасные неприятности. Во дворе дома № 2 в 70-е годы внезапно возникло глухое ограждение, закипели какие-то земляные работы. Рабочие пояснили, что проводилась выемка радиоактивных материалов и дезактивация грунта. Сюда, тогда на послевоенном пустыре, незадачливые сотрудники РИАНа предположительно закапывали и выливали отходы проводимых экспериментов. А почти 20 лет здесь жили люди, играли дети. Вспомнилась и бетонная плита, возможно, могильника отходов на территории института Рентгена. Мальчишками мы беспрепятственно лазали через их забор и в мусорных баках отыскивали пластины свинцовой защиты для использования в своих рыболовных снастях. Экраны же тогдашних домашних телевизоров чутко реагировали внезапной мелкой рябью на включение циклотрона – гордости института той поры. Одним словом, прожили долгие годы на нашей Лицейской, почти как «сталкеры» у Стругацких. И то, что многие до сих пор вроде как в здравии, уже немало.
Пару слов о названии улицы и памятнике Рентгену. Современное название присвоено в 23-м году, в том числе и «в связи с расположением в доме № 1 Радиевого института (РИАН)». А ведь радием и радионуклидами тогда занимались прежде всего супруги Кюри. Но оказались французами, а Резерфорд, «как назло», англичанином. Зачем тогда «категорически» понадобился немец? Похоже, это был политический реверанс, один из сюжетов той политики, что оказалась недальновидной и катастрофически ошибочной. Конечно, сам Рентген не виноват, и его бронзовая голова «сумрачного гения» бесстрастно взирает на нас и сегодня. В одноименном рассказе о нашей улице, написанном в блокадном городе в 1942 году поэтессой Верой Инбер, как оказалось, племянницей Льва Троцкого, Вильгельм Конрад вообще «наш» парень. И даже пустивший символическую слезу из тающего на его бронзовой голове мартовского снега по убитым тут вражеским снарядом нескольким блокадным мальчишкам. Они собирали неподалёку щепки для обогрева жилищ. Но понятно, что написать иначе тогда было невозможно.
Нашлось у Веры Михайловны и неплохое стихотворение, которое напомнило одну памятную лирическую тему нашей улицы из жизни моего школьного товарища и соседа по дому. Вот оно:
Уехал друг. Ещё в окне закат,
Что нам пылал, не потускнел нимало,
А в воздухе пустом уже звенят
Воспоминаний медленные жала.
Уехавшего комната полна
Его движеньями и тишиною,
И кажется, когда взойдёт луна,
Она найдёт его со мною.
Мысленно адресую эти строки избраннице друга тех школьных лет. В позднесталинском доме № 11, стоящем в углублении, рядом со стоматологической поликлиникой, жили две симпатичные девчонки из нашей школы. В одну из них товарищ был, похоже, не на шутку влюблён. Эти юношеские годы их дружбы, трогательного взаимного кружения и сближения я наблюдал со стороны. Помню его счастливые сборы на встречу с ней, на другой конец нашей улицы, сквозь волшебное благоухание в мае куртины персидской сирени за оградой института Рентгена. Древние кельты, знатоки растительного мира, считали, что аромат сирени переносит нас в неземной мир, обитаемый богами. Помните романс Рахманинова «Сирень»:
…в жизни счастье одно
мне найти суждено,
и то счастье в сирени живет…
Они были моложе на пару лет, и что произошло уже без нас, выпорхнувших из школы во взрослую жизнь, я не узнал. Вероятно, их пути по какой-то причине драматично, а может, и легкомысленно разошлись. Разумеется, со временем образовалась новая жизнь, «как у всех». Но друг, похоже, тихо безутешно затосковал, и зеленый змий, частый соучастник подобных невидимых драм, долго не церемонясь, поставил точку в этом жизненном тупике.
Что нужно человеку в жизни, что составляет его счастье и что это за субстанция? Это, наверное, состояние, как опять у Рахманинова в другом романсе:
…здесь нет людей… (конечно, чужих)
здесь тишина…
здесь только Бог и я …
Вот и не гневите Бога – «с любимыми не расставайтесь».
«…Ведь не весна навеки исчезает,
а сам навек уходишь от весны…»
Евг. Курдаков
Тем более если всё это случается на своей родной и дорогой улице детства.
2.2. ОБИТЕЛЬ
Этот дом на углу Кировского проспекта и улицы Рентгена был одним из основных «поставщиков» школяров-александровцев. Только в одном нашем классе их было семь. А ещё кто-то постарше или младше на год-два. У многих старшие братья и сёстры давно отучились в нашей школе, оставив о себе память в виде золотой строчки на мраморной доске выпускников-медалистов. Дом построен в 52-м, 80 квартир, но семей было больше, ведь часть квартир – коммуналки. Дом преподавателей вузов города, «профессорский». Вспоминаю литературный опыт описания истории городских домов и их обитателей: «Дом на набережной» Ю. Трифонова, «Дома, события, люди» архивиста Л. Секретарь, «Потерянный дом, или Разговоры с милордом» А. Житинского. Милорд – это Лоуренс Стерн, английский писатель начала 18 века, основоположник европейского романа как жанра. В той книге он вымышленный собеседник автора, удивлённо наблюдающий наш город 70-х и задающий каверзные вопросы. Мне же придётся задавать такие вопросы и отвечать на них самому.
В каком-то смысле наш дом тоже стоит на набережной, только реки времени – детства и молодости школяров. По счастью, он из-за своего «юного» возраста не стал свидетелем «Петроградского погрома» 1917 года, из которого чудом вырвалась одна из моих бабушек со старшей сестрой – а «всего-то» дочери мастера с мебельной фабрики Мельцеров, не узнал ужаса репрессий 30-х, не впитал в свои стены муки умирающих блокадников. Его не задело даже одно из последних – кровавое «Ленинградское дело». Аура дома была девственно чиста, да и в обществе подул свежий ветер надежд. Мы, подростки, это ощущали по поведению взрослых, по их теплеющей открытости, доброжелательности, приветливости. Они, похоже, сами радовались как дети этой нежданной возможности наконец вздохнуть и полностью посвятить себя любимой работе, не опасаясь за себя и близких. Нам, детям и подросткам, они великодушно прощали все шалости, заботливо присматривая, и не только за своим чадом.
Наш дом был построен для уважаемых специалистов того времени и обеспечивал жильцов максимальным комфортом для работы и отдыха. Имелись встроенные просторные гаражи для личного транспорта, тогда это немногочисленные «Победы» и затем «Волги» ГАЗ-21. На каждой кухне мусоропровод. Двор с двумя зонами озеленения, садовыми скамьями и детской песочницей. Эти зоны ограждались подстриженными кустами молодой акации, на газонах были высажены липы, по периметру – цветники. Двор большой, светлый, замыкался крыльями дома, высокой трансформаторной будкой и стильным забором с калиткой в сквер. На ночь калитка и ворота запирались, их по звонку открывал дежурный дворник.
Эксплуатацией дома руководил комендант, он же позднее – домоуправ, Александр Филиппович. Инвалид без руки, АФ с семьёй жил в одной из квартир. О доме он знал всё, проблемы решались на «дальних подступах». В его штате были три дворника, два кочегара, сантехник, два лифтёра и уборщица. Остальные помощники приглашались при необходимости. Автономная кочегарка-котельная находилась в полуподвале дома со стороны сквера. Топили углём, его привозили мощные «татры» на специально выгороженную часть двора. Годами лежал и «стратегический» запас – штабель обычных дров, место мальчишеских баталий. Проживание в этом доме во многом было похоже на декларируемый тогда «коммунизм». Двор и лестницы к восьми утра всегда были убраны, летом асфальт полит из шланга, газон ухожен. Лифтёры круглосуточно посменно дежурили и оперативно вызволяли застрявших. Весной красились крыша и ворота гаражей. Двери парадных, деревянные стенки лифтов и поручни перил покрывались свежим лаком. Зимой снег с крыши убирали умело – сразу после снегопада деревянными лопатами, не допуская его слеживания и превращения в лёд, ломами поэтому не пользовались и кровлю не портили. Водопроводчик дома – старый эстонец с бритой головой – тоже жил в нашем доме. Он приходил по первой просьбе, причём хоть и в старом, но пиджаке и при галстуке. Всегда имел сменную обувь, инструменты в потёртом кожаном портфеле. И работал он как настоящий профессор. После образования ЖЭКов (оптимизация тех лет) дом сразу почувствовал непрофессионализм и заброшенность безразличия, впрочем, наверное, как другие дома.
А из Эстонии тогда раз в месяц во двор заезжал крестьянский потрёпанный грузовик. В нём очень бедно одетые с натруженными руками женщины привозили для продажи молочные продукты, овощи, мёд и вязаные шерстяные вещи. Раз в пару дней во двор наведывалась и выездная торговля ближайших магазинов. Из молочного продавщица Фаня на тележке с грохочущими колёсиками-подшипниками привозила бутылки молока, сливок и кефира. Из соседней булочной подобным образом прибывали солёные батоны, хала, хлеб и булочки под заказ. Всё это было, естественно, с небольшой наценкой.
Дом и его двор были местом наших игр и проказ, любили ходить и на чердак. Там хозяйки обычно сушили настиранное бельё. Старшие брали гитару, покурить: вначале сушёные кленовые листья, а потом и сигареты. Вечерами в праздники, раздобыв бутылочку портвейна, с крыши наблюдали салют, город оттуда казался необычным, почти незнакомым. Двор и дом мы ощущали своими, потому без приглашений радостно принимали участие в совместных уборках снега после снегопадов. Весной за выходной день очищали двор ото льда, сбрасывая его куски в люки ливнёвки, решётки которых специально для этого снимались дворниками. Они же обеспечивали нас лопатами и ломами для работы.
На чердаке трансформаторной будки возникла стихийная голубятня, этих птиц расплодилось в городе немерено после Московского фестиваля молодёжи и студентов 1957 года. Тогдашние политические дизайнеры голубями, как птицей мира, решили недорого оформить тот международный праздник. Что-то надо было делать, ведь памятники города и здания приходили в негодность. Как-то, увидев у нас пневматику, комендант попросил пострелять этих уже «отработавших» мероприятие птиц. Но после первого упавшего к нашим ногам окровавленного голубя мы поняли свою ошибку и «отомстили» старшему «товарищу». Подкинули в его кабинет на первом этаже несколько живых птиц и плотно прикрыли дверь. За битвой с мечущимися по замкнутому объёму испуганными голубями наблюдали через окна лестниц подъездов. Жаловаться на нас взрослым АФ тогда не стал, видимо, суть понял.
Теперь об именитых обитателях дома. Жили два ректора – Политехнического и Горного, три академика, два членкора, профессоров и доцентов не счесть. Были и военные, весьма пожилые, уважаемые ветераны ВОВ: начальник артиллерийского училища; контр-адмирал Ванифатьев и генерал-полковник М.П. Константинов – Герой Советского Союза, бывший будёновец-кавалерист и даже участник Белорусского партизанского движения. Его привозил домой чёрный лакированный ЗИМ, так же до зеркального блеска всегда были начищены и генеральские сапоги. Водитель-адъютант помогал «шефу» дойти до лифта, и если мы оказывались рядом, генерал всегда радостно поднимался вместе с нами, успев расспросить об учёбе, наших играх, потрепать по голове. Дома храню подаренную тогда Михаилом Петровичем с его надписью книгу о том драматичном начале войны, когда он, кавалерист, с прострелянными ногами оказался за линией фронта в белорусских лесах и чудом добрался до местных партизан.
Рабочие дни тогдашних профессоров, для справки, длились 10—12 часов, без выходных и праздников. В основном до вузов они прошли стройки, геологические экспедиции, крупные производства, лаборатории, проектные институты и КБ. Их трудами обнаружены месторождения полезных ископаемых, разработаны теории машин и методы расчёта конструкций, исследован неизвестный ранее растительный и животный мир, построены электростанции, написаны фундаментальные учебники для подготовки инженеров и специалистов. Дома они воспитывали нас видом своего зада на рабочем стуле за письменным столом, другого времени было не много. Многие из них побывали тогда в Китае, оказывая научную и методическую помощь. Почему-то все привозили оттуда одинаковый вручную изготовленный сувенир – четверо покрытых лаком тараканов азартно играют в карты за столом. Конечно, и что-то другое. К сожалению, десятилетие хунвейбинов во многом обнулило тот труд, надолго сдержало развитие их страны. Поэтому каждый раз, услышав о желающих и у нас «пошагать вместе», мысленно сплёвываю через плечо – не дай Бог.
Мужчины нашего дома, зная друг друга, общались сдержанно, соблюдая дистанцию. Для решения личных вопросов фамильярно «по-соседски» не обращались. Конфликтов тоже не было, за редким исключением коммуналок, в которых иногда проживали по две профессорские семьи. Женщины же были более открыты и общительны, ходили друг к другу в гости, приглашали домой приятелей своих детей, часто занимали по очереди небольшие суммы денег на отдых, покупаемое ребенку пианино, какую-то мебель. Они знали каждого из нас, бабушки ещё сидели на дворовых скамьях, воспитывали советами и назиданиями, девушкам желали «женихов хороших и пятёрок в сессию».
В доме до сих пор существует детский сад, в который некоторые из наших школяров ходили. На первом этаже дома со стороны проспекта был большой обувной магазин, нас же, мальчишек, больше интересовало его крыльцо во дворе, куда привозили ящики с обувью. После распаковки эти ящики какое-то время лежали рядом с крыльцом, и мы могли для своих столярных поделок изъять из них несколько досочек, иногда и из редкого бука.
С годами обитатели дома менялись, появлялись новые. В квартире, где когда-то в 60-х жила семья индонезийского дипломата, а его дети учили нас незнакомой в ту пору игре в бадминтон с воланами из натуральных перьев, поселился солист оперы тогда Кировского театра – бас В.М. Морозов («Петр I», «Маяковский» и др.). На пятом этаже после ремонта в квартиру въехал шахматист М.Е. Тайманов с очередной женой.
Ныне в доме живут новые люди, тоже по-своему «уважаемые». Надстроили мансарду, сквер во дворе, конечно, уничтожен, всё заасфальтировано под парковочные места главных членов их семей – автомобилей.
Мы любили свой дом и его двор, радостно возвращались сюда из школы, потом из института, с работы, из командировок, из армии, с летнего отдыха. Мы выросли здесь, тут прошли юность и молодость, здесь родились наши дети. Тут мы простились с нашими дедами, кто-то потом и с родителями. Мы и близкие обитали в этом доме долгие годы, а он всё это время был, безусловно, нашей Обителью.
Завершая этот в чём-то немного грустный очерк, не могу не вспомнить самые пронзительные и памятные эпизоды той поры. На западной притенённой части дворового сквера когда-то для симметрии «воткнули» два прутика черемухи. Росли они быстро, превратились в деревья, сильно вытянутые вверх к скупым лучам солнца. В течение года в тёплое время они по этой причине болели, на листьях появлялись красные бугристые пятна и тля. Но каждый раз в начале мая происходило чудо. Чудо «нежного содрогания», извержение белоснежного пенного восторга. Волшебный запах черемухового цветения заполнял двор, проникал в открытые форточки и окна. Дом на эти пару дней затихал в какой-то истоме. Это был аромат первого судьбоносного слияния, аромат короткой сладостной вспышки, что способна зажечь костер, согревающий тебя до конца жизни.
В легких сандалиях
Ты прибежала ко мне
После ночного дождя.
Шёпот слов сладких,
Небрежно откинуты пряди со лба,
Жемчужные серьги дрожат.
И сердце вот-вот разорвётся…
Запах черемухового цветения пронизан юностью, первыми ростками взрослого счастья, «нитями» малой родины. Наверное, у кого-то эту роль играли другие ароматы. У Рахманинова это была сирень, ветви которой скрывали его первые свидания с Верочкой Скалон. У кого-то «таяние» души наступает в пору цветения жасмина. Но, уверен, нет ничего пронзительнее сладостно-горьковатого аромата черёмухи – он являет собой кратковременную вспышку таинства Весны Священной.
2.3. «В КРУГУ ДРУЗЕЙ И МУЗ».
СКВЕР НА КАМЕННООСТРОВСКОМ
Так называлась небольшая книжка о Приютинской усадьбе Олениных под Петербургом, где любили бывать и приятельски «поэтически балагурить» Пушкин, Гнедич, Крылов и многие выпускники ещё Царскосельского лицея тех лет. Решился под шапкой этого заголовка изложить разрозненные воспоминания о вольном игровом общении на прогулках наших школяров из ближайших домов по улице Рентгена и на Кировском проспекте. А местом роения этого уличного круга, его Гайд-парком или Масляным лугом был, безусловно, наш сад на Кировском между домами 25 и 27. Ныне это сквер Низами с установленным одноимённым памятником. И, сохраняя безусловное уважение к этому средневековому деятелю персидской словесности, праведнику и поборнику моногамии, пытаюсь представить, в какой части Гянджи был бы установлен, полученный подобным образом в дар, например, памятник гусляру и сказителю Садко – современнику и в каком-то смысле коллеге Низами по поэтическому жанру? Неужели тоже на одном из центральных проспектов их культурной столицы? Для обывателя Петроградской, школяра тех лет, ныне выгуливающего в нашем саду внуков, фигура Низами имеет отношение к истории и духовной жизни Петербурга, этого конкретного сквера, да и к их жизни не более чем Старик Хоттабыч или Ходжа Насреддин. Почему бы тогда не Омар Хайям? Пусть и такой же «марсианин» на этом месте, тоже писавший на фарси. Хотя, оказалось, по нашему поводу – следующее:
Как часто, в жизни ошибаясь,
Теряем тех, кем дорожим.
Чужим понравиться стараясь,
Порой от ближнего бежим.
Возносим тех, кто нас не стоит, а
Самых верных предаём.
Кто нас так любит, обижаем, и
Сами извинений ждём…
В общем, заглядывая в наш сад с Каменноостровского проспекта, сегодня, в переводе на язык ощущений, понимаешь – теперь и это, ну… не совсем наше. Ещё один сюжет превращения «нашего» в «не совсем наше» за последние десятилетия Петроградской школьного детства и юности.
Тот наш сад с просторной спортивной площадкой возник в 50-е на послеблокадном пустыре, и даже в 60-х на его территории в толще грунта обнаружилась авиационная бомба. Обширные площади газонов пересекались дорожками из укатанной гранитной крошки. Одну из них, ведущую к улице Л. Толстого, можно было бы назвать и аллеей. Её с двух сторон обступали старые высокие тополя, в ветвях которых весной по-свойски гнездились грачи. У главного входа с Кировского в тёплое время года встречал внушительный цветник, обрамлённый гранитным бордюром и окружённый каштанами и липами. Его сложная цветочная композиция в течение сезона обновлялась, но неизменно сладко пахло резедой. Куртины разросшихся кустов сирени, жасмина и шиповника создавали естественное зонирование сада, выгораживая в нём уголки «по интересам». В их зарослях мы проделывали ходы, таинственно скрывавшие нас от посторонних. В сентябре из побегов жасмина изготавливали «шпаги» для мушкетёрских дуэлей, их сердцевина была мягкой, и травм в «поединках» не возникало. Осенью поспевали плоды барбариса цвета киновари, они вязали и кислили язык. Мы рассовывали по карманам белые бусины снежноягодника а, высыпав горсть этих «жемчужин» на дорожку, с наслаждением прихлопывали ногой, радуясь звукам лопающихся шариков.
Самым притягательным местом в саду была для нас спортивная площадка, обтянутая по периметру сеткой-рабицей. Зимой там заливались каток и устанавливаемая к морозам катальная горка. Ну а в тёплое время, конечно, гоняли в футбол. Наши школяры из близ расположенных домов проводили тут с приятелями часы, а взрослые могли здесь без проблем отыскать своего загулявшего сорванца и отправить домой, садиться за уроки. Иногда мы, правда, отлучались в подвальчик тира на улице Л. Толстого либо на территорию 1-го Меда, а иногда, озоруя, бегали к трамвайным путям и в углубление рельса выкладывали монеты, обычно пятачки, а то и капсюли к охотничьим патронам, продаваемым в спортивном на Большом. Несложно сообразить, что случалось, к восторгу мальчишек, при прокатывании по ним стальных колёс очередного трамвая. Девочки играли в саду обычно где-то рядом, и мы краем глаза следили за их реакцией на наши проделки.
Об одном явлении той поры расскажу подробнее. Речь пойдёт о своеобразном футбольном шорт-треке. На небольшой части нашей площадки, а осенью даже на уже пожухлом травяном газоне, взрослые заводские парни из соседских домов вечером после тяжёлого рабочего дня устраивали мини-футбол «под скамеечку» на деньги. Воротами служили обычные садовые скамьи. Играли 3 на 3 без вратарей. Нас, наблюдавших это действо юных футболистов и, конечно, уже болельщиков того настоящего, своего «Зенита», это зрелище завораживало. Невероятная подвижность на грани акробатического эквилибра, потрясающая «цирковая» техника дриблинга – владения мячом. Мы тогда этот навык называли умением финтить или «мотаться». Попасть под низкую скамейку было невероятно сложно. Такие удары, осуществляемые оттянутым подъёмом стопы в нижний угол ворот, для вратаря на настоящем футбольном поле трудны и опасны. Иногда для комплектности кого-то из нас приглашали поиграть в одной из таких команд. Конечно, без финансовых обременений. Кроме этого мастер-класса владения мячом мы познакомились тут и даже очаровались столь же виртуозным русским «трёхэтажным», весьма полезно и органично сопровождавшим ту азартную мужскую борьбу. Этот филологический навык, который, будучи в заключении на Соловках, изучал даже академик Дм. Лихачёв, позволил впоследствии легко утверждать свой «авторитет» в различных компаниях сверстников. В пионерском лагере владение мячом, приправленное «острым» словом, не потребовало лампы Аладдина, чтобы стать своим в новом коллективе подростков.
Какие ещё навыки шли в актив школяра? Конечно, игра на гитаре, прочие спортивные умения: ловкая игра в бадминтон, пинг-понг, а также карты и фокусы. Но главное – это устный жанр, умение интересно рассказывать, знание анекдотов и баек, чувство юмора, вернее, способность его импровизационно генерировать.
Взрослым это тоже не мешало, а бывало и спасительно. Вспомним историю писателя Роберта Штильмарка, советского боевого офицера, фронтовика-орденоносца, попавшего уже в 45-м по доносу в колонию с уголовниками, конечно, для «перевоспитания». Его там, подобно Шахерезаде, выручил талант рассказчика и фантазёра. А все наговоренные истории легли впоследствии в основу его знаменитого приключенческого романа-бестселлера «Наследник из Калькутты».
Кто-то спросит: а при чём тут заявленные музы? Немного отвлекаясь, поясним. За спорт и подвижные игры спасибо Терпсихоре (танцы) и Полигимнии (пантомима). А за наш мир устных творений – Талии (комедии), Каллиопе (эпической поэзии), Мельпомене (трагедии), Клио (истории) и, конечно, Эрато (любовной поэзии). Матери же этих замечательных сестёр-муз Мнемозине, «дежурной по стране» нашей памяти, мы обязаны и возможностью написания этих строк.
Каждое лето, кто где, мы, как губка, обогащались историями о «чёрной комнате», анекдотами про учительницу и Вовочку, нашего неунывающего чукчу, Василия Ивановича, забытые носки которого до сих пор стоят за печкой, от «Армянского радио» и про тётю Соню. Осваивали песни про тигров, которые «каждую пятницу кого-то жуют под бананом», про чемоданчик, что лежал на полочке и был ничей. И, вернувшись в город, встречаясь в нашем саду – приюте друзей и муз, мы, словно мошкара, роящаяся в лучах осеннего вечернего солнца, устраивали дружеские по-своему интеллектуальные «сессии» по обмену этим драгоценным контентом. Такое общение было каким-то недостающим в школе, но очень важным предметом нашего взросления. Появлялись вопросы: почему одно и то же у кого-то получалось смешно, а у другого нет; в чем вообще секрет смешного? Почему владение этим умением смешить так притягивает и повышает авторитет в кругу школяров, а главное – у девочек? Почему-то им нравились подобные остряки. Сколько их потом угасло от приятельства с зелёным змием! Связано ли это как-то между собой? Может, человек с чувством юмора более тонко устроен и потому раним? Правда, замечали, что «остроумие», как нарочно, куда-то девалось при общении с теми, к кому был неравнодушен и кому хотелось понравиться. Несли такую «пургу», что даже сейчас стыдно.
Кроме нашего подросткового «народного» юмористического фольклора мы впитывали и по-школьному трансформировали «официальный» эстрадный юмор той поры. Вспомню скетчи, исполняемые Лившицем и Левенбуком, Тарапунькой и Штепселем, Карцевым и Ильченко, конечно, Аркадием Райкиным. Допевали свои последние куплеты под крошечную гармошку-концертино Рудаков и Нечаев, дуэт куплетистов «Ярославские ребята». Без внутренней критики, на ура воспринимали и шутки из кинокомедий «Весёлые ребята», «Пёс Барбос», «Операция Ы», «Полосатый рейс», даже из «Питкина». На первых же переменах делились запомнившимся из радиопередач нашего детства – воскресного «Доброго утра» и «Опять двадцать пять».
Но время не остановишь, и мы, школяры той далёкой поры, ныне уже ветераны, а многие и совсем «далече». С грустью можно лишь сожалеть о том живом, чутком и отзывчивом нашем подростковом мировосприятии. Сегодня же, нацепив очки, вяло постим в «Одноклассниках» и «ВКонтакте» чужие сентенции и фотографии, кулинарные рецепты, а то и просто «казённые» открытки с банальными пожеланиями. Мы стали скупы и немногословны в комментариях, а часто обходимся и без них, будто исподлобья, обиженно и настороженно наблюдая за происходящим. А ведь
…чем дальше живем мы, тем годы короче,
тем слаще друзей голоса…
Конечно, живые, человечьи, тёплые голоса. Неужели так быстро наступила «осень патриархов» – дорогих так незаметно уже состарившихся однокашников нашей незабвенной школы? С грустью вспомним неунывающего Ходжу Насреддина, любившего поддержать добрых людей, восклицавшего: «Да продлит Господь (Аллах) ваши дни!» Примем в дар это пожелание и будем здоровы.
Старые люди любят подарки, но уже не как дети, им важнее внимание, уважение их культурного кода и ценностных представлений. Вернусь к памятнику в нашем саду. «Википедия» сообщает, что сама скульптура – это подарок городу к его 300-летнему юбилею. Но установка-то именно в нашем сквере – это, видимо, уже «переподарок» нам, жителям Петроградской (или кому-то ещё?). В быту подобные неуместные (неудачные по месту расположения или не тому адресованные) подарки обычно хранят в неразвёрнутом виде для последующего передаривания при случае. А ведь он был бы на своём месте у заведения, обучающего фарси, допустим, восточного факультета университета. Здесь же, в нашем сквере, вместо медового аромата цветника стало подозрительно попахивать чьим-то нефтедолларовым алаверды.
А к минувшему 300-летию Питера прежде всего хотелось бы восстановления изумительного памятника Михаила Шемякина «Первостроителям Петербурга» у Сампсониевского собора, позорно и ныне стоящего разгромленным уже при трёх губернаторах города. На Большой Монетной у дворца Горчаковых вместо случайно и неуместно там оказавшегося бюста Петра, доставшегося после вандализма у одноимённого стадиона, конечно, должен находиться Александр Михайлович Горчаков, выдающийся дипломат и настоящий «железный» канцлер России, однокашник Пушкина из первого выпуска Царскосельского лицея – предтечи нашего. Ну а в любимом сквере на Каменноостровском видится как по-свойски, а главное по праву вернётся в родные пенаты уже как памятник выдающийся выпускник «нашего» Лицея Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, наверняка гулявший по этим местам в свои ученические годы. Забыт он, кажется, основательно, а может, его «Город Глупов» и сегодня кого-то настораживает, ассоциируясь с современными реалиями? Будем с надеждой ждать следующих подарков уже, наверное, к 350-летию города, в 2053 году. Как бы дотянуть? Вот погуляем.
3. ALMA MATER НА КАМЕННООСТРОВСКОМ ПРОСПЕКТЕ
3.1. ШКОЛА
Мой друг, я искренно жалею
того, кто, в тайной слепоте,
пройдя всю длинную аллею,
не смог приметить на листе
сеть изумительную жилок,
и точки желтых бугорков,
и след зазубренный от пилок
голуборогих червяков.
Вл. Набоков
Важнейшей частью «саги» о школьных годах советских александровцев являются воспоминания о нашей школе, alma mater – благодетельной матери-кормилице в переводе с латыни. Ей она и была для нас. Вспомним её как комплекс зданий и как социальный организм с регулярно, на 1/10 часть в год, обновляющимся коллективом учащихся и, ох как неспешно, ревниво дрейфующим преподавательским корпусом.
Что касается замечательных архитектурных достоинств и дореволюционной истории Александровского лицея – это всё сегодня присутствует в Интернете, издана монография, стали доступны фотографии лицеистов и преподавателей той поры, известны фамилии выпускников всех лет, описаны блестящие карьеры наиболее выдающихся. Особо драматичные страницы – это судьбы выпускников 1917 года, закрытие Лицея и «зачистка» всех и всего, что связано с ним, вплоть до завершающего разгром в 1925 году «Дела лицеистов».
Мы же, школяры 60-х, застали помещения бывшего лицея, как в чеховском «Вишневом саду», уже «нарезанным» на три обычные советские школы. Кроме нас, двумя этажами выше, – 68-я, а с торца и вечерняя. Флигель в парке, бывший дом директора Лицея, стал общежитием для некоторых учителей и сотрудников (ныне консульство). Второй флигель, со стороны тогда улицы Скороходова, использовался под слесарные мастерские. Слева, в бывшем корпусе воспитателей Лицея, разместился Радиевый институт (РИАН), работавший тут в густонаселённом районе города с опасными радионуклидами и излучателями, со смертельным содержимым «мусорных» баков в своём дворе, легкодоступным любознательным пронырам-школярам. Основатель института и гениальный пророк ноосферы – сферы космического разума – Владимир Иванович Вернадский трижды бы перевернулся в могиле, узнав о причине гибели одного из наших мальчишек. Сзади, со стороны пристроенного актового зала, поступательно отвоёвывая часть бывшего лицейского парка, вплотную приближались корпуса завода «Пирометр». Как такое соседство могло сложиться и каковы действия руководства школы – это вопрос № 1.
Тем не менее наш сад (остатки лицейского парка) со стороны Каменноостровского проспекта, благородство архитектуры и интерьеров (вернее, тогда их остатков) основного корпуса бывшего Лицея производили впечатление и настраивали школяров на серьёзный и даже возвышенный лад. Узоры лепнины стен и фризов, кованая решётка лестницы, её уже подостёртые ступени из пудожского доломита, чудом сохранившиеся парадные зеркала с тусклой позолотой рам были отголосками родства этого Лицея ещё со своим предтечей – Царскосельским, пушкинским. А «вишенкой на торте» для нас был, безусловно, объёмный двухметровый бронзовый бюст поэта, стоящий в просторном вестибюле первого этажа. Поэтому, подписывая каждый раз свою новую тетрадку, строку «школа № 69 имени А.С. Пушкина» мы выводили особо старательно. А касаясь ладошкой его прохладного, с зеркальной патиной сюртука, уже не боялись очередного сочинения или контрольной. Этот бюст исчез в 90-е, как и каменные старинные плиты дорожки к крыльцу Лицея. Где они и почему исчезли – вопрос № 2.
Наша школа долгие годы была живой и успешной. В старомодном, чопорном, как и сам директор, его кабинете блистали в витринах спортивные кубки и медали, впечатлял веер победных грамот – свидетельств различных школьных успехов и достижений. На одной из стен актового зала висели мраморные доски с выбитыми золотом фамилиями выпускников-медалистов. На высшем уровне были обустроены кабинеты физики, химии и биологии. Ещё даже с дореволюционными приборами, штативами и прочим почти музейным оборудованием. А, сидя под портретом А.С. Попова, работая с подобным раритетным амперметром, казалось, что и ты на пороге открытия, допустим, неизвестных ещё науке радиоволн. Конечно, что-то и пополнило приборное «богатство» кабинетов в послевоенное время, например, уже советские микроскопы для изучения растительных клеток (обычно препаратов репчатого лука). Эти кабинеты также были «серьёзно» оборудованы специальными боксами-вытяжками, имели лаборантские помещения.
В классе музыкальных занятий (пения) и на сцене актового зала стояли кабинетные рояли, может, «Ратке», «Беккер» или «Мюльбах» производства петербургских дореволюционных фабрик. Правда, настройщиков мы не видели ни разу. Предмет «пение» не требовал особых усилий. Начинали с разучивания «У дороги чибис» и, уже первоклассниками, приблизились к печальной догадке, что естественное желание ребёнка петь после таких уроков пропадёт навсегда. Во многом так и случилось. А пик абсурда пришёлся на седьмой класс с «изучением» педагогического «хита» Дм. Кабалевского «Петя и волк» на музыку С. Прокофьева. Либретто – надуманная «манная каша», а музыка пусть и упрощённый парафраз своего же балета «Ромео и Джульетта», но всё равно не для уха подростка. Респект лишь, спасительно подоспевшим в те годы, Битлам. Сегодня почти в любой стране, наблюдая умение и желание танцевать уже с детских лет свои народные «хоро» и «зикр», знание и исполнение в любой компании «базовых» народных песен, с горечью осознаёшь себя обделённым и даже будто за что-то наказанным. Может, они для нас были кем-то запрещены? И как насмешка воспринимается традиционное исполнение музыкантами любого зарубежного ресторанчика «русской песни для русских друзей…», чего-нибудь вроде «Миллион алых роз». Такими мы видимся со стороны, да и сами другого почти не знаем и не поём. «Спасибо» школьным урокам пения, да и «ритмики» – так стыдливо называли тогда факультативные платные занятия танцами (которым также толком не научили).
Коридоры школы идеологически выверенно были украшены портретами «правильных» писателей и учёных. В директорском на первом этаже – Пушкин работы Кипренского, Лермонтов в красном гусарском ментике, Горький, Менделеев, Лев Толстой…
Школьные полы из старого изношенного паркета были десятилетиями затёрты грязными подошвами и закрашивались вишнёвой мастикой только перед новогодними праздниками. «Сменки» от нас не требовали, будто продолжая традицию «ритуального» попрания уличной обувью «трудящихся» полов пусть и бывшего, но когда-то императорского присутствия.
Широкие сквозные коридоры были местом прогулок на переменах. Девочки вышагивали, взявшись под руки, по двое, трое, вроде танца конькобежцев. Парни чаще подпирали стены, краем глаза высматривая ту, к которой по непонятной пока причине влекло, её хотелось всё время видеть, вбирая образ пока подростковой, но уже угадываемой грации. Нередко случались и потасовки прямо посреди гуляющих. А тот, кто оказывался выставленным во время урока за дверь, в этом вынужденном одиночестве с удивлением обнаруживал незнакомую, незримо проступающую величественную «лицейскость» коридоров, казалось, вроде уже знакомых и обжитых учениками советской школы.
Туалеты были вполне приличными, кабинки, правда, без дверей. Строго «по-казённому» пахло хозяйственным мылом, мочалом стоящих в углу швабр и рогожей просыхающих на краях вёдер половых тряпок. В торцах коридоров у окон постоянно струились питьевые фонтанчики.
Столовая располагалась в цокольном этаже со сводчатыми потолками, пол – из мелких кафельных плиток, местами утраченных, заменённых типовыми бежевыми, другого размера. В воздухе всегда витал аромат ванили и корицы выпекаемых булочек.
Огромный актовый зал со сценой при необходимости вмещал всех пионеров школы. Там устраивались праздничные спектакли, представления и концерты, торжественные линейки и выпускные вечера. Приглашались профессиональные актёры и даже однажды гипнолог-гипнотизёр профессор Павел Буль с сеансом пусть и научной, но почти «магии». Желающих из зала он гипнотизировал на сцене, затем, к всеобщему восторгу, возвращал в сознание. В другой раз актёр-чтец, декламируя со сцены стихи Андрея Вознесенского, старался при этом подражать авторскому исполнению – нараспев интонируя, выстреливал рублеными фразами, ритмически вскидывал руку с зажатой книжечкой стихов и даже слегка нарочито «по-авторски» заикался. Пригласила его Людмила Викторовна Старцева – наш педагог-словесник. И хотя в памяти от этого предмета сохранился, пожалуй, только «четвёртый сон Веры Павловны», суть оказалась в другом – в её деликатных стараниях на уроках «литературными средствами» помочь нам стать приличными людьми, и – о чудо! – ей это, похоже, удалось.
Ученические раздевалки школы были простыми, с прибитыми в рядок к вешалкам силуминовыми крючками. Их мы иногда отдирали, стачивали напильником, такие опилки были нужны для изготовления самодельных бенгальских огней. Из карманов пальто кто-то периодически потаскивал завалившуюся мелочь. Часто путали зимние почти у всех одинаковые шапки. Один раз такая подмена неожиданно закончилась давно забытым неизвестным нам педикулёзом. С ним, к счастью, быстро справилась одна из бабушек, поработавшая в 20-е годы с беспризорниками в детском доме и с тех пор знакомая с этой напастью не понаслышке.
Каким было качество обучения в годы нашего школярства? Несмотря на усилия нескольких ещё волевых, преданных делу и почему-то чаще одиноких педагогов (особенно по математике – Клавдии Петровны Захаровой), вцелом оно уже было не выше среднего. Многим школярам пришлось по одному и группами дополнительно заниматься с репетиторами по русскому языку, математике, химии, английскому. Причём в школе никто проблем с отставанием не подмечал, беспокоились только неравнодушные близкие. Может, поэтому после восьмого класса некоторые лучшие ученики уходили в специализированные школы: английские, математические. Этим нашей и другим средним школам города был нанесён серьёзный урон, ведь в классах обычно на лидеров равнялись и за ними тянулись. Да и ничто не мешало способным набираться ума у нас в школе. Вспоминаю, например, Леона Тахтаджана, года на два нас постарше, одного из самых талантливых математиков из выпускников нашей школы. Он после десятого класса поступил на мехмат ЛГУ, там его, ещё студента, пригласил на свой семинар академик Людвиг Фадеев. А уже через год однокурсники, тоже математики, не смогли понять суть их исследований, столь недостижимой была степень абстракции тех логических построений.
В наши школьные годы учительский коллектив школы вместе с директором и завучем в основном состоял из критично-великовозрастных педагогов. Они неплохо слаженно проработали вместе много лет, теперь же ощущались их усталость и нежелание что-либо менять, а лучшие достижения и креативность, памятные старшим братьям и сёстрам, остались в прошлом. Шёл процесс последней фазы «выгорания» светила, яркой когда-то звезды – нашей альма-матер. Трудились, сколько ещё было можно, обретя, наконец, самую приличную в своей жизни зарплату и оттягивая момент расставания с уже непосильно отяжелевшей педагогической ношей. Дальнейшая судьба школы руководителей не интересовала, бороться за неё никто из них не видел смысла и не стал. Видимо, это одна из причин закрытия нашей незабвенной школы в 1972 году, почти через 60 лет после символически-похожей гибели «Титаника» (капитан которого на этом борту совершал тоже свое предпенсионное плавание), затем перепрофилирования в ПТУ (нынче престижно именуемое «колледжем»). Сначала краснодеревцев, следом экономико-юридическое (что, конечно, для пера Салтыкова-Щедрина). Флигели проданы, соответственно, под консульство и мини-гостиницу, парк настежь распахнут для сквозного прохода. Все происшедшее сродни многоходовому рейдерскому захвату. И как это случилось – вопрос № 3.
Уверен, судьба школы могла не быть столь фатальной. Памятую блестящий опыт школьного директорства на нашей Петроградской Майи Борисовны Пильдес, народного учителя РФ. Придя из Дома пионеров в школьную педагогику и, возглавив рядовую районную восьмилетку № 56 на улице Пудожской нашей Петроградской, через полгода она добилась её статуса 10-летки, а через год вывела в победители конкурса «Школа России». Сегодня это уникальный лучший в городе учебно-развивающий комплекс на нескольких площадках. «Школа Успеха» – их девиз и планка процесса воспитания и обучения. Как говорится, «снимаю шляпу…» С грустью лишь пытаюсь сослагательно представить нашу альма-матер, попади она на излёте в подобные умелые, неравнодушные и заботливые руки. Хотя, наверное, главный секрет «успеха» современного школяра – это, родиться с семье газпромовца или вроде того…
Со времён сотворения мира яблоки были символом запретных знаний. Ныне знаний стало столько, что порой хочется просто информационной тишины. Не по этой ли причине стремимся мы в лес или на рыбалку к тихой речке? Да и «запретное» от нужного, полезного порой не отличишь. Лучше, наверное, попробовать всё, а там и определиться. Вот этому в идеале и должна учить школа – уметь «определяться», принимать решения и не прекращать развиваться, «научить» учиться до конца дней. Поэтому школу можно сравнить с яблоней, с неё мы могли ежегодно срывать эти румяные, иногда и с кислинкой, яблочки. Но яблоня требует ухода заботливого умелого садовника. И только радикальная обрезка старых засохших ветвей, и омолаживающие прививки позволяют сохранить сорт, не дать выродиться, превратиться в дичок – лёгкую добычу короедов и тли. И любой руководитель, не имеющий разрушающего корыстного умысла, обязан был этому следовать.
3.2. ВАФЕЛЬНАЯ ТРУБОЧКА ИЗ ШКОЛЬНОГО БУФЕТА
Можно спорить о том, кто чем больше любит: головой или желудком, и что важнее, но к большой перемене первокласснику зверски хотелось есть. Первые пару недель в начале школьной учёбы мы приносили с собой из дома завтраки: бутерброды с сыром или докторской, яблоки, сливы. Запивать было нечем, ели всухомятку прямо за партами, потом – уборка, мытьё рук. Отпивались позже из фонтанчика в коридоре. А что можно было дать тогда ребёнку с собой? Термос – большой, бьётся, нужен ещё и стакан; бутылки с водой тяжёлые, тогда только стеклянные полулитровые, магазинные все с газом, удобных и герметичных сменных пробок не было.
Но вскоре из нескольких неработающих матерей образовался родительский комитет, и они наладили организованное питание класса в школьной столовой. Каждый сдавал принесённые из дома деньги на 6-дневный абонемент для завтраков из расчёта 16 копеек в день. Для детей из малоимущих семей были общешкольные бесплатные талоны.
И вот мы первый раз организованно спустились на цокольный этаж школы, где находилась столовая. Столы были накрыты заранее назначенными дежурными. Что ели? Обычно салат (нашинкованная капуста с морковью, тёртая морковь со сметаной) или винегрет, мясная, наполовину из булки котлетка, кусочек жареной рыбы с картофельным пюре, макаронами или гречкой. Ну и, конечно, чай или компот из сухофруктов. Да, забыл, обязательно булочка, обычно с изюмом, обсыпанная сахарной пудрой. Неповторимо пахло хлебом той ленинградской выпечки, рецептура которого, уверен, передалась ещё дореволюционными технологами-хлебопёками. А может, весь секрет был в невской воде? Для желающих пообедать – пожалуйста, 26 копеек, и ты «кум королю».
Как-то раз в буфете столовой появились вафельные трубочки, наполненные с обеих концов взбитым белком. Они оказались божественны. Но через пару дней их почему-то не стало. И только случайно, уходя как-то из школы позже обычного, увидел разгружаемый у служебного входа в столовую легковой грузовой пикап с несколькими деревянными поддонами, заполненными этим лакомством. По-видимому, всю данную прелесть привозили так поздно, уже после нашего учебного дня, из райкомовской столовой, находящейся через дорогу, чтобы они не пропали после завершения там «высочайшей» трапезы. А вы помните вкус вафельной сахарной трубочки, запиваемой молоком из картонной пирамидки?! Потом, правда, дома было трудно объяснить: почему задержался, почему не ешь дома суп и на что потрачены полученные на другое деньги.
Не помню, чтобы в нашей столовой кто-то отравился, пожаловался, был чем-то недоволен. Замечательные женщины-повара, всегда в белом, работали бессменно годами. Да, чай был, наверное, с содой, но компот или кофе и какао с молоком «из ведра» – просто супер. А где тогда был вообще хороший чай? За счастье считали раз в пару месяцев случайно «нарваться» в булочной на индийский чай со слоном на пачке. И пили его дома только по праздникам, с приходом близких друзей.
В целом же вкусы и запахи школьной столовой – это веяние тепла родного дома, заботы старших и радости предвкушения большой «взрослой» жизни.
Много лет спустя, оказываясь по разным поводам в школах, я уже в вестибюле осязал эти едва уловимые ароматы, в душе разливалась памятная благодать ученического детства и признательность тем школьным поварам, даже буквально – нашим кормилицам.
3.3. ШКОЛЬНЫЙ (ЛИЦЕЙСКИЙ) ПАРК
«Нас мало – юных, окрыленных,
не задохнувшихся в пыли,
еще простых, еще влюбленных
в улыбку детскую земли.
Мы только шорох в старых парках,
мы только птицы, мы живем
в очарованьи пятен ярких,
в чередованьи звуковом.»
Вл. Набоков
У каждого парка своя судьба. Наш парк, вернее, та его часть, что осталась от Лицейского со стороны Каменноостровского (Кировского) проспекта, был неотъемлемой частью школьного комплекса.
Мы же называли его садом. Он представлял собой ограждённую ветшающим чугунным забором территорию со старыми деревьями, газонами и сетью аллей-дорожек из укатанной гранитной крошки. Дальние от школьного крыльца дорожки использовались мало и влажным летом прорастали сорной травой, а местами даже покрывались тёмно-зелёными мхами. Самая «парадная» прямая аллея пролегала вдоль проспекта и отделялась от него, кроме чугунной ограды, довольно плотным высоким декоративным кустарником, на котором к концу лета созревали ягоды от жёлтого до малинового цвета. Их почему-то называли «волчьими», это нас настораживало, и в рот их никто не брал. В парке высились старинные клёны, дубы, ясени, вязы, росли также и «сорные» непарковые – гигантские тополя и несколько берёз. Самым старым деревьям было тогда предположительно 50—80 лет. Цветников никогда не разбивали, газоны не косились. Одним словом – нерегулярный полузапущенный от советского небрежения городской парк. Ставки садовника в школе, естественно, не было, и вообще непонятно, на чьём балансе, школы или города, был тогда этот чудо-уголок природы.
Из памятных раритетов парка – малых архитектурных форм вспоминается старинная дорожка из пудожского плитняка, ведущая к парадному входу со стороны улицы Большой Монетной. Сегодня этих плит нет, может, они у кого-то на даче, а это место, естественно, закатано в асфальт. Одним словом – пришёл очередной, вероятно, небескорыстный «хам», лукаво рядящийся «крепким хозяйственником».
Чем для нас, школяров, был тогда этот просторный парк, полностью отгороженный от внешнего мира высоким забором? Думаю, пространством безусловной свободы и одновременно защищённости. Ведь как это важно для формирования горизонтов души подростка!
Годовой цикл парка начинался, естественно, с очередного первого сентября, начала учебного года. В этот чаще солнечный день с утра в парке у школы собирались дети: первоклашки, обычно с родителями, школьники постарше, вернувшиеся с летнего отдыха, и, конечно, наши учителя. Букеты цветов, тогда не голландские, а свои дачные: гладиолусы, астры, флоксы. «Бывалые» старшеклассники с важным оценивающим прищуром снисходительно поглядывают на малолеток.
Наконец первый звонок, и… школа оживала.
Почти весь сентябрь погода обычно позволяла выбегать на переменах в парк. Золотились листья клёнов, опадали изумрудные лаковые жёлуди, ими почему-то хотелось наполнить карманы. Зачем? Может, какая-то сакральная форма и красота семени, зерна, первоисточника жизни, манила нас своей пока непонятной скрытой силой?
Чтобы прийти в школу с улицы Рентгена, надо было обойти всю ограду парка по тротуару проспекта. Кто-то из мальчишек сообразил перелезать через забор Радиевого института, экономия времени 7—10 минут. Вскоре нас заметили институтские и установили дополнительное ограждение.
Постепенно с холодами в листве появлялся багрянец, частили дожди, и мы наблюдали за парком уже из школьных окон. В конце ноября мог выпасть и первый снежок, убирать его было некому, и прогулки по парку прекращались.
Всю зиму парк стоял в снегу, и лишь к весне, в конце февраля, по его периметру прокладывалась лыжня для зимних уроков физкультуры. В дни оттепели играли в снежки, катали снеговиков, особенно «продлёнщики» на прогулках.
В марте снег таял, разливалось озеро, и это половодье привлекало особо отчаянных ребят, которые, приспособив какие-то деревянные щиты, в резиновых сапогах по очереди затевали навигацию на этих «плотах».
В начале апреля в свои гнезда по-свойски возвращались грачи, и под их грай вспоминалась картинка Саврасова из «Родной речи» – «Грачи прилетели».
С наступлением мая распускались листья, пробивалась первая трава, от тепла солнечных лучей подсыхали парковые дорожки, и уже по одной из них можно было сдавать зачёт по бегу на 60 метров. Девочки доставали на переменах скакалки, парни играли в «ножички», «слона», «козла», «отмернОго» – кто помнит сейчас эти уличные игры? У памятника Ленина 19 мая проходил приём в пионеры. К этим числам уже чувствовалось завершение учебного года, приближение летних каникул.
И мы беззаботно разлучались с нашим парком до сентября, не сомневаясь, что он дождётся нас, и так будет всегда! В своих уже взрослых снах мне виделось как:
«…к старости стихнув, фотографом стану,
и в парке, раскинув треногу и зонт,
душой осветленной жалеть не устану
закаты, летящие за горизонт.
Любить не устану ту зыбкую вещность
теней, мимолетностей, полутонов,
что раньше не видел, надеясь на вечность,
что, в общем, и видеть-то был не готов…
А к вечеру по отдаленной аллее,
на плечи закинув треногу и зонт,
неспешно уйти, ни о чем не жалея,
навстречу закату за свой горизонт.»
Евг. Курдаков
…Однако, спустя годы, после упразднения школы и перепрофилирования комплекса зданий, парк открыли для сквозного прохода, он и стал проходным, перестал быть приватным внутришкольным. На скамьях появились любители выпить и закусить, запестрели под ногами окурки, сквернословие разрушающим диссонансом потеснило птичий щебет. Но главное – с исчезновением детских школьных голосов, мелькания белых воротничков, передничков и бантов, ушла какая-то незримая благодать.
Увы, наш школьный парк, как можно с грустью констатировать ныне, испустил свой лицейский дух. Прощай, дорогой друг, мы любили тебя, спасибо, что был с нами.
3.4. ГОЛУБАЯ ПАРТА ЛИЦЕИСТА САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА
Завершилось ещё одно лето, можно сказать, совершили очередной круг жизни наших постаревших школяров, ведь когда-то, в допетровское время, новый год на Руси и начинался первого сентября. До сих пор незабываемы ощущения, чувства подростка, обнаруживающего ещё в разгар лета, в начале августа признаки мягко подступающей осени. Чувства сожаления, лёгкой тревоги и грусти от неспешного, но неумолимо тающего лета, сжимающегося пространства безграничной свободы, радостного творчества и просыпающейся ученической мобилизации школяра. В эти дни листва ещё оставалась по-прежнему свежей, дни тёплыми и солнечными, но вдруг заметишь на тропинках облетающие семена берёз, похожие на крошечных картонных птиц. Краем глаза отметишь смену цветения палисадов: включались гирлянды пронзительно-синих сапожков аконита, распускалось разноцветье традиционных «бездушных» георгин, повсюду вспыхивали неприхотливые «золотые шары». Все эти цветы не имели запаха, привлекающего пчёл и шмелей, сезон медосбора завершался. А воздух этого времени года наполнялся лишь грустным и томительным ароматом флоксов.
Сколько новых дачных друзей и их порой непростых судеб стали нам близки тогда и помнились долгие годы. Расскажу о двух Мишках.
Родители первого снимали комнату на соседней даче в Зеленогорске. Отец работал и приезжал сюда только по выходным. Парнишка был необщительным, нелюдимым, не участвовал в общих играх, но мы нашли общие интересы, и он помалу оттаял. Уже спустя годы узнал, что его мать – тихая, с мягким вкрадчивым голосом, оказалась домашним деспотом. Годами она методично изводила своих мужчин упрёками, едкими замечаниями, унижениями, взрастила в них комплекс вины. Так, дома, проходя по ковру, расстеленному на полу гостиной, им надлежало «петлять», дабы не натаптывать тропинку в ворсе. За непослушание – выволочка. Это надломило психику ребёнка. Мишкин отец первым нашёл для себя выход из этого тупика. Будучи электротехником, кандидатом наук, он ушёл из своего НИИ и устроился простым электриком в систему рыбоколхозов северо-запада. Теперь в любой момент дня или ночи он мог без лишних объяснений, прихватив дорожный чемоданчик, отбыть в далёкую командировку (или будто) на несколько дней. Ну а Мишка оставался один, принимая весь огонь на себя, и еле дотянул до армии, которая, правда, оставила дополнительные шрамы. Отец же втайне от супруги приобрёл в рыбацком посёлке Моторное за Приозёрском избу на берегу Ладоги. Там и скрывался при необходимости. Мишку спасала только живопись. Он неплохо писал маслом, изредка навещал тут отца, и в этом суровом, но прекрасном северном краю его полотна со светящимися медью стволами сосен на гранитных скалах ладожских берегов, казалось, не уступали работам самого Сезанна. Я любил там у них бывать и без пары увесистых сигов, обёрнутых в крапивные листья, в город не возвращался.
Второй Мишаня тоже приятель школьной поры, но уже по летнему отдыху на даче под Сосново. Тоже единственный сын у родителей. Его отец был известным в Ленинграде мастером-часовщиком, прилично зарабатывал, ведь часы тогда носили все, а они нередко ломались. Их дача была комфортной, с диковинным тогда открытым бассейном. Мы гоняли на велосипедах, а Мишаня уже тарахтел на мопеде, это было тогда круто. Он любил технику, часто его разбирал, смазывал. Руки всегда были испачканы солидолом, ногти коротко обкусаны (тоже, видимо, были проблемы в семье). Однажды отец сделал ему «мужской» подарок – купил старый «горбатый» запорожец. Лето паренька наполнилось созидательным смыслом – автохлопотами. Через пару недель «убитый» движок заработал, и он с нами на этом «потомке» фиат-500 без номеров объездил по упругим лесным дорогам, присыпанным подстилкой хвойных иголок, все окрестные озёра и озёрки, речушки и грибные места под Сосново.
Каждое каникулярное лето пополняло наш словесный тезаурус. Помню – школьный друг привёз однажды с Рощинской дачи неизвестное ранее словечко «бредень». Оказалось – особая сеть для ловли рыбы на мелководье (видимо, от слова «брести»). От Мишани познали «шкворень», «торсион» и прочие автотермины. Одобряя, что-либо говорили : «самото», «парадиз» или «икебана», ну, а всякую дрянь называли «скотобазой» или вроде того.
Уже спустя годы, в 90-е, узнал, что Мишаня женился. Его избранница оказалась «штучкой»: била мужа металлическим будильником по голове, попрекала безденежьем, устраивала истерики от невозможности с ним «красивой жизни», исчезала на недели, но вновь возвращалась. Он решил рискнуть быстро заработать: собрал в долг сумму денег и заказал вагон с холодильниками для продажи. Вагон пришёл, но не с техникой, а набитый медицинскими халатами, да ещё и неликвидными, почти детских размеров. Поняв последствия, вся семья, ночуя какое-то время у друзей, спешно бежала в Америку. Там через год Мишкина жена разбилась в автокатастрофе, а нынче не стало и родителей. Остался один.
Вспоминаю приятеля в связи с моим школьным приключением той поры. К его описанию и приступаю.
Кроме восстановления старого автомобиля мы слушали на даче вечерние программы «Голоса Америки», конечно, музыкальные. Помните: «Кисс», «Пинк Флойд», гитариста Джими Хендрикса. Эта музыка притягивала, заводила, хотелось подражать, и мы однажды озаботились изготовлением собственных электрогитар. Гриф и струны от старых сломанных акустических гитар, звукосниматели сделали сами по статье из журнала «Моделист-Конструктор». Деки выпилили из сухой доски, отшлифовали. А для покраски я нашёл начатую банку польской голубой эмали, оставшуюся после окрашивания дачи. Поэтому у нас и получились «голубые гитары». Моя потом долго висела над диваном в городе, а баночка с остатками краски оказалась до поры припрятанной под городской чугунной ванной.
Летние каникулы в следующем году пришлось провести в пионерских лагерях. В первый достались путёвки только на две смены, на август потребовалось «перебираться» в другой. Так, впервые в это летнее время я оказался на несколько дней «пересменки» в городе, на своей Петроградской. Без школьных друзей, соседских сверстников город показался обезлюдевшим и чужим. Звонить некому, на спортивной площадке в нашем сквере на Кировском тихо и пустынно, в кино сходить не с кем. На углу Рентгена и Кировского, правда, по-прежнему работала бочка с квасом, а на Кировском в раскрытую дверь столовой «Белые ночи» аппетитно влекли ароматы шницелей, мясных биточков с пюре и, конечно, компота. После положенного перед лагерем медосмотра до отъезда оставалась пара дней, и дома не сиделось. С мороженым я забрёл в наш школьный парк, «лицейские» двери были распахнуты, заглянув, поднялся по старым стёртым ступеням лестницы в вестибюль. В помещении шёл косметический ремонт, бюст Пушкина был задрапирован тканью, полы в белых следах, в гулких коридорах чужие голоса. Поднявшись на второй этаж и заглянув в наш класс, обнаружил сдвинутые парты. Пахло масляной краской, видимо, «освежили» стены и рамы окон. Линолеумная поверхность школьной доски ещё сохранила следы мела ученических записей. В вестибюле, рядом с дверью учительского гардероба, расположенного под пролётом лестницы, стояли вёдра с побелкой и кистями на длинных палках от швабр. Когда-то на этом месте в 59—60-х годах размещались два автомата по продаже тетрадей – в клетку и линейку. Всего-то за 2 копейки, да ещё и с вложенной промокашкой.
Все тетради и дневники изготавливались тогда на фабрике «Светоч», что располагалась на Большой Пушкарской, д. 10. Основана в 1894 году «русским» немцем Отто Кирхнером. Была оборудована владельцем самым новейшим оборудованием того времени. И даже в советское время оставалась крупнейшим в стране производителем «беловых» товаров. Бывал там трижды. Впервые – со школьной экскурсией. Затем – в 90-е, когда всё рассыпалось и отдельные цеха выживали разовой «халтурой» – мелкими частными заказами, используя доживающий свой век станочный парк. В 2010 году фабрика была уже акционирована, корпуса на Б. Пушкарской проданы, но отдельные помещения сдавались в аренду, и там роилась какая-то жизнь.
Открылся и художественный салон. Весьма «богемный»: стены красного кирпича старинной кладки, стильное современное освещение. Кроме выставленных для продажи полотен много стеллажей со старыми работами на картонах и бумаге, незавершённые эскизы, наброски как маслом, пером, так и пастелью. Края потрёпанные и пожелтевшие. Там можно было покопаться, все разложить на столах, что-то выбрать. Вынув наугад несколько листов, я вдруг застыл от неожиданности – на одном из них сангиной был выполнен чудесный портрет нашей умницы Жакони, классной дамы, незабвенной Жанны Константиновны. Этот коричнево-красный карандаш идеально передавал медное свечение копны волос молодой и прекрасной Жакони, счастье общения с которой чудом не обошло нас стороной.
Вернусь к тому школьному летнему пересменку. На следующий день в голову пришла отчасти дерзкая (может, кто-то скажет – хулиганская) мысль. И, прихватив с собой ту припасённую банку краски и кисточку, я снова наведался в родную школу и наш пустой класс. Обнаружив свою сдвинутую к стене парту, быстро выкрасил её столешницу в голубой цвет. На боковины эмали уже не хватило. Эта парта казалась самой старой в нашей школе, об этом свидетельствовали и ее ретродизайн, и состояние древесины. Мне почему-то казалось, что именно за ней провёл свои ученические лицейские годы Миша Салтыков-Щедрин (конечно, Михаил Евграфович). За этой партой я сидел со школьным товарищем той поры Андреем Ивановым. Он был до странности удивительным чистюлей и аккуратистом. Всегда в кармашке свежий носовой платок и расчёска, брюки и рубашка идеально выглажены, ботинки начищены. Тщательный пробор волос на каждой перемене он осматривал и поправлял у лицейских высоких зеркал. Жил с родителями в комнате коммуналки в доме на улице Л. Толстого. После школы он оказался в армии, переписывался со мной, вот и его фотография: у пограничного столба, с «калашом» и овчаркой на поводке. Вернувшись, снова стал денди. Большего педанта и аккуратиста я не встречал, и даже магнитофонные бобины с плёнками треков модных тогда рок-групп и исполнителей он хранил в индивидуально изготовленных и подписанных коробочках на специальном стеллаже. Может, эти качества и затруднили ему в дальнейшем поиск спутницы, ведь «стерильных» не бывает даже «Мальвин», и он остался одинок.
Но друг есть друг, и тогда он на удивление сразу принял мой «креатив», а на обороте откидных крышек нашей голубой парты мы также аккуратно вывели соответственно «Андре Ампер» и «Майкл Фарадей». (Что написали бы нынешние школяры?)
Помню, что, заняв свои места в начале очередного учебного года за этой уже выкрашенной в голубой цвет партой, мы ни от кого не услышали ни слов удивления, ни упрека, замечания или указания «привести в соответствие». Будто так было и надо, будто так было всегда.
3.5. ВРЕМЯ ПЕТРОГРАДСКИХ ШКОЛЯРОВ 60-х
Что такое время, как мы его ощущаем? Может, как череду событий и повторяющихся циклов? Хорошо знаем вязкое течение времени в очереди поликлиники и стремительно летящее за просмотром интересного фильма. А на часах-то одинаково. Время начальной школы длилось бесконечно долго, и это было прекрасно. Всего за четыре года мы научились почти всему, что необходимо человеку в современном социуме. Недаром часто про кого-то с уважением говорят и сегодня: «грамотный человек». А грамотность – это то, что даёт начальная школа. Образование же стартовало с пятого. Новые предметы начали отдаляться от обыденности, понятия – становиться более абстрактными. Не всем удавалось теперь в классе удерживать внимание, «за окном» казалось интересней и понятней. Манила взрослая жизнь, и время таких школяров припускало ход.
Вспомню Сашу Белова с нашей улицы Рентгена. С ним сложились добрые, товарищеские отношения. Но земная жизнь парня едва перевалила за 30 – цирроз. И время его, получается, текло в два раза стремительней нашего. Он всегда казался старше нас, одевался по-взрослому, в удлинённом пальто или плаще, твидовых брюках. На лице юноши становились заметны лучики морщинок, будто следов уже познанной мудрости. В сумке неизменно с заложенной страницей том Гюго или Бальзака. «Отверженные», «Утраченные иллюзии» или что-то другое из бессмертной «Человеческой комедии». Мы учились в девятом, а он уже работал, закончив школу футбольных тренеров. Завершал «карьеру» вышибалой в подвальчике пивного бара на углу Кировского и Скороходова. Он и ему подобные не могли покорно отсиживать казавшиеся уже ненужными школьные уроки. Но даже кто-то и из «усидчивых» школяров гордился сохранённой пачкой тетрадей, заполненных сыгранными на опостылевших школьных занятиях бесчисленными партиями в крестики-нолики.
Некоторые девочки, уверенно обретая притягательные очертания и начиная мироточить тревожащим магнетизмом, приходили в школу иногда уже на каблучках, видимо, в позаимствованной обуви взрослых. Их изменившийся, будто задумчивый пустой взгляд чуть подведённых глаз фокусировался теперь куда-то вдаль и сквозь нас. А на весах, где на одной чаше были теорема Пифагора и косинусы, а на другой – прелюдия флирта в подъезде со старшими, словами, которых не дождались от сверстников, и прикосновениями, всё чаще перевешивала вторая. Так чему и как нас учили тогда в средней школе?
Появился предмет «география». Вначале физическая, затем политическая и экономическая. Требовалось заучивать названия рек, горных массивов, материков, морей, затем государств и их столиц. Изрисовывали цветными карандашами чистые контурные карты. Вершиной «географических» познаний считалось умение по карте точно определить координаты какого-либо объекта, его широту и долготу. Тянули эту лямку, лишь помня свой ученический долг школяра. В этом школьном предмете не было сюжета, интриги и сквозных героев, которым хотелось бы следовать. Она преподносилась статично, как сложившаяся данность. Будучи невыездными, мы не ощущали необходимости и полезности этих знаний. Перелом наступил лишь с приходом Ирины Леонидовны Александровой. И пусть это была фамилия мужа, но в стенах бывшего Александровского лицея, видимо, ко многому обязывала. На этапе экономической географии она буквально вдохнула жизнь в этот предмет. Научила нас мыслить, анализировать, обнаруживать неочевидные взаимосвязи между явлениями и фактами. Её отец, как оказалось, был одним из первых пионеров Петроградской. Надеюсь, не из тех, кто подносил снаряды на теперешней Пионерской улице к орудию, расстреливавшему парнишек – кадетов и юнкеров. Скорее всего, это один из мифов-скреп для молодёжи того советского времени, но, как человек умный и совестливый, она, казалось, постоянно испытывала душевный разлом. Наверное, поэтому часто была излишне строга и категорична. И только у себя дома, за чаем в большой комнате коммуналки дома 26/28 по Кировскому, когда мы приходили её навестить, позволяла себе быть отзывчивой, участливой и даже почти по-матерински нежной.
Этот чудо-дом, находившийся прямо напротив нашей школы, всегда притягивал взоры. Зимой при наступлении оттепели его гранитный фасад становился белёсым, атмосферная влага замерзала пушистым пледом на промёрзших плитах. В начале 60-х под его парадной колоннадой из полированного гранита по выходным дням, «к лесу передом, к нам задом», пристраивался агитационный киноавтобус ГАИ. Задние дверцы распахивались, обнаруживая экран, на котором проектором изнутри демонстрировались небольшие фильмы об опасных происшествиях и правилах поведения на дорогах. Зрители – окрестные мальчишки – всегда собирались тут заранее, смотрели не отрываясь, может, кому-то это спасло впоследствии жизнь. Воспользоваться полученными познаниями могли сразу. По правилам переходили нерегулируемый тогда в этом месте переход Кировского.
Здесь, у дома № 25, рядом со сквером в тёплое время года устанавливался киоск с газированной водой. Четыре копейки с сиропом, одна копейка – без. В арсенале продавщицы были две вертикальные прозрачные колбы с сиропом. Жёлтого или оранжевого цвета обычно грушевый, цитрусовый или яблочный, а малинового – вишнёвый или клубничный. На стенках колб – мерные риски, внизу краники. Стаканы – стеклянные, гранёные, мылись снаружи и изнутри одним движением руки тут же, в специальном приспособлении. Готовый напиток был ароматным, леденящим, пенился, пузырьки углекислоты покалывали язык. Ладони крепко сжимали холодное запотевшее стекло. Пили не торопясь, чтобы не застудить горло.
Взгляд всегда устремлялся напротив, на это чудо-творение трёх Бенуа, на его фасад и гранитные с коваными перилами лестницы в полуподвальчик мебельного магазина. В том доме, конечно, в «серьёзной» коммуналке, выросла и одна наша одноклассница. Она уже давно эмигрировала с семьёй в США, там родились её дети. Как-то навестила родной город, привела потрясённых детей в ту квартиру, где когда-то в коридоре сама ребенком гоняла на велосипеде, а узнать, свободен ли туалет, можно было по свечению небольшого окошечка, проделанного в его двери.
Уже начитавшись «Айвенго», «Остров сокровищ» и про капитана Блада, от нового предмета – истории – мы ждали только интересного и познавательного. Начали бодро – с короля франков Хлодвига. Ну а дальше потянулись нескончаемые даты, их требовалось запоминать. Зачем? Кто из школяров их вспомнит сегодня? События и исторические фигуры – разрозненные, не связанные с нами. Что происходило синхронно по времени на нашей земле, узнать на уроках было невозможно. Изучаемые сюжеты казались словно случайными лоскутками, разложенными для абстрактного пэчворка. Что делать сегодня с запомнившимися гуситами-таборитами? Источники и достоверность этих сведений нам не сообщались. Умалчивались мотивы и «пружины» вероятных политических, династических, партийных и церковных подмен, фальсификаций, подлогов, сокрытия исторических фактов, предвзятой, ангажированной подачи отдельных исторических личностей. В старших классах под руководством опытного, будто райкомовского инструктора, учителя истории Николая Владимировича Емельянова, ознакомились и с новейшей историей своей страны. По коридорам школы он всегда, словно Дон-Кихот с копьём, перемещался с длинной указкой и рулонами демонстрационных карт. НВ не был вредным, но «разговорчики в строю» пресекал, зорко, как надлежало «смотрящему», следил за проявлением юношеского вольнодумства. Видимо, в этом и была его основная задача. Поэтому история нашего отечества, а затем и обществоведение, тоже подавались с изъятиями и лукавыми девиациями. Так, к примеру, ни разу не было произнесено имя генерала-фельдмаршала русской армии Иосифа Владимировича Гурко – героя Балканской кампании, положившей конец 500-летнему османскому игу на Балканах, освободителя Плевны, Велико-Тырново, Софии. Не слышали мы на этих уроках и имен Буривоя с Гостомыслом. Вот, вам и история Руси и России в том советском изводе. В итоге в школе историю, её механику и законы развития обществ мы не познали, зря потратив драгоценное время. А на сломе эпох, в перестройку, многие оказались не готовы осмыслить и воспринять перемены, новые факты и обстоятельства. Кто-то будто назло «окуклился» и до сего дня, кто-то, словно китайский коронавирус, причудливым образом мутировал в воцерковленного либерала, либерала красного или даже православного «большевика». Каких чудес не бывает?
Предмет ботаники был несложным, но кто сегодня навскидку различит листья ясеня и вяза? Все «растительные» познания обретены позднее, на дачных огородах. Последующая биология была посерьёзней. Но многих птиц своего края и сегодня не опознаем ни внешне, ни по пению. А уж биологию человека в части основ генетики большинство так и не поняло вовсе. В памяти только осталось почти ругательное словечко «гомозигота». Этот раздел преподавал нам удивительный педагог интеллектуал Борис Борисович Быков. Сдержанный немногословный аскет, острый на язык. Человек со сложной драматичной судьбой учёного-генетика 30—40-х годов. Преданный адепт одной из передовых наук («продажной девки империализма», по определению малообразованных политиканов того времени), реабилитированный в конце 50-х и, к счастью, живой.
Химию в старших классах после нашей замечательной Жакони вела Ольга Павловна Яковлева, приехавшая из Барнаула. Вернулась в Ленинград после работы там по распределению. Привезла оттуда и специфический говор – предмет наших шуток. Особо запомнилась её «кастрированная кислота». Как мы могли относиться после этого к предмету и педагогу?
С иностранным языком, а в нашей школе перешли на изучение английского, тоже как-то особо не сложилось. Из приятных стимулов, помнится, разрешалось использовать на уроках настоящую английскую газету, пусть и их коммунистов. Её можно было купить в киоске на Невском у гостиницы «Европейская». На последней странице газеты удавалось обнаружить заметки о битлах и роллингах. Переводили со словарём и с удовольствием. На фотографиях кумиров подмечали модный фасон брюк, тогда клёш. Их потом заказывали в ателье на Большом, или на третьем этаже Дома мод на пл. Л. Толстого. Там можно было пошить и вельветовый пиджачок или куртку, для экономии отказавшись от подкладки. На танцах этого всё равно никто не замечал. А что касается изучения иностранного языка – всегда удивлялся, что одна из бабушек, успевшая отучиться всего два года в дореволюционной гимназии, до конца дней помнила какие-то стихи и песенки на французском и немецком, частенько их напевала на кухне.
Наше время растворилось и в улицах Петроградской. На Чапаева, улице с именем полумифического красного комдива, затмившего распиаренной славой даже многих увенчанных маршалов, в призаводских жилых домах родились и проживали несколько наших школяров. По этой улице мы на трамваях быстро добирались до улицы Куйбышева (бывшей Большой Дворянской, а с 18-го – улица Деревенской бедноты (!?). Здесь было много магазинов, аптек и кафе. Дома причудливо красивы, многие в стиле модерн и неоклассицизма. Обрамляли улицу два изумительных особняка. В одном была детская поликлиника. Что интересно, его владелец Т. Белозерский начинал как врач в больнице для бедных. С другого конца улицы размещается особняк Кшесинской, заботливо декорированный вплоть до мебельных ручек самой хозяйкой. Мебель этого дворца изготовлена в основном в Питере по индивидуальному дизайну на фабрике Мельцеров, что у Карповки. Умели ведь! Рядом, в 50-х, построен новый дом позднесталинской архитектуры. Наверное, для «начальства», ведь неподалёку проживал и глава города и области той поры Г.В. Романов. Две красотки из этого дома ходили в нашу школу, на год-два младше, обе Татьяны. Почему так далеко от дома их определили родители – загадка, зато школьные будни нашим парням приукрасили, многие мальчишки засматривались на переменах. Может, кто и увязался однажды проводить до дома, а кто-то жалеет до сих пор, что не решился.
Случались дела у нас и на улице О. Кошевого. Запомнилось, как там в бесконечных проходных дворах мы однажды пару дней искали по приметам пожилого хозяина с собачкой, что укусила нашего товарища. Ведь если бы знать, что она здорова, паренёк мог избежать длительного курса уколов.
В старшем классе, уже с наметившимися усиками, с подружкой, робко по слегка покачивающемуся трапу проникали в бар ресторана-поплавка «Парус» у стадиона. Там, кроме сказочно-ароматного двойного кофе, насупив переносицу и понизив голос, можно было выпросить и самый дешёвый алкогольный коктейль «Апельсиновый цветок» (водка с соответствующим соком и кубиком льда). Это наполняло нас важностью и, казалось, намечало тропинку в мир взрослых.
По проспекту М. Горького (Кронверкскому) добирались до кинотеатра «Великан». Лучшие франко-итальянские приключенческие и исторические фильмы той поры шли здесь «первым экраном». Помните фильмы «Три мушкетёра» с Милен Демонжо, «Скарамуш»? Этот зал бывшей оперы Народного дома с винтажно-стильными деревянными венскими креслами помнил выступления Шаляпина и Собинова, здесь впервые зажглась звезда Клавдии Шульженко. Сюда в холодный зимний день каникул нас привела незабвенная Жаконя на фильм «Хоккеисты» с Вл. Шалевичем в главной роли и, склонясь в тёмном зале, по-товарищески доверительно мне, ученику седьмого класса, поведала, как перед своим замужеством тоже сожалела о не сложившемся давнем романе со спортсменом. Нынче об этом уже можно рассказать. По соседству с «Великаном» забредали и в планетарий. В его Звёздном зале гигантская «гантель» фабрики «Карла Цейса» (каждая из её сфер отвечала за небесный свод отдельного полушария Земли) была нафарширована 150 оптическими проекторами, высвечивающими на тёмной сфере потолка зала отдельную звезду или планету. Для удобства посетителей сеанса небесные объекты двигались ускоренно по своим видимым с Земли орбитам.
Так и у каждого из наших школяров оказался собственный путь, траектория, скорость и время неизбежного пересечения своего последнего горизонта. Вся наша жизнь была пронизана временем. Казалось, оно порой изменяло свою плотность. В этом ощущении нас поддержал на своих лекциях в планетарии профессор Николай Козырев – астроном-физик, открывший вулканы на Луне. Оказался ещё одним «сидельцем», прототипом литературного героя из «Архипелага Гулага». Разгром научной школы астрофизики Пулковской обсерватории в 30-х не мог пойти на пользу стране, возможно, погибли лучшие. Козыреву повезло, выжил и реабилитирован в 56-м. Успел ещё много сделать. Исследовал свойства времени, доказывал, что время питает энергию звёзд, имеет плотность и препятствует космической энтропии. Труды опубликованы, но не закончены. Может, как раз и не хватило тех 10 лагерных лет, проведённых по чьей-то путёвке на «свежем воздухе». Эти разные, незнакомые друг с другом люди – Козырев и Быков – одеты были почему-то всегда одинаково. В строгих аскетичных чёрных костюмах, белых старомодных рубашках, галстуки скромные, однотонно-чёрные. Улыбок на их красивых лицах с глубокими носогубными складками я не видел никогда.
Уже закончив школу, как-то, прогуливаясь в парке рядом с планетарием, услышали призыв женщины, видимо, администратора. Она приглашала зайти в зал на бесплатный единственный просмотр уникального документального фильма о полёте и высадке на Луне американских астронавтов. Фильм привёз в Союз Нил Армстронг в подарок своему коллеге Алексею Леонову. Потрясённые, мы увидели первые шаги людей по поверхности этой планеты – спутника нашей Земли. Они буквально летали, ведь притяжение и, соответственно, их вес там почти в шесть раз меньше земного. Казалось, что лунное время течёт по-другому и ход его почти незаметен. На пыльной поверхности астронавты оставляли свои следы. А напомнило это наши школьные годы. Мы, наши чувства и мысли были столь же легки, а время неощутимо. Вся Петроградская была нашей, пронизанной играми, смехом, проказами, потасовками, делами, встречами, планами, свиданиями и мечтами. На её улицах мы тоже оставили свои следы. И наш питерский дождь, уверен, никогда не решится их смыть. Ныне коллективное время школяров-александровцев с Петроградской близится к завершению, ведь последний выпуск нашей альма-матер отгулял под алыми парусами в далеком 71-м. Но грустить не будем. Вспомним, что тибетские мудрецы, в соответствии со своим представлением о мироустройстве, рассматривают последнюю треть человеческой жизни как этап формирования кармы первой трети жизни в следующей инкарнации. Так ли это? Не знает никто. На всякий случай на ум приходит строка Роберта Рождественского: «Загадай желанье, пусть оно исполнится…» Ещё не поздно, а вдруг… Будем верить, что Бог милостив.
4. УЧИТЕЛЯ
4.1. ВТОРАЯ МАМА
Трудно изложить на бумаге спустя 60 лет точный портрет своего первого учителя начальной школы. В памяти живы только эмоциональный фон и общее настроение.
Нас, первоклашек, непривычно обременённых новенькими портфелями и букетами цветов, встретила на пороге класса молодая девушка, необычайно женственная, с почти детским нежным овалом лица, ласковым взглядом и мягким голосом. «Валентина Александровна, ваша учительница», – представилась она. Оказалась выпускницей педучилища, мы у нее – первые, а она – первая у нас, что может быть желанней для ростка взаимной любви. К счастью, ее «бархатные педагогические перчатки» были надеты на, хотя и нежные, но, оказалось, уже умелые ручки.
Годы, проведённые с нашей Валечкой, были лишены каких-то особых памятных событий, мы просто прожили их, делая своё дело естественно, как пчёлы роя во главе со своей царицей. Понятно, кто-то лучше, кто-то хуже, но оказалось, что многому неплохо научились. Она ни разу за эти годы не повысила голос, никогда никого не торопила, не наказала, а сама всегда светилась спокойствием и уверенностью. Она сберегла наши нервы, не озлобила процессом учёбы, сохранила радость познания нового, дала пример доброго отношения друг к другу. ВА, образно говоря, плавно вывела нас на заданную более высокую орбиту в отведённые сроки, с хорошей скоростью и потенциалом преодоления дальнейших школьных и жизненных вершин. Конечно, у нее были коллеги-помощники, учителя по пению и физкультуре. Но это был отдых, что за труд хором спеть:
То берёзка, то рябина,
Куст ракиты над рекой…
Край родной, навек любимый,
Где найдёшь ещё такой!
Первые занятия физкультурой почему-то проходили в обычно закрытом на ключ помещении рекреации (предзалии) перед актовым залом с высокими до потолка ещё лицейскими зеркалами. На стенах там размещались планшеты с фото и графическими выставочными материалами, как я потом понял, о Пушкине. Однажды, завязывая шнурок тапка у стены и подняв глаза, я впервые увидел фотографию рисунка лежащего на снегу смертельно раненного Пушкина. Когда же он смог написать столько замечательных сказок, знакомых с детства? Помню, что только мягкий материнский голос нашей ВА привёл меня в чувство и успокоил.
Сколько времени мы проводили с ней каждый день вместе? Наверное, 4—5 часов. Это даже больше, чем со своими близкими. Для многих из нас она была почти мамой. Пусть второй – это неважно, но мамой – безусловно. Поэтому сыновьи чувства – это то, что заполняет память о ней и о тех счастливых годах.
4.2. ПАН-СПОРТСМЕН
Расскажем и о нашем школьном учителе физкультуры той поры Якове Наумовиче Шайкевиче. Ему было тогда, наверное, уже за 60. По коридорам школы он ходил всегда бодро, в спортивных костюме и обуви, на шее неизменно, как стетоскоп у врача, болтался секундомер, под мышкой чей-то классный журнал. Лицо и белки глаз красноватые. О гипертонии у своего «пана-спортсмена» нам не могло прийти в голову. Он был ветераном учительского корпуса, учил ещё старших братьев и сестёр многих из нас.
Спортивный зал нашей школе достался ещё с лицейских времён и, естественно, сильно отставал от требований времени, ведь в лицейскую пору не играли в волейбол, баскетбол, зал не был приспособлен для этих динамичных игр. Не было у школы и своего или близкого стадиона, на дорожках школьного парка едва удавалось организовать бег на 60-метровой дистанции. Но школа была буквально наполнена спортом и спортивными достижениями, в кабинете директора золотом сиял стеллаж с завоёванными кубками, висел стенд с победными грамотами. Как думаете, чьими трудами и стараниями всё это было добыто? Наверняка не ошибётесь.
Он пришёл в школьную педагогику из большого спорта нашего города, был знаком со многими спортсменами, ставшими впоследствии тренерами в различных дисциплинах. И в условиях ограниченных возможностей школьной базы, незаметно для нас, ЯН занимался, как сказали бы сегодня, деликатным продюсированием. Он «сватал» нас, а потом пристраивал в «аренду» своим знакомым тренерам в различные спортивные секции Петроградского района и города – лёгкой атлетики, плаванья, коньков – и «игровикам». Это был настоящий спортивный менеджмент того времени. А плата ему возвращалась нашими достижениями, победами, спортивными разрядами и наградами. Автор сам прошёл через коньки и волейбол, тогда хотелось попробовать всё, и поэтому надолго нигде задержаться не сложилось.
В секцию волейбола он направил нас, пятерых семиклассников, к своему знакомому тренеру общества «Трудовые резервы». Потрясающий зал с паркетным полом, покрытым яхтенным лаком, находился в старинном двухэтажном здании на Конюшенной площади. Добирались на тренировки на 23-м автобусе, ходившем тогда по Каменноостровскому (Кировскому) проспекту до площади Искусств. Наконец-то мы могли себе позволить в отчаянном акробатическом прыжке, прокатившись грудью по полу и не подхватив заноз, вытянуть сложнейший мяч. Играли и за свой район. К сожалению, на этой «взрослой» площадке с соответственно высокой сеткой нам тогда не хватало ни роста, ни необходимого атлетизма. Но счастье от игры «всерьёз», запаха настоящего спортивного зала, звуков звонкого мяча, локоть друзей по команде запомнились на всю жизнь.
Заниматься беговыми коньками ЯН порекомендовал нам у замечательного тренера Петроградской спортивной школы, что на площади Л. Толстого, Эдуарда Петровича Стогова, участника зимней Олимпиады в итальянском городе Кортина-д’Ампеццо 1956 года. В спринте на 500 метров он тогда был пятым, а легендарный Евгений Гришин завоевал две золотые награды ещё и на 1500-метровой дистанции. Конечно, это нас вдохновляло. Стогов жил напротив, в доме 26/28 по Кировскому. Он гонял нас всю осень по дорожкам стадиона без коньков «гусиным шагом», учил правильной отмашке рук, слежению за своим центром тяжести при движении. А уже в конце ноября, с первым морозом, выдав каждому по размеру «бегаши» – беговые «серебряные» коньки, назначил тренировку… на первом ледке одного из прудов ЦПКиО. При скольжении мы видели дно, лед прогибался под нами плавной волной, и, к счастью, тогда никто не провалился в эту пока ещё не рождественскую купель.
Наши тренировки и соревнования проходили на катках стадионов «Динамо» на Крестовском острове, «Метрострой» на Левашовском проспекте, «Медик» на Аптекарском. На первые два добирались со школьными товарищами на 9-м троллейбусе, садились на Ординарной улице и далее – по Левашовскому. Троллейбусы на этом маршруте ходили старой уютной модели и в будни были почти пустыми. В поездке на электрощитке за спиной водителя деловито пощёлкивали реле. Зимой их салоны становились просто ледяными, окна замерзали, но мы уже знали несколько тёплых сидений, под которыми прятались электрические печки, издававшие запах раскалённых проводов и подгорающего машинного масла.
Ледяные дорожки стадионов были идеально гладкими, каждые пару часов на лёд выезжала специальная поливальная машина, заправленная горячей водой. Во время этой паузы нужно было проверить остроту коньков. Они переворачивались, закреплялись струбциной на специальном станке, и плавными движениями точильного бруска, вручную, достигалась идеальная острота граней лезвий. Особым шиком тогда было использовать вместо обычных шнурков свитую в тесьму цветную капроновую ленту для девчячих бантов, покупаемую в галантерейных магазинах.
Однажды на уроке ЯН долго объяснял технику какого-то прыжка, сердился на нашу непонятливость, потом, демонстрируя несколько раз, выполнил этот прыжок сам. Урок закончился, и я, посланный за классным журналом, робко постучав, приоткрыл дверь его «кабинета» – отгороженный фанерной перегородкой от наших раздевалок небольшой чуланчик с окном. Он сидел, согнувшись на стуле с задранной штаниной, и поправлял на голени повязку из бинта со следами проступившей крови. Я замер. Приобняв меня одной рукой, он сказал: «Я сейчас, дружок…» Сколько лет ему было в 41-м? Наверное, около 35. Тогда, в военное время, это был призывной возраст, а в ополчение шли и постарше. Большинство этих мало обученных и почти безоружных очкариков разных возрастов не вернулись с рубежей обороны Ленинграда. Мы, школяры, не интересовались военным прошлым наших учителей, да и они тогда не носили наград даже на школьных праздниках.
Уроки физкультуры в школе проходили деловито, буднично, без фанатизма и ненужных рисков. ЯН годами наблюдал за нашим взрослением, рельефно наливающейся мускулатурой. В старших классах девочки вдруг стремительно изменились, вступив в возраст, когда, как писал японский средневековый поэт Рубоко Шо, «…трепещут бёдра, вздрагивает стан…» Уроки физкультуры превратились почти исключительно в мальчишники, он отечески улыбался, приносил мяч и просто отпускал нас в зале «на вольные хлеба».
За те школьные годы Яков Наумович привил нам если не любовь, то понимание спорта, глубокое уважение к нелёгкому труду спортсмена. Через спорт он учил нас преодолевать себя, бороться с обстоятельствами и добиваться цели. Кто сегодня вспомнит об этом?
4.3. ЗАКОНЫ КЕПЛЕРА С ЭФФЕКТОМ БРУММА
Чему только не научишься в летнем пионерском лагере! Вот и я вернулся однажды горнистом и барабанщиком с летним трёхмесячным стажем. Сразу был «взят на карандаш» нашим райкомовским куратором, «смотрящим» за пионерской и комсомольской жизнью школы Евгением Борисовичем Фроловым. Эти навыки требовались на торжественных линейках в актовом зале. А за спиной у нас, на стене, отделявшей предзалие, висели мраморные доски с выбитыми золотом именами медалистов школы за многие годы. К сожалению, преемственность с Лицеем была утрачена, история школы, как с чистого листа, начиналась с послевоенного периода.
Одним из творцов этой славной истории был и наш учитель физики Семён Наумович Слепак. С нами успели поработать ещё несколько педагогов из могикан послевоенной поры. Их, разных людей, учителей школьных дисциплин, что-то делало тогда неуловимо похожими. Казалось, какая-то грусть и уже пронизывающая усталость. Его коллега и ровесник, седовласый, некогда легендарный педагог-математик Георгий Иванович Зуев и вовсе мог появиться в классе, слегка покачиваясь, с несвязной речью, суетливо потирая ладони. А ведь когда-то его выучки было достаточно для поступления с первого раза без репетиторов, например, в ЛЭТИ, ЛИТМО или Политехнический. Мы тогда, глядя на него, снисходительно подхихикивали. На перемене, озоруя, пытались подражать. Спустя годы, читая роман Фёдора Сологуба «Мелкий бес» о трагедии спивающегося преподавателя гимназии, вспоминал ГИ с большим сочувствием. Что мы знали об этих людях, их порой драматичных личных судьбах?
Сколько было нашему СН тогда? Наверное, под 60. Крупное, полноватое, рыхлое тело, широкие, старомодного фасона брюки, круглое одутловатое лицо, голова с глубокой залысиной, пухлые губы. Вылитый Ломоносов в годах. Это портретное сходство подтверждалось и не очень галантными аргументами. Уверен, не случайно портрет Михаила Васильевича, висевший наряду с другими корифеями этой науки на стене кабинета физики, нашими учениками был особо интенсивно исплёван разжёванными клочками промокашки. По коридорам он передвигался тяжело ступая, с отдышкой. Наверное, были как минимум диабет и гипертония. Сил бороться с нашим непослушанием, а порой и просто хулиганством у него уже, похоже, не было. Отбивался шутками, «приколами», явно с «бородой». Самое знаменитое: «не знаешь закона Ома – сиди дома». Как думаете, сколько лет было подобным афоризмам, по стилю более подходящим солдафону из советских анекдотов о поручике Ржевском, чем физику-интеллектуалу, подготовившему плеяду золотых медалистов? Старшие братья и сёстры, учившиеся у него задолго до нас, слышали их ещё лет за десять.
Полагаю, что эта усталость и была причиной сугубо формального, «без огонька», подхода к обучению физике. Наверное, уже не было достаточных сил для пробуждения в нас энтузиазма и интереса к предмету. Он напоминал мне постаревшего гения нашего футбола, «русского Пеле» Эдуарда Стрельцова, доигрывавшего свои последние матчи за столичное «Торпедо». Вяло передвигаясь в середине поля, тот лишь изредка был способен взорваться и ювелирно, пяткой, отдать голевой пас, демонстрируя своё неувядаемое мастерство. Наверное, негативную роль тогда сыграл и наш бессменный учебник физики Пёрышкина. Помню, на его первой странице: «физика – это одна из основных наук о природе…» Может, подскажете «неосновные»? Сегодня листаю его и не нахожу серьезных изъянов, но тогда подростку он казался пересыпанным пылью и нафталином. «Зачем нам всё это?» – такой вопрос возникал, наверное, не только у меня.
Но вскоре всё изменилось, хотя и случайно, и помимо школы. Вначале как-то прочёл книгу Гленна Сиборга «Элементы вселенной», затем фильм и книга Д. Гранина «Иду на грозу» о физиках, исследователях атмосферного электричества. На двух лекциях в планетарии профессор Николай Козырев захватывающе рассказал о своих астрономических экспериментах, позволяющих увидеть будущее. А одноклассник Петруша Вотинов, как всегда щедро, отдал в бессрочное пользование переводной американский учебник по физике Дж. Орира, каждая страница которого была почему-то интересна, понятна, и хотелось, перелистнув ее, изучать следующую. Там физика была рукотворна, за каждой формулой и открытым явлением стояли конкретные личности, исследователи. Читатель погружался в драматургию поиска, успехов и неудач. Важную роль сыграли, конечно, и посещения радиотехнического кружка нашего районного Дома пионеров. Одним словом, автор «где-то на стороне», а не в школе, сам помалу увлёкся физикой, и это увлечение по-юношески быстро переросло в любовь.
Такие перемены в голове подростка не остались незамеченными опытным СН. Он потихоньку стал приближать к себе, доверять «святое» – сначала уборку приборов в лаборантскую, аппаратную подготовку к урокам. Разрешил вместе с одноклассниками Олегом Протасовым и Андреем Ивановым работу в кинобудке кабинета и радиорубке за кулисами сцены актового зала. В десятом классе он вёл у нас ещё и астрономию с электротехникой, но чем отличались эти предметы от физики, осталось непонятным.
Однажды СН неожиданно предложил мне, ученику, «по-настоящему» прочитать лекцию по изучаемой теме на уроке как своего, так и параллельного класса. Это были законы Кеплера о движении планет. Тщательно подготовившись, удалось справиться, но одновременно и понять, что лектор из меня неважнецкий. Мысль сбивается, много отвлечений и повторов. Оказалось, неудивительно, ведь Меркурий, отвечающий за мышление индивида, в момент рождения автора пребывал в попятном движении, как говорят астрологи – ретроградном. А что это значит, стало понятно только много лет спустя.
Любимым творением и спасительным убежищем СН был созданный его многолетним трудом и заботой школьный кабинет физики. Он постоянно что-то в нём менял, совершенствовал. Задумал и очередную его «прокачку» – тюнинг, попросил нас ему помочь.
Многие из его давних учеников, закончив вузы, чаще ЛЭТИ и ЛИТМО, стали начальниками и даже директорами на заводах и КБ. На один из таких ближайших заводов мы с ним и отправились, пришли в кабинет замдиректора, его бывшего ученика. «Ходите по цехам, выбирайте любые детали, заготовки, материалы, а мы вам их доставим в школу» – таков был итог наших переговоров. Наверное, это был брак, неликвид, но СН это устроило, и вскоре «посылку» получили.
Целый месяц школьной практики мы возились с монтажом этого металла, труб и проводов. Наконец торжественно включили рубильник на мраморном силовом щитке кабинета. И… ничего. Наверное, всё напрасно. СН неспешно выпил чаю в лаборантской, вернулся, обнял нас, весьма удручённых, и, лукаво улыбнувшись, спросил: «Помните закон Ома?» «Неужели опять «сидите дома»? – подумал я. Он снова подошёл к рубильнику, и… лампочки на столах и на главном учительском пульте вдруг радостно засветились!
Спустя годы прочитал рассказ «Эффект Брумма» о несуществующем в природе и потому неизвестном науке физическом эффекте, описанном будто бы одним средневековым монахом. «Эффект» того Брумма якобы позволяет получать от обыкновенной железной подковы, нагреваемой пламенем свечи, электрический ток, достаточный даже для работы лампочки и радиоприёмника. И это, как ни удивительно, действительно происходило, но только в деревенском доме у пожилого героя рассказа, который в это всегда искренне верил. Может, подобная вера счастливо сопутствовала по жизни и нашему физику?
4.4. ЧЕРЧЕНИЕ НА ШКОЛЬНОМ ЛИСТЕ ВАТМАНА
Напомню тем, кто подзабыл. Семён Кириллович Рычков был нашим учителем черчения. Данный предмет – наследник и продолжатель «безмятежного» рисования – неожиданно оказался крепким орешком. Во многом это «заслуга» СК. У нас не сохранилось его фотографии, да и его облик рассеялся в памяти, как горьковатый дым давно выкуренной сигареты. Всё же попробую вспомнить. Суховатый, подтянутый, всегда в строгом костюме, короткие седоватые волосы. Он никогда не улыбался, в общении был сдержан. Никому не делал поблажек, не входил в положение, не шутил, ни разу не рассмеялся. Мне СК напоминал киногероев раннего Эраста Гарина. Сегодня понимаю – у него было в дефиците такое важное мужское качество, как великодушие. А золотое правило педагога: «объясни самому отстающему, тогда поймут и все остальные» – было не для него вовсе. Мы с неохотой брели в его учебный кабинет со своими чертёжными планшетами-пеналами из лёгкого бука, прикалывали кнопками листы плотной чертёжной бумаги – ватмана и на 45 минут погружались в мучительное для многих действо. Конечно, были и счастливчики, обладающие развитым пространственным мышлением и, как правило, неплохо рисовавшие. В их числе, к счастью, оказался и автор, во многом благодаря занятиям в студии ИЗО Дома пионеров и школьников (ДПШ) Петроградского района.
Там я оказался случайно благодаря другу, однокласснику и соседу через стенку. Он занимался в ДПШ музыкой, играл на фортепиано, начинал с разучивания гамм, потом, естественно, «К Элизе», «Детский альбом» Чайковского, «Времена года». Полученные навыки, хороший музыкальный слух и талант импровизации вскоре позволили оценить через стену заметный результат. Наслушавшись субботних музыкальных передач по нещадно заглушаемому тогда «Голосу Америки», Алик чрезвычайно продвинулся, и за стеной «вздрогнули» синкопы рок-н-ролла, буги-вуги, а затем и Битлы. Выдержать такое я уже не смог и увязался как-то с ним «на разведку» в наш ДПШ, находившийся тогда на Каменноостровском, в парке недалеко от Малой Невки. Старинное деревянное двухэтажное здание, бывшая дача купца-лесопромышленника Василия Громова. Уже у крыльца оно покоряло своей благородной архитектурой и соразмерностью вольному человеку. Стало понятно, что я на верном пути. И не ошибся. Оказалось, там занимался в авиамодельном и другой школьный друг – Юра Дмитриев, тоже сосед, этажом ниже. Для меня же нитью Ариадны тогда послужил похожий на запах осенних пряных листьев аромат гуаши с нотками орехового масла, белил и столярного клея. В просторной комнате с тремя огромными окнами в сад сидели, склонясь за своими мольбертами и планшетами, юные художники. Несколько лиц оказались знакомы.
Так я попал в студию ИЗО к незабываемому педагогу, Георгию Дмитриевичу Шишмакову, уже тогда весьма пожилому. Он учил нас всем премудростям перспективы и пропорций, рисунку и живописи, техникам работы карандашом, акварелью, гуашью, пастелью и маслом. Кисточкой рисовали даже школьными чернилами по мокрой бумаге. Он водил нас в Русский музей и на выставки художников в залы ЛОСХ. Ну а весной, уже с конца марта, начинались выезды на этюды: в Озерки, Юкки, а иногда и просто в ЦПКиО или в парк рядом. Наше творчество и его благородный подвижнический труд приносили радость даже тогда, в условиях невероятной бедности. Для рисования часто использовали обратную сторону остатков обоев: рулоны разматывали, и пожелтевшую бумагу разрезали на листы необходимого размера. К Мастеру часто приходили его бывшие ученики – выпускники художественных училищ города и Академии художеств. Однажды накануне летних каникул я услышал о планах ГД (как всегда!) поехать куда-то летом немного подзаработать на жизнь покраской металлических крыш дачных и поселковых домов. А ведь это уже в 65 лет. Тогда, находясь рядом, я не смог оторвать взгляда от его заплатанных местами брюк, «полянок» штопки носков. Рубашка, правда, всегда была свежей. На краски, бумагу и кисточки (конечно же, для нас) мы помогали ему немного раздобыть средств и в учебный период. Так, ещё школьниками впервые оказались в Юсуповском дворце. Тогда при помощи высоких лестниц требовалось прикрепить к бархатным занавесям сцены изготовленный ГД транспарант вроде: «Привет участникам педагогического слета…» В те годы во дворце находился Дом работников образования, именуемый Домом учителя. После работы, наверное, по просьбе ГД нас провели в закрытые тогда для экскурсий уникальные «потайные» помещения дворца – библиотеку и мавританский зал.
Разве могли после такой выучки испугать уроки «какого-то» черчения? Но доброго контакта с нашим чертёжником за годы учёбы не сложилось даже у меня, что говорить о «простых смертных». Школяры не любили его. Да и ему, похоже, это не было нужно. Наш классный коллективный разум, наш «Солярис», так и не смог сформулировать образное имя или прозвище этому неприветливому господину (в ту нашу пору, конечно, товарищу).
И вот, посещая компанией школьных друзей баню в Певческом переулке, что-то наконец стронулось. Эта баня была почти элитной, здание позднесталинской архитектуры, фриз по непонятной причине был помпезно украшен майоликовым декором, композицией из красных знамён с золотыми кистями. Неподалёку, почти на набережной Невы, находился известный жилой дом, знаменитое «Дворянское гнездо», где проживали Георгий Товстоногов, Евгений Лебедев и многие именитые деятели культуры, конечно, вперемешку с «ответственными товарищами». Может поэтому мы не раз встречали в этой бане актёра Игоря Дмитриева, неподражаемого исполнителя на сцене и на экране чопорных, надменных сановников. Таким он нам, школьникам, и показался в жизни (конечно, банной). И тут вдруг однажды сработали какие-то неведомые пружины, а разрозненные, бесформенные ассоциации нашего коллективного подсознательного сплелись в единодушном озарении. И баня, конечно, только для нас, вдруг обрела заслуженное название: «Краснознамённая имени Семёна Кирилловича Рычкова» в Певческом переулке той нашей Петроградской. Почему так? Да кто знает.
4.5. ЖАКОНЯ
Период своей школьной жизни с пятого по десятый, выпускной, класс, я разделяю на два отрезка: до неё и после. Что было до? Завершив начальное образование, четырёхлетку, с нашей замечательной ласковой Валентиной Александровной, мы естественно перетекли в пятый, тем самым превратившись в подростков. Получили, как оказалось впоследствии, и «дар данайцев» – классную даму Анну Ивановну Лемберг, учительницу математики. Уже немолодая, какая-то потухшая, невнятная, она оказалась матерью двоих детей, учившихся тоже в нашей школе. Любые назидания или распоряжения в наш адрес она озвучивала с полувопросительной интонацией, словно сама сомневалась в их необходимости. Два года прошли своим чередом, наша ученическая лямка сильно не оттянула плеча. И только спустя много лет, вспоминая то время, догадываюсь: кто-то из неравнодушных и, наверное, влиятельных родителей забил тревогу. Нам-то казалось, что всё в порядке, но лень и отупение мягко затягивали ряской.
Однажды где-то щёлкнул административный переключатель, и в один прекрасный день явилась Она. Оказалось, нашей новой «классной», учителем химии. Жанна Константиновна Белокопытова – Жаконя, как потом её прозвали одноклассники, кто с уважением и любовью, кто с раздражением и даже ненавистью. Молодая выпускница Пединститута, высокая, статная красавица, «фигуристая», с гривой рыжевато-медных волос. Настоящая фурия.
Вспоминая её педагогический темперамент, чуть отвлекаясь, прихожу к выводу, что до рождения своих детей у молодой женщины-педагога нет обычной сковывающей осторожности, боязни или ограничений волевых решений и действий. Она может позволить себе педагогику «на грани фола», расширив рамки педагогической корректности, естественно, в границах безусловных приличий. Уже при первом знакомстве с классом ЖК пришла в ярость от нашей запущенности. «Вы же болваны, идиоты» – услышали мы прямо в лицо. Шок. Но диагноз оказался верным, что тут возразишь? Сразу получили «приказ № 1»: на каждый день приближающихся зимних каникул заучивание по главе из «Евгения Онегина», обязательный поход в оперу, филармонию, решение задач по математике и прочим предметам. «Ваши мозги, как переломанные конечности после снятого гипса, еле ворочаются, покой вам не показан, ежедневный интеллектуальный труд, я отдыха вам не дам». Вначале Малый оперный (тогда, к счастью, ещё осененный именем Модеста Мусоргского). «Летучая мышь» И. Штрауса. И вот мы, подростки, некоторые почти из «Республики ШКИД», сидим рядом с ней в малиновых бархатных креслах. Первые волшебные обволакивающие звуки живых инструментов, блеск увертюры, мерцание хрусталя люстр, ещё непонятный, но притягательный рисунок лёгкого сценического флирта совсем «не советских» героев.
А главное – ЖК требовала от нас максимальной собранности и интеллектуального напряжения. На своих уроках предлагала вопрос или тему, и мы должны были «всего лишь» написать план ответа. Это развивало способность структурировать решение любой задачи, разбивать её на смысловые блоки, тренировало системное и логическое мышление. Кто-то тянулся и справлялся, кто-то злился и сопротивлялся. Так кристаллизовались любовь и ненависть.
Вспоминается, организованный ею общешкольный конкурс «химических» стенгазет, по сути графических художественно оформленных эссе на любую тему о химических проблемах и достижениях. Энтузиазм школьников вылился в гала-парад стенгазет на обеих стенах школьного актового зала. Выражаясь современным языком, это был мастер-класс педагогической креативности. От такого фейерверка «зубры»-педагоги просто присели, их былой авторитет в наших глазах серьёзно поугас.
К огромному сожалению, замужество ЖК вскоре привело к ожидаемому результату, и мы, наблюдая округляющийся живот нашей красотки, с тоской ожидали скорой разлуки. Принять как ровню ей другого классного руководителя я лично уже не смог. Два последних класса прошли «по инерции», к счастью, полученные затрещины ЖК были достаточной силы. Планка не опустилась. Спустя годы, после вуза и диссертаций, преподавая студентам уже сам, я нигде не встретил ровни ЖК как педагогу и одновременно старшему неравнодушному и деятельному товарищу.
Много лет спустя, уже после закрытия нашей школы, в гостях у знакомых случайно узнали, что ЖК позже работала учителем химии в одной из школ Московского района. К сожалению, запоздалые тогда попытки встречи не удались, были весомые причины. Поэтому сегодня мне остаётся за всех наших школяров лишь мысленно ей низко поклониться.
5. ВЕСЕННИЕ КАНИКУЛЫ НА ПЕТРОГРАДСКОЙ
Помнится, школярами с трудом дотягивали до завершения нескончаемо длинной третьей четверти. Недостаток света, солнца, зелени и витаминов действовал угнетающе. Из приятных оживлений в этот период были, пожалуй, подготовка и вручение одноклассникам подарков, конечно, небольших дешёвых сувениров, к 23 февраля и 8 Марта. Уже к классу третьему стали возникать и распадаться симпатии, чаще неразделённые, поэтому данные поздравительные церемонии содержали и какой-то личностный смысл, не всегда порой понятный адресату. На стене класса при помощи старших братьев и сестёр появились первые незатейливые поздравительные стенгазеты. Эти подарки и тексты газет содержали какие-то тайные знаки, заменявшие ещё не сложившиеся, необходимые в таких случаях слова. Хотя что мог означать полученный в подарок голубой пластмассовый заяц? Может, кто-то бьётся над этим вопросом до сих пор.
5.1. ПОНЕДЕЛЬНИК. МУЗЕЙ-КВАРТИРА С.М. КИРОВА
Конец марта в Питере почти всегда отвратителен. Низкое серое небо, осевший грязный снег на газонах парков набухал влагой. На наших дощатых катальных горках льда почти не оставалось. Уже после часа прогулки в таком саду обувь и варежки были мокрыми, бежали отогреваться в… туалет, отдельно стоящий, наверное, типовой домишко, находившийся тогда слева в глубине сада (теперь имени Андрея Петрова), рядом со стеной ограды дома 26/28. Он был бесплатным и общедоступным. Внутри всегда чисто, светло, главное, он обогревался круглой дровяной печкой. Её жаркие бока позволяли отогреть замёрзшие руки и подсушить варежки. Но ещё оставалось свободное время, и мы не раз забредали (для интереса) в расположенный неподалёку музей-квартиру С.М. Кирова. Он находился на третьем этаже в огромной квартире дома дореволюционной постройки № 26/28 по Каменноостровскому (дом трёх Бенуа). Парадная и лестница, в отличие от подобных же в этом доме, выдраены до блеска, поверх ступеней ковровая дорожка, на окнах бронзовые ручки и запорные шпингалеты. Рамы и перила дубовые, покрытые лаком. Вход был бесплатным. Сам музей – это несколько просторных вытянутых в анфиладу комнат с мебелью, стендами с газетными вырезками, многочисленными шкафами с книгами, личными вещами «нашего Мироныча», на полу шкуры белого и бурого медведей. Личное оружие, фуражка с пулевым отверстием от смертельного выстрела. Экспозиция музея периодически обновлялась, конечно, следуя переменчивой линии «партии». Почему-то в этой некогда жилой квартире тогда не было ни спальни, ни хозяйского санузла. Сегодня они воссозданы и демонстрируются, но тогда нам ответа не давал ни один экскурсовод. Такая же ситуация, правда, была и в музее-квартире Пушкина на Мойке, где, кроме его знаменитого кожаного дивана в кабинете, не было ни одного спального места. А для подростка даже малая недосказанность, периодическое смысловое и фактологическое «переодевание» – это признаки фальши, а потому игры и постановочности.
Хозяин этой квартиры – похоже, и был легендой сталинской постановки той советской поры. Фамилия – псевдоним. Окружённый на советских картинах счастливой розовощёкой детворой, собственную единственную родную дочь сдал в детский дом. По воспоминаниям уже ушедших ленинградцев был любителем охоты, молоденьких балерин и секретарш, свою квартиру, будто фальшпанелями, «декорировал» реквизированными у кого-то (недаром от слова «реквизит») стеллажами с 20 тысячами (!) томов книг. Половины такого количества мы не видели даже у академиков. Подобная игра-мимикрия была и в одежде-«камуфляже». Всегда в фуражке, сапогах, френче и брюках-галифе. А ведь не рабочий, не крестьянин и не военный. Представить себе руководителя города, некогда столичного Санкт-Петербурга, без нужды постоянно в портянках можно было с улыбкой. Кстати об улыбке – чему этот хозяин города всегда улыбался в те годы, нормально ли это, все ли в порядке с головой? Миф о масштабе и значимости этого улыбчивого функционера, безусловно, был во многом раздут для оправдания масштаба последовавшего террора. Думаю, что мы воспринимали этот музей, квартиру-декорацию, говоря современным языком, как некую инсталляцию, некую «скрепу» – арт-проект «Киров (или Мироныч) центр».
Что же нас вело тогда туда? Может, нам, детям в основном петроградских коммуналок, хотелось просто ощутить комфорт «упакованного» индивидуального жилья? Ведь даже в школе о Кирове нам почти ничего не рассказывали. В хрущёвское время сталинские «соколы» уже были в глубокой опале. И если не трагическая, в каком-то смысле «своевременная» смерть, то и музея, наверное бы, не было. Что мы знали о нём тогда: одноимённый дворец культуры на Васильевском острове, Кировский театр, военно-медицинская академия, наш проспект, мост через Неву, завод и рядом с ним станция метро. Что касается завода, то уверен, было больше оснований сохранить здесь имя его создателя Николая Путилова. Недаром гроб с телом любимого директора и основателя завода рабочие (ещё дореволюционные!) несли на руках 20 км до места погребения, согласно его завещанию – у причала Питерского морского порта. Ведь порт тоже основан Путиловым. Правда, и об этом нам не рассказывали.
Но завод и ДК были где-то далеко, и для меня, подростка, имя Кирова «воссияло» в связи со знаменитым одноимённым стадионом на Крестовском острове – архитектурной жемчужиной и храмом ленинградского спорта той поры. Сегодня мало кто вспомнит, но даже вокруг его огромной чаши-кратера проводились шоссейно-кольцевые автомобильные и мотогонки. С шести лет, конечно, со взрослыми я бывал на этом стадионе, смотрел игру тогда абсолютно своего «Зенита». Помню звёзд той поры: Станислава Завидонова, Вадима Храповицкого, Роберта Совейко, Николая Рязанова… После матча они свободно выходили из раздевалки, просто одетые, в руках небольшие фибровые чемоданчики со спортивной амуницией. Как-то посчастливилось ещё ребёнком пожать руку самомУ легендарному многолетнему капитану команды Льву Бурчалкину. Болельщики его часто звали «Выручалкиным», понятно почему.
К стадиону, у подножия которого возвышался памятник Кирову, нужно было идти по, казалось, нескончаемой центральной аллее Приморского парка Победы. Наш путь сопровождали многочисленные тогда спортивные мелодии и марши, а главным хитом была песня про футбольный мяч в исполнении Олега Анофриева:
…Выходил на каждый матч старый мяч футбольный,
Футболисты этот мяч били очень больно.
За воротами, порой, он искал спасенья,
Ненавидя всей душой центра нападенья…
Тот «Зенит» был искренне любим горожанами, ему прощалось всё. Большинство его игроков были воспитанниками спортивных школ города. Мы встречали их на улицах, в кино, в парках. И даже Киров в моём представлении в каком-то смысле тоже стал тогда частью той команды, значит, и частью нас и той истории города.
Наверное, поэтому я уже взрослым и впоследствии просто так, изредка заглядывал в этот музей-квартиру – казённое пристанище заматеревшего Серёжи Кострикова – «Мальчика из Уржума». Экспозицию расширили, добавились новые помещения, документальная часть заметно обновилась, на стендах появились материалы о ранее неизвестных «подвигах» хозяина квартиры как на Кавказе, так и в связи с Беломорканалом, а главное, в нашем городе. Но это уже была другая, драматичная история страны. Тогда, в нашем детстве, мы с ней счастливо разминулись во времени.
5.2. ВТОРНИК. В ГОСТЯХ У «АЛЕНА ДЕЛОНА»
Наверное, хоть раз в эту каникулярную неделю мы забредали друг к другу в гости. Попробую изложить, что осталось в памяти об однокласснике и товарище той поры Володе Чумакове. Однажды мою мать записью в дневнике пригласили в школу, видимо, напроказничали. Она вспоминала, что ожидала непростую встречу с учителем и родителями какого-то отъявленного хулигана из неблагополучной семьи. А что за семейка может носить такую фамилию?! Но оказалось совсем не так. Отец – руководитель высокого ранга, мать – домохозяйка, всю себя сполна отдавала семье. В нашей школе училась года на 2—3 старше нас Володина сестра и была отличницей.
Жили они на втором этаже коммунальной квартиры на Каменноостровском, тогда Кировском проспекте. Занимали, правда, «генеральские» две большие комнаты с балконом и окнами на проспект и парк нашей школы.
Прямо под ними на первом этаже вместо невзрачной столовой однажды открылся ресторан – стильно, дизайнерски оформленный настенными росписями по мотивам древнегреческой графики со старинной керамики. Динамичные чёрные фигуры на терракотовом фоне. Над крыльцом вывеска – «Руно». «Бруно» – поведал нам другой одноклассник, тоже Володя, видимо, спутав начертания обрамляющих завитков с буквой «Б». Он не был перегружен знаниями мифов Древней Греции, да и как «перегрузишься», проживая в 12-метровой комнатке с одинокой матерью, сутками посменно работающей в буфете трамвайного парка. Дела по дому были на нём с раннего детства. Фамилия была простой, но редкой и удивительно неоднозначной для обладателей разного пола. У мужчин она озадачивала и интриговала, у женщин – настораживала, вызывала сочувствие. Их коммуналка находилась на мансардном этаже дореволюционного дома. Окно, будто у богемы Монмартра, выходило прямо на скат крыши с видом на универмаг «Татьяна» и на перспективу Большого проспекта. Туда можно было выходить кормить птиц. Бедность и романтика в одном флаконе. Вырос, зато паренёк добрым, открытым, заботливым. В школе он ни разу никого не ударил, а улыбка не сходила с лица. Наши девочки-бабушки вспоминают его с теплотой до сих пор.
Вернусь к Чумакову. Володя, по-видимому, был маминым, и если не «сынком», то любимчиком, да и внешне очень походил на неё. А мать была высокой, статной, внешне напоминала образы героинь Элины Быстрицкой. Как-то в начале нашей школьной доли на большой «обеденной» перемене она принесла сыну прямо в класс свежеиспечённые пирожки. Остаться равнодушными к этому зрелищу и ароматам нам, одноклассникам, было невозможно, и все развернулись, глядя на эту «сладкую парочку». Володя оценил неловкость положения, покраснел и просто умолял её уйти домой. Но… любовь ослепляет, особенно материнская. И у нас в памяти остался её громкий на весь класс шёпот: «Вовочка, ну съешь пирожок…» Авторитет нашего «пацана» был подмочен, и он, конечно, за глаза, получил одноимённое прозвище: «Вовочка, съешь пирожок». По-видимому, я и после этого эпизода продолжал относиться к нему по-товарищески. И он однажды сделал мне «царский» подарок. Пригласил к себе домой наблюдать с балкона проезд по проспекту кортежа с гостем страны и города Фиделем Кастро. На улице из-за толпы мы могли бы ничего не увидеть. Команданте, лидер Кубинской революции, посетил тогда СССР впервые и, как оказалось, единственный раз. Обиделся на ложь показухи. «Я же ваш товарищ, а товарищей не обманывают, не прячут проблем…» – обронил тогда он. Мы были далеки от политики, поэтому ощущение пролетевшего вихря с мощной упругостью перекатов разлитой ртути от этого зрелища сегодня могу объяснить лишь удивительной личной энергетикой этого человека. Наверное, поэтому тот эпизод не забыт до сих пор.
Возвращаясь домой из школы, мы не раз задерживались с Володей поболтать у перекрёстка проспекта и улицы Большой Монетной (тогда Скороходова). Здесь было какое-то обжитое, наполненное полезностями и смыслами место. В киоске «Союзпечать» можно было обнаружить свежий номер журнала «Юный техник», красивые марки и значки. Рядом работал чистильщик ботинок, делал и несложный ремонт. В его крошечном «офисе» висел целый арсенал обувных щёток, он работал с ботинками любых цветов, запах гуталина и кремов воспринимался нами как аромат праздника, «взрослого» комфорта и преуспевания. На углу проспекта находилась будка Ленгорсправки, и к её маленькому окошечку, словно летку пчелиного улья, всё время был кто-то озабоченно склонён. По диагонали перекрёстка размещалось кафе-мороженое. Каждый из нас, попав впервые в это помещение, уверен, испытал чувства Золушки, прибывшей во дворец на свой первый бал. Все стены до потолка были в зеркалах, старинный плиточный пол с классическими орнаментами. В углах, словно кипарисы, возвышались две ребристые чугунные выкрашенные белым вертикальные батареи отопления. Это был настоящий винтаж начала прошлого века. Не помню, чтобы они грели зимой, но их благородный облик завораживал. В кафе взбивали молочный коктейль за 11 копеек, мороженое накладывали шариками в стальные креманки. Желающим поливали эту ледяную горку сладким сиропом. Обычно для выбора было 5—6 видов мороженого, одно вкуснее другого, что каждый раз затрудняло выбор. Сегодня с этим, конечно, нет проблем, отличие только одно – тогда эта сказка была абсолютно натуральной. А рослым старшеклассникам уже удавалось к порции мороженого заказать и 100 грамм шампанского.
Как было не застрять на таком интересном пятачке?! Не раз видели мы тут высокого, черноволосого с проседью, элегантного мужчину – Аркадия Райкина, жившего в соседнем доме. Обитающий в доме на Горьковской, часто прогуливался и «киноразведчик», народный артист Павел Кадочников. Да кого из киногероев мы тут только не видели, ведь рядом находился «Ленфильм».
Итак, я дома у друга. Чем занимались подростки обычно в таких случаях? Как обычно, какие-то настольные игры, демонстрация незамысловатых школьных коллекций марок, значков, этикеток спичечных коробков. Взрослые, конечно, потом сажали обедать, расспрашивали об учёбе и увлечениях.
Родители Володи как-то пригласили меня с собой на природу, в лес за грибами. У его отца была «Волга», поехали за Зеленогорск. Друг в машине загадочно улыбался. Оказалось, что после грибной охоты нас ждала настоящая охота, конечно, по пустым бутылкам, захваченным из дома. Мы стреляли из настоящей мелкокалиберной винтовки его отца, естественно, в безопасном для этого заброшенном карьере.
Володя, походя на свою красавицу мать, был настоящим «Аленом Делоном» нашего класса. А с годами, теряя шевелюру, плавно преображался в «Василия Ланового». И хотя звёзд с неба особо тогда не хватал, девочки по очереди тайно вздыхали. Но он оставался невозмутим, и это их подогревало ещё больше.
В старших классах мы оказались с ним в одной волейбольной секции. Володя был рослым, с крупными тяжёлыми ладонями. Мне же за счастье было тогда лишь точным пасом выводить его на ударную позицию, и он, высоко выпрыгивая над сеткой, мощно вколачивал мяч на поле противника.
Взрослая жизнь развела нас на долгие годы. Он встреч не искал, хотя жили неподалёку. Наверное, единственным одноклассником, с кем он изредка общался, был Саша Васильков. С ним они вместе учились в одном вузе и пересекались по работе, вместе дослужились до высоких чинов, стали докторами наук, профессорами.
Не могу поверить, что этих красивых, сильных мужчин уже с нами нет.
5.3. СРЕДА. АРТИЛЛЕРИЙСКИЙ МУЗЕЙ
С Александровским парком, в ту пору парком Ленина, мы были уже знакомы. Ходили туда ещё детьми со взрослыми и даже с группой детского сада в тёплые майские дни. Поэтому несколько самостоятельных пареньков из нашего класса в один из слякотных весенних каникулярных дней «смело» направлялись в Артиллерийский музей, находившийся в здании Кронверкского арсенала Петропавловской крепости. В парке шли обязательно мимо памятника «Стерегущему», сворачивали к холму-гроту, который почему-то называли кузницей Петра I. Назначение этого строения было, скорей всего, декоративным. Одно время, в тёплый сезон, внутри грота работало кафе-бар на 3—4 столика с фирменным пуншем, нехитрыми коктейлями и соками. Летом небольшой пруд перед этим объектом парковой архитектуры был заполнен водой, журчала струйка фонтана.
Перед входом в музей на обширном дворе под открытым небом, словно для «разогрева» посетителей, нас встречали первые экспонаты: пушки, самоходки, старинные мортиры. Вход был бесплатным. В помещении музея всегда, казалось, было очень холодно, нагреть такие объёмы было делом затратным, но верхняя одежда обязательно сдавалась в гардероб. Мы ходили там из зала в зал, глаза разбегались, спорили, что интересней, кто-то задерживался у привлекшего внимание экспоната, и мы на время друг друга теряли. Бесконечное количество самых редкостных предметов: холодное и огнестрельное оружие, знамёна и штандарты, боеприпасы, документы, картины баталий и портреты полководцев, а главное, боевая сложная техника всех времён. По залам незаметно деловито сновали пожилые седовласые мужчины в рабочих халатах – технические сотрудники музея и, судя по выправке, отставники.
Никто из нас не владел оружием, не занимался фехтованием или спортивной стрельбой. Только изредка, сэкономив на чём-либо, наша компания наведывалась в тир, находящийся рядом с кассами кинотеатра «АРС» на улице Л. Толстого. Ружья там были пневматические с прицелами как «по центру», так и «под яблочко». «Солидному» клиенту, обычно оплачивающему более 20 выстрелов, продавец-инструктор подробно объяснял особенность прицела выбранной винтовки. Выстрел стоил 2 копейки. Природной меткостью отличался одноклассник Алик Захаревич, он был левша, но в стрельбе, и в метании снежков по фонарям на улице Рентгена или с 20 метров левой ногой в девятку футбольных ворот равных ему не было. Зачем мы периодически посещали этот музей? Ведь, помнится, никто не собирался становиться артиллеристом или конструктором-разработчиком подобной техники. По-видимому, притяжение Истории, пусть и одной из её граней, но овеществленной, материализованной в металле, которую можно потрогать руками и ощутить леденящую серьёзность.
Возвращались домой своими «тропами». Хотелось движения, и, обогнув Кронверк вдоль противоположного берега протоки, оборонительного рва, соединённого с Невой, съезжали пару раз по накатанному и пока не растаявшему спуску. Этот уединённый уголок на берегу протоки, именовавшейся у местных почему-то Иртышом, не забывался и летом. Работнички близрасположенных учреждений, любители «сообразить» в рабочее время, могли тут, вдали от начальства, не только хорошо «посидеть», но и вздремнуть в зарослях лопухов и кустарников под деловитое бормотание шмелей и нежный серебряный шелест стрекоз.
Уже парком шли мимо института травматологии, и из-за его ограды на нас выглядывала необычная голубая Богородица с младенцем, так неожиданно и «вызывающе» открыто существовавшая в том советском публичном пространстве. Сегодня мы знаем, что её создатель – художник Кузьма Петров-Водкин, автор и знаменитой картины «Купание красного коня». Эту картину, как и икону, он выполнил ещё до революции. Икона, изначально на разрозненных глиняных элементах (техника майолики), была тоже в красноватой гамме, но при обжиге, непрогнозируемо для автора, поменяла свой окрас, и он стал голубовато-зелёным. Такое «перекрашивание» для судьбы Кузьмы Сергеевича оказалось символически-пророческим. Но это другая история, которую мы не знали, да и вряд ли уж, когда озаботимся.
5.4. ЧЕТВЕРГ. БОТАНИЧЕСКИЙ САД
Что ещё было в зоне досягаемости наших школяров в пору коротких весенних каникул? Конечно, Ботанический сад. Ходить туда мы любили всегда, особенно золотой осенью, в начале учебного года. Обычно проникали в сад через проём в раздвинутых прутьях забора со стороны набережной реки Карповки. А выходя из сада этим же путём, часто задерживались на травяном откосе набережной, рассматривая катера и лодки, пришвартованные тогда на противоположной стороне реки. Мерно колыхались шелковистые зелёные водоросли, неповторимо пахло невской водой.
Весной же в это время ещё лежал местами нестаявший снег, вывешивался аншлаг – «сад на просушке». Но оранжереи работали. Требовалось приобретение билета, и мы, обогнув сад по внешнему периметру ограды, входили через проходную на улице Проф. Попова. Всегда хотелось попасть в остеклённое помещение, где на поверхности воды круглого бассейна замерли огромные листья кувшинки «виктория». Плавали золотые рыбки, рядом в горшках, раскрыв свой «гостеприимный» ротОк, замерли растения – хищники-мухоловки. Кто-то на спор даже попытался сунуть туда палец, наивно ожидая ответного укуса. По пути к этому залу проходили мимо оранжерей с полыхавшими за стеклом азалиями, цветущими в это время. Оттенки от белого и нежно-розового до ярко-красного и даже бордового.
Спустя годы узнали, что в каждой оранжерее работал свой садовник, специалист по соответствующим растениям, который знал о них всё, как о своих детях. Наверное, существует и объективный, научно выверенный агротехнический регламент ухода за любым растением, даже экзотом. Но в 90-е сменилось руководство, многие опытные сотрудники вынужденно ушли, расставшись со своими подопечными. Азалии тоже «осиротели», и на следующую весну многие из кустов не зацвели. Старожилы сада, рассказывая о том безвременье, вспоминают вопиющий эпизод и с профессором Георгием Родионенко, крупнейшим в стране специалистом по ирисам, основоположником знаменитого иридария в саду, площадки – живой коллекции произрастающих ирисов из десятков выведенных им уникальных растений. Георгий Иванович, ветеран войны, потерявший на фронте ногу, после блокады восстанавливал наш Ботанический сад, а в 1946 году доставил из Крыма три вагона уникальных растений. Он много лет работал заведующим отделом института. Выйдя на пенсию, регулярно навещал своё детище, заботливо и бескорыстно консультировал сотрудников сада. Но однажды при входе в сад на вахте его, по поручению нового руководства, не пропустили, предложив купить входной билет как обычному посетителю. Это унижение было хамским и отвратительным. К счастью, сердце пожилого профессора тогда выдержало.
В наше же, то школьное время, сад казался каким-то уголком Эдема – райского сада, странным образом существующим в обступившем заводском окружении. Его руководитель, директор этого заповедного уголка природы той поры, жил в нашем доме, по соседству, двумя этажами ниже. Академик Армен Леонович Тахтаджян – один из крупнейших в мире систематиков растительного мира. Для нас, мальчишек, авторитет этого человека измерялся количеством писем в его почтовом ящике. Ни у кого столько мы не видели, причем, со всех уголков Земли. Частенько конверты принесённых почтальоном писем не помещались в ящике, высовывались и даже выпадали на пол. Таких диковинных красивых марок не было даже в магазине «Филателист» на Невском. Конечно, вышло так, что из-за нашего искушения академик часть писем так и не получил. Мы дружили с его сыном Леоном, он учился в нашей школе и был постарше на пару лет. Поэтому проказы вскоре были «расшифрованы», и Леон передал просьбу, наверное, отца – «мир» в обмен на отрезанные с использованных конвертов марки. Человеком академик был великодушным, крупная голова, тёмная с проседью шевелюра, походка неспешная, вразвалочку. Он напоминал портретный облик Бетховена, Фазиля Искандера или Юрия Олеши. Дома все стены кабинета до потолка были увешены собственными картинами, по стилю напоминавшими работы Сарьяна. Цвета открытые: два мазка красным – гора Арарат, мазок зелёным – долина, жёлтым – поля. Получает ли сегодня кто-нибудь столько писем от коллег, как он, пусть даже и на электронную почту?
После завершения оранжерейной экскурсии полагалось топать на выход. Но, несмотря на то что дорожки сада были перекрыты и висели таблички «Проход закрыт. Просушка», там оставалось ещё одно «заветное», чем-то притягательное для нас местечко – альпинарий у большой пальмовой оранжереи, сложенный из древнего, привезённого из Крыма ракушечника, изрядно пожелтевшего в нашем климате, с ноздреватой шероховатостью блоков. В это время года на альпийской горке можно было увидеть уже не только подснежники, но и пару лиловых крокусов, пробивших подтаявшую снежно-ледовую корку. Как было не пробраться туда?
Домой возвращались через мост по улице Петропавловской, переходили улицу Л.Толстого. Разве можно было миновать работавшую здесь тогда пышечную? Чудо-автомат из матовой нержавейки находился на виду, сразу за витринным стеклом. И каждый, проходя по улице мимо, лицезрел этот кулинарно-цирковой кульбит. На вращающуюся в кипящем масле карусель из диффузора выдавливалось колечко жидкого теста. По мере вращения колечко запекалось, вспучивалось, увеличиваясь в объёме, и приобретало аппетитный румянец. Завершался этот круг «почёта» для каждой пышки уже полной готовностью. Металлическая лопатка механизма автоматически подхватывала и опрокидывала её на поддон. А мы были уже тут как тут. Что такое эта горячая пышечка, обсыпанная сахарной пудрой, наверное, помнит каждый. Да и кофе с молоком к этим чудо-колечкам был нелишним. Одним словом, ещё один день наших весенних каникул прошёл не зря.
5.5. ПЯТНИЦА. ТЕАТР ИМЕНИ ЛЕНИНСКОГО КОМСОМОЛА
В культурном ландшафте той поры у нас, школяров Петроградской, присутствовал и этот замечательный театр. Конечно, ходили в него значительно реже, чем в кино, но так или иначе с классом, родителями, а иногда и с друзьями мы все там побывали. Мне на это очень хочется надеяться.
Театр построен на месте сгоревшего в 30-е годы левого корпуса Народного дома Николая II, многофункционального культурного центра, возведённого до революции в складчину на народные пожертвования. Здесь любил выступать Шаляпин, живший неподалёку и ходивший из дома пешком по Каменноостровскому проспекту мимо Лицея. В Лицее учился, а затем, получив и музыкальное образование, преподавал выдающийся дирижёр, пианист, ректор Московской и какое-то время Нью-Йоркской консерваторий Василий Ильич Сафронов. С Шаляпиным они были дружны, не раз выступали вместе. О трагической расправе в Крыму над этим замечательным и мирным человеком можно прочесть в «Википедии», а кинообраз его дочери, подруги адмирала Колчака, в исполнении Е.Боярской, наверное, запомнили многие.
Здание современного театра представляется немного странным, «чересчур» советским, но запоминающимся и даже притягательным архитектурным сооружением. Внутри – ощущение дворца, наполненного воздухом, светом, перспективой счастливого безграничного будущего. Кресла в то время были обтянуты бархатом голубого цвета, тон которого напоминал фон французского средневекового королевского герба. Такими же были и занавес, и даже боковые, выступающие в зрительный зал, части сцены. Их называли локотниками, и отдельным счастливым зрителям, обычно «контрамарочникам», дозволялось при аншлаге сидеть на них во время спектакля. Зал с прекрасной акустикой, а уж какие были буфеты! Ведь в театре работал тогда собственный кондитерский цех. Театралы-знатоки могли, поднявшись по боковой лестнице, попасть и в музей, где были выставлены застеклённые макеты декораций статусных памятных постановок за много лет. Каждый макет, как «городок в табакерке», можно было долго с интересом рассматривать.
Главной задачей театра тогда была работа с молодым зрителем района и города. Конечно, прежде всего с целью воспитания достойного человека советского общества. И коллектив с этим, порой «скрипя» своим творческим, художественным сердцем, справлялся. Помню тогдашнюю актёрскую «тройку нападения»: Виктор Ильичев, Вадим Яковлев и Виктор Костецкий. Исполнители героев-комсомольцев, «корчагиных», мальчишей и плохишей. На подобные спектакли организованно приводили целые школьные классы, взводы курсантов военных училищ. Такой «подневольный» зритель во время спектакля мог громко разговаривать, невпопад смеяться, пихая ногой соседа, и даже перебивать актёров на сцене. И от тех же требовалась невероятная выдержка, чтобы не сорваться и завершить монолог.
Между тем театр, в недавнем прошлом трудами и талантом поработавшего в нём Г. Товстоногова был выведен в высшую «театральную лигу» города. И хотя многие звезды сцены вскоре ушли вслед за Мастером, остались спектакли, дух и школа. В афише сохранялись такие постановки, как «Вестсайдская история», «Сирано де Бержерак», «Братья и сёстры» и другие, соответствующие лучшим спектаклям театров города и страны. Десятилетиями шли детские нестареющие классические «хиты»: «Аленький цветочек», «Три толстяка», «Белоснежка и семь гномов». Об актёрах театра той поры и, конечно, «звёздах» сегодня можно узнать почти всё из «Википедии». Вспомню лишь тех, кого было радостно подростком встретить в очереди за пирожком с повидлом в служебном закулисном буфете. Это Адольф Шестаков и Владимир Бирцев. Последний, актёр амплуа «героев-любовников», всегда исполнял роли «принцев». Но куда денешь нереализованные актёрские амбиции? Наверное, поэтому он немного попивал, часто получал начальственную и общественную трёпку, но каждый раз, видя мой подростковый искренний восторг, оборачивался к уже жующим коллегам и артистически произносил: «…а вот что думает обо мне любящий зритель…»
В 90-е театр с какой-то суетливой поспешностью будто стыдливо был переименован в «Балтийский дом». Вопросы тут к каждому слову. Если буквально, то и каждый питерский дом тоже Балтийский, впрочем, как и все дома прибалтийских городов. А чего тогда мелочиться, может, сразу «Ганзейский»? Слово «дом», возможно, и наследник того «Народного дома», хотя не исключаю родословную от «Торгового дома», именно так была переименована товарно-сырьевая биржа, арендовавшая площади театра в те годы. Эта ирония, наверное, не имела бы места, если бы не пример сохранения столь мощного бренда московским «Ленкомом». При том что столичный театр расположен в здании бывшего купеческого клуба города.
Итак, наш театр, теперь уже «Балтийский дом», функционально стал «домом-фестивалем», по сути, предлагающим свою площадку коллективам-гастролёрам, привлекаемым в рамках единого тематического замысла. «Креативный» и, наверное, экономически эффективный бизнес-проект. К счастью, своя труппа тоже сохранилась. Вопрос только один: а могли бы мы представить Г. Товстоногова и М. Захарова, сдающих сцены возглавляемых театров, допустить их незанятость своим коллективом? Попробуйте для эксперимента попасть, будучи в столице и не имея предварительной брони, на любой спектакль коллектива «Ленкома».
Тот ленинградский театр Ленинского комсомола нашей юности, естественно, отрабатывал свой воспитательно-идеологический хлеб. Часто в его зале был «организованный» аншлаг. Скучная и непростая для актёров рабочая текучка. Но зато однажды вечером, сидя в мягком кресле, можно было совсем по-взрослому попереживать за трагически-щемящую любовную историю героя Сирано в исполнении замечательного Петра Горина вместе с Владимиром Тыкке и Татьяной Пилецкой. Наверное, после такого спектакля мы становились чуть взрослее, почти готовыми к бескорыстной дружбе и отваге, к встрече с любовью и предательством. Где бы вы ещё смогли узнать об этом «из первых рук»?
5.6. СУББОТА. КРЫЛЬЯ ЧКАЛОВА. ПАМЯТИ ДРУГА
Мы жили в одном подъезде и учились в одной школе. Я на два года постарше, а старшим «мелкие», как правило, не интересны. Встретил его случайно в коридоре нашего петроградского Дома пионеров (тогда ДПШ). Оказалось, что мой сосед Юрка Дмитриев уже давно занимается тут в авиамодельном кружке.
Их помещение особо притягивало мальчишек. Везде: на полках, стенах и даже подвешенные к потолку, красовались модели настоящих самолётов различных расцветок и конструкций, выполненные из разных материалов. Главной целью занимающихся было «дорасти» до изготовления настоящей кордовой версии модели самолёта. Тогда в городе было несколько специальных обтянутых защитной сеткой площадок для их полётов. Ближайшая – в Приморском парке Победы. Эти модели оснащались двигателями внутреннего сгорания и развивали большую скорость, летая по кругу, удерживаемые двумя стальными тросиками. Они же и позволяли стоящему в центре площадки «пилоту» плавными движениями кисти руки управлять закрылками самолёта, тем самым меняя высоту полёта.
Спустя много лет Юры уже не было с нами, я заглянул в наш ДПШ, переехавший по новому адресу. Были летние каникулы, и я понадеялся встретить своего старого преподавателя ИЗО. Проходя по пустому коридору, на одной приоткрытой двери увидел табличку «Авиамодельный». Юркин, ещё тот старый преподаватель, оказался один и в грустных раздумьях. Разговорившись, он поведал, как они к 60-летнему юбилею легендарного беспосадочного авиаперелёта В. Чкалова, Г. Байдукова и А. Белякова через Северный полюс изготовили подарочную модель того самолёта. Её обещала доставить в качестве дара в музей, посвящённый этому подвигу наших авиаторов в Ванкувере (США), приглашённая туда на торжества одна из дочерей Валерия Павловича. В те трудные 90-е привычной помощи кружкам ДПШ от заводов района уже не было, ведь не стало и самих заводов. Все дорогостоящие материалы можно было купить только за свой счёт. А унизительные зарплаты задерживались месяцами. В помощи отказали и администрации всех уровней: «сами этого захотели – сами и оплачивайте». Потом выяснилось, что в этот раз в Ванкувер полетит правительственная делегация высокого уровня, захватив в дар музею копию бронзового бюста, установленного у станции метро «Чкаловская». Кто-то решил, что этого достаточно. К счастью, и «наш» самолёт всё же «долетел» тогда до Америки.
Тот далёкий день наших весенних каникул мы провели с Юрой за делом. На его столе лежали заготовки деталей самолёта из необычайно лёгкой древесины бальсового дерева. Вспомнился знаменитый плот «Кон-Тики» из брёвен этого дерева, на котором Тур Хейердал совершил путешествие по океану. В комнате пахло популярным тогда розовым клеем «Рапид» и эфиром. Эту легко воспламеняющуюся жидкость в ту пору продавали в аптеках. Она использовалась как компонент топливной смеси двигателя самолёта. Запах был знаком: так пахло в школьном медкабинете. Создание модели оказалось чрезвычайно трудоёмким и требовало не менее двух месяцев. Одновременно мы решили разобраться по-настоящему и в радиоделе, походить в радиотехнический кружок ДПШ. До этого сами собрали транзисторный приёмник, но наугад, по журналу. Детали для него продавались в магазине на Большом, недалеко от площади. В кружке же после теории неожиданно получили задание на изготовление лампового приёмника, предыдущего поколения техники. Решили сделать один на двоих. Конечно, сделали. Какое счастье было услышать первые звуки его динамика – будто вывели на орбиту свой спутник.
Работая, вспоминали летний отдых на даче, куда я приезжал его навестить. Купались в озере, дурачились, ели с грядки ароматную клубнику. Вечером наловили в этом же озере раков. В металлическую «рачевницу», сетчатую кастрюлю без крышки, требовалось положить мясные отходы, опустить её в воду, через пару часов можно вытаскивать – и в кипяток.
Его старшая сестра с будущим мужем тоже учились в нашей школе, оба золотые медалисты. От профессионального физика, уже кандидата наук, я с удивлением узнал, что он не в силах понять сути закона Авогадро. Почему в каком-то объёме газа содержится конкретное количество его молекул? Эта мысль, что в жизни каждого из нас есть свой непреодолимый в чём-то порог препинания, запомнилась навсегда.
В их доме было много книг, в том числе старинных, с золотым обрезом. Как-то, уже в юности, чтобы не отстать в эрудиции от избранницы, неожиданно потребовалось ознакомиться с каким-то «Манфредом». Что это, а может, кто? Попробуйте найти ответ и сегодня, но без интернет-поисковика. Оказалось – литературный герой поэмы Байрона. Этого ещё не хватало! Но отступать было нельзя. Выручил мой дорогой друг Юрчик. В одном из книжных шкафов в коридоре обнаружили собрание сочинений Байрона, отыскался и «Манфред». Понять толком, о чём это, несмотря на множество гравюр-иллюстраций я так и не смог, ведь дайджестов, коротких аннотаций произведений классики, тогда ещё не было. Но даже поверхностное знакомство с этим текстом позволило несмотря ни на что – помните, как у О. Генри в рассказе «Справочник Гименея» – добиться всего, о чём тогда мечтал. Ну а в тот день школьных каникул мы с другом ещё, конечно, не знали, куда подует ветер судьбы и расправит наши крылья. Вся жизнь, казалось, была впереди.
5.7. ВОСКРЕСЕНЬЕ. ДЕНЬ ПТИЦ В ЛЕНИНГРАДСКОМ ЗООПАРКЕ
Наступил последний день наших школьных весенних каникул. Он всегда совпадал с Днём птиц. Почему у птиц есть свой день, а, к примеру, у рыб его нет, почему именно в этот день, остаётся вопросом и сегодня. Но запомнился он тем, что обязательно уже с утра мы, группа одноклассников, направлялись в наш Ленинградский зоопарк.
Что удивительно, зоопарк официально сохранил это название и сегодня. Но, подойдя к рампе входа, слова «Ленинградский» вы не увидите. Пытаюсь представить свои чувства, если однажды, подойдя к дверям «Елисеевского» на Невском, увидел бы табличку – просто «Магазин», а БДТ – просто «Театр». Похоже, недостающее «словечко» геройски пало в ходе заочной борьбы с прежним руководителем, который в тяжёлые 90-е сумел его отстоять, пусть временно, до постройки нового Питерского зоопарка на просторной площадке в Юнтолово. Такой проект рассматривался уже тогда.
Но вот мы с билетами проходим по пропитанным дезинфицирующим раствором опилкам на территорию зоопарка. Весной в это время было обычно грязно, кое-где ещё лежал почерневший снег. Из-за прохлады многие животные находились пока в душных помещениях. Но посетителей в этот праздник было немало, конечно, в основном с детьми. Сказать, что все мы, школяры, были от животных без ума, не было бы правдой. Но у кого-то дома были аквариумы, хомяки, попугайчики, коты, реже собака. И это были любимцы, почти члены семьи. Их можно было держать в руках, гладить, кормить, отдавать команды и выводить на прогулки. Тут всё было иначе. Даже любуясь грацией, расцветкой и мимикой животных, не покидало чувство жалости и даже вины перед ними. Не последнюю роль играл запах. Он не был запахом дикой природы, родным запахом их среды обитания на воле. Это был запах словно переполненной тюремной камеры, запах тоски и безнадёжности. Заменившие сегодня сетку некоторых вольеров стеклянные панели сути не изменили. Эти «удобства» больше для нас, чем для них. И даже птицы, именинники в этот праздничный день, казались уставшими, замученными, а может, больными. Наверное, радоваться, наблюдая этих животных в подобных условиях, отбывающих «пожизненный срок», мог только бессердечный «исследователь» или потенциальный живодёр и садист. Красавец прерий – мощный гриф, будто в подтверждение этого, сидел в тягостном раздумье на шестке в высоком вольере, не поворачивая, казалось, полысевшей от горя безысходности своего бытия головы. Рядом, будто оправдываясь, раздавались заискивающие перед своими порой недоумёнными чадами «театрально-восторженные» восклицания взрослых: «…смотри, смотри!..» Ситуацию это, однако, принципиально не меняло. Для сравнения вспоминаю свои ощущения в Зоологическом музее. Там трудами таксидермистов перед нами находились ну почти живые меньшие братья. И жалость там тоже возникала, но хотя бы не ощущалась вина, ведь они не были живыми.
В наш зоопарк тогда, помнится, мы, школьниками, ходили за другим. В дальнем конце территории находился деревянный корпус кинолектория. И в этот день, а может, и в другие, там бесплатно нон-стоп «крутили» фильмы о живой природе. Фильмы были редкими, иностранного производства, сейчас полагаю, Би-би-си (ВВС). Снято всё было высококлассно, качественно и, наверное, дорого. Конечно, на изумительной цветной пленке. Некоторые из фильмов были не только не дублированы, но даже без подстрочника. Сегодня подобный видеоряд легко доступен на многих специализированных кабельных и спутниковых каналах. Но тогда заглянуть «в цвете», например, в подводную квартирку бобрового семейства другой возможности у нас не было. Там животные были на свободе, жалеть их не требовалось, мы видели и познавали, как нам казалось, их объективно-справедливую, а потому счастливую судьбу.
По дороге из зоопарка домой подступала грусть и лёгкая мобилизующая тревога завтрашнего первого учебного дня новой четверти. Вечером следовало собрать портфель, почистить обувь, за рубашку и брюки пока ещё в ответе взрослые. Но четверть короткая, день заметно прибавлялся, школьный парк наполнялся птичьими голосами. Подсыхали спортивные площадки для наших игр на улице. Всё больше становилось солнечных дней, а такие денёчки в Питере дорогого стоят.
Как-то в классе шестом – седьмом, направляясь в зоопарк в День птиц, по дороге встретили шедшего навстречу любимого киногероя «Операции Ы» знаменитого Федю (конечно, актёра Алексея Макаровича Смирнова). Наверное, мы как-то заметно проявили свои чувства, он заулыбался, подошёл, приобнял и потрепал по шапкам. Вспомнил тот эпизод, увидев выложенную в Интернете одну из его фронтовых фотографий. Биография и героическое военное прошлое актёра сегодня легко доступны в «Википедии». Оказалось, что этот удивительно скромный, смешной, нежный и очень образованный человек из-за тяжёлых фронтовых ранений не смог оставить потомков. Не получилось и усыновление. И в память о нём, о том давнем эпизоде в День птиц, мне неодолимо захотелось пронести и его портрет на ежегодном марше «Бессмертного полка». Регламент это дозволял. Идущие рядом люди узнавали его лицо, спрашивали: не родственник ли? Уверен – да, ведь таким ветеранам наше поколение обязано жизнью, наверное, наравне с родителями. Куда они все ушли, в кого превратились? В белых гамзатовских журавлей? Тогда День птиц – это и их день тоже. А мы, поминая героев, светло скорбя «вглядимся в небеса…».
6. КУЛЬТУРНЫЙ СЛОЙ
6.1. КИНОТЕАТР «АРС» НА УЛИЦЕ ЛЬВА ТОЛСТОГО
В астрологии (а может, и в астрономии) термином «септенер» называют семь видимых с Земли планет, и по какому-то совпадению на нашей Петроградской той поры было семь, конечно, вращающихся вокруг нас кинотеатров: «Великан», «Молния», кино ДК Ленсовета («Приморский»), «Стереокино», «Свет», «Экран» и «Арс». Последний напоминает мне Меркурий – самый маленький и самый близкий к Солнцу, то есть, конечно же, к нам, нашей школе и домам по улицам Рентгена и Большой Монетной (Скороходова).
Мифологически Меркурий (Гермес) – посланник богов. Да, им он и был для нас, учеников средней школы, незабвенный «Арс». Тогда мы не знали, что именуется он так «всего-то» с 1930 года, а до того были «Элит», «Конкурент» и «Резец». Нам никто не рассказывал об архитекторе и первом владельце такого необычного для центра Питера дома российском фабриканте шведе Константине Розенштейне. Само название «Арс» обладало какой-то особой притягательной энергетикой из-за загадочности и упругой лаконичности. Что-то вроде Марс, барс… Кстати, и сегодня в Яндексе вы не найдёте вразумительного объяснения смысла этого слова. Согласиться, что от латинского «искусство», не могу, памятуя, что к 1930 году прошло всего пять лет спустя показательного «Дела лицеистов» – кровавой расправы над немногочисленными преподавателями и выпускниками Александровского лицея, потом, естественно, реабилитированными. Теми, что не захотели эмигрировать и понадеялись пригодиться там, где родились. Всё «латинское» было на долгие годы «зачищено» до «зеркального блеска». Тогда, в 1930-м, было бы логичней и «назидательней» оставить «Резец». Но, к счастью, название «Арс», словно зелёный росток, чудом пробилось к нам через плотно закатанный идеологический асфальт того времени.
Наш кинотеатр был наполнен какой-то тайной. Само здание – средневековый замок. Чтобы попасть в фойе, нужно было пройти метров семь по изогнутому полутёмному туннелю, освещаемому кованым стилизованным фонарём, подвешенным цепями к потолку. Кассы размещались отдельно в полуподвальном помещении со стороны улицы Л. Толстого. Фойе «Арса» было совсем камерным, не помню, был ли буфет, а если и был, то тоже небольшой. В таких обычно предлагались бутерброды с сыром и бужениной, творожные сочни, слоёные язычки и, конечно, натуральные соки или морс. В зал с едой не пускали, но любителей пошуршать конфетными обёртками во время сеанса хватало. Сердиться на них было невозможно из-за чудесного запаха шоколада и ванили неповторимых ленинградских конфет.
Зрительный зал «Арса» был с балконом и тускло освещался, но это позволяло сразу с порога погрузиться в атмосферу таинства уже до начала фильма. На потолке были видны остатки плафонной росписи с флористическими элементами. В воздухе витал едва уловимый сладковатый запах запылённости давно обжитого помещения. Сиденья – старинные, деревянные, покрытые тёмно-вишневым лаком. При рассаживании даже немногочисленных зрителей зал наполнялся приятным цокающим постукиванием отвердевшего с годами старого дерева опускаемых сидений. Зал имел принудительную вентиляцию, но и дополнительно проветривался между сеансами, входные двери приоткрывались, и мы, мальчишки, любили заранее заглядывать между плюшевых портьер в этот ожидающий нас пустой зал.
«Арс» был кинотеатром, как тогда говорили, «второго экрана». Думаю, потому, что третьего экрана просто не было. В нём без труда и недорого (25 копеек днём и 35—40 копеек на вечерние сеансы) можно было посмотреть фильмы, когда-то прошедшие на экранах кинотеатров города, на которые не смог сходить в своё время. А «утренники» – детские сеансы в «Арсе» в 9:00 утром каждое воскресенье – это было «святое». Конечно, вначале со взрослыми, но к весне первого класса, помню, уже выдавались 20 копеек: 10 на билет, остальное на «молочное» мороженое в вафельном стаканчике. И мы бегали туда со школьными друзьями, сговариваясь ещё накануне. Обсуждать, как сейчас говорят, контент того видеоряда сейчас не будем, это самостоятельная серьёзная тема. Уже подростками мы ходили на приключения, детективы и, конечно же, на всё с Жаном Маре. Не расставались мы с нашим «Арсом» и в юности. В дождливый день он запросто мог приютить нас с избранницей, и мы сидели, обнявшись, в его притенённом уютном зале, а в головах у нас крутился свой фильм, в романтическом тумане, манящий и пока непонятный.
Почему закрылись почти все кинотеатры города и, естественно, района (последний – муниципальный «Свет» на Большом) – это отдельный разговор. Причин много, и они убедительны. Конечно, у молодёжи сегодня предостаточно мест, где можно посидеть, «держась за руки». Но, оказывается, и нам было грех жаловаться, ведь рядом тогда был «Арс», а также несколько морожениц и, наконец, кафе «Ландыш» на углу Ординарной, где в ненастный вечер на двоих, уже как взрослым, приносили мельхиоровый кофейник и «изумрудные» рюмочки с темно-зелёным ликёром «Шартрез».
Хотелось бы сохранить в памяти ещё на какое-то время эти уже ушедшие островки тепла той Петроградской нашей молодости. Одним из этих островков был и наш любимый незабвенный кинотеатр «Арс».
6.2. БИБЛИОТЕКА ИМЕНИ А.С. ПУШКИНА НА БОЛЬШОЙ ПУШКАРСКОЙ
В библиотеку впервые, конечно, в школьную, мы приходили за каким-либо текстом из школьной программы. Он был нужен для последующего изложения, либо устно на уроке, либо письменно как сочинение. Помните «Грозу» Островского: «…луч света в тёмном царстве…». В каком доме подобное «чудо» могло тогда находиться на книжной полке? Конечно, только в школьной библиотеке, где этих без любви потрёпанных книжек на всех никогда не хватало. Одновременно у школяров возникал вопрос: а что от нас хотят вообще учителя-словесники на этих предметах и зачем этот предмет нужен, ведь читать уже научились? А требовалось, как оказалось, связно «трепаться», балагурить, вернее, резонировать на заданную текстом тему. Такими резонёрами нас воспитывали тогда и в общественных науках. Можно это назвать и навыком аналитической риторики, был когда-то и такой предмет. Неформальный алгоритм подобного окололитературного «трёпа» (нет, конечно, анализа) осваивали сами, списывая, например, о Лермонтове, абзацами из книг Ираклия Андроникова, обожателя и знатока творчества этого великого поэта. Не всегда удавалось в своих тетрадях «замаскировать» тот высший чужой авторский пилотаж. А предмет-то оказался логикой «размытых множеств», логикой неопределённостей. Есть такой раздел и в математике. С пониманием этого появился интерес и некоторая увлечённость литературой, а уже в студенческие годы «доросли» до Публички (тогда – Публичной библиотеки имени М.Е. Салтыкова-Щедрина). Шиком было там, дожёвывая обеденный слоёный пирожок из кафе «Метрополь», позвонить по телефону-автомату приятелю, а лучше – подружке, и на весь вестибюль громко сообщить, что ты в «публичном доме», увлечён …книгой.
Прошли мы этот путь, конечно, от наших петроградских библиотек: ДК Ленсовета и, главное, районной тоже (как и школа) имени А.С. Пушкина. О ней и пойдёт речь.
Через арку жилого дома с улицы Большая Пушкарская попадали в тихий двор. Там двухэтажный, стильный, чудом уцелевший в блокаду флигель. Гладкий глазурованный облицовочный кирпич стен, ещё идеальной дореволюционной кладки, был тогда покрыт напылённой безвременьем патиной запустения, со следами подтёков, спёкшегося многолетнего слоя грязи и, казалось, даже наметившихся лишайников цвета прокуренного поседевшего уса. Окна стрельчатые, красивого очертания, рамы старинные. Одним словом – питерский модерн. Входная дверь под навесом уже простецкая, вроде обитая утеплённым дерматином. Неширокая лестница на второй этаж с потёртыми ступенями, похоже, из пудожского доломита. На площадке перед входом в помещение абонемента стоял шкаф-блок ящичков каталога с карточками из плотного бежевого полукартона. С порога библиотеки нас встречал витающий в воздухе запах неспешно истлевающей типографской бумаги, книжного клея и ледериновых обложек. Это был запах скрытой тайны, словно спрятанной за холстом на стене у папы Карло.
В читальный зал на первом этаже мы ходили редко, только полистать свежий экземпляр журнала или редкую, невыдаваемую на дом, книгу.
Пришедших впервые, нас со школьным приятелем из группы посетителей выхватила цепким оценивающим взглядом одинокой молодой женщины библиотекарь. Её звали Лиля. На несколько лет нас постарше, немного полноватая, совсем без очков и «нарукавников», со вкусом современно одетая. Начитанная, наверное, поэтому грустно-ироничная, она, почувствовав, что мы тут задержимся надолго, взяла над нами почти товарищеское шефство. С этого момента вся зарубежная фантастика была нашей. Да и всё прочее, что душе угодно: от Хемингуэя и Ремарка до Фицджеральда, Олдингтона и Ивлина Во. Она «довела» нас и до Томаса Манна, научив удерживать смысловую логическую вязь абзаца размером с половину, а то и с целую страницу.
Свою добрую лепту в понимание нами соотношения текстов и реальной жизни позднее внесли зачем-то «на кочерге» прослушанные спецкурсы профессора В.М. Марковича по русской литературе 19 века и доктора филологических наук Леонида Долгополова по творчеству А. Белого и А. Блока. Тогда на эти лекции пускали всех желающих, и залы заполнялись. Было очень умно, даже с частичкой «за». Не хватало только немного того, что жаждал юноша: связи с «зеленеющими» ростками нашей жизни. Но это, к счастью, удавалось обнаружить в журналах «Юность» и нашей ленинградской «Авроре». Он и сейчас жив, подхвачен на излёте, его можно полистать и сегодня. А тогда, журнал, взятый домой на недельку из нашей библиотеки, открывал мир волнующих нас, ещё неизведанных тонких планов обыденности. Спасибо тем уже подзабытым ленинградским писателям, авторам журнала той поры: Владимиру Насущенко, Виктору Голявкину, Виктору Конецкому, Глебу Горышину, Борису Рощину, Анатолию Киму, Виктору Курочкину, Станиславу Родионову и др.
Книга, литература, как оказалось, несут не только информацию и чей-то жизненный опыт, опыт осмысления бытия. Художественные тексты, как и музыкальные образы, оказывают сильное эмоциональное воздействие и при этом способны быть как целительными, так и разрушительными. Известны случаи серьёзных психических проблем после прослушивания неподготовленным ухом некоторых произведений Шостаковича, Шнитке и некоторых других современных композиторов. Галина Уланова, разучивая партию Джульетты в балете на музыку С. Прокофьева, вынужденно затыкала уши и руководствовалась визуальными ритмическими жестами балетмейстера. Одноимённая увертюра-фантазия Чайковского притом была у неё одной из любимых. А самым универсально-целительным художественным сочинением оказался роман А. Дюма «Три мушкетёра». Почему? Кто знает. В любой библиотеке тогда, может, по этой причине книга была всегда на руках. Всё это на своих лекциях нам поведал сотрудник Института имени Бехтерева Николай Говоров, исследователь методов театрализованной психотерапии, или методов «психодрамы».
Ну а мы, школяры, тогда не зная этого, интуитивно, «на ощупь» пробирались сквозь бесчисленное множество художественных и прочих популярных, классических, модных и даже «запретных» текстов. Что-то отбрасывали сразу, что-то врезалось на всю жизнь. Многие школяры уже в школе и заканчивали общение с художественным печатным словом навсегда. Наверное, для них это было благом, слава Богу, все выросли и уже состарились приличными людьми. Редкие встречи показывают, что мы все одинаковы, никто не стал умней, удачливей или счастливей от многочисленных книжных «подсказок». Сегодня хотелось бы подольше быть вместе, пусть и на расстоянии. Но есть судьба, рок, и что изменишь?
Вспомню одну театральную постановку по мотивам рассказов Йордана Радичкова. На сцене подобие скромной сельской забегаловки. Несколько местных жителей, знающих друг друга с детства, может, и родственников, сидят за столами и, коротая денёчки недолгой южной зимы, балагурят, немного выпивают, смеются, рассказывая по очереди байки, «страшные» истории, анекдоты. Ругаются, обижаются, снова смеются, разыгрывая друг друга… Заслышав далёкий, будто бы волчий вой, один из них выходит с ружьём проведать овчарню. Байки и смех продолжаются, и никто не заметил, как ушедший вернулся, но уже безмолвно и без лица, в казённом распоротом со спины безразмерном ритуальном пиджаке. Немного спустя подобное происходит и с другим сельчанином. Он, как и первый, вернулся лишь в виде «памятного образа» к сузившемуся кругу друзей. Догадавшись, что происходит, оставшиеся от страха, в надежде отсрочить неизбежное, тянут жребий. Наконец остаётся последний. После радости от выигранной «финальной» жеребьёвки он с ужасом понимает, что его-то доля остаться наедине лишь с памятью о своих ушедших друзьях и есть самая страшная. Что можно ещё успеть, какие слова произнести тем, ушедшим в ледяную пустоту?
В завершение хотелось бы снова вспомнить с благодарностью ту нашу библиотеку юности. Ведь, уверен, благодаря и ей мы старались чувствовать и приближать мгновенья судьбы так, как описал их Куприн в своих «Юнкерах». С этими словами мы прожили большую часть жизни, надеюсь, они будут полезными и нашим внукам.
«…Александров обернулся к своей даме:
– Я – вот что… Я… Я давно уже полюбил вас… полюбил с первого взгляда там… там, ещё на вашем балу. И больше… больше любить никого не стану и не могу. Что я экзамен выдержу, в этом я ни на капельку не сомневаюсь, ибо путеводной звездою будете вы мне, Зиночка. Но нам потребуется время.
Он смутился нечаянно сказанным уменьшительным словом и замолк было.
– Продолжайте, Алёша, – тихо сказала Зиночка, и от её ласки буйно забилось сердце.
Маленькая нежная ручка Зиночки вдруг обвилась вокруг его шеи, и губы её коснулись его губ тёплым, быстрым поцелуем.
– Я подожду, я подожду, – шептала еле слышно Зиночка. – Я подожду. – Горячие слёзы закапали на подбородок Александрова, и он с умилённым удивлением впервые узнал, что слёзы возлюбленной женщины имеют солёный вкус…»
6.3. ЦПКиО НА ЕЛАГИНОМ ОСТРОВЕ
Большинство из нас впервые оказались в этом чудесном ландшафтном парке, наверняка, вместе со взрослыми. Но уже класса с пятого стали добираться и самостоятельно, небольшими группками по двое, четверо. Конечно, повезло с транспортом. Спасибо трамваям 17-го маршрута. Садились на улице Л. Толстого у 1-го Меда, билет стоил 3 копейки, 25 минут – и мы у входа со стороны 2-го Елагина моста.
На этом маршруте ходили трамваи самой старой, как будто ещё дореволюционной модели. Они были, казалось, очень «человечными», и их постепенную замену я воспринял с большим сожалением, будто не стало старого друга. Небольшой салон вагона был отделён тамбурами с откатными дверями, что позволяло сберегать тепло в зимнее время. Сиденья в виде продольных диванов из дубовых и буковых дощечек, покрытых лаком, располагались вдоль вагона, один ряд напротив другого. Под сиденьями – электропечки. На поворотах колёса издавали характерный скрежет, а звонок, похоже, ещё механический, при необходимости весело позвякивал. Для невысоких пассажиров, чтобы держаться, с верхней продольной штанги поручня свешивались на брезентовых ремнях эбонитовые ручки. Этот дизайн радовал глаз, к вагону было приятно прикасаться, разглядывать в разных ракурсах снаружи и изнутри. А простота и открытость взору конструкции рождали чувство доверия и безопасности. Кондукторы в ту пору работали с типовыми сумками для денег и держателями рулонов билетной ленты. Ленту прижимал упругий металлический лепесток, позволявший отрывать билет одной рукой. В кабине вагоновожатого, так называли тогда водителя трамвая, тоже было всё просто: эбонитовая ручка реостата – регулятора скорости да ручка тормоза. Токосъёмник при необходимости опускался простым льняным тросом. Маршрут проходил вдоль реки Карповки, через мост на Крестовский остров и, наконец, кольцо, прямо у входа в ЦПКиО.
В тёплое время года из окна трамвая можно было наблюдать, как на Невке, словно водомерки на поверхности пруда, рывками, пульсируя, скользили байдарки. Часто за одной из них тарахтел тренерский катер, и в мегафон, а то и в простой жестяной рупор отдавались какие-то команды, казалось: «Эй, дубинушка – ухнем! Ещё разик, еще раз!» В одной из таких лодок часто трудились и наш одноклассник Слава Высоцкий с братом.
Вход в ЦПКиО по будням был бесплатным. Зимой работал прокат коньков, лыж и финских саней. Сани даже детских размеров, выдавались только взрослым. Они легко скользили не только по льду, но и по укатанному на дорожках парка снегу. Школьниками мы обычно брали свои коньки из дома. Почти у всех были «хоккейки» старой модели с прямым лезвием, конечно, абсолютно тупые. Ведь их заточка в мастерской требовала денег, а «лишних» на это у нас не водилось. Состоянию коньков под стать была и нехитрая техника скольжения. Но это нас не «напрягало» на фоне переполняющей радости свободы движения, безграничного пространства и атмосферы праздника. В те годы заливались не только площадки катков, но и обширная связующая сеть дорожек, и, главное, целиком Масляный луг. Играла музыка, с наступлением сумерек загорались гирлянды разноцветных лампочек. Работали тёплые раздевалки с буфетами. В отдельно стоящие отапливаемые домишки-туалеты можно было закатиться прямо на коньках, полы специально устилались резиновыми дорожками.
Елагин дворец был тогда закрыт, позднее в нём организовали помещение для однодневного дома отдыха. Что это был за «отдых», можно понять из советских фильмов той поры.
Зимой сооружались из дерева и заливались «Американские горки», они казались безумно высокими, и с них решались скатиться на санках только смельчаки.
Несколько раз в те годы в выходные дни удалось наблюдать потрясающую техно-феерию – мотоциклетные гонки по льду озёр парка. Это потрясающее зрелище укрощённой управляемой мощи. Колёса мотоциклов были шипованными, взрывающими снежный и ледяной покров, выбрасывающими на поворотах веер ледяной пыли. Наверное, для откосов озёр парка это было слишком разрушительно. И с 64-го года гонки на льду переехали, получив прописку в Сосновке, на специально построенном там мототреке.
В тёплое время года на прудах парка открывалась навигация. Весельные лодки и катамараны выдавались в прокат. Сколько молодёжи успело прояснить свои взаимные чувства в таком романтичном плаванье «тет-а-тет»!
Особой порой в парке была, конечно, золотая осень. Грустный аромат опавшей листвы, последние блёстки крыльев стрекоз над тёмной водой прудов, трепет сдуваемых паутинок, шорох под ногами кленовых листьев. Мы и ездили в ту пору часто просто пошуршать листьями. Это было зачем-то важно само по себе. Работавший в те годы главный садовник парка Андрей Рихардович Метс, наверное, наперекор традиции и, возможно, действующему регламенту, ставил длительный экологический эксперимент – не убирал листья с газонов. И парк ожил, весной в тёмных зарослях проросла трава, запели птицы, появились белки. Правда, как оказалось, их он, как и редких рыб для прудов, покупал за свой счет и специально выпускал тут «на волю».
В любой будний октябрьский день парк был притихшим, задумчивым, ощущалась его молчаливая затаённость накануне зимы. Однажды на удалённой пустынной аллее в эти дни мы встретили несколько старых людей в спортивной одежде с нехитрым физкультурным инвентарём, конечно, и с тренером-инструктором. В основном это были женщины, наверняка давно одинокие. И такая вроде случайная, внезапная, нечаянная встреча юности и старости, вот так неотвратимо близко, тогда ещё не понятно для нас, разметила временнОй формат, дистанцию нашей человеческой жизни. Тогда мы об этом не думали, ведь впереди-то вечность. Но план и срок жизненной навигации каждому был уже предначертан. Наверное, поэтому, чтобы грядущая молодость случилась без ошибок, словно визуальный камертон, за поворотом перед нами будто выпорхнула бронзовая «Девушка на буме». И в этот уже прохладный тихий день она, совсем обнажённая, без тени смущения или испуга, грациозно балансируя на узкой опоре, делала безрассудно верный шаг навстречу будущему.
Обратно домой иногда возвращались на автобусе от 1-го Елагина моста. Поглядывали на рядом стоящий ветшающий особняк, в котором тогда, кроме привидений, никто, похоже, не обитал. Единственный в городе деревянный театр еще дореволюционной постройки. Сегодня отреставрировано и живо не только само здание, но и театр, вторая площадка БДТ. На пути следования автобуса по Крестовскому встречался одинокий гигант – дуб Петра I. Он был огорожен и занимал часть ширины улицы. Сегодня его уже нет, подозрительно быстро разрушился «от времени», но на его месте, по счастью, высажен юный дубок, и уже ему предстоит достойно выстоять свой жизненный срок.
Так и каждому из нас было всё дано, чтобы быть счастливым в этой жизни. А тот Центральный парк культуры и отдыха на Елагином острове, безусловно, был частью того дара.
6.4. «ДВОРЕЦ КУЛЬТУРЫ ЛЕНСОВЕТА НА ПЕТРОГРАДСКОЙ СТОРОНЕ…»
Этот закавыченный заголовок является обрывком фразы из вокального рефрена мюзикла, состоявшегося на сцене этого ДК несколько десятилетий назад. Тот музыкальный спектакль, уже растворившийся в вечности, почему-то запомнился своим задором и молодой пронзительной энергетикой. Тексты и музыку написали выпускники ЛЭТИ тех лет Ким Рыжов и Александр Колкер, пела Мария Пахоменко. Захотелось вспомнить наш ДК имени Ленсовета, этот «комбинат общественного питания» культурным продуктом, и проведения в нём досуга нашими школярами в разные периоды их жизни на Петроградской.
Начну с кинотеатра, там мы бывали чаще всего. Он величался когда-то Промкой (от «Промкооперации» – старого названия ДК), а в наше время уже «Приморским». Вначале ходили туда на детские утренники, а уж постарше и на вечерние сеансы. Вечер в солидном кинотеатре, а таким был тогда и кинотеатр ДК, являл собой культурную триаду: сам фильм, перед ним киножурнал, а ещё раньше небольшой концерт в фойе. Киножурнал, а мы называли его просто – журнал, длился минут 10, затем свет в зале включался снова, что позволяло опаздывающим занять свои места. Обычно это были документальные видео-альманахи «Новости дня» или «Ленинградская кинохроника» с сюжетами о жизни города и страны, конечно, позитивными, созидательными. Снято всё было высокопрофессионально, идеологически выверено, что делало их слишком правильными, почти стерильными, а потому дидактичными и просто скучными. Они уже не были способны на «духоподъёмность», несмотря на бравурные музыкальные отбивки и уверенные оптимистичные голоса закадровых дикторов. Герои этих сюжетов в кадре не совершали никаких ошибок, а каждый зритель знал, что в жизни так не бывает. Власти по традиции не доверяли гражданам страны и опасались разговаривать с ними на языке правды. А то, что работают заводы, множатся стройки и завтра будет лучше, чем вчера, мы знали и так. И это было здорово.
Но чего-то не хватало. Поэтому, наверное, и появился «для трудящихся» некий «вяленый перчик» – «Фитиль» Сергея Михалкова. Он состоял из 3—4 миниатюр с первоклассными профессиональными актёрами. Вспомните только Николая Парфёнова – бессменного исполнителя ролей ещё советских бюрократов и взяточников. О чём был этот псевдосатирический киноальманах? Оглядываясь назад, даже трудно сформулировать, чтобы никого не обидеть. Одно название чего стоит, вроде «Ежа», «Крокодила», «Шила» или «Вилы в бок». Душок потягивал из 30-х. Но было иногда и смешно, а нам, подросткам, нравилось и то, что он был цветным. Особо же «креативной» была стартовая рисованная заставка с динамично сгорающим фитилём тротиловой шашки, которая в конечном счете взрывалась и открывала видеоряд каждого выпуска. Но понять её «экстремистский» смысл мирный горожанин, уверен, так и не смог.
Для ожидающих сеанса в фойе кинотеатра предлагался небольшой концерт, обычно минут на 20—30. На невысоком подиуме-эстраде выступали, как они сами представлялись, артисты «Ленконцерта». Обычно вокалист, музыкант-исполнитель на аккордеоне, скрипке, а бывало на ксилофоне. Конечно, чтец, артист разговорного жанра, с назидательной басней или коротким рассказом, бывало, Зощенко или Хармса. Он же обычно исполнял обязанности и конферансье. Конечно, это были не звёзды городской эстрады. В основном немолодые, часто с явными физическими недостатками, они добросовестно делали своё дело, понимая, что вызывают у зрителей смешанные чувства – от насмешек и презрения до недоумения и жалости. Они были словно нарочито нелепыми, как цирковые клоуны, но без грима. Первый увиденный подобный концерт меня просто озадачил, я не мог понять – это шутка или всерьёз. Ведь эти «клоуны», несмотря на бабочки и бархатные платья, были скорее грустными арлекинами, получающими презрительные насмешки и пытающимися в этих немыслимых условиях сохранять человеческое и профессиональное достоинство. Зримая реальность стойкости этих живых артистов для меня была всегда сильней и глубже выдуманных сюжетов и героев самых «навороченных» фильмов, увиденных позже в кинозале. Они достойно и честно зарабатывали себе на хлеб. Вокал и инструментальное исполнение уж всяко не уступали исполнителям «у костра», которых мы часто и с удовольствием тогда слушали в компаниях. Где были бы эти артисты сегодня – в переходах метро, нарко-алкоголическом притоне заброшенной коммуналки или в психушке? А окажись на их месте кто-нибудь из нас? Что мог сделать подросток, почувствовавший суть происходящего? Думаю, одно – хотя бы постараться не обидеть, не уйти во время концерта. И эта необременительная «обязанность» зрителя любого представления сформировала стойкую привычку – не покидать зал раньше завершения любого действа, конечно, и любого кинофильма.
Так, однажды, проходя по Кировскому мимо рекламных стендов кинотеатра ДК, мы, школяры, увидели красочную многообещающую афишу – герои фильма в красивых старинных костюмах на фоне зАмков и гор. Название тоже было интригующим – «Иоланта». Все, дружно купив недорогие днём билеты, отправились в зал. Минут через 10 просмотра фильма в зале повисло зрительское недоумение, а ещё через 5 застучали первые сиденья уходящих. Из наших школяров остались мы со школьным товарищем. Это оказался редкий по жанру фильм-опера по одноимённому произведению Чайковского. Такого наш кинозритель, конечно, выдержать не мог. А мы, зато, досмотрев до конца, обогатились фразой из одной арии: «Кто может сравниться с Матильдой моей?» Она как нельзя лучше дополнила другую, уже ранее освоенную фразу: «…тот Нестор негодяев знатных…» из «Горе от ума» Грибоедова. И, придя к приятелю домой, мы, дураки, вместе громко поочерёдно декламировали эти две строки так, чтобы было слышно за стеной, где жила чета двух старых профессоров Толстихиных, патриархов отечественной геологической науки. Дело в том, что этих уважаемых стариков так и звали – Нестор и Матильда.
Школярами мы любили этот кинотеатр и часто посещали. А спустя более полувека вспомню лишь два фильма: отечественный политический детектив «Рокировка в длинную сторону» 70-го года с Александром Демьяненко и «Ромео и Джульетта» 68-го года Франко Дзеффирелли. Их, будучи уже постарше, смотрел, конечно, вдвоём. Первый оказался случайным, проходным и далеко не романтичным, зато было понятно, что спутница пришла не ради фильма. А за эти полтора часа она, побыв с тобой так близко, безошибочно почувствует, что ты за фрукт, а главное, свой ли. Ну а тот, «настоящий» «Ромео и Джульета» вдвоём, конечно, был тем знАком, что повторно не даётся и обязывает ко многому.
В 90-е годы фойе и зал кинотеатра были предоставлены для торговли «челночными» шмотками. Так что снимать камерой сцену «торговцы в храме» можно было тут одним планом, без декораций, репетиций и грима.
Наверное, нужно немного обсудить и необычный среди респектабельных домов Каменноостровского проспекта, запоминающийся диссонансом архитектурный облик нашего ДК, построенного на месте крытого катка для роликовых коньков и с частичным использованием железобетонных конструкций предшественника. Да, это «конструктивизм», сегодня поэтому даже памятник регионального значения. А что по существу напоминает это здание-«Титаник», предназначенное быть храмом культуры трудящихся? Мало говорящий обывателю термин «конструктивизм» применительно к данному объекту по смыслу, наверное, больше воплощает «коллективизм». Но не в тёплом, товарищеском смысле, а в колком холодном – обязательный коллективизм казённой фабрики-кухни или подневольного строя марширующих людей. Вроде «только попробуй не с той ноги». Эта простота линий неприветлива, кажется обманчивой и коварной, словно лучи сотканной паутины, что дополняет и безнадёжно-серый цвет стен, цвет тюремного бетона, да дизайн светильников концертного зала, подобных хищной росянке. В целом это скорей зловещая простота гулаговского барака или лагерного крематория. Недаром насельники знаменитого подобного «памятника» конструктивизму – «Дома политкаторжан» на Петровской набережной Невы, где жили уважаемые до поры ветераны большевизма, почти все принудительно и сгинули, бесславно закончив в 30-х свои мятежные дни. Уверен, для музея ГУЛАГа и политических репрессий здания с более выразительной архитектурой не подобрать.
Но всё это в наши школьные годы ощущалось лишь подспудно, не заслоняя радости активного пользования дэкашными «сокровищами» – многочисленными кружками, библиотекой, прекрасным аквариумным залом, зимним садом и, конечно, самым главным – концертным залом. Впервые мы побывали там ещё на новогодних «ёлках», куда приглашались дети работников предприятий Петроградского района. В один из будних весенних дней начала апреля мы, второклассники, организованно посетили и детский спектакль в нашем ДК. А уже возвращаясь после в школу, услышали из внезапно заработавших на Кировском громкоговорителей, что на орбите Земли пролетел первый человек, наш Юрий Гагарин. Это была среда 12 апреля 1961 года. К подобной новости мы, правда, были уже частично готовы, ведь ранее летал наш первый спутник, побывали на орбите и наши «меньшие братья», а вернее, «сёстры» – собаки Белка и Стрелка.
Все наши школяры, уверен, не раз посещали в этом концертном зале спектакли и прочие представления в разные годы жизни. Конечно, самое памятное для каждого очень индивидуально. Нет смысла перечислять весь репертуар. Вспомню лишь два концерта, состоявшихся в зале ДК в разные, уже и не школьные, годы. Первый был в 72—73-х годах, гастролировал «Джоффри балет» из США. Прекрасные танцоры с базовой академической школой русского балета. Хореография композиций, хоть и с элементами авангарда, но в целом похожа на балеты Леонида Якобсона. Для нас необычно было лишь участие и темнокожих атлетичных танцоров. Но об этом бы и не вспомнил. «Извержение вулкана» произошло во втором отделении. Уже в перерыве в оркестровой яме можно было заметить появление нескольких длинноволосых небритых «экзотов» в потёртых джинсах, линялых майках и вязаных шапочках. Ожерелья из волчьих клыков на кожаных шнурках выдавали людей «творческих» профессий. И мы не ошиблись: во втором отделении на полную мощь рванул настоящий живой рок. Что творилось на сцене и, естественно, в зале, нетрудно представить. Вживую на официальной сцене такое в Союзе лично я увидел впервые.
Так случилось, что второй из упомянутых, а он оказался и последним концертом, который мне удалось посетить в ДК, состоялся тоже 12 апреля, но уже 97-го года. Оказался там случайно, скромная афиша обещала песни некогда популярного пронзительного Валерия Ободзинского. Этот неповторимый голос, возбудитель юных сердец, канул в неизвестности к тому моменту много лет назад. Зал был наполнен не более чем на треть. Ожидали сборного концерта исполнителей с песнями из его золотого репертуара. И вот на сцене в одиночестве появился одутловатый невысокий лысеющий человек в смокинге с бабочкой на шее. Когда после вступительных аккордов зазвучал в точности «тот» его голос, зал вздрогнул, побежали мурашки. Это был ОН. А ровно через две недели мурашки побежали по моей коже снова, когда сообщили, что Ободзинского не стало.
Тогда на концерте, пораженные неожиданной встречей с любимым певцом, зрители засЫпали сцену записками с накопившимися вопросами. Один был: «Как он относится к исполнению своих хитов другими эстрадными певцами?» И ответ был таков: «пусть поют, ведь для слушателей это будет повод вспомнить меня».
А кем надо быть нам и что необходимо успеть сделать при жизни, чтобы не забыться хотя бы в кругу одноклассников-школяров да немногочисленных знакомых и учеников? Может, ключ к ответу на этот вопрос мы найдём в стихах песни того же Кима Рыжова к одному из первых кинофильмов Леонида Быкова, снятому на «Ленфильме», – «Зайчик» 64 года:
Если в сердце другом зажечь не смог
Ни мечты, ни надежд, ни тревог,
Если ты, человек, так бесследно уйдёшь,
Для чего ты живёшь?
6.5. ПЕТРОГРАДСКИЕ БАНИ
Люблю Петроградскую нашего детства и юности, той советской послевоенной и начала перестроечной поры. Она ещё хранила тайны и раны дореволюционного и блокадного прошлого, но уже оправлялась, неспешно прихорашивалась без разрушения своей сути. В начале 90-х оказался в запущенной нежилой квартире на седьмом этаже дореволюционного доходного дома на улице Братьев Васильевых. Туда нас пригласили на моноспектакль актёра Леонида Мозгового, любимца Сокурова, – «Сон смешного человека» по Достоевскому. «Чёрная» лестница без лифта. Интерьер аутентично воспроизводил быт петербуржца, мелкого чиновника той поры. Дровяная печь с плитой, ручной брякающий звонок снаружи входной двери, рукомойник с подставленным ведром, свечное освещение, «удобства» во дворе, внизу. Конечно, возник вопрос: где мылись квартиранты той поры? Ведь в наше время даже в коммуналках был водопровод и канализация, а у кого-то и ванна с горячей водой.
На Петроградской тогда сохранились в рабочем состоянии две старые бани: Белозерские – бани купца Шорохова на улице Кропоткина (бывшая Малая Белозерская) и Пушкарские («Шаляпинские», Фёдор Иванович любил их посещать) – бани Овчинникова, третья была неподалёку, на набережной Карповки. Уже в советское время были возведены Чкаловские, с пристроенным по улице Разночинной бассейном, и «Краснознамённые», безымянные, на углу улицы М. Посадской и Певческого переулка. В бассейн на Разночинной школярами мы ходили сдавать норматив по плаванью, кто-то там занимался в секции плаванья и прыжков в воду, а как баня она была для нас далековата. Преимущественно посещали Белозерские. Трёхэтажное здание этих бань архитектора Павла Сюзора (кто не знает его творение-шедевр Дом «Зингер», ныне Дом книги на Невском) облицовано красным кирпичом красивой кладки. Окна выходят на небольшой сквер, расположенный между улицами Кронверкской и Кропоткина.
Князь Пётр Кропоткин – выпускник Пажеского корпуса, географ-исследователь, впоследствии теоретик анархизма и политический эмигрант, успел поработать и в МВД ещё той России, под началом Петра Петровича Семёнова-Тян-Шанского. Новой власти «пригодился» за то, что не любил царизм. Но с утверждением тоталитарно-авторитарного уклада в новейшей истории стал больше не нужен, ведь что можно ждать от ниспровергателей. Поэтому в школе о нём и о Бакунине особо не распространялись, но название на карте города сохранилось.
На углу этой небольшой тихой улицы в помещении бывшей почты располагался ресторан «Дионис», где в известном сериале В. Бортко любил посидеть Антибиотик в исполнении Льва Борисова. Посредине улицы находилась конторка общества слепых, но на их табличке у входа почему-то не было выпуклых точек – уже с 19 века известных букв Брайля. Рядом с дверью в любую погоду стоял слепой с бархатной подушечкой на груди, пронизанной частоколом швейных игл для продажи. По этой улице мы бегали и на Сытный рынок, купить там какие-то подростковые мелочи, а то и просто поглазеть на аппетитное изобилие. Вдыхали ароматы, допустим, земляничного фейхоа или абхазских мандаринов и тонкокожих розоватых лимонов. Пробегая по площади перед рынком, мы и не знали, что когда-то здесь был казнён с соратниками Пётр ЕропкИн, русский архитектор, один из первостроителей Петербурга, составивший первый генеральный план нашего города. Вместе со своими близкими, министром Волынским и Хрущевым, они попали под раздачу бироновщины при правлении Анны Иоанновны. А похоронены почему-то тоже недалеко от бани, но уже на Выборгской стороне, через Б. Невку, у Сампсониевской церкви.
Планировка Белозерской бани внутри достаточно простая: просторный холл-коридор, по бокам лестницы на второй и третий этажи. Направо мужские отделения, налево женские. В холле прилавок с бочковым пивом в розлив. Две парикмахерские. Мужчин подстригали под канадку, польку, чаще просто полубокс. При желании можно было и побриться раскрытым лезвием опасной бритвы. У мастера всегда висел специальный ремень для правки острия. Кисточкой-помазком взбивалась пена в небольшой специальной никелированной мисочке и наносилась на лицо клиента. На случай редкого пореза стоял и флакон с квасцами, раствором солей алюминия – сильных коагулянтов. «Освежиться», то есть побрызгаться одеколоном из ручного пульверизатора с резиновой грушей, предлагалось обычно «тройным» или «цветочным», бизнес-класс (естественно в то время) – это «Шипр» (изначально вытяжка из редких мхов с острова Кипр, отсюда и название), а премиум – «Красная Москва». Конечно, перед баней освежаться смысла не было, но многие приходили сюда только подстричься к одному мастеру, уже тогда пожилому, Василию Павловичу. Он работал ювелирно ножницами, а также ручной, а позже и электрической машинками. Добивался идеально ровной формы стрижки.
Позже стали появляться и парикмахерские салоны. И там, в несколько раз дороже, можно было вместе с мытьём головы ароматным шампунем отдаться в лёгкие умелые руки мастеров. Они работали неспешно, с влажными волосами, только ножницами, идеально по «контрольной пряди». Один из таких салонов возник на Кировском напротив «Ленфильма». И мы, уже старшеклассники, не жалели потратить с трудом накопленный рубль, чтобы там почувствовать ласку лёгких прикосновений к голове нежных и уже не материнских женских рук. Что хотели тогда – вроде модный в то время сессон. Ведь как учил поэт:
«Не безобразь своей головы неумелою стрижкой —
Волосы и борода требуют ловкой руки…»
Овидий. Наука любви
Вернусь к бане. Всё как обычно: 18 копеек – мыльное отделение, 20 копеек – душ. Везде с парной. (Для справки: до революции у П.П. Шорохова первый этаж – 5, 10 копеек, второй – третий этажи – 40 копеек с бассейном, душем и семейными секциями.) Выбирали свободный, уже видавший виды оцинкованный таз, ополаскивали кипятком из одноходового крана. Кипятком же окатывали и мраморную скамью. В другой таз замачивали березовый или дубовый веник для парилки. Потом работа намыленной мочалкой, поэтому лучше быть вдвоём или компанией. Наговориться тут удавалось на неделю, заранее «подкапливали» свежие анекдоты.
В вестибюле бани располагался гардероб для верхней одежды. Работа там из-за большого наплыва людей была тяжёлой, а гардеробщики всегда весьма пожилыми. Им постоянно хотелось помочь хотя бы со своим пальто. В салонах же у подобного гардеробщика свободного времени было много, поэтому там часто подрабатывали даже молодые «интеллектуалы». Как-то раз увидел рядом раскрытый словарь китайских или японских иероглифов.
Наши банные походы, мальчишники, исподволь подчёркивали гендерные различия со сверстницами. И, как ни странно, подобные чувства возникали и на уроках труда. У девочек было домоводство (кулинария, шитьё), у нас, пацанов, в это же время – столярное дело, слесарка и даже работа на станках. Разлучались на время урока и затем снова встречались с ощущением разности и пока неясно осознаваемой тайны приближающегося взросления и предназначения. А дома у товарища, обнаружив в родительском книжном шкафу то, что содержало урок на эту обходимую молчанием в школе тему, по очереди листали драгоценные страницы:
…Первое дело твоё, новобранец Венериной рати,
Встретить желанный предмет, выбрать, кого полюбить.
Дело второе – добиться любви у той, кого выбрал;
Третье – надолго суметь эту любовь уберечь.
Овидий. Наука любви
Столярку в школе вёл Анатолий Иванович, неприветливый, всегда с красным помятым лицом и непременно с неразлучным фибровым чемоданчиком в руке. Что он там носил: «ядерную кнопку», раритетный рубанок своего дедушки или банальную поллитровку – мы так и не узнали. Но любовь к работе с древесиной нам привил. И аромат завитка свежей смолистой сосновой стружки радостно вдыхать даже сегодня. Железом «рулил» Фрол Адамович, крупный, добродушный, внешне брат-близнец актёра Алексея Смирнова из «Операции Ы». Изготовленный из кровельного железа на этих занятиях совок для мусора дожил и до наших дней, конечно, как память о том счастливом школьном времени. Поработали и на сверлильном, и на токарном станках. Что это дало? Главное, думаю, ощущение податливости любого материала человеческому навыку, упорству и мастерству. После таких занятий исчезала боязнь вторжения в сложные устройства и конструкции. А в завершение наших уроков труда бывала и награда в виде приготовленного одноклассницами салата, чаще «оливье», правда, тогда ещё из натуральных продуктов.
Древнеримские руины, раскопки их погребённых городов-полисов по побережьям Средиземного и Чёрного морей всегда неизменно обнаруживают банные комплексы как места не только для «помывочных» процедур, но и для встреч, бесед с друзьями. Так, ведь и мы в наши школьные годы часто посещали бани Петроградской примерно за этим. Жаль, не было тогда ещё диктофонов, чтобы записать рассказанные там анекдоты, истории и байки тех ушедших лет. Да кто бы тогда мог подумать, что так быстро пролетят годы и напомнить об этих товарищеских встречах будет уже некому…
6.6. «ПИОНЕРЫ» И «МУРЗИЛКИ» ПЕТРОГРАДСКИХ ШКОЛЯРОВ
Вспоминая наше школьное время, ландшафт Петроградской, вдруг обнаруживаешь исчезновение киосков «Союзпечати», тех элементов жилой среды, что были вплетены в ткань традиций и быта горожанина, согревали смыслами и доступной, осязаемой человечностью. Конечно, прежде всего своим содержанием – свежими газетами и журналами. Киоски печатной продукции остались нынче только в подземке и вокруг станций метро. Но главное – изменился контент. Уничтожены любимые горожанами газеты «Смена», «Невское время» и «Час пик». «Изнасилованы» «Санкт-Петербургские ведомости» и «Вечёрка». Они стали пустыми, выхолощенными, словно кашка для слабоумных, чуть подслащённая краеведением и обзорами культурной жизни. Их журналистика – будто с зашитым ртом, пустыми глазницами и, как известное заведение, превратилась в «не место для дискуссий». К этой бумаге с лукавыми буковками не хочется прикасаться.
Побаловать школьника подпиской на подростковую газету или журнал в 60-е могли немногие родители. Но счастливчики, помнится, щедро делились ими с друзьями в школе и во дворе. Начинали с «Мурзилки» (название оказалось кличкой щенка одного из первых главредов). Этот журнальчик, рекордсмен по продолжительности выхода (с 1924 года) из Книги рекордов Гиннесса, породил позже и близнеца – «Весёлые картинки» – детище карикатуриста Ивана Семёнова. Кроме весёлых рисованных картинок эти журналы были наполнены стихами, рассказами, загадками и ребусами, техниками и советами по самостоятельному изготовлению игрушек из подручных материалов, вроде «очумелых ручек». Здесь печатались Чуковский и Барто, Маршак, С. Михалков и Н. Носов. Рисовали Вл. Сутеев, В. Чижиков. Эти журналы даже в советское время освобождались от повинности информировать читателей о смене вождей, их неизбежном, хотя и запоздалом уходе в лучшие миры.
Став октябрёнком, школяр мог рассчитывать и на газету «Ленинские искры». Помните – «из искры возгорится пламя…» из стихотворения поэта-декабриста А. Одоевского? Эта эстетика разрушителя-поджигателя получила в своё время и одобрение Ильича, назвавшего ещё дореволюционную нелегальную газету «Искрой». Чтобы не отклоняться от линии партии, подростковые ленинградские журналы назвали «Костёр» (в 1936-м) и «Искорка» (в 1957-м). Какой-то разрыв сознания при этом школьники подспудно наверняка ощущали, ведь на фронтонах многих городских домов, обычно с фасадами на площади, в те годы светились рампы – «Детям спички – не игрушки» и номер телефона 01. И почему раздуть мировой пожар – это хорошо, а в своём дворе – плохо, старались от греха подальше не задумываться.
Между тем в этих газетах и журналах выросла питерская журналистика. А при газете работал и кружок юных ленинградских поэтов. В газете специально для молодёжи публиковал статьи о своих экспедициях по всем континентам академик Николай Иванович Вавилов, работавший тогда в Ленинграде. Он собрал в бесчисленных экспедициях крупнейшую коллекцию (генетический банк) семян культурных растений со всего мира. Разработал теорию гомологических рядов. Арестован в очередной экспедиции в Черновцах. Истязался на 400 допросах с пытками. Единственный, кто не побоялся тогда вступиться за гения науки, был академик Прянишников. Не помогло. Умерщвлён в 43-м голодом и неоказанием медицинской помощи в одиночке-карцере саратовской тюрьмы. Что могли подумать об этом зачитывавшиеся его рассказами в тех «Ленинских искрах» подростки, захотевшие тоже стать биологами…
Конкуренцию нашему «Костру» составлял столичный журнал «Пионер». Он был идеологически выверенный, чопорный и казался холодным, несмотря на солидный дизайн и полиграфию. Хотя давно, в 38-м, именно в нём увидел свет «Старик Хоттабыч» Л. Лагина, публиковались А. Гайдар, Б. Житков, В. Каверин, А. Алексин и Ю. Сотник.
«Костёр» же был по-настоящему нашим, тёплым и приветливым. Тут печатались статьи по истории нашего города и его памятников, очерки по искусству, викторины и конкурсы. Было много юмористических материалов, особенно трудами и талантом писателя Виктора Голявкина. Здесь смогли опубликоваться С. Довлатов, Евг. Шварц, И. Бродский (впервые в 1962 г. «Баллада о маленьком буксире»), Мих. Зощенко. Повести «Два капитана» и «Приключения Карика и Вали», рассказы «Мишкина каша» были напечатаны впервые именно тут. Из зарубежных авторов – А. Линдгрен, Дж. Родари. Нынче его «Приключения Чиполлино», «Незнайка на Луне» Ник. Носова, «Три толстяка» Юрия Олеши, похоже, попали в стоп-лист. Аналогии с происходящим настолько зримы, что сюжеты этих детских произведений сегодня воспринимаются как руководства по социальным протестам. А ещё в 60—70-х, в «прочно» советское время, – пожалуйста. Годами шёл спектакль-хит «Три толстяка» в театре имени Ленинского комсомола, замечательный одноимённый фильм снял Алексей Баталов, сыграл там и роль гимнаста Тибула. Роль доктора Гаспара исполнил Валентин Никулин. Этот и схожий по смыслу детский фильм по пьесе Тамары Габбе «Город мастеров» мы смотрели в кинотеатре «Свет» на Большом проспекте. Сюжет ленты: «свободный» (как когда-то и Новгород) средневековый европейский город захватывают войска кровавого герцога (может, Ивана 3-го или, позднее Ивана IV – Грозного), установив жестокие кровавые порядки. Снималась в нём плеяда звёзд: М. Вертинская, С. Крамаров, З. Гердт, Лев Лемке. Сыграл роль музыканта и написавший музыку к фильму Олег Каравайчук. О нем чуть ниже.
Завершая тему детских бумажных газет и журналов того времени, отмечая их «солнечность», гениальность погружения авторов в язык и ментальность читателей-подростков, мы, как уже пожилые люди, не пройдём мимо важных непубличных обстоятельств. Некоторые наиболее необычные, самобытные и ершистые, а вернее, порядочные, совестливые и честные авторы, были часто в опале, им дозволялось работать только в «детском» формате, чтобы не писали «лишнего». Так прожил свою творческую жизнь Виктор Голявкин. Гениальный «тролль» и «приколист» тех лет детский автор Даниил Хармс (Ювачёв), арестованный последний раз в блокадном городе в 42-м, избитым был заперт в одиночке «Крестов» мучительно умирать от голода. Михаил Зощенко, уроженец нашей Петроградской (с улицы Б. Разночинной), боевой офицер, раненный на фронте, кавалер пяти орденов еще Первой мировой, в Красной армии участвовавший в боях под Нарвой, инициативными номенклатурными выкормышами-заединщиками от литературы, просидевшими в блокаду при спецпайках в редакциях, натасканными ещё при Сталине, был подвергнут остракизму и отлучён от возможности литературного заработка. Этот стойкий мужественный человек, блестящий литератор, дворянин по происхождению, не получивший даже мизерной пенсии, будучи уже пожилым и больным, в свои последние годы был вынужден зарабатывать на жизнь только кладбищенским рабочим в Сестрорецке. А его бездарные обличители под покровительством «серого кардинала-иезуита» М. Суслова даже после смерти вождя народов в столице продолжили свой сытый номенклатурный сюрпляс.
Вспоминая нашу прессу школяра, не обойдём вниманием и настенную «печать». Первая рукотворная стенгазета внезапно появилась в третьем классе. Это случилось неожиданно и, конечно, не без подсказки и помощи старших. Принёс и повесил газету (размером с лист ватмана) наш одноклассник Юра Шафрановский, а помогла ему старшая сестра Ляля, тоже учившаяся в нашей школе. Они жили с родителями и бабушкой в нашей «обители» на углу улицы Рентгена. Квартира была коммунальной, на две профессорские семьи. Каким-то чудесным образом её удалось разделить, благо были две входные двери и два санузла. Их половинка получила свой номер, его написали на отдельной дополнительной квадратной табличке, и в одном подъезде вместе с номерами 26—30 появилась квартира № 80. Их отец – профессор И.И. Шафрановский, заведующий кафедрой кристаллографии в Горном, был патриархом в этой области знаний, автором фундаментального двухтомника «Кристаллы минералов». Он родился в семье математика, директора 1-го городского Реального училища Петербурга, закончил физмат ЛГУ и, будучи уже доцентом, пошёл добровольцем в ленинградское ополчение 41 года. Тяжело контуженный под Новгородом, чудом остался жив. Мы его видели обычно вечером после работы, чуть сгорбленного, будто рассеянного, внутренне погружённого в себя и выгуливающего их небольшую собачку, карликового пинчера на дрожащих упругих ножках, всегда облачённого в попонку. Звали псинку Тутти, как и наследника литературных «Трёх толстяков», самозваных тиранов-правителей без званий и титулов.
Следующую стенгазету уже изготовили сами к очередному Новому году. Старший брат Славы Высоцкого подсказал новую оформительскую технологию – истолочь битую стеклянную ёлочную игрушку, а стёклышки вместе со стеклянной пылью высыпать на слой силикатного канцелярского клея, намазанный поверх уже нарисованного. Картинки и буквы заголовка газеты приобретали феерический праздничный блеск. Работая над такими классными стенгазетами, набивая шишки, мы учились и этике взаимоотношений. Ведь в желании заострить содержание, кого-то и, не рассчитав, обижали. Потом, ощущая промах, старались любым способом загладить вину.
В седьмом классе для изготовления стенгазеты на общешкольный «химический» конкурс мы объединились с Сашей Гуревичем. Поленились, выписали материал статей из детской энциклопедии по теме «Вода», схалтурили и с оформлением. Не ожидали взрыва творчества у других школяров. После жалели, ведь могли сделать лучше и креативней. Эта энциклопедия серо-зелёного цвета 2-й редакции служила верой и правдой многие годы. А каждый тяжеленный том по подписке из нашей почты на улице Скороходова доставлял до двери почтальон. Взрослые расписывались в получении, а наслаждение от перелистывания и изучения её страниц продолжалось до получения следующей книги.
Что-то почитывали мы иногда и из взрослых газет, расклеиваемых на специальных уличных стендах, обычно возле остановок городского транспорта. Один из ближайших был на заборе 1-го Меда, вдоль улицы Л. Толстого, другой на заборе парка нашей школы, на улице Скороходова, возле киоска «Союзпечати». В этом киоске мы, школярами, караулили появление журналов «Юный техник» и «Моделист-Конструктор». Сделать своими руками что-либо оттуда мы ещё не могли, но такая перспектива манила. И, насмотревшись на эскизы изготовления картинга с велосипедным бензиновым двигателем, мы с одноклассником Мишей Шевяковым не раз проникали на автобазу во дворах дома № 31 по улице Куйбышева. Там работала его бабушка, и мы, будто навещая её, потихоньку прихватывали со двора какие-то выброшенные детали в надежде использовать их в нашем будущем техническом творчестве.
В старших классах в этом киоске мы иногда покупали уже и молодёжные журналы «Юность» и «Аврора». Выбирали интуитивно, по оформлению обложки, и часто обнаруживали там то, что ждала юная душа.
В завершение вернусь к уже упомянутому Олегу Каравайчуку, гениальному музыканту-отшельнику нашего города, стойкому в своей самобытности и потому, «как положено», отринутому «творческим» номенклатурным истеблишментом недавнего времени. Им написана музыка к 150 фильмам, чего члены Союза простить не смогли. Люто завидовали. В другое время мог бы повторить судьбу Хармса. Коллеги бы поспособствовали. Кинорежиссёры предпочитали его и выстраивались в очередь, ведь его музыка проникала до глубин, творила чудеса. В Союз композиторов не принимали, а симфонии и балеты не членов Союза публично не исполнялись и не издавались. Сегодня они ждут своего часа. Он рассказывал, что был женат единожды и ровно два дня, зато на знаменитой ленинградской красотке олимпийской чемпионке по гимнастике Наталье Кучинской. Прожил долгую жизнь затворника, большую часть с матерью, которую видел идеалом женщины и боготворил. Похоронен в Комарово. В своём последнем интервью на вопрос о феномене любви он надолго задумался, а ответил так: «…влюбление – это сокровенное дело, очень осторожное. Самая высшая влюбленность – это трепетность: не навязаться бы. Она может и счастливо раскрыться, но стыдясь, осторожно. Иначе это путь в любовный карцер…»
Наверное, и наша любовь к родной Петроградской того школьного времени тоже очень сокровенна, мы любим её в себе, трепетно, иногда и стыдясь, как любят дорогое и навсегда ушедшее. Ну а газеты и журналы школяров – они тоже были частью нашего детства, частью той Петроградской и этой любви.
7. «ЕСЛИ ХОЧЕШЬ БЫТЬ ЗДОРОВ…»
7.1. АЙБОЛИТЫ ШКОЛЯРОВ
«И бежит Айболит к бегемотикам,
И хлопает их по животикам,
И всем по порядку
Даёт шоколадку,
И ставит, и ставит им градусники!»
К. Чуковский
Последнее время, спускаясь в питерскую подземку, стал обращать внимание на примечательные светящиеся постеры эскалаторов, по-видимому, социальная реклама – стильно оформленные тексты стихотворений некоторых поэтов. Прежде всего Пушкина – «…и ясны спящие громады пустынных улиц и светла Адмиралтейская игла…» из «Медного всадника». Ладно бы так, но тут почему-то и англичанин Джон Китс, поэт-романтик, любимец прерафаэлитов. Кому и зачем это адресовано в нашем метро, обывателю, что в основной массе к стихам либо равнодушен, либо может и послать куда подальше? Что касается «иглы», то, может, это намёк на гипотетическое одобрение Пушкиным (из глубины) возведения иглы, а скорее занозы, газпромовского офиса в питерском небе? Но одна деталь в этой рекламной графике мне показалась приятной, и ассоциативная цепочка подвела к воспоминаниям по теме данного рассказа. И эта деталь – красивый стилизованный рукописный почерк изложенных поэтических строк. Так писали только пером и чернилами. Наше поколение школяров, по счастью, первые 2—3 класса писало такими ручками-«вставочками». В программе присутствовал и предмет «чистописание», почти каллиграфия, но по-советски. А красиво написанный текст, замечено, помимо эстетической ценности, более полно передаёт и смысл изложенного, а порой, словно иероглиф, наполнен бОльшим смыслом. А теперь, наконец, перейдём и к школьной медицине тех лет.
Чернильницы для подобного письма представляли собой небольшие пластмассовые стаканчики, устанавливаемые в специальные отверстия верхней плоскости школьных парт. Потом появились и усовершенствованные «непроливайки». Все их дежурный по классу в перерыве должен был наполнить чернилами из стального эмалированного чайника с длинным носом. Во время очередной потасовки брызги чернил из этого чайника случайно попали автору в глаз, и он стал цвета спелой фиолетовой сливы. Испуганные одноклассники под руки доставили пострадавшего в школьный медкабинет на первом этаже. Там я оказался впервые. Внутри пахло эфиром, спиртом, стояла застеленная оранжевой клеёнкой кушетка. На тумбочке с электроплиткой кипел металлический блестящий стерилизатор для шприцев, игл и инструментов. Одноразовых пластиковых аналогов тогда ещё не производили. Застеклённый шкафчик с медикаментами стоял у окна рядом с небольшим столом. Командовала тут миловидная женщина – школьная медсестра, или фельдшер. Оказалась мамой нашего одноклассника Славы Высоцкого, участницей Белорусского партизанского движения в годы ВОВ. Уложив меня и успокоив, она руками, когда-то спасавшими раненых бойцов, при помощи ватных тампонов «отмыла» глаз чайным раствором, завершив процедуру каплями альбуцида. Для меня это было чудо – глаз прозрел и почти «отстирался». После такого знакомства никакие прививки, а это была её основная забота, были уже не страшны. В этот медкабинет периодически приходили для наших профосмотров и врачи-специалисты из детской поликлиники: окулист, стоматолог и ортопед – мама наших одноклассниц сестёр Емельяновых. После болезней мы брали тут справку об освобождении от физкультуры, что не мешало в то же время часами гонять мяч в другом месте.
До 16-летия всеми вопросами нашего здоровья занималась детская поликлиника при больнице имени Филатова на улице Чапыгина, а далее – 31-я поликлиника при больнице имени Эрисмана или при 1-м Меде, кому как нравится. В детскую несколько лет нас водили или возили на автобусе взрослые. По Кировскому, далее Пионерский мост через Карповку, мимо мебельной фабрики с мрачными кирпичными стенами («Интурист», а когда-то тов-во Мельцеров), затем сворачивали на улицу Чапыгина. Взгляд подростка задерживался на горельефах военных моряков, украшающих фасад дома ВМФ, и после этого маленький мужчина уже был обязан мужественно вытерпеть все болезненные процедуры. На обратном пути тебя провожали, словно Вера, Надежда и Любовь, три женщины с настенного панно «Дружба народов» у гостиницы «Дружба». Вход в поликлинику, а она занимала крыло больницы, находился в тупике улицы. Запомнилось наличие и второй входной двери в застеклённый тамбур-изолятор, где пришедшие больные подростки, чтобы не контактировать с уже здоровыми, предварительно осматривались и, конечно, измеряли температуру. Пожилой вальяжный гардеробщик обслуживал посетителей неспешно, а женщинам обязательно подавал пальто, при этом, помню, бабушка – дочка дореволюционных врачей, наверное, по ещё той традиции, неизменно благодарила его какой-то мелочью. На нашем участке работала замечательная внимательная врач-педиатр по фамилии Лившиц. Её кабинет располагался, по-видимому, в помещении бывшей больничной операционной, громадный застеклённый фонарь окна выходил во двор. Это помещение производило на маленького пациента сильное впечатление, и задерживаться в нём надолго не хотелось. К счастью, кроме «положенных» в этом возрасте болезней, серьёзных напастей у большинства школяров не случилось, и более сложной помощи, кроме уколов (конечно, чаще в мягкие части ниже спины), не потребовалось.
Классе в девятом состоялся «переезд» во взрослую поликлинику. Понадобилось только захватить свою медкарту и предъявить в регистратуре новенький паспорт. Там эти тетрадки, потолстевшие от вклеенных за годы бланков анализов, помещались в круглые шкафы- барабаны с вращающимися полками – и потом легко находились по адресам.
Наш участковый врач Зинаида Григорьевна «окормляла» жильцов нескольких домов, где она знала каждого по имени, условия жизни семей, кто на ком женился и кто у кого родился. Держала в голове все наследственные и хронические проблемы каждого подопечного. В нашем понимании это и был настоящий «семейный» врач. Приём длился, сколько требовалось, всегда, кроме объективных анализов, она внимательно прослушивала и простукивала грудную клетку, осматривала горло и язык, белки глаз, пальпировала живот, подробно расспрашивала. При необходимости лично отводила в кабинеты специалистов. Для лечения обычных простуд рекомендовала лишь «антигриппин и горячее питьё», антибиотики – в крайнем случае, а после выздоровления всегда контрольные анализы.
Территорию городка клиник 1-го Меда между улицей Л. Толстого и Петропавловской мы уже хорошо знали с детства. В его зелёных зонах было много старых дубов, и осенью за желудями мы бегали именно туда. Для сбивания желудей с высоких ветвей бросали вверх камни, палки, а иногда непонятно где раздобываемые новенькие сварочные электроды. Они часто застревали в листве и при порывах ветра непредсказуемо опасно падали вниз. Это была настоящая рискованная охота, недаром эти электроды мы называли дротиками.
В травмпункт поликлиники некоторые школяры попадали и раньше. Кто с повреждённой рукой или ногой, а бывало и более экзотично. Мой школьный друг попал туда с… укусом ежа! Его осенью мы обнаружили в кустах своего сквера на Кировском. Посадили в найденный фанерный посылочный ящик и понесли вдвоём, еж оказался увесистым. Видимо, испуганное животное не выдержало тревожных перемен и пустило в ход свои небольшие, но острые зубки. Потом, конечно, курс уколов, ежа на анализы. Он оказался здоровым и добрейшим существом, прожил в доме до летних каникул и был выпущен в лес под Рощино.
Проживая на улице, не случайно носящей имя Вильгельма Конрада Рентгена, мы оказались заложниками соседства с довольно опасными медицинскими учреждениями. Ведь перелезть через невысокий забор Рентгено-радиологической клиники 1-го меда труда для нас не составляло. Собирали там спелые плоды боярышника, а кто-то из наших школяров в контейнерах с их отходами обнаружил и пластины свинца, отрЕзал полоску на грузила для рыболовных удочек и щедро поделился с друзьями. А как был использован до утилизации этот свинец, можно только догадываться. Но дозиметров у нас не было. О других наших «подвигах» там умолчу.
К серьёзной медицине в школьные годы обращались немногие. Но классе в десятом один из школьных товарищей был вынужден это сделать. Пересказываю с его слов. В ВМА сразу, с каким-то энтузиазмом, откликнулись «взять на ножи». На профильной кафедре 2-го Меда имени Мечникова дали совет ограничиться массажами, специальной гимнастикой и процедурами. Оставалась последняя консультация в «нашем Петроградском» – тогда ЛИТО (институт травматологии и ортопедии), в парке Ленина (Александровском). Заведение это весьма серьёзное, половина пациентов в коридорах – многократно оперированные дети и подростки с ДЦП. Приняла его тогда профессор Василькова, уже очень пожилая, маленького роста, сгорбленная от рождения, с сильными длинными пальцами хирурга. Изучив снимки и осмотрев парня, она велела одеваться и на прощанье произнесла лишь одну фразу: «Можешь жениться, мОлодец, будь счастлив…» При чём тут жениться, ведь ещё не время, да и проблема была совсем в другом? А мудрость этого лаконичного ответа мы оценили с ним спустя несколько десятилетий за бутылкой коньяка при встрече.
Пишу по памяти, конечно, о лучших, запомнившихся на долгие годы наших врачах той поры. Безусловно, и у них случались досадные промахи. Но, в целом наши Айболиты сделали всё, что было тогда возможно, и ничто не мешало аккуратно и поступательно улучшать ту «заботливую» медицину, наполняя её современным оборудованием и медикаментами, не разрушая наработанное десятилетиями.
ТО (техобслуживание) зубов наши школяры проходили сначала в детской поликлинике, потом в школьном кабинете, а в старших классах уже и во взрослой районной № 17 на улице Рентгена. Она до сих пор расположена в чудо-особняке инженера-путейца, одного из руководителей железнодорожного строительства дореволюционной России Сергея Чаева, архитектурной «жемчужине» северного модерна, как витиевато, но красиво пишут искусствоведы, «перетекающего в русский авангард». Замечательный архитектор В.П. АпЫшков декорировал здание снаружи опоясывающими панно по мотивам древнего Парфенона. После входной двери с мелкой расстекловкой каждый попадал случайным просителем в сказочный дворец. Насколько было оправдано в таком особняке размещать стоматологию – большой вопрос. Но коллектив не виноват, и даже в блокаду не призванные на фронт сотрудники работали здесь без отопления, используя бормашины ножного привода. Нам нравилось ходить туда, вернее, роскошь интерьеров скрашивала проблемные моменты посещения стоматолога. У пациентов, ожидающих очередь в коридоре, наблюдалось настороженное сдержанное почтение к сохранившимся остаткам удивительного убранства помещений особняка. Кто-то, может, и сообразил, что это когда-то было чьим-то, «национализировано», а попросту отнято у владельцев. Последней хозяйкой этого, тогда загородного, дома была прима-балерина Мариинки Трефилова. Потом в изгнании, будучи уже ветераном сцены, она вынужденно дотанцовывала в европейских дягилевских антрепризах, и последнее выступление в 26 году каким-то образом совпало по времени с передачей особняка под стоматологию.
Проживая рядом с семейством, редкая фамилия которого с Петровского времени прославилась в истории России и Петербурга, с удивлением как-то услышал о продаже на торгах города особняка, подобным образом реквизированного и у их предков. Подскажет ли кто ещё одну страну мира, где возможны подобные юридические казусы? Остаётся надеяться, что появится и такой Айболит, что вылечит как-нибудь и разруху в наших головах.
С самых малых лет, оказываясь у врача, мы испытывали сложные чувства, но главным было смирение, которое не у всех возникает даже перед образАми. Так затихают перед вынужденным посещением ветеринара и даже самые «отвязные» домашние животные. Какое-то чутьё подсказывало, что эти визиты не просто к доктору-человеку, а свидания со знаками судьбы, ведь при этом можно было узнать и о весьма тревожных перспективах. Обегая в своих беззаботных играх территорию больничного городка 1-го Меда, мы встречали пациентов стационаров, гуляющих в линялых казённых халатах, часто в бинтах и на костылях, а то и хуже. Не упустили мы своим вниманием и здание больничного морга. Так, не специально, у нас, уже подростков, формировалось представление о хрупкости и бренности человеческого тела, конечности его бытия. Один из самых трудных, драматичных вопросов был: а что будет, если не станет и тебя? Перед автором впервые он возник внезапно лет в семь, когда, съезжая по скользкому лакированному поручню перил, чудом не упал в пролёт лестничной клетки с пятого этажа. Это сегодня мы знаем:
Что было – уже есть, и чему быть – уже было.
Царь Соломон. Экклезиаст
Одним словом, понимание неизбежности обращения к медицине укрепляло уважение к носителям врачебных профессий, нашим Айболитам. Они работали тогда честно, ответственно и профессионально. Как жаль, что большинства уже нет.
7.2. СКОРЫЙ ДОКТОР НИКОЛАЙ ХЛЕБОВИЧ
Из кедровой доски несказанной текстуры,
Из взволнованной свили слоёв смоляных
Мне забрезжат однажды скупые фигуры
Дорогих и ушедших, любимых моих.
Всё волною резной оплетётся в два круга,
Чтоб в сумятице линий увидеть не вдруг
Две неясных фигуры, подруги и друга
С горькой пластикой губ и опущенных рук.
Евг. Курдаков
Наш опытный и давний участковый врач, осмотрев уже неделю угасавшую бабушку, благодаря которой смогла выжить в блокаду моя мать, потрогал пульс и тихо сказал: «Медицина тут бессильна, завтра с утра зайду составить акт о кончине». Коля, измочаленный суточным дежурством на скорой, был у меня через час. Небритый, голодный, он принёс пару флаконов с какой-то жидкостью, одноразовую систему…
С первого раза попал в давно невидимую вену, предварительно примотав изолентой к стойке торшера принесённые флаконы с лекарством. Минут через 20 на щеках появился румянец. Он подарил ей и, конечно же, мне ещё пять лет ее жизни, позволил дождаться рождения правнука.
В 1959 году мы, первоклассники, оказались с ним в одном классе школы № 69. Он был чудаковатым, с непропорционально крупной головой, и казался давно повзрослевшим. Был обидчив, но отходчив и великодушен. Не участвовал в мальчишеских играх, потасовках и озорствах. Я никогда не видел его с мячом, хоккейной клюшкой или на коньках. Зато он прослыл ходячей энциклопедией, и это обеспечило авторитет у одноклассников. Услышав, что я, начитавшись Тура Хейердала, хотел бы с аквалангом изучать подводный мир океана, он тут же на парте вылепил из пластилина подобие осьминога и объяснил, где опасный клюв и нервный центр, в который того можно поразить в случае нападения. Дома у него жили коты, собаки, аквариумные рыбки, черепахи, попугаи и даже кролик. Об устройстве живого мира от улитки до вымерших динозавров он уже тогда знал всё. И если согласиться с тем, что доктор из врачебной династии – это важный козырь его профессионализма, то на руках у Коли были сплошные тузы. Судите сами: дед, профессор Н.В. Голиков – завкафедрой физиологии ЛГУ, отец и дядя – доктора наук, мама – кандидат, все – биологи. И это не где-то и когда-то, а здесь, рядом, все за чайным столом.
Уже в школьных походах он мог извлечь впившийся в палец товарища рыболовный крючок, тут же вскрыть нарыв, используя перочинный нож или даже острый край консервной банки. К счастью, йод в походы брали всегда. В 1-м меде он учился легко, хорошо владел гитарой, благодаря этому был всегда душой компаний. Играли вместе с А. Розенбаумом в институтском ансамбле, вместе потом оказались на 1-й Петроградской подстанции скорой помощи.
И доктором там он стал уникальным. Сложный интеллект с нелинейным мышлением и каким-то своим лабиринтом поиска истины. Он лечил, нет – спасал жизни «здесь и сейчас», не перекладывая это на других, всегда стремясь выиграть дорогое время. Порой это было за гранью дозволенных методик и вопреки здравому смыслу. Но почти всегда побеждал. Его риски базировались на тонком понимании устройства живого организма, законов физиологии, порой и просто на интуитивном ощущении спасительной траектории действий. Он успел поработать и хирургом в Крестовской больнице, и в районных поликлиниках, лечил людей и животных. И везде твёрдая, точная рука, нестандартный подход, отзывчивость, сострадание к пациентам.
В моей памяти Коля – это невероятный, но в его лице гармоничный, синтез чудака-энциклопедиста Паганеля и бесстрашного виртуоза Паганини (недаром тёзка). Он постоянно перечитывал Диккенса, смеялся над отдельными его местами, кто из нас способен это даже оценить? Под рукой всегда были писатели-фантасты: К. Саймак, Желязны, Г. Гаррисон… Помню, фильм «Рукопись, найденная в Сарагосе» он смотрел в кинотеатре 12 раз, каково? Наверное, это подпитывало его, давало силы в изнуряющей работе, сопряжённой с высокими рисками, где на кону жизнь и смерть людей.
За годы работы на скорой он побывал по вызовам, наверное, в каждой пятой петроградской семье. Сколько спасенных жизней! На улице и даже на наших товарищеских мальчишниках в Пушкарских банях его узнавали, здоровались, благодарили.
Как оказалось, Смерть, с которой он, как доктор, постоянно вёл непримиримое сражение, не прощает тех, кто вынуждает её хотя бы временно отступить. Цепь трагических происшествий с ним привела к ежедневной борьбе с нестерпимыми болями. И только забота и молитвы супруги и замечательных сыновей продлили, насколько было возможно, его дни.
Но жизнь продолжается, и, если сегодня набрать в Яндексе «хирург Хлебович», на вас посыпется ворох благодарных отзывов о работающем и ныне докторе. Сын принял эстафету от отца. Значит – не пропадём!
8. ОТДЫХ ЗА ГОРОДОМ
Каждое лето наши школяры кто где отдыхали, «набирались сил», наверняка, и ума. Многие летом заметно подрастали, в следующие лета другие вытягивались и догоняли. Девочки обретали волнующие формы. И ещё майские «укусы пчелы» в конце августа уже торжествовали налившимися упругими бутонами так, что, встречаясь перед началом учебного года, порой возникало смущение и пока ещё неготовность общения на таком уже взрослом языке. Но извечные процессы, конечно, запускались. Автору посчастливилось, будучи школьником, побывать в спортивном и пионерских лагерях, в деревне у прадеда, на снимаемых летом дачах, на Черноморском берегу в Сочи и даже в городском летнем лагере. Попробую вспомнить самые яркие и дорогие эпизоды той поры. Надеюсь, наши читатели смогут обнаружить в этих заметках что-то и своё.
8.1. НА ДАЧЕ В ЗЕЛЕНОГОРСКЕ
Городок Зеленогорск, ранее Териоки, в ту пору, наверное, посёлок, можно назвать столицей Северной Ривьеры – побережья Карельского перешейка вдоль Финского залива. Снять дачу в Зеленогорске в 62—65 годах было дороговато, частных дач в полном смысле было немного, да и сдавались они редко. Доступны были комнаты в малоквартирных деревянных, одно – двухэтажных домах, часто «трофейных», довоенных, стильной архитектуры. Владельцы этого скромного жилья при сдаче его на лето перебирались вместе с домочадцами в хозпостройки, почти сарайчики, лоскутно покрытые выцветшим толем и стоящие в глубине двора. Кухонь с водой не было, «удобства» во дворе. Приходилось искать на сезон керосинку или керогаз со слюдяными смотровыми окошечками, пятилитровый оцинкованный бидон для керосина, пару вёдер для воды и, наверное, таз или корыто.
Телевизоров и холодильников тогда ещё не было, вернее, холодильник «Ленинград» с крошечным нутром уже торжественно стоял на городской кухне, но был неподъёмным и неприкасаемым. Что ещё было необходимо здесь ленинградскому подростку? Желательно – велосипед, удочка, перочинный нож, ну и мяч. Главное, чтобы постоянно или сменяясь мог жить кто-нибудь из взрослых. Друзьями, такими же дачниками, обзаводились уж тут на месте. Ну а местные пацаны, дети хозяев сдаваемых помещений, рабочих и обслуги многочисленных санаториев и домов отдыха, были просто класс. Некоторые не забылись до сих пор.
В то время по Зеленогорску в сторону Финского залива протекали несколько ручьёв-речушек. Они журчали на каменистых перекатах, лучи солнца просвечивали толщу воды насквозь, играли золотыми бликами на песчаном дне. Дно было живым. Неспешно шевелились домики рачков-ручейников, именуемых шитиками, сновали стайки серебристых рыбок-колюшек. Их мы ловили даже на застёгнутую английскую булавку на нитке и без наживки. Конечно, для местных кошек. В подводных норах нависающего берега старой галошей можно было поймать похожих на змей миног и даже раков. Удачливым рыболовам попадалась на удочку и речная форель.
Местные мальчишки были изобретательными, рукастыми и нас многому научили. Вместе мы из где-то раздобытых досок построили лодку-плоскодонку. Щели смолили строительным битумом, разогретым на костре в старом ведре. Черпаки – из консервных банок на палках-ручках. Каждая капля этой «адской» кипящей чёрной субстанции, попавшая на кожу, вызывала ожог, волдырь долго не заживал. Готовую лодку спускали по нашей речке до залива, перетаскивая вручную на перекатах и заваленных упавшими деревьями участках русла. Продирались сквозь кусты черёмухи, коринки и молодой рябины.
Бегали и на стройки, где трудились отцы и старшие братья наших новых друзей. Наблюдали их ловкость и мастеровитость в работе с инструментами. Запомнилось и «ноу-хау» – при небольших травмах и порезах отойти в сторонку и пописать для стерилизации на рану.
В дождь собирались на веранде со вставками модной тогда ромбовидной разноцветной расстекловки. Играли в настольные игры, чаще в лото с деревянными бочонками-номерами. Балагурили, обменивались шутками, историями и анекдотами. Присутствие девочек придавало этим посиделкам приличие и пока непонятные волнующие смыслы.
«Люблю цветные стекла окон
И сумрак от столетних лип,
Звенящий дачный птичий гомон
И половиц подгнивших скрип…
Люблю знакомый книжный запах,
Гитар вечерний перебор,
В стеклянных невысоких шкапах,
Как в горке матовый фарфор.»
Вл.Набоков
Добыча керосина обычно лежала на подростке с велосипедом. На поляне вдали от строений свой пустой бидон занимал очередь в веренице подобных. Час-другой ещё можно было быть свободным, успеть сгонять за дефицитным тогда в дачном городке брикетом мороженого – сливочного, в вафельных «обложках». Главное было – не опоздать к приезду цистерны-керосиновоза.
Жаркие солнечные дни обычно проводили на берегу залива с песчаными дюнами, поросшими осокой и ивняком. Пляжем это было назвать трудно, везде много камней разных размеров и форм. Такой же и вход в воду, пахнущую тиной и водорослями. Дойти до мест с нужной глубиной можно было, петляя по колено в воде между замшелыми валунами, засиженными чайками. Купались до посинения и дрожи. Обсыхая на горячем песке, кто-то доставал потрёпанную «запретную» колоду карт. Сложных игр тогда не знали, только в «дурачка» или «секу». Вдыхали разогретый сосновый ладан смолистых стволов.
«Чем жарче день, тем сладостней в бору
Дышать сухим смолистым ароматом,
И весело нам было поутру
Бродить по этим солнечным палатам!
Повсюду блеск, повсюду яркий свет,
Песок как шелк… Прильну к сосне корявой
И чувствую: мне только десять лет,
А ствол – гигант, тяжелый и шершавый.
Кора груба, морщиниста, красна,
Но так тепла, так солнцем вся прогрета!
И, кажется, что пахнет не сосна,
А зной и сухость солнечного света.»
Иван Бунин
На залив ездили на велосипедах или ходили через территорию военного санатория. Он находился прямо в сосновом лесу, корпуса и служебные помещения размещались в одноэтажных, ещё финских строениях – небольших домах из деревянного бруса в стиле северного модерна. Во время тихого часа постояльцев тут можно было поиграть не только в пинг-понг, но и покатать настоящие костяные шары на взрослом бильярдном столе, обтянутым сукном бутылочного цвета. Особое наслаждение доставлял глухой, тягучий, «благородный» звук соударяющихся шаров. Отсюда нас никто не прогонял, и пожилые ветераны-отставники с радостью брали с собой посторонних мальчишек на выездные экскурсии в Выборг или Линдуловскую рощу, предположительно заложенную ещё Петром для выращивания лиственного элитного корабельного леса – материала для изготовления судов российского флота той поры.
Замечательный центральный парк городка был напоён беззаботным счастливым томлением отдыхающих из соседних санаториев и домов отдыха. Много роскошных цветников, аттракционы, колесо обозрения, лодочная станция. Вечером, с наступлением сумерек, людское возбуждение сгущалось у летней танцплощадки и кинотеатра под открытым небом. Почему-то запомнился увиденный там, конечно, со взрослыми, драматичный фильм «Чрезвычайное происшествие» с молодым Вячеславом Тихоновым. Несколько советских моряков торгового судна попадают в Китайском море в плен к чан-кайшистам. Их вождь – военный и политический деятель Китая первой половины 20 века, генералиссимус и глава Тайваня, как я узнал много позже, был соратником и продолжателем выдающегося китайского политика Сунь Ятсена. Но ведь наш сосед, профессор Геронтий Ефимов, преподававший тогда в ЛГУ, как раз и был специалистом, исследователем деятельности Сунь Ятсена! Ведь это на его «Победе» ГАЗ М-20 мы добирались на зеленогорскую дачу с нашим скромным летним скарбом.
«Победой» назывался тогда и ещё один кинотеатр городка. Он размещался до 96 года в здании бывшей Лютеранской кирхи Преображения Господня. Здание похоже на старинный зАмок стиля модерн, точнее – «финского национального романтизма». Одна из бабушек автора, дочка мастера мебельной фабрики Мельцеров в Петербурге, начиная учиться в гимназии на нынешней улице Мира, тогда Ружейной, нашей Петроградской, до начала Первой мировой ходила со своей мамой в Лютеранскую кирху св. Марии, что была неподалёку, на улице Кронверкской. Церковь была деревянной и изумительно красивой. С началом Первой мировой немецкой общины по понятным причинам не стало, и здание передали другим протестантам – адвентистам. В дни блокады кирху разобрали на дрова, а несколько лет назад на этом месте археологи обнаружили массовое захоронение «работных» людей, похоже, ещё первостроителей Петербурга.
Процесс строительства – это безусловно таинство созидания. Со своими муками и радостями творчества, тяжёлого труда и даже порой насилия. Это миссия, долг и даже азарт. Да такой, что по завершении строительства Беломорканала, оставшиеся в живых зеки-строители возмущались, что их не пригласили на открытие выстраданного детища, гидротехнического сооружения – братской могилы, возведённой в скальном грунте их непосильным ручным трудом без единого механизма. Возмущались, будто это и была единственная претензия к тому режиму.
Наш же зеленогорский труд и инициативы были, к счастью, вольными, творческими и потому радостными. Сегодня трудно припомнить, кому пришла в голову мысль сделать на нашей речке небольшое водохранилище – проточный пруд, перегородив русло земляной плотиной. Трудились пару недель. Где-то раздобыли бетонную трубу для водопропускного отверстия. Стальной лист, поднимаемый за прикреплённую проволоку, служил гидрозатвором, регулирующим выпуск воды и тем самым её уровень в пруду. Через пару дней после окончания работы наш пруд стал прозрачным до дна, наполнился искорками играющих солнечных лучей. На зеркальной поверхности плавали лишь редкие опавшие сосновые иглы. Это было счастье.
Лет 30 спустя, отдыхая неподалёку, захотелось показать это место уже своему чаду. Нас встретила вытоптанная обезлесенная местность, перегороженная обветшавшими техническими заборами, а та речка, вернее, то, что от неё осталось, превратилась в сточную канаву с дном, выстланным серо-сизой зловонной слизью. Никакой живности тут и быть уже не могло.
Какое счастье, что наши школяры успели пожить в том, наверное, тоже не совсем простом времени, но зато сегодня могут увидеть ту речку своего детства хотя бы во сне. Она и была для нас настоящим Храмом, где вместе с птицами в янтарно-золотых ветвях сосен жил Бог.
8.2. ПИОНЕРСКИЙ ЛАГЕРЬ
Перебираю в памяти эпизоды нашего школьного времени, словно оловянных солдатиков из коробки. Достанешь, повертишь так-сяк и уберёшь обратно. Как вдохнуть жизнь? Да только связно изложив на бумаге.
Дошла очередь и до летнего каникулярного отдыха в пионерских лагерях. Их было много, почти у каждого предприятия. Там побывали тогда почти все школяры. Организация и быт похожи, будто скроенные по одному лекалу. Помните фильм Элема Климова «Добро пожаловать, или Посторонним…»? Пусть и комедия, но что-то, безусловно, похожее. Немногочисленные рассказы на эту тему тоже строятся вокруг одного подобного сюжета-фабулы: внутри лагеря «подневольный» заорганизованный порядок, и поэтому скукотища, а вот если удрать, выбраться на «волю», да ещё там и отчудить – вот только тогда «материал» и становится достоин описания.
Расскажу о редком исключении. Лагерь принадлежал «небогатому» (почти как в анкете Фаины Раневской об отце-нефтепромышленнике) проектному институту с нашей Петроградской. И располагался не где-нибудь, а «за границей», в одной из прибалтийских республик тогда единой страны. Конечно, на берегу Балтики с прохладной, чистой и слегка солоноватой водой и золотыми песчаными пляжами. И, о чудо, школяр, уже успевший хлебнуть свободы летнего отдыха на вольных дачах с близкими, упрашивал отправить его в этот лагерь снова и снова, так три лета подряд.
А чудеса начинались уже при пересечении условно-пограничного тогда моста. Продукты и товары сразу заметно дешевле (другая ценовая зона), всё качественное, а главное, есть. В идеально чистых кафе и столовых вилки, ложки и ножи из полированной нержавейки (тогда редкость), в меню и фруктовый суп, и селёдка со взбитыми сливками. В тюбиках продавались мед, крыжовниковый джем и клюквенный концентрат «Космос» для приготовления газировки. Им мы насасывались прямо из тюбика так, что от избыточной кислоты распухали слюнные железы, а уши подростков день-два оттопыривались покрасневшими лопухами.
Жили посредине поляны в сосновом лесу, в больших, на 20 коек, армейских трёхслойных палатках с дощатым полом. Рядом находились и несколько одноэтажных деревянных строений для персонала, склад-кладовая белья с одеялами, матрасами и нашими чемоданами. Был и павильон, что-то вроде небольшого клуба для занятий в кружках, библиотеки и концертно-танцевальной комнаты с колченогими стульями. Столовая располагалась вообще в другом месте, минутах в 10 ходьбы по тихому посёлку. Воспитатели – не профессионалы-педагоги, а вероятно, сотрудники института, решившие «раздвинуть» свой летний отдых. Поэтому лес и взморье были «нашими», да и в поселковые магазины или даже с кем-то из взрослых в кино отпускали без проблем.
Случались и походы на арендуемом директором лагеря речном судне в необитаемую погранзону. Директора мы прозвали «Коротенько», этим словом он всегда обнадёживал нас, начиная каждый раз свой очередной нескончаемый спич с трибуны. Накануне получали сухой паёк и банки тушёнки на несколько дней. За все те годы клещей в лесах никто не встречал. Посещали и местный допотопный рыбозавод, где из выловленной колхозными траулерами балтийской кильки производили золотистую ароматную копчушку, шпроты и кильку в томате. Что-то в лагере и немного напрягало. Например, липкий въедливый запах щедрого хлорирования в уличных туалетах. Вечером, чтобы возвратиться в танцзал, приходилось долгое время «выветриваться».
Первая возможность так, пусть с условным, но с уже понятным смыслом, прикасаться к девочкам в танце, волновала подростка новой реальностью. А публичность придавала некой остроты и даже, похоже, каких-то обязательств. Танцевали под пластинки с одобренными мелодиями и исполнителями. В основном были танго, «медляк», а под «…я пушистый беленький котенок…», исполняемый вокальным квартетом «Аккорд», разрешался даже твист. Ритм подходил. Прилетела и финская «летка-енька», распространявшаяся по соседним лагерям со скоростью эпидемии гриппа, как впоследствии и «ламбада». Именно на танцах чуть задержавшийся взгляд давал повод будить воображение и осмысливать перспективы. На пляже, улавливая запах разогретой на солнце кожи подружки, получал ответ – правилен ли твой выбор.
Конечно, были и тематические костры на высоком берегу реки, толща которого будто насквозь «пропитана» осколками снарядов, позеленевших отстрелянных гильз и даже пробитых солдатских касок. Раскапывая эти «сокровища», натыкались и на кремниевые инструменты, орудия палеолита. Высекая ими, как первобытный человек, искры, кто-то из мальчишек, распоров бедро, оказался в больнице. Боролись и с сорняками на местных турнепсовых полях. Ну уж на тушение лесных пожаров, опасно вблизи лагеря, мы выскакивали, поднятые горнистом даже ночью. Прокопченные, работали до утра, обкапывая чем могли до песка горючую сухую подушку грунта по периметру лагерной территории. Главным же для большинства мальчишек был «тотальный» футбол на поселковом коварно-каменистом поле, зато с воротами, обтянутыми настоящей, вернее, уже списанной рыбацкой сеткой. Каким наслаждением было вбить мяч в упруго отвечавшую сетку ворот!
С живущими в посёлке местными пареньками у нас были неплохие отношения. Знали многих по непривычным именам, знакомым только по историческим и зарубежным фильмам. Никто ни разу не повздорил, не подрался. Хотя какая-то молчаливая дистанция ощущалась, это было непонятно и немного настораживало.
За победные спортивные успехи местная администрация однажды организовала нам ознакомительную поездку в их столичный средневековый город. Старый автобус доставил «туристов» в выгоревших ковбойках и с рублём в кармане прямо в исторический центр, где на высоком шпиле, символично, всегда в нужную сторону, вертелся давно состарившийся Фома. Вспоминаю этот городок «в табакерке» с большой благодарностью, ведь той краткой поездки оказалось достаточно для понимания даже советским школяром «устройства», менталитета, архитектуры, культурных символов и отношения к нам Запада. Потом во многих европейских городах всегда казалось, что всё это уже где-то видел. Местные бабушки с седыми короткими стрижками в строгих платьях с нарядными воротничками сидели днём с подругами «просто так», болтали в небольших кафе за чашкой кофе с ликером. Вспоминается сразу название старого французского фильма-сюр «Скромное обаяние буржуазии». Сюр в том, что наши их ровесницы тогда позволить себе подобное не могли, по разным причинам, да им бы и в голову такое не пришло. На тот наш единственный рубль нужно было побывать везде, что-то купить и мы, экономя на каждом шагу, случайно забегая в такое кафе, чувствовали прохладную надменность, а может, и снисходительную презрительность этих пожилых «заграничных» Шапокляшек.
В последнее лагерное лето, уже в предельно взрослом отряде, иногда в дождливый день забредал и в библиотеку. Фантастика и приключения всегда были кому-то и давно уже выданы. В руки попала потрёпанная книжка для молодёжи с художественным произведением о «героической романтике революционных событий в Петрограде 1917 года», точнее – о борьбе с контрреволюцией, как говорили тогда: «с контрой». Читалась как приключения, как детектив. Автор увлечённо, с восторгом повествовал о революционных событиях в городе, сыпал реальными событиями, именами, названиями улиц, дошёл и до нашей Петроградской. И тут я вдруг похолодел. Описывался эпизод ареста и бессудной (конечно, праведной, справедливой, по мнению автора той книги) кровавой расправы над группой почти мальчишек, гимназистов и лицеистов-александровцев в саду, позже, похоже, символически названного Дзержинским, на Каменноостровском проспекте у Малой Невки. Сегодня на архивных фотографиях можно вглядеться в их лица. Они могли быть нашими детьми и внуками, друзьями, это могли быть и мы, отучившись в стенах нашего учебного заведения лет на 50 раньше. Так ли было на самом деле, сегодня можно узнать из дневников Гиппиус. Тогда книгам мы верили, да и придумать такое всуе трудно.
Ныне это вновь Лопухинский сад Петербурга. Но в то советское время, посещая находившийся здесь в здании бывшей дачи Василия Громова, Дом пионеров, каждый раз «спотыкался» об установленный в саду памятник этому Железному Дровосеку. А кто стал тем расходным «лесом», пусть каждый определит сам, по своему пониманию случившейся величайшей драмы Отечества. После той книжки на этюды акварелью с друзьями, учениками студии ИЗО, я в этот парк больше не ходил, всегда отпрашивался у преподавателя по разным предлогам. Ведь нахождение памятника так неуместно именно тут, а не в каком-то железнодорожном тупике, лишь подтверждало достоверность событий из той книги. Иезуиты позавидовали бы. Кто-то сообразил его ныне убрать. По бокам постамента памятника, помню, были выполнены стилизованные рабочие инструменты и железнодорожная стрелка, которых руки этого господина при жизни ни разу не коснулись. Так и стоял тут десятилетиями со знакомым «добрым» прищуром 50-летний забронзовевший бетонный старик, почему-то именно «железнодорожник», видимо, это и было главным делом его жизни – «переводить стрелки» на дорогах, построенных ещё той, ненавидимой им, Россией.
Мы же, советские школяры 60-х, конечно, были счастливы в своей скромной, но в целом благополучной и беззаботной жизни, в неведении многого, происходившего в стране. И «всегда будь готов!» уже было для нас скорее какой-то безобидной ритуальной инсталляцией из давно пропылившейся ваты.
А возвращение после летнего лагеря в большой город всегда было радостным. Мы просто упивались подзабытыми за лето привычными звуками потока машин на Кировском, ароматом их бензинового выхлопа, уже осенней смене цветочного убранства городских клумб в парках, и, засыпая вечером, следили слипающимися глазами за бликами на потолке от автомобильных фар и светящихся уличных фонарей. Главное, ожидали встреч со школьными друзьями и соседями. Всё было в радость, и каждый день приближал взрослую жизнь, от которой ждали тоже только счастья. И, надеюсь, многие, слава Богу, дождались.
8.3. В ДЕРЕВНЕ У ПРАДЕДА
«Меня те рощи позабыли…
В душе остался мне от них
лишь тонкий слой цветочной пыли…
и тень печали дум моих.»
Вл. Набоков
Такое лето было всегда счастливым и помнилось долгие годы как время в заповедном краю любви и свободы. Советская, недавно послевоенная, но уже ожившая деревня Северо-Запада страны. Ещё полноводные и чистые реки, не задушенные бездумным тотальным осушением болот и торфяников – питающих водных «аккумуляторов» этих водотоков. В них тогда пока не хлынули загаженные стоки животноводческих комплексов, возводимых наспех к очередной важной дате и без необходимых очистных сооружений. Кругом, куда не глянь – ухоженные поля. Вечером – звон бОтало и приветственный рёв возвращающихся с пастбищ коров, затем, после дойки – звуки гармошки и живого пения. Утром – перекличка петухов. И даже сохранялись традиционные совместные праздники за общим составным столом на поляне, всегда в дни бывших «престольных» у каждого села. За столом много пели, а после – танцы под аккомпанемент гармониста, обычно кадриль. Мужчин после войны было мало, да и то часто инвалиды, поэтому женщины танцевали этот танец друг с другом.
На речке с запрудой работала водяная мельница, поскрипывали жернова. Под навесом рядом с напольными весами стояли мешки с мукой. Кто помнит запах свежемолотого зерна и отрубей? Нынешний хлеб стал будто «стерильным», и ими уже не пахнет. Мешки развозили на подводах. И лошади, чуя этот аромат многотысячелетней человеческой цивилизации – аромат сытости, похоже, трудились с удовольствием, будто почти «за так». До 66 года этой мукой отоваривали колхозные трудодни, позже крестьянам стали платить зарплату.
У деревенского пожарного пруда было гусиное царство. Гуси бродили и по улицам, агрессивных индюков, бывающих также тут, мы побаивались и сторонились.
На высоких гнёздах аисты без устали выкармливали потомство. После очередного скашивания зерновых они важно, не боясь, вышагивали по стерне, подбирая остатки колосков. Ведь их за это никто «не сажал». А по одной сельской легенде аист ночью, постучав в окно клювом, разбудил жильцов загоревшегося дома и спас им жизни. Нам, подросткам, тогда прививали почтение к этим красивым птицам.
В кузнице ещё стучали молотки. Подковать лошадь, изготовить ободы на тележные колёса, обручи для деревянных бочек, петли на ворота, да и несложный ремонт сельхозтехники – всё это запросто, как и много веков назад. Кузнец оказался местным Кулибиным, изобретателем. В его потёртой коленкоровой тетради были эскизы и описания более 60 собственных «изобретений» (конечно, более точно, рацпредложений). Многие агрегаты стояли уже в металле вдоль забора. Особенно гордился «окучничком», навесным устройством для эффективного механизированного окучивания картофельных ростков на грядах. Из старых списанных агрегатов собрал и вездеход-болотоход для выездов в лес за клюквой. Капот был сделан из старого оцинкованного корыта. Когда-то и он в молодости был гармонистом, но руки стали уже не те. И только изредка вытаскивал из-под кровати завёрнутую в ткань тульскую, ручного изготовления, гармонь, клал себе на колени и ласково гладил шершавыми ладонями. Потом убирал её обратно. За этот инструмент заезжие знатоки предлагали суммы, эквивалентные стоимости автомобиля. Не продал.
Мы с приятелем часто забегали и к старой, похоже, давно одинокой соседке нашего прадеда. Она всегда угощала томленными в печи сладкими, как цукаты, кусочками свеклы. Эти дольки были словно конфеты-тянучки. В избе на стене висели оправленные в рамки уже выцветшие фотографии ушедших близких. Мерно тикали часы-ходики с гирей в виде еловой шишки на цепочке. На полке печи для очередного ремонта в рядок стояли несколько пар ветхих, сильно выношенных валенок. Она без очков работала над составлением генеалогического древа своего рода. На вырванных отдельных тетрадных листах пальцами с узловатыми суставами рисовала эту схему-древо, с трудом вписывая дорогие имена. К счастью, ещё помнила судьбы своего рода и жителей села. Многие были весьма драматичны – так, что «Шекспир не прошёл бы мимо». Рассказывала, что дед и отец кузнеца Виташи – были «крепкими» крестьянами, «били масло… то ли Рижское, то ли Парижское… из кипячёных сливок». Это масло поставляли в магазин на Малой Садовой в Петербурге. Туда же в столицу крестьяне села возили мёд и выращенный выделанный тут лён.
На свои средства дед кузнеца построил тогда сельскую школу, её крышу покрыл диковинной в этих краях керамической черепицей. Здание школы стоит и сегодня, да закрыто – учеников почти нет. Нынче в распутицу немногих оставшихся уже внуку кузнеца приходится возить за несколько километров в другую школу, и тоже на своём самодельном чудо-«драндулете». Автобус проехать не может.
У прадеда к нашему приезду рядом с домом вешался гамак. За баней на отшибе паслась коза – «сталинская коровка». Этих животных так называли долгие годы: налог на личных коров был непосильным, и их держать не могли. Козлёнок свободно гулял по двору, его любили потаскать за небольшие рожки. Он упруго упирался, пятился назад, но понимал, что это игра, и, ускакивая, снова возвращался. По двору прохаживались несколько кур во главе с задиристым петухом да недовольный нашим приездом ревнивец кот.
В хрущёвские годы коров разрешили, но обложили непомерным налогом яблоневые деревья – крестьянам в садах пришлось оставить только кусты смородины и крыжовника – «северного винограда». А ведь в деревне до этого было множество редких сортов яблонь.
Прадед Иван был и остался до конца дней верующим. Причём вызывающе открыто и всё советское время. Деревенские за глаза звали его Ваня-бог. Ну, а нас, его внуков и правнуков, – боженятами. Только так, немного несуразно, в этом прозвище советские сельчане смогли вербализировать свою растерянность и недоумение перед судьбой этого скромного и одновременно мужественного человека. Оглядываясь назад в то время, понимаю, что такое его народное имя-метафора не было чрезмерным, как и у Ахматовой «мой сероглазый король…» не был главой какого-то государства.
В начале коллективизации он, как говорится, «тему просёк…» Сдал всё имущество и скот, но колхозником не стал. Это была плата за веру и убеждения. К счастью, рядом железная дорога между двумя столицами, пошёл туда обходчиком, стрелочником… Ну, а рабочего, как говорили тогда – гегемона, трогать не стали и не «прикопались» ни к одному из семерых детей. Железная дорога стала его спасительным Ковчегом, можно сказать – воплощенным Спасом, укрывшим от разгрома все семейство. Так и прожил, молясь дома, ходил к закрытой тогда церкви Параскевы. Часто брал кое-кого и из нас. Свои взгляды никому не навязывал, не занимался прозелитизмом или миссионерством. Но на лесной дороге, когда мы, соревнуясь в дальности, плевали сквозь зубы, получали от него затрещины: «…ведь и по этой дороге, возможно, ходил Бог…» – говорил он. Местные власти, похоже, тоже не смогли «расшифровать» этого «отбившегося от стада» чудака, но радостно «прислонились», когда министерство наградило его, как старейшего железнодорожника той поры, орденом Трудового Красного Знамени. Сегодня это же «стадо» дружно наперегонки, кто-то почти с партсобраний, рвануло в противоположную сторону, но «отбившихся», как всегда, не жалует, хотя ими считает уже совсем других.
В конце мая 41 года его ленинградские внуки приехали в деревню на каникулы. А уже в конце августа практически сомкнулась блокада Ленинграда, и мальчишки остались у деда с бабушкой. Благо оккупации здесь не случилось. Наступающего сюда на Валдай врага остановили на реке Волховец, в том числе и благодаря военному гению Ивана Даниловича Черняховского. А изменение направления движения противника на столицу через болотистые старорусские ландшафты позволило выиграть дорогое время и на недели отсрочить битву за Москву. Внуки тогда выжили в нашей деревне, среди них – мой отец.
Собирался и я не раз заняться своей генеалогией, зафиксировать на бумаге имена предков. Да, боюсь, никому это не понадобится. Ушли они в вечность, и спасибо за всё. Стоят лишь пока могильные кресты на холме под разлапистой старой елью на деревенском погосте. Каждый раз, приезжая проведать, поклониться, осматриваю и свежие холмики – нет ли однофамильцев. Если бы не драмы страны, может, здесь прожил всю свою жизнь и я. Тут когда-то побывал проездом в свадебном путешествии с женой молодой Николай Рерих. Написал путевой рассказ-раздумье об этом чудесном месте, не смог сдержать своих чувств. А мы, беззаботно качаясь тогда в гамаке у прадеда, конечно, ничего этого не знали.
Как хотелось бы и сегодня оказаться у него в той давней, далёкой деревне каникулярного детства ленинградского школяра, просто обнять, а в горнице, где Богородица в красном углу, на столе из выскобленных сосновых досок стоял бы чугунок с томлённой в печи картошкой в кожуре.
8.4. СПОРТИВНЫЙ ЛАГЕРЬ ПЕТРОГРАДСКОЙ ДЮСШ В ВЫРИЦЕ
Спорт, наряду с учёбой и кружками по интересам, занимал значительное место почти у всех наших школяров. Конечно, в разной мере и формах. Большой спорт, кроме соревнований на многочисленных тогда стадионах города, мы «наблюдали» в основном ушами, по радио. Яркие, по-настоящему «зажигательные» спортивные комментаторы Вадим Синявский, Виктор Набутов умели передать радиослушателям азарт и накал спортивной борьбы. Слушая их, хотелось самому сорваться на помощь любимому «Зениту». А гроссмейстеры Наум Дымарский и Марк Тайманов ухитрялись, анализируя шахматные поединки, удерживать у радиоточки слушателей, даже далёких от этой древней игры. Всё это вкупе с фантастическими по силе образами советских спортсменов с полотен Дейнеки, Самохвалова и энергичными, «заразительными» спортивными маршами и песнями влекло нас на стадионы и в спортивные секции. Ближе всего, на пл. Л. Толстого, находилась наша Петроградская детско-юношеская спортивная школа (ДЮСШ) и стадион «Медик» на пр. Медиков, подло уничтоженный позже, как и многие стадионы города, в угоду коммерческой застройке. На нём мы, шестиклассники, заработали и свои первые два рубля. Помогали по просьбе своего школьного физкультурника проводить межзаводскую легкоатлетическую спартакиаду района.
В секторе для прыжков в длину разравнивали песок, следили за «переступом» и измеряли рулеткой длину прыжка. Нам с приятелем в помощь придали стройную, с короткой стрижкой, спортивно-сложенную девочку из соседней школы. Она жестом поднятой точёной руки сигнализировала о готовности «ямы» к следующему прыжку. Этот взмах её руки, гордая осанка и фамилия Морозова подсказали вновь обретённое ею прозвище – Боярыня. Вспомнили похожий жест, наверное, на картине Василия Сурикова с образом твёрдости убеждений и бесстрашия слабой женщины перед неумолимым катком провластного никонианства.
Школьный товарищ, почувствовав, похоже, возникшую симпатию, особенно старательно работая граблями, старался находиться к ней поближе и «зацепиться» любым разговором. Домашние телефоны были тогда редкостью, школьная жизнь врозь наполнила снова делами, и лёгкий флёр этого знакомства рассеялся, казалось, навсегда.
В конце девятого класса наш тренер конькобежной секции Петроградской ДЮСШ пригласил продолжить тренировки в летнем спортивном лагере школы в посёлке Вырица. Жить в палатках на высоком берегу реки Оредеж, белье и посуда свои: кружка, миска, ложка, вилка… Река с тёмной прохладной водой, пахнущей кувшинками и полевыми травами. На песчаных отмелях пугающе извивались живые нити «конского волоса». У станции недорого торговали петушками на палочках – леденцами из жжёного сахара. В сельпо удавалось купить и бутылку лимонада, редких тогда в городе «Дюшес» или «Крем-соды». Гуляя вечером после тренировочного дня, любовались янтарно светящейся в последних лучах солнца бревенчатой, стилизованной под скит, церковью. Какой раз убеждаюсь в неслучайности и неразрывности нашего мира, ведь, как оказалось, один из её создателей – архитектор АпЫшков – автор и особняка С. Чаева, чудо-теремка – зубной поликлиники, что украшает до сих пор родную улицу Рентгена.
Изнуряющие многочасовые тренировки на поселковом стадионе через день чередовались (для отдыха!) 10 км кроссом по лесной извилистой тропе либо 15 км по шоссе на велосипедах. Вечером купание в реке, гитара и свободное личное время. По выходным разрешалось погонять мяч. Младшие мальчишки, похоже, борцы, прикреплённые из другой ДЮСШ, вечером, озоруя, сливали всю горячую воду из баков лагерного душа и, еле сдерживая смех, из кустов наблюдали за реакцией разгневанных старших.
Наши велосипедные рейды проходили по набоковским местам: Сиверская, Рождествено, Выра, Батово. Тогда мы об этом не знали, как, впрочем, и Набокова-писателя тоже. Краем глаза отмечали лишь «благородные» контуры усадебного дома на берегу и удивительную красоту природы – Северной Швейцарии. В благодарную память о нашем земляке-петербуржце Владимире Набокове приведу несколько его строк об этих местах, написанных уже на чужбине.
«А ведь реки, как души,
все разные… нужно,
чтоб соседу поведать о них,
знать, пожалуй, русалочий лепет жемчужный,
изумрудную речь водяных.
Я там, далеко, на реке
илистой, тИнистой, с именем милым,
с именем, что камышовая тишь…
Это словно из ямочки в глине
чёрно-синий
выстрелит стриж.
И вдоль по сердцу
носится
с криком своим изумленным: вий-вью!
Это было в России,
это было в раю…
Вот,
гладкая лодка плывёт
в тихоструйную юность мою,
мимо леса,
полного иволог, солнца, прохлады грибной,
мимо леса,
где берёзовый ствол чуть сквозит белизной
стройной
в буйном бархате хвойном,
мимо красных крутых берегов
парчевЫх островков…
Дремлет цветущая влага, подковы
листьев ползучих, фарфоровый купол
цветка водяного.
Стрекоза, бирюзовая нить,
два крыла слюдяных – замерла
на перилах купальни…
солнце в черемухах.
Колокол дальний.»
Те наши велопрогулки назвал бы сегодня «путешествиями дилетантов». Такими мы тогда и были. Многого не знали – не ведали, да и в спорте были дилетантами, уже понимающими, что серьёзных успехов вряд ли тут добьёмся, и жизнь пойдёт по другой, не спортивной колее. В кавычках название одноимённого приключенческого романа Окуджавы, прочтённого уже лет через десять, рядом с другим спортивным лагерем олимпийского резерва страны в местечке Гумиста под Сухуми. Там с интересом наблюдал тренировки мастеров-гимнасток, уже чемпионов Олимпиады штангиста Василия Алексеева и боксёра Вячеслава Лемешева. Юные гимнастки, похожие на гуттаперчевых трансформеров, видимо, гормонально «запутавшиеся» из-за чрезмерных нагрузок, на общем пляже, уже имея сложившиеся женские формы, всегда загорали топлес. Застенчивость, несмотря на возраст, была атрофирована. Наверное, не навсегда. Рядом, погружая медные турки в стальные поддоны с раскалённым песком, варили кофе. И в этот волшебный аромат, смешанный с благоуханием роз, будто от щепотки зиры, кинжально врывался запах кустов самшита – запах финала животного гона в дикой природе, запах разогретых страстью тел. Живущая неподалёку старая хозяйка единственной коровы русская баба Оля выносила в корзине гранёные, покрытые чистой марлей стаканы с, казалось, ледяным мацони.
В небольшой будке-мастерской трудился пожилой сапожник, что был способен вручную сшить из пары потёртых прохудившихся лайковых перчаток чудесные детские «бальные» туфельки. Их для этой цели, чтобы порадовать юную родню, недорого раздобыл в сухумской комиссионке новый знакомый – Борис Павлович Космодемьянский. Он оказался двоюродным дядей нашей истинной великомученицы Зои. Лет 15 они с женой провели в других лагерях всего за одну из оценочных записей в его личном дневнике. Чудом выжили и потом долго не имели возможности вернуться в родной Петербург, тогда, естественно, Ленинград, из Казахстана. Вспоминая свои злоключения, он, по-стариковски сутулясь, разводил руки в стороны, ладони принимали форму ковшиков с отведёнными большими пальцами, и с недоумённой горечью повторял: «Чёртизнает…» Ворошить прошлое было непосильно.
А мы, возвращаясь с моря к обеду вместе с олимпийцами, разморённые, брели по тропинке сквозь летний базар с рядами тазов, наполненных уже истекающим густым соком лопающимся инжиром.
Похожее было и в Сочи, где оказался впервые пятиклассником – залечивать сломанную в баловствах на нашей улице Рентгена руку. Город был напоен грудным шёлковым воркованием перламутрово-пепельных горлиц. Рядом с местной поликлиникой оказался стадион, и там, к моему восторгу, наш «Зенит» готовился к летнему чемпионату страны. На уже выцветших тренировочных красных футболках некоторых кумиров ещё красовалась аббревиатура ГОМЗ. Это значило – Государственный оптико-механический завод (потом – ЛОМО, «Светлана»). Когда-то эта команда была заводской, а начинала свой путь как гордость завода «Большевик».
Вернусь в наш Вырицкий спортивный лагерь. Для товарища там случилось чудо. Встретил свою боярыню, превратившуюся за эти годы в стройную высокую красотку, всё с той же короткой стрижкой. Оказалась в группе легкоатлетов, прыгуньей в высоту, уже кандидатом в мастера спорта. Осваивала недавно изобретённый стиль техники прыжков – бабочкой, или «баттерфляй». Школьный друг, пропуская свои тренировки, днями просиживал у прыжковой зоны с ворохом поролоновой нарезки, будто зачарованный, наблюдая грацию отточенных тренировками умелых движений молодого женского тела. Сосредоточение, энергичный разбег, взмах рук и порхание бабочки, перекатом спиной. И этот завораживающий рельеф мышечной тетивы, обласканный нежным муаровым трепетом настоящих, уже женских прелестей, окончательно сразил друга. Но оказалось, что в лагере у неё уже есть свой парень, тоже легкоатлет, постарше нас года на два. Может, шрамы, в том числе и от неразделённой любви, украшают мужчин. Нам тогда это не казалось очевидным. И его боярыня-прыгунья стала (конечно, несправедливо) Попрыгуньей-стрекозой.
Каков финал? Да всё как часто и бывает. Он прожил какую-то другую жизнь, а лет через 20, по своей воле, в отличие от того же Набокова, отбыл навсегда на благополучную чужбину, но, уверен, свою попрыгунью не забыл. Как такую забудешь? Вдруг и встретятся в новой инкарнации, если это возможно. Что тогда скажут друг другу?
А возможно ли такое вообще, чтобы «девушка твоей мечты» (помните старый трофейный фильм с Марикой Рёкк) стала женщиной твоей жизни? Вот и знай наперёд – что да как.
8.5. РОДИТЕЛЬСКИЕ «ФАЗЕНДЫ»
Мысленно всегда считал объекты и территории города, если ими регулярно пользовались наши школяры, тоже петроградскими, даже если они были за пределами района. Один из таких объектов – Финляндский вокзал. Действительно, от угла улиц Куйбышева и Чапаева вообще рукой подать через мост, а так – 30-й и 6-й трамваи, троллейбус по Скороходова. Вокзал построен в 1870 году, полностью реконструирован через 100 лет с возведением в 60-х нового здания в стиле «функционализма» (то есть стекло и бетон), но зато просторно и светло. А вспомнил его в связи с волной дачного и садоводческого строительства 60—70-х годов. Получали участки и строились, конечно, деды и родители, а мы, школяры, по мере сил помогали и пользовались этими домиками на природе вдали от города для отдыха на каникулах и в выходные. В основном тогда осваивалось Приозерское направление. И несколько одноклассников оказались там (от Токсово до Сосново) счастливыми совладельцами «фазенд». Хотелось бы вспомнить несколько историй из той нашей дачной жизни школяров.
8.5.1. «ЧТО Ж ТЫ НЕ СМАЗАЛ УКЛЮЧИНУ МАСЛОМ…»
В конце мая мы с товарищем собрались использовать два выходных, чтобы съездить в Васкелово, на дачу его родителей. Финляндский встретил знакомыми вокзальными звуками, запахами карболки и подгоревших тормозных колодок, атмосферой возбуждения в очередях у билетных касс. Этот «наш» вокзал отличался от прочих. Дальние рейсы тут были исключениями, поэтому пассажиры не сидели часами на чемоданах и узлах, «ночлежек» не возникало. Запомнились выпекаемые здесь бесподобные треугольные вафли с фруктовой начинкой. Их продавали только в буфете вокзала и ларьке на перроне, цена же была вполне доступной.
Ехали электричкой, внутри вагона дубовые оконные рамы, что уже «перешли» на летний режим – внутренние вынуты. Сиденья тоже деревянные, из буковых лакированных плашек. От долгой дороги затекала спина, эргономикой тут явно не пахло.
Друг был всегда немногословен, и с ним приходилось больше говорить, чем слушать. Но к нему тянуло. А почему – я понял спустя десятилетия, вспоминая эпизод предновогоднего совместного изготовления бумажного ёлочного фонарика у него дома. В их единственной небольшой комнате коммуналки, оказалось, жила любовь. Любовь между родителями, и она, как мне, ещё первокласснику, показалось, словно нимбом укрывала их скромный семейный ковчег. Эта аура мне, подростку, была незнакома и тогда явилась откровением. Тихая ласковость матери и почти нежное, но уверенное спокойствие отца меня словно загипнотизировали и обозначили недостижимую у большинства планку личных отношений. Их теплота, изливаемая на своего ребенка, была доброй и необжигающей. С тех пор, мне казалось, часть этого нимба невидимой радугой всегда сопровождала и моего школьного товарища.
В дачном доме стояла ещё зимняя прохладная сырость. Распахнув окна, мы устроились во флигеле-кухне. Развернули привезённые бутерброды, откупорили бутылку «Ркацители», разлили по стаканам. В ногах тёрлась, мурлыкая, кошка. Оказалось, ей уже более 20 лет – и ни сезона без потомства. Жила тут круглый год, забрать в город на зиму не давалась. Подняли стаканы, и вдруг, кряхтя, в проёме двери кухни появился дед приятеля. Наверное, со следующей электрички. Внук, не желая, видимо, его огорчить, быстро нашёлся – «а мы уже чай пьем». К счастью, бутылка быстро оказалась под столом, а цвет содержимого стаканов ничем не отличался от некрепкого чая.
Утром, прихватив ведро, удочки и весла, направились к реке. Небольшая лесная речка с тёмной торфяной водой, запруженная ниже по течению, образовывала озерцо-водохранилище. Лодка, перевёрнутая на зиму, лежала неподалёку. Отомкнув замок цепи, с трудом дотащили её к воде. Солнце было жарким, рыба не клевала, и мы неспешно плыли по зеркальной глади. В размеренный мягкий плеск вёсел вплетались трели соловья. На небольшом торфяном островке с гордой осанкой замер белоснежный аист. Замерли и мы. И вдруг задетое весло, повернувшись с уключиной, предательски скрипнуло. Аист увидел нас, взмахнул крыльями и улетел над лесом. Вот почему эта строка подзаголовка из песни «профессора Лебединского» «Лодочник» теперь всегда напоминает о том досадном, но романтическом эпизоде.
Возвращались в их дом со всей амуницией через пронизанный солнцем берёзовый лесок. Под ногами мягкий цветущий ковер: перелеска, ветреница, местами медуница и пока редкие ландыши с лесными фиалками.
Как весною мой север призывен!
О, мятежная свежесть его!
Золотой, распевающий ливень,
а потом – торжество… торжество…
Облака восклицают невнятно.
Вся черемуха в звонких шмелях.
Тают бледно лиловые пятна
на березовых светлых стволах.
В глубине изумрудной есть место,
где мне пальцы трава леденит,
где, как в сумерках храма невеста,
первый ландыш, сияя, стоит…
Вл. Набоков
Уже в городе, вечером, поднялась температура. Утром участковый, видавший виды врач, не обнаружив никаких признаков известных науке заболеваний, выписал на всякий случай только димедрол. К следующему утру температура нормализовалась, и уже можно было что-нибудь почитать. В руках оказался рассказ Куприна «Ночная фиалка». Там гадалка предостерегала молодого парня от роковой одновременности трёх обстоятельств: кошачьего глаза, запаха ночной фиалки и полной луны. Кошку приятеля я вспомнил, лесные фиалки тоже, а луна?.. Босой прошлёпал к окну, отдёрнул штору – и прямо над окном сияла полная луна.
8.5.2. ТОПОНИМИКА. ОРЕХОВО, НО УЖЕ БЕЗ ОРЕХОВ
С «ответным» визитом в дни зимних каникул наведались на дачу в Орехово, что подальше от города, ближе к Сосново. В 20-градусный мороз с лыжами и несколькими пачками пельменей, по пояс в снегу, пробивались от калитки через снежный заслон к крыльцу дома и дровяному сараю. На раскалившейся от огня плите, в кастрюле с закопчёнными боками быстро всплыли готовые пельмени с опущенными туда и головками лука. А что за чудо-чай потом с нашими фруктовыми вафлями!
Поздним зимним утром с розовым рассветом выкатились на лыжах в местный хвойный лес. Тихому шуршащему скольжению по лыжне аккомпанировали лишь редкое постукивание дятла да легкий шорох ветра, заплетающегося в вершинах высоких елей. И мы в этом почти «космическом» одиночестве ощущали себя буквально посланцами землян, летящих к какому-нибудь созвездию вроде Альфы Центавра. А важно было успеть вернуться назад до почти внезапно наступающей темноты.
Для «драйва» любили скатиться и с «гор», да ещё с препятствиями и подобиями трамплинов. На наших обычных лыжах это было непросто. За таким экстримом специально иногда ездили в Токсово и Кавголово. Рельеф там позволял «оторваться» на любой вкус.
Летом, рядом с посёлком Орехово, пешком взбирались на местные возвышенности слева от железной дороги. Пробирались вверх по узкой исчезающей к вершине тропе, сквозь заросли рябины, черемухи, а главное – орешника. Наперегонки с местными белками наедались и набивали карманы молодыми молочными орехами. Запивали из ладоней родниковой кристальной водой.
«В глуши лесной, в глуши зеленой,
Всегда тенистой и сырой,
В крутом овраге под горой
Бъет из камней родник студеный:
Кипит, играет и спешит,
Крутясь хрустальными клубами,
И под тенистыми ветвями
Стеклом расплавленным бежит.
А небеса и лес нагорный
Глядят, задумавшись в тиши,
Как в светлой влаге голыши
Дрожат мозаикой узорной.»
Иван Бунин
На террасах перелесков, вдоль журчащих ручьёв, красными шапочками манила земляника.
«Как не узнать той хвои плотной
и как с ума мне не сойти
хотя б от ягоды болотной,
заголубевшей на пути.
Чем выше темные, сырые
тропинки вьются, тем ясней
приметы с детства дорогие
равнины северной моей.
Не так ли мы по склонам рая
взбираться будем в смертный час,
все то любимое встречая,
что в жизни согревало нас?»
Вл. Набоков
Нынче этого уже нет. Всё давно нарезано на участки и застроено их деловитыми практичными владельцами, лишившими, в том числе и своих внуков, счастья волшебства воли родной природы. Видимо, и тут променяли рай на шашлыки. А может, понадеялись на рай для себя в чужеземье?
8.5.3. МЕТЕЛЬ
В те годы железнодорожные платформы дачных посёлков всегда сохраняли некую теплоту человеческого присутствия. За окошечком кассы скрывался кассир, обычно женщина, она же и живое, отзывчивое справочное. И, возвращаясь с лыжами в город, конечно, легкомысленно не узнав расписания, уже закрыв дом и дойдя до станции, мы узнаём, что наш поезд только через два с половиной часа. И это на открытой платформе при морозе в минус 15. Немного подумав, кассир посоветовала добраться до следующей станции – там, с промежуточной конечной, другая электричка тронется в Ленинград на час раньше. «Пойдём по шпалам, всего-то два километра», – предложил друг. Идти, да ещё с лыжами, оказалось тяжеловато, ботинки скользили и проваливались в глубокий снег между шпал. Где-то на полпути началась настоящая метель. Ничего не видно, а главное – не слышно возможного тут грузового поезда, ведь на этом одноколейном участке он мог выскочить как спереди, так и сзади. С преодолением этого ужаса каким-то чудом добрались до станции, где нас в зале ожидания приняла спасительно натопленная «голландка».
Много лет спустя оказался снова в подобной ситуации. Решили с друзьями прогуляться в марте из Репино по заснеженному льду залива до форта Тотлебен, ближайшего из кронштадтского рубежа. Конечно, в солнечную погоду, да ещё с бутылочкой вина. Дошли легко и у памятной доски боевых итогов форта портвейном отметили подвиги русских героев. Но обратно выбрались чудом, на ощупь, сквозь молочную пелену внезапно налетевшей снежной бури.
И тогда, по колено в снегу, сомневаясь в правильности направления каждого шага и не до конца веря в достаточность своих сил, подумалось, что жизнь каждого из нас нередко чередовалась периодами подобного плутания наугад. В полном неведении обстановки, правильности своих решений и действий, а, главное, их последствий. И вывести нас из подобного плена очередной «метели» судьбы помогал, наверное, только ангел-хранитель. Как его отблагодарить?
9. ШОПИНГ ШКОЛЯРА
Школьные годы подростка – это время не только активного познания, но и, конечно, социализации, знакомства и вовлечения в структуры взрослого мира. Безусловно, такой средой нашего взросления во многом были магазины близкой нам части Петроградской. Затрону лишь некоторые из них, наиболее запомнившиеся, попробую очертить их облик, исчезнувший в новой реальности. Надеюсь, что упоминания о них не потребуют указания точных адресов. Ведь знатоки – районоведы и наши школяры, ещё не подружившиеся с «дедушкой Склерозом», при желании восстановят для себя недостающие детали той реальности. Итак.
Что могло быть более прозаичней и доступней наших булочных? Сколько их было рядом с нами? Три на Кировском, три на Большом, на Чапаева и Куйбышева, две у Сытного рынка, конечно, это не все. По оформлению выделялась булочная на Кировском проспекте, за Пионерским мостом через Карповку, почти напротив мебельной фабрики «Интурист» (до 17 года тов-во Мельцеров). Её окна-витрины многие годы были оформлены, а скорее украшены сложной композицией из фигурок, выпеченных из настоящего теста. Лучшей рекламы не придумаешь. И даже повзрослев, проходя мимо, пусть и в мороз, не мог не задержаться, рассматривая это чудо хлебопекарного дизайна.
Обычно в булочных было два отдела: продажи хлебобулочных изделий и кондитерский. Первый в те годы чаще был устроен по принципу самообслуживания. Хлеб выкладывался работниками с обратной стороны на наклонные полки специального стеллажа, разделённого стенками на отсеки. Покупатели, проходя мимо него и вдоль оградительного турникета, сами с помощью специальных привязанных двузубых вилок выбирали необходимое. Завершался этот мини-лабиринт, конечно, кассой. Из продукции вспомню лишь то, что, к большому сожалению, безвозвратно кануло в лету: батон «Солёный», плетёнка с маком «Хала», слойка «Свердловская» и уж совсем полный раритет – калач с ручкой «Ситный». Из хлебов, конечно, неподражаемая продукция Ржевского хлебозавода, заварные Бородинский с кориандром, Карельский с изюмом, Рижский с тмином. Конечно, и те, настоящие, бублики с маком.
В кондитерском отделе бывали недорогие вафельные торты и восточные сладости: косхалва, щербет, нуга, ореховые трубочки. Обязательно конфеты, в коробках и на развес. Конечно, чай, чаще грузинский, но также и плиточный, неферментированный для приготовления солёного калмыцкого напитка с жиром и молоком. Обязательно какао, изредка баночки растворимого кофе. Про пряники и сушки можно не распространяться. Купить что-нибудь в ближайшей булочной нас, подростков, посылали уже, наверное, класса со второго – третьего. Ну а дальше мы уже и сами.
Как можно кратко, спустя годы, подытожить эту тему? К сожалению, современная хлебопродукция, несмотря на большую номенклатуру для привлечения внимания покупателей (рынок ведь), не сопоставима с той по вкусовым качествам. Почему – уверен, знают специалисты. И даже «авторские», малосерийные попытки сделать «как тогда» остаются, несмотря и на «авторские» ценники, всего лишь некоторым приближением, а то и просто имитацией. Но главное, утрачена культура городской, в шаговой доступности людей, массовой торговли качественной рядовой хлебобулочной продукцией. И это при том что нынешние кондитерские и стилизованные «булочные» теперь на каждом углу.
На чётной стороне Большого проспекта ПС (Петроградской стороны), недалеко от площади Л. Толстого, находился один из наших любимых магазинов «Радиотовары». Там продавались все виды бытовой радиотехники – от радиоприёмников и радиол (в одном устройстве дополнительно ещё и проигрыватель пластинок) до магнитофонов и телевизоров. На полках и прилавках мы наблюдали происходящую на наших глазах научно-техническую революцию, электролампы заменялись полупроводниковыми транзисторами и диодами. Соответственно менялся вид электроники, вместо внушительных размеров радиоприёмников с полированными боками, часто на отдельных ножках, пришли транзисторные, некоторые почти карманные. Их можно было брать с собой в походы, на пляжи. Телевизоры, ещё не очень надёжные, стали постепенно видеть мир в цвете. Магнитофоны, сначала катушечные, потом кассетные, неумолимо вытесняли проигрыватели пластинок. Они позволяли переписывать у друзей и слушать существовавший тогда неофициальный контент: Высоцкого, Галича, Бориса Рубашкина, конечно, и битлов. Но пластинки, как говорят – винил, окончательно не сдались. И даже сегодня вы сможете купить современные пластиночные проигрыватели. Знатоки, меломаны-эстеты, считают их звучание более мягким, теплым и потому желанным. В то наше школьное время пластинки продавались тоже на Большом, за улицей Ленина. Иногда счастье улыбалось и удавалось «отхватить» Эдит Пиаф, Э. Хампердинка, Дж. Ласта, Лили Иванову. Или того больше – «Прокол Харум». В основном всё это «чудо» было производства ГДР, Болгарии или Венгрии, позже стали печатать лицензионные диски и наши. А для любителей классики, непростой музыки, например, «Весны священной» Стравинского, – милости просим, и даже без очереди. Не будем забывать, ведь Интернета тогда ещё не было. Конечно, «серьёзная» радиотехника покупалась взрослыми и довольно редко, но в магазине был ещё один, «наш» отдел – радиодеталей. Туда мы обращались часто, покупали транзисторы, конденсаторы, сопротивления и много ещё чего, что требовалось для самостоятельного изготовления радиоприёмника, чем многие из наших школяров с удовольствием тогда занимались.
Рядом находился ещё один замечательный магазин, а для нас и выставочно-музейный зал, – фарфоровой посуды, мелкой фарфоровой пластики и хрусталя. Стабильный коллектив его продавцов во главе с бессменным директором работал тут десятилетиями. Казалось, они были одновременно специалистами-технологами, товароведами, психологами и искусствоведами. О своём товаре и покупателях знали все. Ещё подростками мы иногда приобретали там в подарок на день рождения школьного друга либо чашку с блюдцем, либо недорогую фарфоровую фигурку. Проверяя посуду и вазы, продавцы неизменно тестировали их по звуку лёгким ударом деревянного карандаша. Вроде невелика наука, но в 90-е после смены социальной парадигмы в стране, уже в частную торговлю пришло много случайных людей, культура продаж специальных товаров упала. И, будучи покупателем, не раз приходилось «надоедать» недовольным неопродавцам с этой невинной просьбой.
В магазине, в своей будочке, всегда жужжал инструмент гравёра. Часто поздравительные надписи наносились на даримые вазы, чашки и блюда. К разочарованию некоторых непутёвых потомков, продать подобные предметы потом было невозможно. Но для меня лично две старые вазы с такими надписями, ещё советского хрусталя, оказались единственно ценны. Это подарки моей бабушке, преподававшей в существующем тогда спортивном техникуме на улице С. Перовской, от её учеников, ставших мастерами спорта, тренерами спортивных школ и секций города. Давно уже нет бабушки, наверное, нет и большинства её студентов. Живы и светятся теплом лишь запечатлённые на поверхности ваз слова – отражение тех благодарных искренних чувств. Могли ли тогда эти девушки-студентки предположить, что такие же добрые чувства, уже к ним, сохранит и пронесёт по жизни совсем незнакомый им внук их старого преподавателя? Так удивительно чудесно резонирует десятилетиями сохранённое доброе слово. Не ленитесь закреплять их на любых носителях, лучше «нетленных». Может, кто-нибудь добрым словом вспомнит и вас.
Особой притягательностью обладал для нас специализированный магазин «Табак» у Горьковской (похожий был и на Большом проспекте). Конечно, из-за очарования оформления и фантастических ароматов. При любом упоминании Янтарной комнаты я прежде всего вспоминаю интерьер этого табачного заведения. Его стены были декорированы лакированными панелями с хохломской росписью, излучавшими свечение золотой меди. А ароматный букет табаков всех видов и сортов от папирос и сигарет до трубочного и кубинских сигар пленял и подталкивал нас, подростков, попробовать покурить самим. Но, к счастью для многих, при этом наступало скорое разочарование. Чтобы потом отбить запах, жевали чай, кофейные зёрна, мускатный орех или сосали валидол. Но те запахи табака в их первозданном виде, тогда ещё без примесей селитры и «соусирования» прочими искусственными присадками, запомнились на всю жизнь. И оказалось, что в минуты кручины они способны на спасительную выручку. Вот рецепт (конечно, «доктор прописал»): рюмка хорошего коньяка или виски, рядом на деревянном хохломском блюдечке ароматная сигара, которую неплохо и помять пальцами. Пить и курить незачем, но обязателен тихий басистый блюз с контрабасом и бархатным саксофоном. Думаю, тут всё понятно – полчаса, и вы в порядке.
Недалеко, напротив особняка С. Витте, находился магазин косметики и парфюмерии. Подростками мы забегали туда лишь обонять эту прелесть, любовались очарованием и грацией выставленных на обозрение потрясающих флаконов. Но в старших классах были уже способны накопить на лёгкие молодёжные польские духи «Быть может» или на пенальчик туши для ресниц «Луи Филипп», а то и с фирменной золотой розой «Ланком», конечно, для многозначительного подарка своей ненаглядной.
По дороге на Кировском проспекте можно было зайти в специализированный магазин минеральных вод и «освежиться» стаканом железистой «Полюстрово», самой дешёвой, своей ленинградской минеральной воды. По желанию можно было попросить и «Ессентуки» или «Боржоми», а то и с сиропом. Минеральные воды «на вынос» всегда продавались в стеклянных тёмных полулитровых бутылках, которые можно было потом и сдать, получив обратно 12 копеек.
Теперь – внимание: с «трепетом» попытаюсь воссоздать облик давно ушедших из центра города магазинов профиля «хозтовары». Будем считать это «литературным» памятником того растворившегося в потомках времени.
Один из таких магазинов располагался на Кировском, а вернее, на Австрийской площади, тогда ещё безымянной, второй был на Б. Монетной, тогда улицы Скороходова. Кто сможет поверить, что в этих сегодня фешенебельных местах продавался в розлив даже керосин? Но главное – мастика для пола. Большие куски этой массы различных цветов, консистенции охлаждённого сливочного масла отрезались ножом и продавались на вес. Для «казённых» заведений и коридоров коммуналок обычно покупалась мастика темно-вишнёвого цвета. Для паркетов жилых комнат брали жёлтую или бесцветную. Заворачивалось это приобретение, естественно, в вощёную бумагу, полиэтилена ведь тоже ещё не было. Куски мастики разводились в нужной пропорции горячей водой в ведре, и шваброй полученная суспензия распределялась по полу. После высыхания пол нужно было натирать до блеска ухоженного ботинка. Конечно, хотел сказать вручную, нет – «вножную»: ногой со специальной щёткой с кожаным ремешком для фиксации стопы, как старое крепление на лыжах. Этим занимались полотёры, была тогда такая профессия. В нашей школе пол натирался в конце второй четверти, перед Новым годом. Позднее появились и помощники – электрополотёры с тремя вращающимися щётками. Сегодня ненужными стали и они. Также в продаже тут были электролампочки, плоские колотые куски столярного клея, сургуч, алебастр, мел для побелки потолков, гвозди и шурупы на вес, олифа и масляные краски. Для нас, школяров, тогда были интересны клей для столярки «Рапид» (ПВА тогда не было) и пакетики с пилками для ручного лобзика. Им мы выпиливали фанерные детали различных поделок, пилки были слишком тонкими и, наверное, из некачественной стали, быстро ломались, и последняя пилочка рвалась, естественно, в выходной день, когда магазины были закрыты.
Позднее в этом помещении на площади работал магазин электротоваров, и через стекло его витрин, пробегая вечером мимо, мы любовались огнями подвешенных к потолку разнообразных светильников – обязательных атрибутов домашнего уюта. Чаще всего покупали там выключатели, розетки и пробки (вкручивающиеся фарфоровые предохранители с плавкой вставкой). Появлялись в продаже югославские торшеры, люстры и настольные лампы, копирующие формы «благородной» старины, задающие качественную планку тогдашнему отечественному промышленному дизайну.
Хотелось бы не забыть и аптеки той поры. Одна была на втором этаже жилого дома на площади Л. Толстого, несколько аптек на Большом, на улице Мира, ну и гомеопатическая у стадиона Петровский (тогда имени Ленина). За исключением «стабильности» традиционной гомеопатии – подарка Парацельса и Ганемана, лекарственные средства аллопатической медицины радикально обновились. Конечно, те аптеки нужно рассматривать в контексте фармацевтики и медицинской практики той поры. Не было большинства современных эффективных лекарств. Но таблетки типа «Верин папа» и «злой папа» (папаверин и папазол из рассказа Виктора Голявкина) покупали, и они помогали. Эффективны были не только антибиотики первой генерации, но и даже в пакетиках порошковый с димедролом антигриппин. Главное ощущение, что аптеки тогда были не «ленивыми» и интересными. На полках в больших бутылях извивались пиявки, лечение с их помощью гипертонии было мягким и экологичным. Там же размещались подушки с кислородом. В каждой аптеке в рецептурном отделе работали провизоры, что позволяло врачам осуществлять лечение прецизионно точно, адресно для каждого пациента. Врачебная пропись рецепта учитывала все нюансы. Попробуйте сегодня, например, вот так запросто заказать микстуру Кватера или витамины по прописи профессора Рысса, доктора Бельского, а ведь их умели готовить в нескольких аптеках на Большом проспекте ПС, и с их помощью вылечены сотни петроградских детей, диатезных аллергиков с неизлечимыми другими средствами экземами и дерматитами. Мы же, школярами, с серьёзными болезнями тогда, к счастью, не сталкивались и покупали тут всего лишь гематоген, он дёшево заменял нам желанную шоколадку, да упаковку столбика крупных круглых таблеток с витамином «С».
Каждый год школяры прибавляли в росте, а после «босоногого» летнего отдыха особенно заметно удлинялась ступня. Требовались новые ботинки на размер, а то и на два больше прежнего. Хорошо, что внизу нашего дома на Кировском, 25 находился большой обувной магазин с детским отделом. Неплохой обувной был и на Большом и, конечно, в ДЛТ, но наш-то был рядом. На каждый день покупались ботинки ленинградского «Скорохода». К старшим классам, когда просыпалась потребность нравиться, в них стала ощущаться некоторая неловкость, стеснение, а уже хотелось своим обликом, даже без слов, воплощать посыл «…и ты поймёшь: я – то, что надо…». Именно стильные ботинки, «корочки», а не «стильный оранжевый галстук», как пел В. Сюткин, казались нам тогда убедительным аргументом своей привлекательности. И уже к классу девятому удавалось заслужить, конечно, хорошей учёбой и поведением приобретение пары «выходных» производства тоже нашей городской фабрики «Пролетарская Победа», на кожаной подошве, с более-менее модным носом. Хотя колодка и крой этих моделей были настолько «классическими», что казались производства ещё дореволюционной поры, похожие носили многие мужчины, запечатлённые на фотографиях Карла Буллы. Конечно, удавалось застать в магазине и импортные модели, они отличались фасоном, выделкой и цветами кожи верха, полиуретановыми подошвами. Чаще производства Чехии, Венгрии, Польши и Югославии. Зимние женские сапоги супер-класса поступали из Финляндии и Австрии, правда, они были дорогими, отличались весьма консервативным дизайном, молодёжь их не носила. Наш острый подростковый, а потом юношеский пытливый взгляд останавливался и на женских моделях. Воображение дорисовывало, как в них выглядела бы та «желанная» ножка. И поверьте, ничего лучше открытых босоножек, обнаруживающих заветные пальчики, мы не видели.
Обувь в те годы носили долго, минимум по нескольку лет, периодически требовался её ремонт. Ближайшая такая мастерская находилась на улице Мира, рядом с проходной фабрики офсетной печати имени Ивана Фёдорова. Внутри узнаваемо пахло специальным водостойким обувным клеем, за стеной в цеху слышалось постукивание молотков, звуки электродвигателя шлифовального круга. Опытный мастер-приёмщик осматривал принесённых «пострадавших», согласовывал объём работ и вид используемых материалов. Мелом очерчивал на подошве площадь «операции», определял стоимость, выписывал квитанцию. Простые и срочные работы выполнялись в течение получаса. Счастливчики, ожидая, сидели на жёстких диванах в носках, подстелив на пол газету. Ещё школьником-подростком не раз ходил туда получать отремонтированные ботинки. Носились они после этого так же долго, как и до ремонта.
Напротив, в полуподвальном этаже дома 26/28 по Каменноостровскому, находился большой мебельный магазин. Неплохой магазин подобного профиля был и на Большом проспекте ПС, рядом со спортивным. За стёклами окон «нашего» магазина была оформлена необычная витринная экспозиция. Небольшие, почти игрушечные диванчики, шкафы и стульчики изображали меблировку локальных жилых пространств. Мебель в те годы покупалась нечасто, и приобретение там чего-либо всегда, помнится, было небольшим семейным праздником. Доставка из этих магазинов осуществлялась на двухколёсной ручной телеге, которую катили вместе с обновой прямо по проезжей части проспектов обычно два грузчика. Мебель в ту пору была ещё полностью деревянной с фанерными вставками, нехитрым декором. В комнате долго «празднично» пахло мебельным лаком, столярным клеем и сухим деревом. И эти запахи школяр ощущал, уже входя с улицы в переднюю. Обнова надолго становилась «членом семьи». До сих пор в памяти сохранилось ощущение счастья школьника, получившего в шестом классе в подарок к очередному Новому году первый подростковый письменный стол с тремя ящиками. Подобные чувства впоследствии испытывал, только садясь за руль нового внедорожника. А купленный раскладной диван «Юность», взамен еще довоенного и не раз перетянутого дивана с валиками по бокам, стал впоследствии «соучастником» таинств, определивших драматургию и изгибы судьбы школяра.
Отдельная тема – это близрасположенные продуктовые магазины той поры. Что-то было нам там «по карману», на что-то бегали просто поглазеть. Так, не упускали случая заглянуть в рыбный магазин на площади Л. Толстого, конечно, понаблюдать за живой рыбой, плавающей в мраморном бассейне с прозрачными стеклянными стенками. Продавец сачком доставал рыбу, выбранную покупателем, и… далее «сказка» заканчивалась, ведь её требовалось для продажи оглушить деревянным молотком. Увидев эту процедуру однажды, больше в этот отдел не заходил вплоть до перепрофилирования магазина. В соседнем зале от запахов текли слюнки. Продавались все виды рыбных копчёностей, сельди всех сортов и видов засола, икра, как красная, так и чёрная, как в баночках, так и на развес.
В гастрономе дома 26/28, проголодавшись после футбольных баталий на спортивной площадке нашего сада, покупали на компанию 100 грамм самых дешёвых тогда конфет: «шоколадных» кавказских (15 копеек за 100 грамм), ирисок «Золотой ключик» или карамель «Дюшес» с «Барбарисом», а то и соевых батончиков. Это нам полноценно заменяло навязанный впоследствии уже следующему поколению мальчишек «Сникерс». В магазине стоял автомат по продаже коробков спичек, 1 копейка за штуку. Зачем они нам были нужны? Конечно, баловаться. Поджигали обёрнутые в фольгу рулоны горючей тогда фотоплёнки и, загасив пламя ногой, получали источающие едкую струю дымовые шашки – «дымовухи», которые подбрасывали в подъезды дома. Были и более опасные развлечения, о которых лучше не распространяться. К счастью, все остались живы, и никто не пострадал.
Особо радовал выбором и гастроном на площади Л. Толстого, впоследствии переименованный в «Диету». Там можно было купить фруктовое желе, самбук, печёночный паштет и селёдочное масло, рисовый с ванилью и гречневый пудинги, форшмак и буженину с ветчиной, а иногда – отварную осетрину. В складчину набирали на кулёк с сырными палочками без какого-либо глутамата и не могли оторваться. А на день рождения друга к подарку обычно покупался и небольшой торт: фруктовый с цукатами, «Подарочный» со сливочным кремом и орешками или со взбитым тонированным белком. Основа у всех них была бисквитная, всегда «щедро» пропитанная ромовым сиропом. И стоили всего около рубля.
Вспоминаю, как подростком, сильно простудившись, после пары дней высокой температуры и больного забытья, вдруг просыпаясь, просил у ухаживающих взрослых «бутербродик с булочкой и докторской колбаской». Это всегда означало, что мальчик пошёл на поправку, кризис миновал. Нынче, к сожалению, не посоветовал бы кому-либо рисковать, предлагая одноимённый бутерброд своему «сокровищу».
Наш магазин игрушек находился на Кировском проспекте рядом с парфюмерным, тоже почти напротив музыкальной школы в особняке С. Витте, ещё два подобных были и на Большом. Вспоминаю своё отношение школьника к этим безусловно «праздничным» заведениям. И, похоже, восторгов у школяров уже не было. Наверное, эти магазины были скорее для взрослых, желающих порадовать своё чадо. Мы же больше радовались, получая от взрослых нечастые тогда игрушки в подарок. Сами покупали там «по мелочи» – пистоны для детских пистолетов, бенгальские огни, да и те же пилочки для лобзиков. При том что выбор детских игрушек был очень неплохой. Кроме целлулоида (тогда ещё не было полиэтилена), игрушки делали, за исключением кукол, из металла, дерева, картона. Запомнились гэдээровские электрические железные дороги с локомотивами и вагончиками, настольные игры «Футбол» и «Хоккей», логические игры-викторины, большой парк автомобилей из металла, много кукол и мягких игрушек. Мы, конечно же, любили просто забегать в этот магазин, поглазеть на его полки.
Также заходили и в магазины галантереи, один – на Кировском 26/28 в полуподвале, другой – на Большом, рядом с Ординарной. Наш бюджет школьника позволял там быть даже разборчивым покупателем. Выбирали и покупали расчёски, капроновые ленточки, ножницы для поделок из бумаги. В памяти остался черёмуховый запах мыла «Медок» и стойкий аромат одеколона «Гвоздика». Его «от комаров» всегда покупали перед поездкой в пионерский лагерь, и старый «пионерский» чемодан той поры, чудом пролежавший на антресолях более 30 лет, сохранил тот запах. В старших классах выбирали одеколоны «Эллада», «Саша», а потом и польский «Варш». Особую «удачу» в седьмом классе испытали, обнаружив там в продаже пустые небольшие пузырьки с завинчивающейся пробкой. Они были уже из «нового» материала – полиэтилена. Спросите зачем? Брызгаться тонкой струйкой воды друг в друга на переменах, конечно, проделав в пробке небольшое отверстие!
К канцелярским товарам у нас было особое личное отношение. Мы интуитивно ощущали, что каждая чистая страница тетради даёт очередной шанс. Сначала шанс писать более красивым почерком, потом писать без ошибок, писать содержательно и связно, одним словом – шанс стать лучше. А чистый блокнот давал возможность вести даже короткие дневниковые записи, составлять планы и фиксировать на бумаге личные цели, что требовало и периодического внутреннего самоотчёта. Это тоже множило шансы и расширяло диапазон поступков. Как мы прожили этот путь, реализовали предоставленные шансы? Да, конечно, кто как. В вестибюле нашей школы рядом с бюстом Пушкина стояли два автомата по продаже тетрадей – 2 копейки, рычаг вниз до упора, и новая тетрадочка с вложенной промокашкой у вас в руках. Но в основном многое для школьного процесса покупалось в канцелярских магазинах. Ближайший был на Большом у Ординарной. Там было всё: тетради, ручки, карандаши со стиральными резинками, альбомы для рисования, чернила и тушь, акварельные краски и гуашь, кисточки, клей для бумаги, перья разных типов и размеров. Перед началом каждой четверти магазин торговал дополнительно и на улице, на выносном прилавке. Даже на морозе на этом месте (конечно без кассы) десятилетиями работал пожилой продавец-инвалид, в перчатках «без пальцев», с нервным тиком лица и руки, он идеально ориентировался в своих «беловых» товарах, и в отличие от нас безошибочно считал в уме. В этом мы частенько убеждались позже, подсчитывая недостачу в карманах.
Особенно вожделенной для школяра была тогда покупка тетради 96 листов в коленкоровой обложке, а позднее импортной перьевой ручки с поршневым набором чернил. Может, у кого-то такая ручка с давно засохшим пером завалялась ещё в дальнем ящике.
Любили мы и магазин спорттоваров на Большом. Там было всё: от спортивных маек и тапочек до велосипедов, мотопедов и охотничьих ружей. Чаще забегали купить мячики для пинг-понга и ракетки. Иногда там оказывались в продаже редкие тогда китайские мячики без шва, идеальной формы, и ракетки – мягкий «бутерброд». В складчину покупали футбольные мячи, тогда ещё с кожаной шнуровкой и отдельной камерой. Кого-то родители баловали новыми лыжами, коньками, а то и настоящими боксёрскими перчатками или спортивной шпагой с защитной маской из стальной прозрачной сетки.
Книги не относятся к вещам первой необходимости, и у каждого сложилось своё отношение к ним. Кто-то вырос рядом с заполненными книжными шкафами, кто-то в доме, где, кроме использованной газеты под разделываемой копчушкой, другой печатной продукции не видел. Конечно, книги, необходимые для учёбы, были доступны каждому. Работала школьная библиотека, ходили в библиотеку ДК Ленсовета и районную имени А.С. Пушкина. Какие при этом мотивы могли вызвать желание самому для себя купить конкретную книгу в магазине? Точного ответа не знает никто. Интерес и любовь к книге – это одно из таинств. Наши книжные магазины, включая и «Букинист», располагались на Большом проспекте ПС, позднее появился и хороший магазин «Политкнига» у метро «Петроградская». Наверное, первые покупки там – это подарки школьным товарищам на дни рождения. И несколько таких книжек, да ещё и с дарственными надписями, до сих пор бережно храню.
Бумажная, «живая» книга на личной полке для многих обладает особой теплотой, она становится твоим другом наравне с котом или собакой и даже своим видом в минуты печали или неважного самочувствия, словно успокаивая, предлагает себя на завтра и послезавтра, да когда захочешь: «так, что и нечего хандрить, мы ещё нужны друг другу, «пообщаемся» …
Тут, пожалуй, завершу воспоминания о магазинах наших школяров. Это были не краеведческие экскурсы, а воспоминания о школьном прошлом тех лет, о нашем взрослении. С годами, естественно, расширялся круг наших интересов, появлялись новые возможности, но почти все надобности удовлетворялись в разнообразных магазинах на Кировском и Большом проспектах. Нам были нужны эти магазины, и мы даже подростками были в них желанными покупателями. Там всегда было людно, оживлённо. Никто из продавцов не маялся целыми днями в пустом зале или с сигаретой у входа перед сияющей витриной. Не было ощущения, что ты им, в общем-то, и не нужен. Не было случая, чтобы, пройдя по Большому проспекту от площади Льва Толстого до стадиона, ты так и не встретил, на что потратить с пользой какие-то свободные карманные деньги. Через каждый квартал тебя согревали вывески «Булочная», «Книжный…» или «Кинотеатр». К сожалению, закрылась и до последнего державшаяся чебуречная, куда мы любили забегать уже с восьмого класса. А как памятник тому времени сохранились лишь остатки урезанной гомеопатической аптеки, ещё готовящей волшебные целительные горошки на основе молочного сахара – порой горошки последней надежды для нас и наших близких.
10. ПИСЬМО САМОМУ СЕБЕ
10.1. СУДЬБЫ ПЕТРОГРАДСКИХ ШКОЛЯРОВ
Фотокарточки, фотографии,
Я смотрю беспрестанно на вас,
Послесловия, эпитафии –
Это хроника без прикрас.
Та на улице, та на лестнице,
То ли вечером, то ли днём, –
И в каком же заснято месяце –
Ничего я не помню о нём…
Не тебя и снимали даже,
А осталось, осталось, вот –
Эта девочка у гаража,
Что лопаткой колотит лёд.
Ген. Шпаликов
Коротая в смятенной тревоге дни «ковидной» недокарантинной самоизоляции, всё чаще от своих друзей получаю эсэмэски с размышлениями не только о завещании, но и даже «волеизъявлении». Последнее оговаривает процедуру проводов, и, значит, эти мысли как никогда серьёзны. Со столь тотальной бедой наше поколение на склоне лет столкнулось впервые.
Мы, послевоенные и послесталинские школяры, вцелом прожили почти безоблачную жизнь. Многие вспоминают, правда, потерю «большой» страны, выживание в 90-е. Что тут возразишь, спорить не стану. Ведь, помнится, и сам ощущал себя будто оказавшимся в оккупации. Нынче же похоже на войну миров. Врачи и медработники —вначале почти как ленинградские ополченцы 41-го, плохо вооружённые, а кто-то и в «гражданском», без достаточных средств защиты, необходимых лекарств и оборудования.
С такими грустными мыслями захотелось перебрать свидетельства прошлых мгновений нашей жизни – фотографии семейные, близких и школьных друзей. Часть в альбомах, другие просто заскладированы в старом чемодане на антресолях. Самые старые, ещё бабушкины альбомы чудом сохранились в огне революции, бесчисленных переездах, не сожжены и в блокадной буржуйке, дождались после эвакуации в пустой, закрытой комнате общежития преподавателей Политеха во Флюговом переулке (ныне улица Кантемировская). Вот молодые, счастливые родители, может, свадебная фотография, тогда это было скромно, без белых «лебединых перьев», ведь минуло всего-то шесть послевоенных лет. Часто с бабушкой гулял ребёнком возле стадиона на Лесном, где на катке случилось их знакомство – предтеча моего появления в этот мир. Стадион был полон весёлыми молодыми голосами, гомоном азартной спортивной борьбы. Сегодня здесь обычно пусто. Такое первое судьбоносное знакомство, уверен, и является настоящим таинством, всё, что после – вопрос технический, ритуальный и, естественно, биологический.
Фотографии бабушек. Их судьбы пунктирно: слом безмятежного детства с началом Первой мировой и потоком раненых в госпитали Петербурга (даже в помещения переоборудованных городских гимназий), революция, Петроградский погром 17-го, трижды голод, дважды тиф, холера, начало Войны в 41-м, Блокада, кухни коммуналок, ужас тревоги за близких в годы репрессий, смерть мужей, детей и даже внуков. Дожили и до второго краха страны – её распада.
Деды. Один – сын «раскулаченного» (обобранного с семью детьми) обычного, работящего новгородского крестьянина. К счастью, не репрессированного по спущенным лимитам, может потому, что отдал всё сразу и добровольно. Дед выучился в Ленинграде, работал инженером-связистом до конца дней. Второй дед – сын мастера ситценабивной фабрики в Серпухове. Вот он на фотографии, мальчишечка, младший ребенок с шестью сёстрами, родителями и бабушкой (моей прапрабабушкой). Вся семья была на иждивении одного отца. Фабрика построена местными купцами Коншинами, которые закупили самые современные английские станки, рядом построили бесплатную больницу, две школы для детей рабочих. Наиболее способным подросткам владелец, Н.Н. Коншин, оплачивал учёбу в реальном училище и гимназии. Зарплата деньгами выплачивалась в половинном размере, в счёт второй половины получали голову сахара, окорок, мешок муки. Это позволяло домочадцам быть сытыми даже в семье выпивающего. Нынче фабрика (производство и корпуса) уничтожена, как и множество промышленных предприятий страны. Вот и медицинских масок возник дефицит, видимо, негде было сшить. Прадед не дожил до Октября, а мог бы повторить судьбу недовольных уже новой властью путиловских рабочих, слишком запоздало смекнувших, что произошло. Активистов вывезли за город и расстреляли, как и позже «прозревших» матросов Кронштадта.
Ещё фотография дореволюционных лет одной из бабушек, девочки-подростка с родителями. Они начинали земскими врачами в Тверской и Тамбовской губерниях. Оказались очевидцами подавления (расправы) там крестьянского восстания в 1921 году. Работали в госпиталях Первой мировой и Великой отечественной, прадед преподавал и заведовал кафедрой в медвузе, главным врачом возглавлял психушку в Мещерском под Москвой. Сегодня этого медучреждения больше нет. Оптимизация – психи есть, а «дурдома» нет, «…вы там держитесь…».
Судьба каждого из нас, каждого школяра, наверное, лишь одно из звеньев в подобной незримой цепи предков и потомков. Чем особенным могли, пусть и неуловимо, «подсвечиваться» судьбы именно наших школяров с Петроградской? Может, переплетением того выпавшего нам, в целом, мирного послесталинского времени (от Хрущёва и Брежнева до Ельцина и Путина) и, конечно, среды, ауры района города. Остальное – как у всех: детство, школа, юность, учёба, работа, семья и дети, уход старших, болезни, старость и тю-тю… Среди наших школяров не выросли министры, олимпийские чемпионы, нобелевские лауреаты или олигархи. Но так или иначе мы выполнили главную задачу жизни – родили или пытались родить детей, и если с ними потом что-то не заладилось, нашли себя во внуках, а то и в правнуках.
Теперь мысленно пройдусь по школьным коридорам, той части Петроградской нашего детства и юности, ведь эти тропки уже тогда намечали причудливые траектории наших судеб.
Мы носили значки октябрят и пионерские галстуки, собирали макулатуру, притаскивали в школу собранные на помойках пустые консервные банки. Такие разнарядки тогда периодически спускал комсомол. Банки, сваленные на полках классного шкафа, издавали благоухание, не совместимое с учебным процессом. «Комсомол» наконец что-то сообразил, и вскоре безобразие прекратилось. Но всё это было пустяками, не мешающими нам неосознанно стремиться определиться в главном – в поиске своей второй половины. У кого-то это, правда, затянулось и до седин. Сложность была в том, что неясно, где искать, как понять, что нашёл, и остановиться. В наших классах за редким исключением не сложилось потенциальных пар и взаимных обязательств. Поэтому девочки, спеша, словно парашютисты, «выпрыгивали» замуж где-то «на стороне», почти сразу после школы. За молодых лейтенантов, за парней постарше, отслуживших в армии и уже работающих. После череды таких ранних замужеств оставшиеся школяры ощутили некую пустоту, кто-то и необъяснимую обиду.
Долго не мог «определиться» одноклассник Алик Васильков. Он жил с матерью в отдельной небольшой квартирке в доме № 22 по улице Скороходова. Вход в парадную во дворе-колодце, скрипучий лифт на предпоследний этаж. После академии он стал хорошо зарабатывать, молодым инженерам такое и не снилось. Алик любил перед друзьями «шикануть», приглашал к себе на дорогой коньяк и на заоблачно прекрасной японской технике «Пионер» ставил нам фирменные (тогда весьма недешёвые) пластинки своей любимицы Мирей Матье. Думаю, так он мысленно, подобно Пигмалиону, ваял мыслеобраз своей искомой будущей избранницы, своей Галатеи, и она чудесным образом нашлась. Близкие друзья говорят, что он до последних дней называл её «моя девочка»!
Вспоминая то время, понимаю, что звукоряд эстрады тех лет тоже повлиял на наши души и судьбы. Даже сегодня что-то сладко замирает в груди от мелодий песен Демиса Руссоса, Энди Вильямса, Джанни Моранди.
Недалеко от его дома на Скороходова открыли парикмахерскую с двумя залами, туда мы часто забегали недорого подровняться «под канадку». А в парикмахерской на улице Куйбышева долго работала наша одноклассница Танечка, однофамилица известного русского композитора, теоретика цветомузыки. Пока мы, студенты, радовались остаткам скромной стипендии, она частенько возвращалась домой после работы на такси, с пакетами, полными первоклассной провизии. Своими навыками укладки и покраски женских причёсок была принята в неформальную ремесленную элиту улицы, где её клиентами были все «завы»: магазинами, сберкассой и юридической консультацией. К ней захаживали и сотрудницы районной администрации – носители подобных «статусных» причёсок, словно подобие широких лампасов генеральских брюк.
Не отставала и главный врач детской поликлиники, что располагается напротив, в чудо-особняке некогда Белозерского. С этой поликлиникой я познакомился при рождении ребенка. В её дворовом флигеле находилась молочная кухня. И так получилось, что последняя бюджетная бутылочка с детской смесью здесь досталась именно мне. Рухнула страна, обнулив все «социальные завоевания». Работница с белоснежной марлевой косынкой на голове при её выдаче, желая утешить, поделилась рецептом самостоятельного приготовления этого детского кефирчика. Но требовалось молоко, а его тоже было не достать. В поисках приходилось обегать все магазины района. Иногда выручал молочный на Кировском, между собой именуемый «Ленфильмовским», рядом с нынешней Австрийско-Собчаковской площадью. Однажды зимой, зайдя, услышал с порога громкую ругань старого посетителя. Он был одет в потёртую «аляску», в руках видавшая виды хозяйственная сумка. Седые длинные неопрятные волосы, сизый с прожилками необычно крупный нос, сиплый голос. Узнал в нём народного артиста Сергея Филиппова. Помните – «…есть ли жизнь на Марсе?» из «Карнавальной ночи»? Может, он заезжал на «Ленфильм» за пенсией. Оказалось – прямо перед ним закончился творог, и полка холодильника-витрины опустела. Вышла заведующая, но он уже отошёл к окну и, по-стариковски опустившись на низкий подоконник, заплакал.
Почти напротив молочного располагался неплохой гастроном, почему-то «Комсомольский», видимо, был площадкой производственной практики молодых продавцов. В доперестроечное время заходили туда выпить по стакану томатного сока. Его можно было по вкусу и подсолить, рядом стояла солонка с чайной ложечкой. В другом отделе покупали и немного всегда свежей, со «слезой» нарезки «Докторской».
Ближе к Скороходова, в доме, где проживала семья Аркадия Райкина, был солидный магазин тканей. Солидными были его покупатели, ведь что-то готовое обычно стоило дешевле, чем заказать в ателье из приобретённой ткани. Студентами мы всего лишь покупали здесь иногда недорогой отрез на брюки, а рядом неспешные дамы, придирчиво ощупывая рулоны тканей, веско, как на врачебном консилиуме, оглашали диковинные для нас редкие названия: габардин, бостон, креп-жоржет или шифон.
В угловом доме, почти напротив мороженицы, находилось фотоателье. В его витрине были выставлены лучшие фотоработы. Кто их отбирал и по каким критериям – не узнаем, но почему-то лет пять висела и моя детская фотография. Улыбающийся мальчик в чулках, валенках, коротких вельветовых штанишках с лямкой через плечо держит плюшевого мишку (наверное, казённого). Да, вот и она, в моём альбоме. Вроде и было-то недавно… Наверняка кто-то из наших школяров тоже взирал на прохожих Кировского со своей фотографии, висящей в этой витрине.
Нельзя не вспомнить так повлиявшие на судьбы наших школяров объекты Петроградской – станции метро «Петроградская» и «Горьковская». Сколько встреч с друзьями и знакомыми состоялось в их вестибюлях! Многие здесь ожидали своих подружек, с кем, казалось, будет хорошо вместе. Для кого-то это были свидания, для других нежданный шанс. Помните, как стояли, с расфокусом глядя краем глаза на эскалатор, пытаясь в потоке людей не пропустить свою долгожданную? С каждой порцией прибывших, бывало, нарастала и тревога от сомнения, что желанная встреча состоится. И вдруг… сердце замирало. Потом можно вместе пройтись по любимым проспектам: Кировскому или Большому ПС. Бывало, не наговориться. Если дождь – в кино. Всё равно на что, ведь смотришь не на экран. А кинотеатров рядом семь, выбирай любой.
Фотографии этого счастливого времени тоже заняли своё место в альбоме вместе со снимками старыми, что сохранились просто чудом. Нужны ли будут они кому-то в будущем? Сомневаюсь. Сколько брошенных фотографий близких осталось в осиротевших избах опустевших деревень. Сколько фотографий оказывается в городских мусорных контейнерах и сегодня.
Судьбы наших школяров, конечно, сложились по-разному. Кто-то тихо, неожиданно преждевременно уходил, когда всё ещё было впереди. Кто-то эмигрировал, в основном в США, Германию, Израиль. Там их судьбы невидимым нам образом продолжили своё кружение. Мы благодарны им за те наши школьные годы. С кем-то и сегодня поддерживаются связи. Нынче каждый вправе задать вопрос и самому себе: а мы почему здесь, не уехали в поисках лучшей жизни на чужбину? Язык – не проблема, с профессией, правда, посложней. Раньше «конвертируемыми» считались стоматологи, гинекологи и музыканты. Но их там оказалось, на удивление, в избытке. Быстрей адаптировались бухгалтеры да способные организовать, к примеру, мастерскую по пошиву форменных рубашек для разных служб. Почему каждый из наших школяров прожил всё же так или иначе – тайна, а выбор места жизни, его притяжение – это вообще настоящее таинство. Бывало, тосковали в довольстве и комфорте в зарубежье, а сколько были счастливы даже в нужде и нелёгком труде на родине.
Наши судьбы – это траектории обретения какого-то необходимого нам земного опыта, того, что требуется душе. Спасибо всем школярам за тот опыт совместного бытия!
10.2. ДНИ РОЖДЕНИЯ ШКОЛЯРОВ
«Сердцу нужно убеганье от сухой тоски земной
к отдаленной детской тайне, позабытой, но родной, -
где не нужно знать о муке настигающих расплат,
где родительские руки и любви цветущий сад, -
где, легко дыша во мраке, вечно молятся в тиши
птицы, звезды и собаки о продлении души…
Не мудрей, не спи, не старься, не устань хранить его, -
это царство-благодарство возвращенья своего…»
Евг. Курдаков
Какие праздники нашего детства 60-х были наиболее яркими и запоминающимися? Какие дни года мы с нетерпением ждали, когда без каких-либо усилий и видимых причин становились вдруг как будто интересней, любимей и дороже для близких и друзей? Разумеется, Новый год и свой день рождения, ДР. Новый год – это тоже день рождения, некий всеобщий, среднеарифметический. Ну а свой ДР, плавно приближаясь, ощущался уже за неделю. Засыпая накануне, мы знали, что проснёмся «героями», нами будут восторгаться, нахваливать, поздравлять, разрешать почти всё. Последуют и подарки, но это не главное. Повзрослев, понимаем, что твой ДР – это «заслуга» и праздник скорее родителей, и поздравлять надо в первую очередь маму. Но и для «виновника» этот день далеко не случаен. Убедился в этом однажды.
Мать разбирала документы к оформлению удостоверения блокадника. Они с бабушкой, её матерью, были перевезены по весеннему, уже истаивающему ладожскому льду чуть ли не на последнем грузовике. Шофёр, молодой паренёк, на руках занёс обеих в кабину, извинившись, что «…уж саночки-то взять не смогу…». Это оказалось их вторым рождением, а моим предрождением. На той справке стояла дата… Так ведь ровно через 10 лет, день в день, я появился на свет! Отца звали так же, как и того шофёра. Теперь внимательно смотрю на все даты родившихся и ушедших близких, многие совпадения просто потрясают, заставляют задуматься.
Дни рождения первоклашек в некоторых семьях даже тогда, в коммуналках и при хроническом безденежье, родители готовы были праздновать «масштабно», с приглашением одноклассников. Согласитесь, это был подвиг. Представьте только мытьё такого количества посуды на коммунальной кухне, где не всегда была горячая вода, а сосед уже стоит за спиной. Это всё возможно, только если в доме живёт любовь, любовь межу родителями, проецируемая на детей. Правда, были и свои прикладные сопутствующие плюсы, появлялась возможность близко, онлайн познакомиться с друзьями «виновников» в неформальной обстановке. Понять, что от кого можно ждать, и кто что сможет «отмочить», повзрослев. Итак, организовывался праздничный стол, конечно, без затей. Еда простая: салат, отварная картошка, дешёвые торты продавались в гастрономах и булочных, главное – побольше лимонада, благо тогда натурального. Танцы не требовались, для этого гости были ещё маловаты, их заменяли подвижные игры. Какой-то фоновой музыки не включали, ну не «Ландыши» же и не «Рио-Риту». Зато всё было вживую. Устраивали игры, шарады, фокусы и даже театральные миниатюры. В этом помогали старшие братья и сёстры. Ну, уж после торта с чаем, для разминки, выбегали проветриваться в наш сад.
Где-то классу к четвёртому подобные празднества в таком формате прекратились. Может, родители старели, может, дети-школяры превращались во «вредных» хулиганистых подростков. У кого-то близкие, к нашему горькому удивлению, стали уходить. Тут уж не до феерий. Но даже эти несколько лет, подаривших школярам радость таких беззаботных, счастливых, искромётных праздников в кругу друзей, и сегодня помнятся свежо, красочно и объёмно.
Сохранились и просто чудом уцелели в переездах несколько предметов – подарков школьных товарищей тех лет. Чашка, уже без блюдца, фаянсовая фигурка щенка и две книжки с детскими подписями, ещё чернилами, ручкой-«вставочкой». «Принц и нищий» Марка Твена – подарок Алика Захаревича, школьного друга и соседа по дому, с ним мы доучились в нашей школе до конца десятого класса. Вторая – тонкая брошюрка «Басни» И.А. Крылова – подарена и подписана одноклассником и моим другом той поры Мишей Шевяковым. О нем расскажу поподробней.
Он жил с родителями в коммуналке в доме 27 или 29 по Кировскому. Во двор-колодец, с проспекта левая парадная, первый этаж. Остальное круче не бывает, как определили бы нынешние пацаны – «полная жесть». Входная дверь обита уже давно ободранным дерматином, из дыр клочками торчала грязная вата-утеплитель. Звонок ещё ручной, 1—2 оборота, и за дверью вяло блямкало. На двери почтовый ящик, на который неровно приклеены вырезанные названия газет, наверное, как подсказка почтальону. Конечно, «Правда», «Известия», «Труд», «Комсомолка» или «Смена», может, и что-то вроде «Учительской» или «Медицинской». Телефона дома не было ни у них, ни у нас, поэтому забегали друг к другу без предупреждения. Дверь обычно открывала пожилая неприветливая соседка, видимо, её комната располагалась рядом. С порога встречал запах сырого подвала, подгнивающего пола и многолетнего тлена. Была ли в их квартире горячая вода, ванная комната и каково устройство туалета, я так и не узнал, старался там долго не задерживаться. Но манила одна притягательная для нас возможность выйти из квартиры через «чёрный» вход. Эта дверь была на кухне. Такой маневр позволял оказаться в смежном дворе, из которого выходили прямо на улицу Л. Толстого к нашему кинотеатру «Арс», куда мы с приятелем часто наведывались на детские утренники. Вроде невелик выигрыш в расстоянии и времени, но небольшое, а приключение, притягательное для мальчишек в таком возрасте. Как-то раз дверь открыл сам Мишка, он был взволнован и сразу буквально вытолкал меня во двор к дровяным сараям жильцов. И там сбивчиво рассказал, что кто-то из взрослых случайно опрокинул на соседского ребёнка горячий чайник, скорая только что его увезла в больницу. Эта история, рассказанная тогда другом, запомнилась на всю жизнь и, уверен, не раз спасительно выручала, предупреждая подобные риски.
В конце очередного учебного года Миша сообщил, что родители получили новую квартиру на Ржевке и он там пойдёт уже в другую школу. Что это за «Ржевка» и где это, я не знал, хотя слово мне понравилось, что-то природно-сакральное, вроде ржаного поля. Много лет спустя я пару раз прилетал с рижской практики и из псковской командировки на действующий тогда Ржевский аэродром. А заварным хлебам Ржевского хлебозавода не было равных – помните те карельский с изюмом, рижский с тмином, и, конечно, бородинский с кориандром? Знали они какие-то секреты, нынче нигде подобного не производят, несмотря на те же названия.
Пролетело беззаботное лето, и только с началом учебного года я вдруг почувствовал, что его НЕТ. Связи у нас тогда не было никакой, ни телефонов, ни Интернета, до которого оставалось подождать всего каких-то лет 45. Жизнь разлучила нас «навеки». Почему? Бог весть. Ведь и знакомство наше тоже было случайным, просто оказались в одном классе. Благодарен, что оно вообще произошло. Наверное, поэтому, направившись много лет спустя в Приютино, музей-усадьбу Олениных, вначале проехался по микрорайону города – Ржевке в сторону Всеволожска, а уже на экскурсии узнал и о частом здесь госте-постояльце той пушкинской поры – знаменитом баснописце И.А. Крылове. Вот и храню уже шесть десятков лет ту книжечку с баснями Крылова, Мишкин подарок на мой день рождения.
Так случилось, что мой друг неожиданно нашелся, нет не в сетях, там давно было пусто. Однажды я брел по делам осенней аллеей Серафимовского кладбища, и мой взор уперся в памятный обелиск на могиле Мишки, его не стало в 2008 году.
Сколько ещё лет – страниц жизни перелистнёт судьба? Тогда, школярами, мы были чисты, беззаботны и готовы прожить вечность. Хотя знаки бренности человеческого бытия наблюдали уже воочию, и не только в своей семье. До 60—61 годов в Ленинграде проводы умерших (возможно, только дома) часто проходили публично во дворах и улицах (например, и на улице Рентгена), обычно с небольшим духовым оркестром, безыскусно исполнявшим выворачивающие от тоски душу соответствующие ритуальные мелодии. Мы это наблюдали, что-то понимали и внутренне уже помалу соглашались со временем смириться с этими неизбежными «неприятностями» человеческого бытия. Конечно, в свои дни рождения тогда мы это не ощущали, словно мотыльки, что не задумываются о приближении зимней стужи. Потому-то и запомнились эти самые яркие, креативные и дорогие нам празднования ДР одноклассников тех лет.
Случайно или нет, но почти все они случились в доме 2а (теперь дом 4) по улице Вильгельма Конрада Рентгена, в бывшем доходном доме «цветочного короля» Петербурга Эйлерса. Там жили многие из наших школяров-одноклассников. Этот дом в те годы сохранял тайны и драмы 20 века страны и города. В проектировании этого стилизованного под замок дома, будучи родственником семейства застройщика, участвовал сам Лидваль. В полуподвале во дворе дома даже поздно вечером светились окна помещения школы «парикмахерского и постижёрного мастерства». Там, кроме методических учебных плакатов, развешанных на стенах, стояло и несколько манекенов с нахлобученными париками. На лестницах дома сохранялись остатки цветных витражей, расстекловка с фацетными гранями, кованые ограждения. В квартирах кое-где тускло блестели чудом уцелевшие не оторванные бронзовые накладки, краны, решётки, ручки окон и дверей. По-видимому, всё, что осталось после Петроградского погрома 1917 года. В коммунально «нарезанных» квартирах были тускло освещённые огромные коридоры, хоть гоняй на роликах. На стенах висели тазы, детские ванночки и прочий хлам. Там, будучи в гостях на одном из ДР, впервые увидел на чёрно-белом экране редкого тогда в домах телевизора «КВН» с огромной линзой, заполняемой дистиллированной водой, фильм-комедию «Весёлые ребята». Тогда это было очень смешно. Наверняка в этих коммуналках за долгие годы проживания отмучилось не одно поколение потомков и тех «весёлых ребят», что устроили ту вакханалию. А сколько их (даже авторы этой кинокартины!) сгинуло в застенках и лагерях ГУЛАГа «заботами» ещё более весёлых ребят. Вот вам и «в Греческом зале…» (кто помнит).
По мере взросления приглашение к кому-либо на ДР обретало уже другие краски и смыслы. Наступала пора обострённого осознания себя как возможного близкого друга и даже… возлюбленного. Хотелось понять, кто чего стоит в глазах своих сверстников, как себя вести, что попытаться изменить, на что рассчитывать и надеяться в будущем. Поэтому, уже кроме чего-то материального, подарок к ДР стал дополняться и цветами. Их запахи и формы цветков придавали романтические и даже слегка чувственные, эротические нотки. Представьте – вашей «весенней» красотке несёте горшочек с распустившимся гиацинтом. Кто не согласится, что его пронизывающий кристально-чистый аромат – это квинтэссенция юношеской влюбленности, не высказанная вслух клятва искренней преданности «навечно». А если вам позволили делать такой подарок в этот день ежегодно до сих пор, и это вам по-прежнему в радость, считайте, что жизнь удалась.
Нынче мы, школяры-александровцы, не только повзрослели, но вроде, как и успели немного состариться. Хотя уже не так часто, но ходим на ДР друзей, приглашаем по подобному поводу и к себе. А ведь такие товарищеские «посиделки» дают повод неторопливо заглянуть и в окоём своей души, туда, где укрылись детство и юность, вспомнить те чистые, добрые и манящие ожидания взросления, надежды и мечтания о счастье. Хотя что такое счастье, мы тогда не представляли.
Надеюсь, что наши школяры сберегли в памяти эти счастливые мгновения тех юных лет. Они ведь, словно солнечные зайчики, никогда не стареют.
10.3. «РАЗБЕГ ДУШИ» ШКОЛЯРОВ С ПЕТРОГРАДСКОЙ
…Когда-нибудь замедлить бег
и, уже не спеша,
увидеть, как берёт разбег душа.
Алиса. «Веретено»
Куплет 1: «Облака гонят в осень туман, над водой золотой караван, по лесам заплутали дожди, с ними я, до капели не жди».
«До капели…» – видимо, до ранней весны. А к кому обращение, ещё и на «ты»? Кто его может ждать: кто-то из близких или обобщенный фанат-поклонник?
Куплет 2: «Снег летит, кружит время метель. Над землей – белая канитель. По весне ливни ринутся в бой, с ними я возвращаюсь домой». Ливни – это всё же начало – середина мая, никак не ранняя весна, как же прежнее обещание – с капелью? Герой, видимо, сезонный вахтовик, но редкой профессии. Обычно отлучаются поработать на весну-лето-осень, а этот на зиму. Может, полярник? Как это связано с известным занятием автора песни? Зато стало хоть понятно, что раз «домой» – значит, ждать должен кто-то из близких.
И, наконец, припев: «Опять игра, опять кино, снова выход на бис. Плетёт судьбу веретено за чертою кулис. Когда-нибудь, замедлить бег и, уже не спеша, увидеть, как берёт разбег душа». Последняя метафора, правда – просто класс! Она прощает автору неточности, небрежность текста, хотя, может, это нарочито, для придания безыскусной шероховатости и простовато-романтической привлекательности. Также уверен, что разбег, формирование души происходит в детстве-юности, а «когда-нибудь» разглядеть её разбег удастся лишь ретроспективно, по памяти. Разбег души автора песни, её взлетная полоса уже в прошлом, дальше либо парение, либо вниз, «оземь». Для нас же вспомнить сюжеты разбега душ школяров 60-х будет ностальгическим, дорогим, для кого-то, может, и поучительным.
Не был поклонником «Алисы», несмотря на некий магнетизм, притягательность (мелодичность, энергичность, драйв) ряда её «треков». В тексты местами даже вплеталась манифестация гражданской позиции, что с годами пластично менялась, всегда не переходя некой границы. Однако наше «свидание» всё же состоялось у нас на Петроградской, в СК «Юбилейный». Оказалось, что сын-подросток, в 90-х переслушав на кассетнике весь рок-аудиоконтент, запал на «Алису». Чем-то она «зацепила», и душа паренька отозвалась. Пришлось однажды в роли охраны сопроводить его с товарищем на живой концерт фаворита. Шли по Большому проспекту от площади Л. Толстого уже в плотном окружении фанатов-завсегдатаев, диапазон возраста – два поколения. Большинство в кожанках, много металла на руках, груди и в ушах. В начале проспекта, у Тучкова моста, забежали на запахи в любимую чебуречную. Сюда, да в пивбар «Пушкарь» на Большой Пушкарской с фирменными литровыми керамическими кружками мы любили заглянуть уже с восьмого класса. Кроме мясных сочных чебуреков, истекающих бульоном изнутри, тут предлагались фирменные хазани и суп «Чанахи». «Остальное» – с собой.
Концерт-«шабаш», вернее, всё действо от милицейских турникетов с досмотром, полов туалетов СК, похрустывающих пластиком шприцов, до танцпола со взрывающимися огнями петард и файеров над головами возбуждённых наэлектризованных масс, впечатление произвёл. Слов песен было не разобрать, но это не требовалось, их знали наизусть. Энергия действа перетряхнула нутро и душу, обыденная «правильность» выбивалась децибелами, словно ковровая пыль. Это было похоже на коллективное («мы вместе!» – их девиз-бренд) торжество «отверженных»: пацанов, догадывающихся, что им в жизни-то мало что светит. Путаность и абстрактность текстов помогала адептам чувствовать себя «крутыми», сдерживать в быту невыплеснутые обиды, защититься от суровых будней, имитировала особость, что позволяло сохранять самоуважение, пусть и искусственную, недолговечную цельность и наполненность выдуманными смыслами. Но лиричность и даже местами суровая нежность отдельных сюжетов их любимых песен обнаруживала в этих ребятах доброе начало, у кого-то и светлые души. Они никогда не предпочтут «Алисе», например, «Рамштайн», хотя подобие инструментария и оформления налицо.
Свои впечатления от концерта «немцев» на «Зенит Арене» в 2019-м описала главный редактор питерского художественного журнала «Аврора» (о нём мы ещё поговорим) Кира Грозная, побывавшая там тоже с сыном. Жанр – «индастриал»-метал, тяжёлый брутальный рок. Неподражаемый харизматичный солист Тилль Линдеманн. А темы песен: низменные, тёмные грани человеческой природы, меняющие представление о многом, что знакомо и понятно, склоняющие к переоценке взглядов и ценностей. Почти как в фильмах Ларса фон Триера. В наше школьное время такие темы были под замком. Души школяров тогда воспитывали на «прекрасном», поучительном, героике отредактированных избранных новелл отечественной истории, словно берегли для отдалённого «светлого» будущего.
БольшУю роль в той воспитательной модели играли просмотры выступлений фигуристов, где наши весьма преуспевали, это, в дополнение, прибавляло и гордости. Удачей оказалось побывать в 1968 году в нашем «Юбилейном» на гала-представлении звёзд мирового Олимпа фигуристов, приехавших в град Петра (тогда Ленина) с гастрольным туром. Жемчужина, красотка Пегги Флеминг, прибыла золотой медалисткой олимпиады в Гренобле. Мы оказались рядом с барьером катка, буквально в метре от проносившихся по льду спортсменов. Не ожидали в этой близости испытать чувства, как после концерта «Рамштайн». Чувства переоценки ценностей и разочарования в идеалах. Увидели, услышали и даже обоняли обратную сторону идиллии «Лебединого озера». Хрипы дыхания, сопение, влажные подмышки, скрежет коньков и даже поругивание партнёров. Из зрительских кресел такого никогда не слышно и не видно. Это был шок, но и удивительное открытие – реальной «платы» за созидание красоты и побед.
Белоручками, правда, наши школяры не были. Обрастали обязанностями год от году. С какого-то класса ящик для картошки в прохладном тамбуре между входными дверьми квартиры передавался на попечение взрослеющего мальчика. Овощной магазин находился на Кировском, в полуподвале дома 26/28. Вход по гранитным ступеням, перила кованые, в стиле модерн. Картофель продавался как фасованным по 3 килограмма в пакеты из бежевой крафт-бумаги, так и развесным. В мешках покупали те, кто спешил. Туда работники магазина подкладывали резаные и порченые, подгнившие клубни. Поэтому вставали в очередь «на развес», где товар был виден. Картофель подавался из бункера за стеной по ленте транспортёра, наполнял корзину весов с отмеряемым гирями весом покупки, через диффузор сгружался в подставленную покупателем тару (обычно сетку-авоську). Помогали школяры и со сдачей белья в прачечные. Рядом работали две: во дворах дома 26/28 близ котельной и на улице Рентгена, во дворе дома 7 или 9. К каждой вещи пришивался несмываемый номер на матерчатой ленте. Заполнялись два экземпляра квитанции с перечнем сдаваемого. Узелок с бельём оставлялся в приёмном отделении, через неделю можно забрать – чистое и выглаженное, упакованное в пакет. Было ли это обременительным? Скорее нет, почти как игра, процесс или деловая операция, а самоуважение подростка укрепляла. Ну, а на летних дачах – добыча керосина, позже замена баллонов с газом и, конечно, молоко, разливное из больших совхозных фляг в поселковом магазине. Благо – всё на велосипеде.
Заметную роль в «разбеге» души школяров сыграли наши младшие и меньшие братья и сёстры. Это и про животных тоже. Забота о младших, слабых, выхаживание попавших в беду котят, птиц, ежей помнятся всю жизнь. Особо горькие отметины оставили драматичные потери любимцев, ведь им мы открывали свои души, а они нам, как казалось, свои.
Что-то проникало в нас тогда и из детских книг. Из сказок Пушкина, рассказов Бианки, Евгения Чарушина, Николая Носова. Потом, конечно, были книги и посерьёзней.
Незаметный, но, как оказалось, сильный разбег ускорял душу школяра и в тихом, неспешном общении с доброжелательными стариками. Редкий опыт подобного месячного общения испытал однажды, и его не забыть. В начале пятого класса все близкие разъехались на сентябрь кто куда: в санаторий, командировки. Я остался на попечении старшей сестры деда. Её муж, как и мужья четырёх сестер были репрессированы, просто убиты тем государством. Сильные, красивые, талантливые, порядочные. Она доживала тихо в маленькой отдельной комнатке, давно не работала. Днём раскладывала пасьянсы, по кругу перечитывала Голсуорси, «Сагу о Форсайтах». Закончив том, переходила к следующему, а, дочитав последний, возвращалась к первому. Получала от далёких знакомых длинные письма, долго писала столь же длинные в ответ. Заваривала кофейный напиток-микс из молотых желудей, фруктовых косточек, ячменя, цикория и иногда даже с 10—15 % натурального кофе. Фабричные пачки этого «чуда» недорого продавались тогда в бакалейных отделах всех гастрономов и булочных.
Утром перед школой она готовила мне завтрак, обычно яичницу с беконом или ветчиной, обязательно варила в ковшике какао с молоком. А в прихожей перед выходом приобнимала, провожая, напутствуя: «с Богом…» Вечером после прогулок и самостоятельно выученных уроков мы устраивались за её круглым столиком, играли в карточного «дурачка», неспешно разговаривали – просто о том о сём. За этот месяц без каких-то назиданий и поучений она незаметно привила подростку привычку каждый вечер перед сном не обходиться без стирки своих носков и трусов. Научила сопереживать и сочувствовать. Тепло этой эмпатии близкого человека заполняло душу подростка, настраивало на приятие мира. В 9 вечера, ложась спать, в полудрёме я погружался в фантастические волны радиопостановок с участием Марии Григорьевны Петровой, народной артистки РФ, диктора Ленинградского радио тех лет. Её неповторимый голос проникал в глубины души, залечивая там ссадины и ушибы, давал ориентиры взлёта.
Вернёмся к журналу «Аврора». Он, кстати, существует и ныне, редакция на улице Большой Разночинной нашей Петроградской. Здесь неподалёку когда-то родился Михаил Зощенко. Конечно, журнал уже другой. Он неизбежно стал «грантовым», потому сервильным, немного эстетским, «междусобойным». Друзья вряд ли будут выпрашивать почитать его «на недельку». А с тем мы познакомились в последние школьные годы. Это знакомство тоже помогло «разбегу» души школяров. Ведь возраст старшеклассника «звОнок» обострённым гендерным самопознанием и самоопределением. Несмотря на советское «заорганизованное» время, журнал был тёплым, живым, да просто интересным. С нетерпением ждали продолжения повестей Стругацких. Пронзительным открытием стал Вл. Насущенко, почти писатель-самоучка. Тексты его рассказов акварельны, скупые слова ювелирно точны и достаточны. Невозможно было оторваться от рассказов Ал. Житинского, помните «Сено – солома», «Эффект Брумма»? Написаны легко, словно порхание бабочки. Станислав Родионов печатал здесь свои детективы со сквозным русским «Мегре» – следователем Рябининым. И так сошлось, что в 85 году в «Лентелефильме» на улице Чапыгина нашей Петроградской был снят фильм по рассказу Ст. Родионова «Переступить черту». Режиссёру для одной из сцен понадобился и коллектив эпатажных музыкантов. Из всего многообразия питерских рок-групп той поры им и музыкальным редактором была выбрана «Алиса» со своим «Соковыжимателем». В фильме, правда, группа именуется «Бумажный змей». Это было их первое и, похоже, единственное участие в художественном кинематографе. Наверное, поэтому и «опять игра, опять кино…». Для музыкантов эта съемка тоже была каким-то разбегом их артистических душ, правда, в другом смысле. Произошедший вскоре конфликт лидеров привёл к размежеванию, и они, как говорят, «разбежались».
Наши же «разбежавшиеся» школяры, надеюсь, кроме рок-прочистки музыкальными ассенизаторами вроде «Алисы» и «Рамштайна», не забудут и, к примеру, 2-й концерт С. Рахманинова, ведь тоже с элементами почти рока (акустической имитацией колокольного звона Великого Новгорода). Их ритм, конечно, иной, но зато, как говорят знатоки, лечат не только душу, но и больную голову (если её прислонить к звучащему колоколу).
Конечно, каждый из школяров-александровцев прошел свой путь. По-разному «разбегались» для взлёта их души, но остались чем-то очень похожи. Может, благодаря той Петроградской нашего школьного детства и юности, что осталась в прошлом. Уверен, она и была их взлётной полосой.
10.4. ТРОПИНКИ СТАРЕНИЯ НАШИХ ШКОЛЯРОВ
«Черный бархатный шмель, золотое оплечье,
Заунывно гудящий певучей струной,
Ты зачем залетаешь в жилье человечье
И как будто тоскуешь со мной?
….Не дано тебе знать человеческой думы,
Что давно опустели поля,
Что уж скоро в бурьян сдует ветер угрюмый
Золотого сухого шмеля.»
Иван Бунин
Всё реже бывая на Петроградской, на улице Рентгена, испытываю чувства героя фильма «Однажды в Америке», вернувшегося в родные места спустя десятилетия. Оживают воспоминания тех чудесных лет, проведённых здесь мальчиком-подростком. Через дымку прожитого всплывают образы друзей, одноклассников, того, окружающего нас, мира взрослых.
Особенно романтически-притягательным был для нас дом № 2а (теперь № 4), знаменитый доходный в прошлом дом Эйлерса. Здесь, в больших коммуналках, жили 6 или 7 наших одноклассников. Перед сдвинутым вглубь от «красной» линии фасадом дома расположены одноэтажные «крылья», стилизованные под романтические гроты. В их полуподвальных помещениях с низкими сводчатыми окнами, выходящими на улицу, тогда располагались пункт приёма утильсырья и красный уголок. В утиль принимали тряпьё, бумагу, цветные металлы, ставшие ненужными примусы, стеклянные пузырьки от лекарств, флакончики от духов и одеколонов. В красном уголке, где собирался домком и пенсионеры для политинформаций, стояли колченогие стулья и стол, покрытый бордовым плюшем. На нём всегда подшивка газет и стопка тетрадочек еженедельника «Блокнот агитатора». Его формат, будто нарочно, идеально подходил для использования в туалетах, специальной бумаги ведь тогда не было. На крыше этих гротов по углам стояли скульптуры пухлых беззаботных мальчуганов, практически раздетых (аллегории времен года, видимо, итальянского), что в нашем климате было странным, зато весьма романтически окрашивало общение в этом месте с девочками. Барельеф Мефистофеля над порталом въезда во двор обозначал для нас некую скрытую тайну дома, познав которую, казалось, ты мог быть допущен в таинство лабиринта своей судьбы.
В тёплое время года, обычно в мае и сентябре, мы тут часто играли. Солнце с южной стороны прогревало гранит облицовки и оконных отливов, к ним было приятно прислоняться и сидеть. Весной эти уголки знакомо пахли ещё не смытой дождями городской пылью. Похожие радостные запахи источали рамы окон, впервые растворяемые в тёплые майские дни. Асфальт тротуара расчерчивался мелками, обязательно «классиками» для игр, методично стучали скакалки, мальчишки играли в фантики, соревнуясь в меткости, кидали биту. Кто-то раскачивался на ажурных кованых воротах. Тут даже играли в «чижа», что-то вроде лапты, а «чиж» – это деревянный брусочек с гранями, заострённый с торцов.
Уже тогда, не прекращая игр, мы исподволь присматривались и к старикам, конечно, необычным, нетиповым. Наверное, пытаясь с осторожностью мысленно нащупать органику человеческой жизни, почувствовать её продолжительность и оценить вариации калейдоскопа людских судеб.
Часто мимо нас, шаркая по асфальту, перемещался маленький сгорбленный старик из этого дома. Нос и лицо в склеротических прожилках, небольшая щёточка выцветших усов. В тёплое время года он был одет в белую парусиновую пару. Верхняя часть походила на военный френч, с клапанами на нагрудных карманах, горловина застёгнута. Всегда в такой же белой фуражке. В подобной одежде на старых фотографиях можно увидеть Г. Маленкова – некогда руководителя страны. Для нас этот «беляк», будто «из бывших», был словно персонаж повестей «Кортик» или «Судьба барабанщика». И, провожая взглядом его неуверенное движение, мы, подтрунивая, шептали: «да, жива ещё белая гвардия…», «есть ещё порох в пороховницах…» Потом его не стало, и только память зафиксировала образ и неразгаданность судьбы этого одинокого человека.
Дом «Мефистофеля» был наполнен и другими интересными стариками. Представьте: лет 70, всегда в тёмном строгом костюме (возможно, и «тройке»), с белоснежной «профессорской» бородкой. Вечером, возвращаясь с работы, он направлялся в дворовую парадную с красивым порталом. К нему мы привыкли. Но однажды в мае произошло небывалое: к нему приехал брат-близнец, который, как оказалось, жил в Англии. Был с такой же белоснежной бородкой, приехал с женой, видимо, повидаться с братом. В 65 году подобное стало, видимо, возможно. Удивительно и то, что приехал паромом со своим автомобилем. Несколько дней этот тёмно-синий «Ровер» стоял во дворе. Кожаный салон, руль правосторонний со вставками полированного дерева, приборная панель отделана ореховым шпоном, а круглые циферблаты были желтовато-чайного цвета, похожего на цвет страниц старинных фолиантов. Его курительная трубка оставляла шлейф ароматного густого табака «Бёрли». Все это для нас было ожившей фантастикой. О судьбах этих братьев-стариков мы тогда знать ничего не могли, а ведь, наверное, «тянуло» на серьёзный роман. Как они тогда общались, письмами? Почему так одинаковы бородки, может, доходили до адресатов и высылаемые в письмах фотографии, что по какой-то причине не изъял «зоркий» особист?
В соседнем доме № 4 (ныне № 6) жил, похоже, одинокий импозантный пожилой мужчина. Всегда здоровался, голос – красивый баритон. Позже узнал, что он работал диктором на Ленинградском радио, был верующим. В своё время не женился – ухаживал за старыми родителями, потом уже посчитал, что поздновато. Каждое утро он выходил из дома с пакетом пшена, кормил птиц в сквере. Не гнушались даже городские воробьи, а теперь их не стало вовсе. Свою квартиру он завещал женщине, что безответно любила его ещё девушкой. По какой причине тогда не сложилось, знают только они, а жизнь прошла.
До нашей взрослости было ещё как до Луны, но к таким людям мы присматривались, наверное, чтобы как-нибудь, в положенное время, обрести и свою тропинку старения, не перепутать, успеть накопить важный, но необременительный, помещающийся в небольшой рюкзачок, багаж, с которым можно будет легко завершить судьбу Человека, а не просто жителя.
Окна наших со школьным товарищем комнат выходили на Кировский проспект, и, приходя друг к другу в гости, мы не могли не пользоваться такой дислокацией для подростковых шалостей. Осенью любили, опасно высунувшись из форточки, бросать горстями вниз собранные в парках желуди. Особенно «зачётным» считали попадание по крыше проезжающего автобуса, о чём свидетельствовала дробь ударов. Зимой, бывало, с подростковым восторгом наблюдали за падениями пешеходов на скользких припорошенных снегом обледенениях тротуара возле мебельного магазина. Бинокль его отца позволял наблюдать за жильцами дома трёх Бенуа сквозь их высокие окна. Ничего особенного, обычная жизнь людей в комнатах коммуналки. Кто-то из комнаты выходил, затем возвращался с чайником, сковородой, накрытой крышкой. Кто-то допоздна работал за столом с настольной лампой, и это было укоризненно, ведь с нашей усидчивостью всегда были проблемы. У себя дома я смотрел этот неспешный, в режиме реального времени, «документальный» спектакль-реалити уже в бабушкин театральный бинокль, что всегда находился в её старой, отороченной чернобуркой и давно вышедшей из моды, муфте. Часто наблюдал за молодой девушкой, она много работала за столом, обложенная стопками книг и тетрадей.
Несколько лет назад на одном черноморском курорте познакомился с пожилой парой, им было, думаю, под 80. Ходили, взявшись за руки, утром на берегу встречали рассвет. Разговорившись о ленинградской молодости, к моему удивлению, стало понятно, что она и была той «девушкой в окне». Прожила долгую жизнь. Было несколько мужей и детей. Работала сотрудником Русского музея. Сколько отпущено побыть с последней любовью, не задумывалась, но планы по ремонту дачи, где им будет хорошо, были. Осенью в Питере она неожиданно пригласила посидеть в пабе на Казанской, «просто так», настояла, что оплатит всё сама. Пили фирменное пиво с запечённой сёмгой, завершили божественным мороженым. На прощание обнялись и расцеловались. А настоящее прощание случилось вскоре. Шла на работу, как обычно, по Садовой. И не дошла…
Ощущаем ли мы своё старение? Да вроде и не очень. Кажется – душа ещё молода, порой мысленно хочется промчаться с мячом по краю поля и с силой послать его в девятку футбольных ворот. Кто-то мечтает потанцевать, как тогда, в трепетные 16 лет. Но замечаем – чаще стали спотыкаться о пороги, а домашние любимые стоптанные тапки всё время как-то подшаркивают по паркету. Начало биологического старения человека ныне определяют в 35—40 лет. Сказали бы это нам тогда – рассмеялись, ведь и в 50 были ещё о-го-го.
Часто встречаю соседа – одинокого пенсионера с благородным лицом постаревшего Вячеслава Тихонова: тонкий нос, очки в классической оправе. Может, бывший инженер с обанкроченного завода или КБ. Раньше всегда был скромно, но чисто одет и выбрит, ныне – седая щетина, мятые брюки, а главное, постоянно в коротких резиновых сапогах. Не потому, что сыро, а просто удобно одевать и снимать, не надо завязывать шнурки, наклоняться и иногда пройтись щёткой. По этой причине, помнится, мы в детстве любили валенки. Но тогда было дорого время, теперь экономим силы. Безусловно, это признаки старости, погоняемые одиночеством и затуханием смыслов. Не потому ли мы всё реже стремимся встречаться с одноклассниками-школярами?
С одним из школяров вижусь довольно часто. Он учился двумя классами ранее и после восьмого (тогда и было всего восемь) перешёл в другую. Но жил рядом, в Певческом переулке. Может, его обязывала фамилия – Королёв, может, по другим причинам, он заинтересовался предметами искусства, торговлей антиквариатом и преуспел. Обладал безукоризненным вкусом, чувством стиля, практической сметкой, а главное, любил это дело. Ещё студентом, облачась в рабочую робу, с фонарём и кошёлкой наведывался по вечерам в уже пустые заколоченные дома старого Питера, подготовленные к реконструкции. И там, в опустевших квартирах и кучах мусора, выискивал оставленные порой винтажные предметы быта и декора. Чугунное литьё, предметы из старого стекла, фарфоровые статуэтки и посуда, старинные утюги, бронзовые дверные ручки, печные изразцы и фурнитуру. Домашний коридор он превратил в музей этих находок. Работал продавцом и экспертом в магазинах «Старина», стал авторитетом по атрибуции и оценке полотен известного пейзажиста Ю.Ю. Клевера. В положенные годы он женился, не курил, вёл здоровый образ жизни, всегда был подтянут, приветлив, остроумен. Он нашел себя и полюбил эту жизнь. Одет был всегда безукоризненно и дорого, вещи исключительно фирменные, подобранные со вкусом, как говорится – паренёк в полном «прикиде». Лёгкий шлейф ненавязчивого парфюма с нотами выделанной кожи, виски и табака дополнял облик. Лет пять назад он развёлся, почти в 60! Может, понадеялся насладиться созидательным одиночеством. Но теперь видно – заметно сдал: шаги стали суетливо мелкими, поясница зажата, дорогой велюровый плащ не скрывал грусти усилившейся сутулости, встречный ветер беспорядочно трепал остатки поседевших волос. Показалось, что он стал грустным одиноким бомжом, пусть богемным и «упакованным».
Вслед история настоящего бомжа, который им ментально никогда не был. Как-то для замены трубы водоснабжения в дачном посёлке посоветовали местного сантехника Коляна. Оказался выпускником нашей школы, но помладше. Вспомнил, что и в школе он был Коляном, так им и остался на всю жизнь. А ведь после школы закончил ЛЭТИ, работал в серьёзном КБ, был спортсменом-разрядником, чемпионом города по бегу на 5 км. Женился по любви и пронёс это чувство, не расплескав до конца дней.
С какого-то времени жена стала попивать, он, не в силах это исправить и не желая расстаться, «солидаризировался» со своей избранницей. Потерял квартиру, и они оказались здесь, в загородном доме тещи. Работа тут была разовая и сезонная, да и руки стали уже не те. Он не роптал, зимой и летом ходил в одних давно дырявых кроссовках, на голове задом наперёд потёртая бейсболка. При этом был всегда приветлив, отзывчив и покладист. До холодов, вечерами, в лучах заходящего солнца они мягко поругивались на крыльце веранды, и это походило на любовное воркование двух уже немолодых, пусть и опустившихся людей. А когда её хриплый голос повышался, обычно: «Коля, курить хочу!..», он, словно герой рассказа О. Генри «Персики», с гордостью и любовью раздобывал где-то пачку сигарет «Прима» (хуже тогда не было). Однажды, заработав приличную для него сумму за рытьё траншеи в ледяную октябрьскую пору, он купил ей на вещевом рынке недорогие китайские сапоги. Колян был счастлив, не ждал и не требовал от судьбы большего. Он не был бомжом, ведь он был счастливым человеком.
«Что нужно сердцу моему,
чтоб быть счастливым? Так немного…
Люблю зверей, деревья, Бога
и в полдень луч, и в полночь тьму…»
Вл. Набоков
«О счастье мы всегда лишь вспоминаем.
А счастье всюду. Может быть оно
Вот этот сад осенний за сараем
И чистый воздух, льющийся в окно…»
Иван Бунин
Только счастье бытия позволит нашим школярам легко, без робости и опаски пройти своей тропой неизбежного старения. Из чего состоит эта загадочная субстанция, как её в себе взрастить и сохранить на годы? Однозначных рецептов нет. Но, ропща и жалуясь на судьбу, мы рискуем однажды услышать в тишине недоумённый упрёк своего ангела-хранителя: «как ты посмел быть несчастливым, Бог же тебе всё дал!»
10.5. МЕССЕНДЖЕРЫ И ДЕВАЙСЫ ПРОШЛОГО
ПИСЬМО САМОМУ СЕБЕ
Что останется от нас на Земле, в космосе или божественном мире? И нужно ли это будет кому? Писатель оставит книги и рукописи, настоящий ученый – теорию, формулу или учебник, художник – картины, образы. Но даже и эти «сокровища» заметёт неумолимый ветер времени, погребёт наслоениями новых знаний, творений, переоценкой смыслов, трансформацией ценностей, да и беспамятством потомков. Кто вспомнит сегодня, например, о чём писал недавний классик Всеволод Кочетов? Что уж говорить о нашем брате, простом обывателе, так неожиданно быстро состарившемся петроградском школяре. Может, только аккаунт в сетях, да и тот со временем бесследно развеется без нас, разметав на бездушные стерильные байты серверов фотографии себя любимого, какие-то поздравления, кулинарные рецепты, фотографии внуков «на горшках», в панамках на море и со школьным ранцем за спиной. Задумался об этом, обнаружив при очередной уборке пожелтевший адресованный мне ещё в пионерский лагерь почтовый конверт с письмом от бабушки. Пролежав лет 50, он чудом сохранился в уже потёртой, тонкой телячьей кожи, китайской сумочке, возможно, ее косметичке тех лет. От этих пары десятков лаконичных рукотворных строк исходило тепло. Всего-то весточка из дома, но наполнена безграничными смыслами, понятными только сейчас. Безграничность, конечно, обусловлена любовью, а у неё границ не бывает. Каким чудом сохранилось это письмо, куда делись многие другие – от прочих близких, друзей, знакомых и любимых? Как и чем отвечал на них я тогда и ответил бы сегодня?
Общаться шероховато написанными на бумаге словами мы стали уже в младших классах. Вначале записочками. Они были предтечами эсэмэсок, и в этом виде связи присутствовала тогда какая-то тайна. Потому, что и адресовались в основном симпатизантам. Получение такой записки, независимо от содержания, несло ощущение твоей личной «особенности» и избранности для визави. Часто их просили передать адресату через надёжного, доверенного друга, который, бывало, небескорыстно подводил. О такой почте мы узнавали от старших и, конечно, из книг Роберта Стивенсона, Вальтера Скотта, где письма доставлялись почтовыми голубями, стрелой и даже в запечатанной бутылке по морю. Особенно романтично было вести подобную «тайную» переписку закладками посланий в каком-то укромном месте. Бывало, и в жестяной коробочке из-под леденцов «Монпансье», незаметно прикапываемой под кустами сирени в нашем саду. Извлекая такую корреспонденцию и помещая свой ответ, мы со школьным товарищем несколько месяцев общались с таинственными незнакомцами. Оказалось, что эту игру-розыгрыш придумали для нас старшие школьные друзья и соседи по дому Миша Волков и Леон Тахтаджан. Они – старше нас на два года, уже, видимо, начитались «Кондуита и Швамбрании» Льва Кассиля и за незнакомцев эти послания нам писали сами.
Домашние телефоны тогда были редкостью, и мы с товарищем, живущим в другом подъезде, но за смежной стеной, для связи нередко перестукивались. А иногда, с первыми звуками его пианино, заявив и о себе стуком, можно было даже услышать друг друга, громко крича в прислонённую к стене в виде рупора ладонь, договориться о прогулке после выученных уроков.
Без телефонов для срочных сообщений взрослые пользовались и телеграфом. Срочную телеграмму на домашний адрес в городе доставляли в течение нескольких часов. Что было делать, если заболели накануне чьего-то дня рождения, а вы приглашены? Только телеграмма, если у юбиляра не было телефона.
В 50-е годы редкие домашние телефоны коллективного пользования были в основном в коммуналках. Как правило, аппарат висел на стене в общем коридоре, рядом столик или полочка с блокнотом и карандашом на бечёвке. Тусклая лампочка, выключатель, проводка – витая, открытая, в текстильной оплётке, на белых фаянсовых изоляторах. Ниже – стул или табуретка. Бумажные обои вблизи истёрты и наспех, наискосок, за годы исписаны чьими-то номерами телефонов и именами, почему-то чаще женскими.
У школьного друга в их профессорской, но тоже коммунальной квартире для телефонных разговоров соседи выделили небольшую кладовую. И в этой чудо как уютной каморке рядом с телефоном даже лежала толстая телефонная книга городских абонентов.
Связываться с приятелями с уличного телефона всегда требовало внутренних усилий, трубку чаще снимали взрослые соседи, обычно недовольные беспокойством подобного подросткового звонка. Болтать же при помощи коммунального телефона с девочками, в коридоре с «ушами» за дверью каждой комнаты, мы стеснялись и делали это в крайнем случае.
Уличные телефоны-таксофоны в быту именовались почему-то «автоматами». Казалось, автоматически они лишь проглатывали безвозвратно без соединения двухкопеечную монету, иногда единственную, с трудом сохранённую. Застеклённые будки таких телефонов немного приглушали уличный шум, защищали от косого дождя или снега. Зимой тяжёлая «антивандальная» трубка была ледяной, держать её удавалось с трудом. Под ногами на резиновом коврике пола обычно валялись конфетные фантики, смятые проездные билеты. Нередко на стальной полочке забывали варежки и перчатки. В годы перестройки, когда стали обвально закрываться предприятия, одна из знакомых устроилась на полставки уборщицей этих будок. Она за пару часов обегала их десяток-другой с совком и просяным веником. Потом, после приватизации «Лентелефона» (ЛГТС), какое-то время даже получала как акционер-сотрудник неплохие дивиденды.
Что такое личный, семейный телефон, я знал, правда, уже с раннего детства, бывая в гостях у одного из своих дедов – главного инженера районного телефонного узла в те годы. Аппарат торжественно стоял на столе у окна в его коммунальной комнате. На том дубовом двухтумбовом письменном столе со вставкой зелёного сукна этот чудо-аппарат из чёрного эбонита с гладким блестящим проводом соседствовал со шкатулкой-папиросницей из карельской березы. Дед уже не курил, но любил иногда, поднимая и опуская верхнюю часть папиросницы, брать оказывающуюся сверху в специальной ложбинке папиросу «Герцеговину Флор», бережно мял её пальцами, вдыхал табачный аромат и опускал обратно. Наборный диск телефона был с цифрами и буквами, ведь тогда номера начинались с буквы, в Петроградском районе – с «В», потом без букв – 232… Со временем шестизначные городские номера «доросли» до семизначных.
Однажды, вернувшись из пионерского лагеря на свою Петроградскую, радостно обнаружил домашнюю обнову – установленный и подключённый новенький голубой польский телефонный аппарат. Теперь звонить можно было многим друзьям, при необходимости долго болтать. И это было чудо.
Зимой мы часто скатывались с ледяной горки на месте уничтоженной Матвеевской церкви в одноимённом сквере на углу улиц Кронверкской и Б. Пушкарской. Её прихожанами были родители Ильи Глазунова, жившие с ним и роднёй неподалёку, умершие от голода в блокаду. Не зная этого, там, на прогулках всегда с «почтением» и благодарностью отмечали взглядом здание районного петроградского телефонного узла, расположенного вдоль Б. Пушкарской и помогавшего нам всегда быть теперь на связи с друзьями.
Этой связи тогда было достаточно, чтобы договориться о походе в кино, на тренировку или на каток в ЦПКиО. Этим же телефонам мы благодарны и за договорённости о первых свиданиях. И хотя те свидания оставили судьбоносные отметины, сами звонки и произнесённые робкие слова растворились в небытии. Другое дело – сохраненные письма. Тогда мы переписывались с родными, близкими, друзьями, чаще в их армейские годы. Иногда это были бытовые и деловые тексты, чаще товарищеские, порой просто поздравительные открытки. Особенно памятны любовные – они были самыми дорогими. Сегодня и то нехитрое бабушкино письмо тоже считаю любовным. Ведь даже простые фразы, вроде «как тебе там в пионерском лагере, мой мальчик, купаетесь ли, не забыл ли про одеколон «Гвоздику» от комаров?..», будто солнечными лучами пронизаны любовью этого дорогого человека. Эту любовь не видно постороннему, её тогда, наспех пробегая глазами эти строки, не видел и я. Нынче, будто обретя некое запоздалое прозрение, осязаю тёплые модуляции тех чувств, уже только прикасаясь к этим пожелтевшим листкам. Как мало их сохранилось. Сегодня, кажется, появилась способность увидеть в них все потаённые смыслы, подобрать достойные ответные слова. Да только ответить уже и некому.
Часто с теплотой вспоминаю наше почтовое отделение П-61 на улице Скороходова. С высоким двухскатным крыльцом перед входом в помещение почты на бельэтаже послевоенного дома. Внутри всегда многолюдно, за прилавками сновали работницы и почтальоны, пахло разогретым на водяной бане сургучом и свежей типографской краской пачек неразобранных газет. Там мы получали и отправляли посылки, бандероли, оттуда почтальоны приносили в наш домашний почтовый ящик сначала пионерские газеты и журналы, затем газету «Смена», журналы «Юность», «Моделист-конструктор» и ленинградскую «Аврору». Вынимали и первые адресованные нам письма от школьных друзей, дачных приятелей. Некоторые были и с «лирической» канвой. Читая их, прислушивались к себе, впервые робко, на ощупь подбирали слова для ответа.
Близкие, почти дружеские отношения у нас сложились и с уличными почтовыми ящиками. Помните их консервативный дизайн – из толстой листовой стали с обтекаемыми рёбрами, всегда фирменного тёмно-синего цвета? Они, словно часовые на посту, в любую погоду несли несменяемую вахту, не имели отпусков. Кто вспомнит опущенное в ближайший ящик своё первое письмо? Наверняка это было письмо школяра. Тогда мы решились именно ему, сквозь шторку прорези, вручить наше послание, доверили возглавить невидимую нам таинственную эстафету почтовых служб. Конечно, до заветного адресата, бывало, что и живущего в соседнем подъезде.
«Я проникаю к самой щели,
ловлю волнующийся гам,
как будто звучно закипели
все письма, спрятанные там,
Еще листов не развернули,
еще никто их не прочел…
Гуди, гуди, железный улей,
почтовый ящик, полный пчел.»
Вл. Набоков
Те ящики долгие годы были нашими безмолвными поверенными в этом таинстве – передаче трогательных слов, что казались убедительнее на бумаге, чем произнесённые вслух. Наши почтовые ящики были безотказны, надёжны и по-своему преданы нам все эти годы. Они ни разу не подвели. И зимой, проходя мимо, хочется порой смахнуть со своего старого друга снежную шапку, наметённую очередной пургой.
Сколько замечательных литературных произведений содержат сюжетные линии по текстам чьих-то писем (конечно, придуманных авторами). Вспомню «Письмовник» Михаила Шишкина, «Ящик для письменных принадлежностей» Милорада Павича. Эти книги стоят у кого-то на полке, мы рады иногда их снова взять в руки, получаем наслаждение от чтения умных, трогательных и поучительных, но… чужих писем из чужих выдуманных судеб. Между тем порой кажется, что мы ещё не до конца осмыслили и личные незавершённые новеллы. Не в полной мере оценили, бывало, и мимолётные встречи, знакомства, приятельства и контакты. Не восприняли их потенциал, перспективы, возможности и развилки в судьбе. Где-то легкомысленно проскользнули, миновали, отстранились или прошли по касательной.
Нынче, вспоминая и оглядывая ушедшее, обретённое и утерянное, случившееся и несбывшееся, можно попробовать мысленно воссоздать, реконструировать возможные, даже не полученные от кого-то письма, слова и чувства. Ведь много в жизни мы упустили, не успели, увлекаемые очередным водоворотом судьбы. Много что и не поняли. Тогда совсем несложно успеть написать прямо вот так, на бумаге, даже и ответные письма тем дорогим близким и друзьям. С кем давно разлучились «на век». Порой чувствуешь – они где-то рядом, иногда будто помогают в трудную минуту. Их добротой, любовью, а может, даже мольбами, кажется, и удаётся удержаться «в седле». Эти письма со словами благодарности, просьбами прощения за принесённые обиды, равнодушие и, конечно, словами любви не займут много места в старой кожаной сумочке из ящика стола.
А чтобы такие письма были адресованы не только «выбывшим» адресатам, напишите и себе самому… в будущее. Может, успеете прочесть спустя годы. Помните, как когда-то письма «потомкам», помещённые в герметичные капсулы, закладывали в фундаменты возводимых статусных строений в надежде, что их прочтут через много лет? Ну, а если не успеем прочесть сами – не беда, мысленно выстраданные, изложенные на бумаге, они сразу же и отправятся в вечность по своим неведомым нам божественным линиям связи, как посланные к далёким звёздам Альдебарана в 70-е на специальных космических аппаратах «Пионер» и «Вояджер» позолоченные таблички с символичными знаковыми посланиями землян. И, может, там, в безмолвном бесстрастном вместилище душ, их кто-то увидит и прочтёт. Вдруг и ваша Эвридика.
11. Послесловие
«…Мой берег вечный, река без края, волна и ветер!
Как мало надо, чтоб быть счастливым на белом свете!…»
Евг. Курдаков
Наша книга имеет подзаголовок «Письма самим себе». Как это, что за письма, почему себе?
Нынче написание писем, да не кому-то, а самим себе – это, конечно, больше метафора. Хотя, и как прием аутотренинга дает неплохие результаты примирения со своим, порой, проблемным бытием. Подобные письма (чаще записочки), мысленно, не фиксируя на бумаге, мы пишем себе всю жизнь. Часто об этом и не задумываемся. Реагируя на мимолетные воспоминания, недосмотренные сны, случайные сюжеты фильмов, книг, обнаруживая старую фотографию или забытый, давно нам подаренный кем-то сувенир. Бывает даже, что-то в нас пробуждают и подслушанные в транспорте разговоры случайных попутчиков.
Главные сюжеты жизненных судеб, о которых хотелось бы связно и объемно повествовать, у всех индивидуальны. Удивительно, но кто-то «вычеркнул» из памяти даже «звонкие» школьные годы. Наверняка имелись веские причины, что-то в судьбе этих «кто-то» было памятней и дороже. Большинство же до последних дней готовы часами вспоминать время студенчества и первые годы работы, геологические и этнографические экспедиции, женитьбы и рождения детей, защиты диссертаций, служебного роста. Для многих это были годы апогея личного успеха и побед, время блаженства их душ. Так, престарелые одинокие звезды Голливуда ностальгически вспоминая свой триумф, проводили время в тысячный раз просматривая дома кадры архивных фильмов-хитов со своим участием. Есть и такие, чья жизненная вершина выпала на годы опекания любимого внука или правнука, и вспоминать прошлое просто уже некогда, да и нет сил.
В чем секрет вздымания этой вершины жизненного пути, его апофеоза, триумфа, когда он случается и как резонирует у каждого до конца дней? Почему годами мы проходили мимо чего-то судьбоносного, что казалось неважным, мелким, будто все ещё впереди? Может от того, что долго, до поры, дремало душевное око, а мы стремительно неслись слаломистами, огибая препятствия жизненного склона, ожидая приз где-то внизу, на финише? Но финиш на то и финиш, что уже всё, приехали. Как хорошо, когда это чудесное око раскрывается ещё в детстве, может с первым подобранным котёнком или выхоженным подбитым щеглом. Ведь после этого мы уже будем способны вступиться за друга, быть великодушным и простить нечаянного обидчика, помочь слабому, пожалеть и полюбить. Мы сможем теперь смотреть на мир и людей открыто, радостно, растворяясь в этом окружении, с благодарностью проживать каждый день и встречать новый. Широко распахнутая душа позволит вглядываться и вслушиваться в этот мир, удивляться невидимым раньше важным мелочам, сопереживать и благодарить. Только так человек может научиться быть счастливым.
Главное – только прозрение души позволяет понять на чьей ты стороне в нескончаемой битве добра и зла.
На страницах нашей книги я как мог старался желать этой благодати. Всем, не только школярам с нашей любимой Петроградской. Ведь, что для пробуждения души могло быть лучше школьной поры!
