Kitobni o'qish: «Простая речь о мудреных вещах»

Name: Простая речь о мудреных вещах
Author: Михаил Погодин
ISBN: 978-5-91173-120-5

Shrift:

Михаил Петрович Погодин и его забытое произведение

Имя М.П. Погодина в наше время известно, в основном, специалистам-историкам. Отчасти это произошло по причине «неудобства» и даже «неприличности» в глазах советских историографов фигуры Погодина – консерватора, приверженца «уваровской триады» (Самодержавие, Православие, Народность), в действительности же – оригинального исследователя, публициста и мыслителя, претендовавшего на собственную нишу в культуре, науке и общественных взглядах и не примыкавшего ни к одному политическому лагерю. Еще одной причиной забвения стало то, что главным делом своей жизни сам Михаил Петрович считал исторические исследования, а в этом его затмили младшие современники и потомки… Но если о самом Погодине еще порой вспоминают, берутся изучать его биографию и даже переиздают его труды по истории, то та книга, которую вы держите в руках, предана забвению даже в среде специалистов. Более того, у читающего работы, посвященные разнообразному, многогранному творчеству М.П. Погодина, создается впечатление, что такой книги, как «Простая речь о мудреных вещах», вообще никогда не существовало.

Среди многочисленных трудов выдающегося историка, публициста и общественного деятеля «Простая речь…» как будто и в самом деле стоит особняком. Но это только на первый взгляд, лишь потому, что произведение уникально для своего времени. Между всем творчеством М.П. Погодина и этой книгой существует неявная, но очень прочная связь. В определенном смысле книгу можно назвать итоговой для всей многолетней и разносторонней деятельности ученого.

М.П. Погодин во всех родах деятельности – а ему было свойственно увлекаться многим (историей, литературным творчеством, публицистикой, коллекционированием и т. д.) и даже «разбрасываться» – стремился занять особую нишу. Он стал своеобразным центром, даже символом развития научной и общественной жизни своего времени. В немалой степени этому способствовала долгая жизнь историка и огромный круг его знакомств. В принципе, широким кругом общения отличалось значительное число современников Погодина. Но у него бывали не просто многие выдающиеся деятели XIX столетия – у него бывали почти все. Именно это позволило биографу ученого К.Н. Бестужеву-Рюмину утверждать, что ни один человек более чем Погодин не был связан «с движением мысли всего русского общества, а не отдельной его части». В этом некоторые исследователи видят причины ожесточенной критики взглядов и сочинений Погодина со всех сторон – и слева, и справа, и со стороны верхов, в частности, правительства, и из среды, стоявшей ниже по научной и общественной лестнице.

Сам Михаил Петрович был достаточно близок к славянофильским взглядам, но никогда не входил в их лагерь, да и славянофилы не признавали его полностью «своим». Поверхностно и неразумно было бы видеть причину такого отношения лишь в признании Погодиным ценности для России петровских реформ. Воззрения ученого, его отношение к жизни и к истории объяснялись попыткой более глубокого, нежели узкий общественно-политический взгляд западников или славянофилов, проникновения в самую толщу, в самый смысл событий.

«Кто же более сверху смотрит, как не историк, – говорил Погодин. – Только именно историк и может смотреть на события сверху, потому что он знает прошедшее и по этому прошедшему может предсказать и будущее…» И этот «взгляд сверху» не ограничивался для Михаила Петровича созерцанием только событий и людей в потоке времени, хотя историю он ставил здесь во главу угла. По свидетельству современников, эта область человеческого знания вызывала в Погодине благоговение, едва ли не граничащее с религиозным. Задумываясь над тем, «что есть История и чего в ней искать можно и должно», ученый был вынужден признать невозможность для людского разума полностью понять, постигнуть, рационализировать ее главное таинство. Приходилось призывать на помощь интуицию, которая, кстати, была у нем прекрасно развита. История, по его мнению, сплетается из сопряжений законов необходимости с законами свободы с непременным присутствием некоего иррационального и Предвечного Начала. Божественную природу этого Начала Погодин осознавал весьма отчетливо. Историк считал, что именно оно делает Историю никогда не познаваемой полностью, до конца. Судя по всему, так ученый смотрел и на науку в целом. Но, несмотря на ясное видение ограниченности человеческого разума, Михаил Петрович старательно, пытливо, жадно стремился постичь глубинную суть и полноту взаимосвязей – к какому бы роду знания или отрасли жизни ни обращался.

Слова Погодина, открывающие «Простую речь о мудреных вещах», с равной справедливостью могут быть отнесены как к гуманитарным, так и к естественным наукам: «Всякое действие имеет свою причину. Творение заставляет предполагать Творца, Бога. Влечением к злу доказывается грехопадение. Видимая, непостижимая премудрость заставляет предполагать Премудрость невидимую, еще высшую. <…> Для наших вопросов, здесь неразрешимых, должны непременно получиться где-нибудь ответы». Ученый искал общего в различных науках, ориентировался на цельность и всеохватность человеческого знания, которое, как он полагал, проистекает из единства Творца, сотворившего мир.

Подобные мысли, на первый взгляд простые и даже банальные, прозвучали в духовно тяжелое для России время. После чудовищных гонений, воздвигнутых в нашей стране на Православие в XX в., нам едва ли легко поверить, что век XIX, в котором оно было официальной религий, был с духовной точки зрения также далеко не безоблачен. Расхожее мнение обывателя состоит в том, что 150–200 лет тому назад (т. е. во времена, когда жил М.П. Погодин) все люди были верующими и церковными. К сожалению, это тяжкое заблуждение. Именно в позапрошлом столетии были посеяны и взошли те ядовитые ростки неверия, религиозного оскудения и массового отпадения от Бога, итогом которых стала Вторая Русская Смута 1917–1922 гг., не преодоленная, по мнению многих, до сих пор. Именно в XIX в., на фоне формализации, «высушивания», растущего равнодушия к Православной вере, на фоне подмены ее отношением официальным, «для галочки» среди русской интеллигенции, особенно молодежи, начали распространяться идеи, ранее совершено чуждые русскому духу. Образованное общество не знало и не хотело узнавать Православия, и имело о нем самые поверхностные представления. Церковно-славянский язык для подавляющего большинства представителей интеллигенции был чужд и непонятен. Остается лишь удивляться, почему грамотные, эрудированные люди, представители умственного (!) труда, легко и охотно выучивавшие не по одному иностранному языку, не давали себе труда хотя бы в общих чертах ознакомиться и научиться понимать язык, лежащий в основе их собственной, родной культуры!

Оскудение Православия в сочетании с незнанием и непониманием его содержания сделало весьма привлекательной для образованного слоя, прежде всего, для молодых людей, многочисленных сочинений, которые, как писал в своем «Ответе благосклонным к Латинской церкви» прп. Амвросий Оптинский, «наполнены клеветами, баснями, порицаниями, очевидными вымыслами и лжами, особенно же умственными ядотворными хитросплетениями». По мысли преподобного, цель таких сочинений, широко распространяемых западными инославными «просветителями», – «поколебав вероучение нашей Православной Церкви, совратить последователей ее с пути истины: но так как они издаются под заманчивыми названиями, в уютных формах, с такою типографическою опрятностию, что как бы невольно завлекают любопытство читателей, то конечно и в нашем отечестве, куда сии сочинения проникают темными путями, найдется не мало таких, которые, имея поверхностное понятие о предметах христианского учения, не могут не увлечься мыслями, противными истине». Вслед за этим великий подвижник сетовал, что «многие из православных образованных, читая эти сочинения на французском языке, и не читая своих на русском о православном вероучении, легко могут поверить хитросплетенной лжи вместо истины, которой они хорошо не знают».

Михаил Петрович Погодин, видя это ненормальное положение, взял на себя труд создать своего рода противоядие от подобных сочинений: критически разобрать наиболее модные из современных ему течений общественной мысли и те умонастроения, которые влекли за собой тяжелые духовные болезни русской интеллигенции. Можно с уверенностью утверждать, что интеллигенция не простила столь прямого и четного указания на ее нравственные проблемы: несмотря на известную популярность «Простой речи…» в первые годы после выхода в свет (за двенадцать лет, с 1872 по 1884 гг., книга выдержала четыре переиздания), она была забыта уже в начале XX столетия. После революции в России она и вовсе сделалась ненужной и опасной, поскольку в ней серьезно и убедительно доказывалось обратное ключевым положениям коммунистической пропаганды, а именно: бытие Божие, происхождения мира не путем эволюции, а путем Творения, Божественное достоинство человека, невозможность умственного и душевного совершенствования человеческой личности вне Бога.

Однако «Простая речь о мудреных вещах» обрела другую жизнь в сочинениях богословов, проповедников, литераторов конца XIX – начала XX вв. и русского зарубежья, среди которых был весьма популярен второй раздел книги, повествующий о различных явлениях покойников, предчувствиях, предвидениях (сон декабриста, предсказание судьбы А.С. Пушкина цыганкой и др.) Книга Погодина стала первым примером собирания т. н. «случаев» – живого опыта соприкосновения человечества со сверхъестественным и мистическим, с духовной реальностью. И такие фрагменты часто и широко, на разные лады цитировались и цитируются в религиозных, философских, филологических работах. Вот только сам Михаил Петрович считал более существенными в своем труде первый и третий разделы, которые посвящены вопросам бытия Божия, доказательству богосотворенности мироздания, а также критическому разбору тех «модных философских толков», которые автор объединяет понятием «нигилизм». Под «нигилизмом» Погодин понимал все течения общественной мысли, так или иначе уводящие человека от Бога, от переживания божественности происхождения окружающего мира и самого человека. Нигилизм есть отрицание – отрицание православного понимания цели и смысла жизни, т. е. отрицание духовного преображения и обожения человека через общение с Богом. Нигилизм есть и отрицание Богоданности мира, и отрицание предназначения человека как венца Творения. И примеры чудесных явлений, предъизображений и предсказаний лишь подкрепляют высказанные Погодиным соображения и замечания.

Сегодня мы возвращаем читателю «Простую речь о мудреных вещах» в ее полноте: не разобранной на цитаты, без утраты того основного смысла, который закладывал в книгу сам автор. Она ничуть не потеряла своей актуальности по сей день. Большинство суждений, наблюдений и оценок событий и мыслей, высказанных здесь, до сих пор поразительно свежи, точны, емки и могут быть успешно применены к нашей действительности, а иные воспринимаются так, будто высказаны сегодня. Невольно возникает вопрос: не обладал ли М.П. Погодин даром предвидения, не помышлял ли он, что пишет не только и не столько для современников, но и для далеких потомков, не было ли ему открыто и доступно нечто неведомое? Во всяком случае, читая «Простую речь…» нельзя не согласиться с мыслью, которая была высказана историком ещё в молодости, и которую он пронес через всю жизнь, напитав ею и свое итоговое сочинение: «Каждое происшествие имеет два смысла, или, лучше, имеет свою душу и свое тело, божественную идею и скудельную форму; одной оно относится к высшим законам, законам необходимости, другой – к личностям человеческим, к законам свободы».

Д.И. Болотина

Предисловие автора

Жизнь, смерть, начало, конец, добро, зло, счастье, несчастие, душа, бессмертие, другой мир, вера, вечность, вселенная, человек, Христос, Бог… о каких выспренних предметах осмеливаюсь я повести речь свою!¹

Но какие другие предметы ближе их к человеку? Какие предметы должны больше всего занимать его? С какими вопросами теснее соединено настоящее бытие наше, и будущая участь, какая бы ни была она – ничтожество, по мнению модных философов, или вечная жизнь, по учению христианскому!

Напрасно особые науки – философия, богословие – присвоили себе исключительно эти предметы, ставя их крайней целью своих исследований. Напрасно, потому что они должны сопутствовать всякому человеку, грядущему в мир, занимая его ум, питая сердце, направляя волю, – одним словом, составляя сущность его жизни: всякий человек должен думать о том, для чего он живет; и только по этим понятиям он может устраивать свою жизнь так, а не иначе; без этого знания чем же он будет? Куклой, животным!

Разделение знаний и исследований, как разделение труда, разделение занятий, принесло пользу в свое время, но вместе послужило препятствием к развитию большинства. Сделавшись достоянием науки, взятые из жизни в школу, эти вопросы подчинились ее отвлеченным условиям и требованиям, уподобились почти алгебраическим буквам в понятии ученых, привилегированных специалистов, в роде Египетских жрецов, потеряли свою жизненность или обмерли, и под хламом так называемых сведений, наполнивших библиотеки, без приложения, утратили для многих свое настоящее назначение, смысл свой для жизни. Они сделались трупом под ножом прозектора, который может делать над ним исследования с различными успехами, но с трудом может вообразить по нем живого, мыслящего человека, и еще менее научить его, как ему жить, – да и сам не научается.

Наука сама по себе, жизнь сама по себе². Жизнь осталась лицом к лицу с одной физической нуждой, и ограничилась изысканием средств в поте лица для ее удовлетворения, а потом, увлекшись, забывшись, и для искусственного умножения нужд себе на голову. Из-за средств потерялась из виду цель³.

Может быть, иначе и нельзя было: может быть, естественный ход вещей, последовательность ступеней в таинственной лестнице истории, непостижимый теперь для нас порядок допущен в высшем домостроительстве Божием.

В наше время наступает пора распространения знаний, простейшего их изложения, облегчения общего к ним доступа.

И человечество должно приветствовать эту новую эру с благодарностью усердным проповедникам, – но да будут прокляты те, которые начинают всенародную, общедоступную проповедь с отрицаний, сомнений, осуждений, и оборачивают человеческие мысли налево, а не направо, о которых сатане нечего просить, чтоб их сеять (просевать) яко пшеницу, которые не помнят слов Спасителя: а кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше бы, если б мельничный жернов повесить ему на шею и потопить его в глубине морской (Мф. 18, 6). Надобно прийти и соблазнам; но горе человеку тому, чрез которого соблазн приходит (Мф. 18, 5).

Давно начал я записывать в особой тетради мысли и выражения о духовных предметах, приходившие мне на ум, – особенные случаи, встречавшиеся со мною самим в продолжении жизни, и слышанные от других, на кои имеются строго-критические доказательства.

Лет тридцать с лишком назад зародилось во мне желание огласить их простою речью, вне всяких школьных правил, справок и предубеждений, как представлялись мне эти вопросы среди чтений, размышлений, наблюдений, опытов, или созрели внутренне, без непосредственного моего в том участия.

Несколько раз в течение этого долгого времени при разных случаях, почему бы то ни было меня поражавших, вызывавших на размышление, представлявшихся мне как бы знамениями времени, порывался я к перу и принимался писать, но мысль внезапно останавливалась, я бывал недоволен своими приступами, не находил сил справиться с задачей, не мог продолжать и откладывал задуманную беседу до другого времени.

Года три тому назад, разбирая в своем «Русском» возмутительный Петербургский процесс по делам печати, где поносилось между прочим за религиозные верования, якобы наследованные от Московских просвирен, имя одного из моих покойных друзей, Ивана Васильевича Киреевского, человека высокообразованного и высоконравственного, я должен был коснуться некоторых мыслей этого рода, и поместил в статье выписки из моей тетради. Пересматривая ее тогда, я подумал, не лучше ли передать ее, как она есть, собрать написанные начала или приступы и все рассеянные заметки и отрывки, указать некоторые вопросы и недоумения, коими для мыслящих могут быть заменены иные положения, приведя все только в некоторый наружный порядок по предметам, не заботясь ни о какой системе, ни о какой полноте. И в самом деле! Систематизировать потребовало бы много времени, которое у меня, 72-х почти лет, уже на исходе, – да и было бы мне уже не под силу. Притом систематических сочинений много, и они при всех достоинствах имеют свою невыгоду, оставаясь непривлекательными или недоступными для большинства, как для детей бывают иногда учебные книги. Нужды нет, что собрание мое представит какую-то смесь с недостатками всякого рода, повторениями, уклонениями, вставками, отступлениями, с одной стороны с пробелами, а с другой с представлениями одной и той же мысли в разных только видах и оборотах; нужды нет, что собрание мое будет состоять из разноцветных и разношерстных, так сказать, лоскутков, сшитых на живую нитку. Дело не в искусстве, не в авторстве, не в форме, а в содержании: цель моя не строить, не предлагать системы, а произвести известное впечатление, привлечь внимание, содействовать душевному настроению, возбудить большее уважение к жизни, благоговение пред ее высокими задачами, удержать сколько-нибудь от дерзкого умничанья и легкомысленного отрицания нашу несчастную молодежь.

Окончание древней русской истории до монгольского ига не оставило мне тогда времени на приведение в исполнение этого плана.

В предпрошедшем году лекции нашего почтенного богослова Н.А. Сергиевского возбудили во мне желание прочесть с кафедры простую речь – и опять намерение не состоялось за новой работой, которая потребовала всего моего времени.

Но вот я говею теперь: надо отрешиться от злобы дня. Какое занятие лучше, целесообразнее размышления о высших человеческих вопросах – и я вздумал посвятить все свободное время на приведение в порядок моих отрывков и заметок. Дело пошло на этот раз успешно. На Страстной неделе я переписал, разумеется, начерно, и кое-где исправил старую тетрадь, – мне вдруг захотелось, не отлагая вдаль, приготовить ее к изданию как можно скорее, что теперь и исполняю, занявшись ею на досуге в Емсе.

1872 года Сентября 2 дня

Часть первая
Нравственно-духовные афоризмы

Предмет сочинения

Прежде всего я передам написанные мною в разное время приступы или начала без концов и укажу на случаи, которые производили во мне особенное впечатление и напоминали о задуманном деле, присоединяя по местам новые замечания, которые вспадают на ум…

Происхождение

Случилось мне однажды возвращаться домой поздно вечером по пустынному Девичьему полю. Полный месяц катился прямо пред моими глазами, пробиваясь сквозь тучи легких, тонких облаков! Вот он, кажется, падает, сейчас упадет, сорвется… ну если… в забытьи становилось страшно…. Нет, он не сорвется, не упадет! Тысячи лет уже он совершает свой путь по одной и той же линии, не уклоняясь от нее ни на волос, – и все эти мириады звезд, которых быстротечный свет достигает до нас, веками носятся в своих безграничных пространствах, не мешая одна другой, не забегая ни на единую черту в чужую орбиту. Кто же указал им их пути? Что держит их на весу? Где, в чьих руках, этот камертон, по которому они движутся тысячелетия без малейшей ошибки, в гармонии, слышанной для Платонов?

Миры держатся силою притяжения – нашел славный Ньютон великую научную истину. А притяжение-то кто сообщил им? Да и что такое притяжение, что в нем есть? Сила, дух, идея?

А мы, муравьи, копаемся в своих кучках, топыримся и мечтаем, что значим что-то в этой безграничной вселенной.

Но мы, в самом деле, значим что-то в сравнении с настоящими муравьями, как и муравьи – гиганты в сравнении с инфузориями (наливчатыми, микроскопическими животными, у которых есть, однако ж, свои сложные организмы)…

Опыты вступлений и случаи

Однажды, в средине Кавказа, перед Сурамским перевалом, ночью, в ожидании лошадей на станции, среди тишины тишайшей, невозмутимой, я смотрел на синее, великолепное небо, расстилавшееся необозримым шатром над моей головою, усыпанное яркими, сверкающими звездами. Мне слышалось, что оно как будто пело… гармония ощущалась в душе, – и были для меня понятными слова боговдохновенного пророка, что небеса поведают славу Божию…

Сгорел огромный балаган на масленице, перед Зимним дворцом; несколько сот человек погибло, и могущественнейший в Европе Государь со средствами столичной полиции, с силами всей гвардии, на берегу реки, среди широкой площади не мог подать помощи ни одному несчастному, не мог спасти ни одной жизни, и должен был слышать стоны людей, погибавших в страшных мучениях. Как это могло случиться?.. Что значит сила человеческая?..

Вскоре после этого плачевного происшествия, на одной почти неделе, сгорела биржа в Лондоне, опера в Париже и Зимний дворец в Петербурге. Три главные города в Европе лишились в одно время своих славных памятников, на коих сосредотачиваются их заветные, задушевные чувства, – для француза зрелища, для англичанина деньги, для русского царская идея. Отстроить дворец к следующему году, сказал Император Николай Павлович: англичане скинулись по гинее, французы устроили заем, – и пожара как не бывало! Суетное, легкомысленное племя! Ты не видишь здесь страшных знаний, ты не понимаешь этих горных напоминаний – подумать о том, о чем ты думать отвыкло: так ли ты живешь, как тебе жить надо? То ли делаешь, что тебе делать надо!..

Покушение на жизнь Государя 4-го апреля в Петербурге, внезапная кончина Наследника, вырванного как будто из среды семейства в глазах у всех окружающих, покушение Березовского на жизнь Государя в Париже поразило меня сильно…

Удивительные события нашего времени столь же мало обращают на себя внимание ослепленного поколения:

Париж, город, который полторы тысячи лет возвеличивался постоянно и сделался действительно столицею мира, – где наука, искусство, промышленность достигли высокой степени совершенства, где на всяком шагу поражали путешественника обилие, богатство, роскошь, соединенные с особенным изяществом, утонченностью, любезностью, – город, которому все страны света спешили приносить свою дань, где можно было, кажется, найти птичье молоко, – этот Париж в один месяц очутился в такой нужде, что крысы и кошки были ему всласть! Неужели это не чудо?

И сама Франция, передовое могущественнейшее государство в Европе – улыбнется, бывало, Наполеон какому-нибудь посланнику на поздравлении в день Нового года, или взглянет косо на другого, и во всех газетах, во всех кабинетах поднимутся толки, конца не было догадкам, спорам, предположениям! – Франция, считающая сорок миллионов своего народа – и какого народа? талантливого, пылкого, самолюбивого в высшей степени, на все способного, храбрейшего, – поражена так в два-три месяца, что из первого класса ниспадает на эту пору не во второй, не в третий, а разве, говоря по-нашему, в четырнадцатый. Три армии, по двести тысяч каждая, сдаются в плен неприятелю, чего не случалось никогда во всеобщей истории. Треть всей страны разорена, опустошена, выжжена; тысячи народа без хлеба, без пристанища, должны ходить по миру; все дела остановились. Наконец в крайности заключен мир самый унизительный: богатые, преданные до самоотвержения провинции отняты: враги остались хозяйничать на неопределенное время; наложена странная неслыханная контрибуция в пять миллиардов, которых, говорят, во всей Европе мудрено собрать вдруг наличными деньгами. Неужели это можно объяснить самонадеянностью Наполеона, легкомыслием Граммона, оплошностью Лебефа? Те же люди были около Наполеона в продолжение 18 лет, – и побеждали и властвовали! Судьба их была тесно связана с его судьбой; каким образом могли они, не спросив броду, сунуться в воду, и поставить на карту свою будущность?

На всех нашло затмение! В том-то и дело, что на всех нашло затмение! Не даром ведь говорят: кого хочет наказать Бог, у того отнимает ум, dementat. – Казалось, испита была вся чаша горечи, которая может достаться в наказание государству, народу; – нет, это было только начало «болезнем».

На дне чаши оставалась еще желчь – и французы, которые не имели силы бороться с врагами, нашли силу воевать между собою, и вот три месяца они дерутся не на живот, а на смерть. Война объявлена не только настоящему порядку вещей, но и прошедшему с которым разрывается всякая связь, и все исторические памятники разрушаются с каким-то остервенением и вместе с наслаждением. Тюильри сожжен дотла, Люксембургский дворец в развалинах, Лувра, с его сокровищами, едва осталась третья часть. Вчера получено известие, что горит Ратуша, Префектура полиции, Ломбард. О статуях Генриха IV и Людовика XIV и говорить нечего. Наконец Вандомская колонна, гигантский памятник всесветных побед, которыми так любили хвалиться французы, обложенная навозом, попалена усилиями механики, вдоль улицы Мира, rue de la Paix, – (какая странная ирония!), – у героя, стоявшего на высоте ее, в порфире и лавровом венце, отлетает голова, и туловище раскалывается на двое при неистовых рукоплесканиях толпы. Кости его, из почетной гробницы Дома инвалидов, хотят бросить в могилу подлого, презренного убийцы.

Какие поразительные явления, знамения, и вместе уроки для современников, для всех, имеющих очи видети и уши слышати!..

Когда вышла Штраусова книга о жизни Иисуса Христа, – прочитал первую главу, где автор, разбирая явление Ангела в алтаре Захарии, отцу Иоанна Крестителя, прикладывает к этому сказанию Шлецерову буквенную, щепетильную критику летописных сказаний: с которой стороны явился ангел, мог ли увидеть его народ, стоявший вне алтаря и проч., и начал было писать письмо: Вы не верите чудесам, так зачем же вы принимаетесь рассуждать об Евангельских чудесах? Вы не признаете бытия ангелов, так зачем же толковать, с какой стороны невозможный ангел мог быть виден, или слышан, народу?..

Вы не признаете чудес, но вы сами, человек, разве не чудо? Откуда вы взялись, как в капле семени зародились ваш ум, совесть, воля? И вот вы написали книгу… Как происходили ваши мысли, как они находили себе выражения?..

В 1856 году, из Геильброна я ездил нарочно к Юстину Кернеру расспросить о явлениях, рассказанных им в die Seherin von Prevorst, передать ему известные мне случаи, свидетельствующие о явлениях и силах мира невидимого, и после начать о них речь, но не нашел его дома: он отъехал накануне именно туда, откуда я выехал для его посещения (в Вильдбад, в Вюртембергском королевстве)… и намерение мое не исполнилось⁴.

Лет двадцать тому назад, услышав мельком об образовании в Университете между студентами общества для распространения новейших попыток материализма, я начал к ним послание.

Пишу, не знаю к кому, и лишь зная о чем. До слуха моего в уединенной келье дошли известия о каких-то отрицательных сочинениях религиозного и политического содержания, кои ходят по рукам между студентами, переводятся ими и сообщаются друг от друга. Преданный Университету, к которому принадлежал сам, от всей души любя студентов, между которыми находится теперь мой сын, я решился сказать несколько слов молодым друзьям, хотя и неизвестным.

В последнее время судьба кинула меня на поприще вопросов общественных: не обинуясь, говорил я искренно свое мнение о современных, опасных для нас обстоятельствах, несмотря ни на какие лица; не обинуясь, скажу и теперь вам, что не менее опасно, – хоть и в другом отношении – о взятом вами направлении. Предмет этот слишком важен, но, к сожалению, он все еще не занимает подобающего ему места в системе государственного управления. Принимая его к сердцу, я боюсь, чтоб другие осведомленные, не разумея дела, не принялись говорить с вами иначе, т. е. действовать по-своему, и не принесли б вреда вместо пользы, чтобы не возрастили зла вместо его искоренения.

Прежде всего я похвалю ваше стремление к истине: Блажени алчущии правды⁵, яко тии насытятся, сказал Тот, кого надо бы нам спрашивать и слушать чаще, читая Евангелие⁶.

Ваш возраст самый опасный: ум ступает в права свои, кровь кипит, сердце волнуется, страсти зарождаются, вопросы встречаются на каждом шагу: как, почему, зачем, на что? Обыкновенные ответы неудовлетворительны, и вот для юных искателей.

Сомненья тучей обложилось
Священной истины чело.

Чистое сердце ваше оскорбляется ежедневными явлениями зла. Кажется, все не так, все должно быть переменно, и как легко сделать все это!

И вот являются, может быть, благонамеренные, но ограниченные учителя, руководители, или отчаянные, неизлечимые мечтатели. Они обещают все, и давно уже обещали все их прародители, но разберите, что же исполнилось из их обещаний?

Куда пришла Франция после всех кровавых опытов с 1789 года?

А сколько было там умных людей! Какие таланты! Были истинные гении по всем путям человеческой жизни! Сколько книг написано, одна другой лучше, читаешь их с увлечением, восторгом, и какие же плоды?

Нынешние эмигранты сулят, если отдать им в руки управление, такую республику, от которой с ужасом отворачиваются самые либеральные граждане, и хватаются за железную руку Людовика Бонапарта, надеясь в той найти опору.

Эти эмигранты имели власть в своих руках, что же они сделали? Они могли говорить в своей палате все, что им было угодно, что же они сказали?

Если б было у кого из них слово-дело ясное, простое, способное осчастливить гражданское общество, или, по крайней мере, помочь добру и помешать злу, слово, оно заставило бы сердце биться у всякого образованно мыслящего человека на обоих полушариях, нашло бы везде себе много друзей, явных и тайных, не менее сильных исполнителей; но нет, не было такого слова-дела, да и нет его…

Не нашли его все глубокомысленные философы Франкфуртского сейма, которые столько времени посвятили на рассуждение об основных правах гражданина, Grundrechte.

Не сказали его ни Маццини, ни Герцен.

Луи Блан с работниками в Луксембурге, рассуждая о droit du travail⁷, представил смешное зрелище, – одно пустозвонство!

Хороши проповеди и отца Анфантена в Египте.

Читаешь Жорж-Санда, Прудона, – прекрасно, красноречиво, трогательно, и вздохнешь, и задумаешься, и улыбнешься, но в конце концов опять спросишь: да что же это все? Если и не то, что общие места, а умные вещи, но без приложения: ничего с ними не поделаешь!

Вспомните известие о смерти Кабе в Икарии, о тех явлениях, коими отравлены были последние его дни в основанных им фаланстениях⁸.

Вот Коссидьер так благоразумно поступил, открыв винный погребок в Лондоне.

Немногому путному в этом отношении научает нас и Америка со свободой, часто необузданной. Живут американцы вольнее, но счастливее ли? Их братоубийственная война представляет страшное зрелище даже для Старого света, который прожил подольше Нового и видел много всякого зла на своем веку.

Болезни, язвы, раны, злоупотребления общества увидеть, описать легко и плакать над ними также. Во все времена являлись добрые сострадательные люди и писатели, которые живо чувствовали их, принимали к сердцу и описывали красно и трогательно. Почитайте хоть одного Руссо: – но лекарства-то какие и кем найдены и указаны? Чирья вырезаются, по верной, хотя и неблагозвучной русской пословице, а болячки вставляются. Такова история многих преобразований вроде нашей замены откупной системы акцизною, с которою народ питается донельзя.

Другие преобразователи не только жаловались, но брались исправить и начинали с истребления, что же вышло?

Посмотрите на портреты так называемых передовых деятелей нашего времени, начерченные мастерскою кистью Герцена. А их приверженцы и последователи – что за лица? Какие задатки для спасения народов от этого озлобленного отребья? Герцен оказал великую услугу, познакомив нас с этими героями.

Поляки просто жалки! Какая путаница, какой ералаш! Сами не знают, чего хотят, а рвутся, очертя голову, напропалую. Никакая победа не пошла бы впрок таким политическим ветрогонам.

Что же сказать о наших выходцах и эмигрантах! Они могут писать все: что же они пишут для нас, делают и говорят?

Нетерпение похвально в своем основании, но бывает пагубно в своих приложениях. Старайтесь исправлять себя, делаться в среду лучше, чем были во вторник, как учил Карамзин! А кто из нас может сказать даже, что в среду не стал он хуже, чем был во вторник? Мы хотим все учить других, кроем чужую кровлю, возделываем чужое поле, а свое, глядишь, покрывается тернием и волчцами и мы поступаем сами в число больных, иногда отчаянных, вместо того, чтобы делаться лекарями, как бы нам хотелось или мечталось.

Выходит ежегодно из наших Университетов чуть ли не тысяча студентов, оканчивающих курс, – (а сколько уже вышло их со времени основания Университетов!) – что если бы из этой тысячи хоть одна сотня начинала действовать так, как вы теперь требуете, положим, от правительства, от общества, но, спрашиваю я вас, скажите, положа руку на сердце: – бывает ли так, и не начинает ли эта сотня, с, немногими исключениями, через год, через два, через пять лет, выть с волками по-волчьи, а потом и превращаться в волков… образованных, патентованных, и тем более опасных и вредных?

Подумайте-ка об этом, друзья мои, вместо занятий дрянными переводами книг, которые выросли не на нашей почве и так пристали к русским студентам, как к корове седло.

Если б 14 декабря триста человек, из которых большая часть, судя по свидетельствам, были люди истинно благонамеренные, чистые, любившие отечество искренно, умные, способные, избрали себе, взявшись рука за руку, другой образ действий, и нейдя на площадь, поступили бы в канцелярии, департаменты, на службу с благими своими намерениями, из них через немного лет ведь вышло бы двадцать, тридцать губернаторов, министров, членов Государственного Совета, и какое поприще открылось бы для их действий, сколько добра могли бы они сделать. Это было бы такое общество, каких желать можно. Далеко бы мы ушли… Мир их праху! Помяни их Господи во Царствии Твоем!

Точно то же должно сказать и об их преемниках, которые, хотя все мельче и мельче, слабее и слабее, продолжаются одни за другими – так или иначе и погибают бесследно…

Что же делать нам, спросите вы? Сидеть, склавши руки? Сидеть, склавши руки, все-таки лучше, чем махать ими без толку и тратить силу попусту. Но есть занятия пополезнее: учиться, учиться и учиться, не мудрствуя лукаво! Друзья мои! Друзья мои! За работу, за работу! За ученье!

Нет в мире царства, столь пространна, Где б можно было столь добра творить.

На всяком месте можно у нас сделать много, много добра: учитель, исправник, лекарь, священник, староста, офицер, смотритель, не говоря уже о высших должностях, – а как исправляется большая часть этих должностей? И все вследствие недостатка в истинном образовании⁹.

Учись и делай каждый свое дело!..

Я становлюсь на точку Карамзина, но… какие же точки тверже, особенно в наше время?..

* * *

Явились сочинения Герцена за границей. Пока он был дома и писал в Отечественных записках, в Современнике, я считал его одною из тех жалких посредственностей, которые вырастают у нас ежегодно по журналам, как грибы после дождя, с охотой смертною и участью горькою.

Помню, как однажды в профессорской комнате Перевощиков указал нам описание средних веков, предложенное Герценом в какой-то статье О. З., и как мы все хохотали над ним, стараясь представить их положение по данному Герценом чертежу…

Но когда чрез несколько лет я познакомился с его сочинениями за границей и увидел, что он вырос до высоты, для всех его товарищей недосягаемой, явил силу слова, до него неизвестную, сообщил наблюдения, мысли, каких никому в голову не приходило, образовал свой род сочинения, занял высокое место в европейской литературе силою таланта необыкновенного.

Между тем он шел по пути разрушения, по пути, иже вводя в пагубу; он судил об основах общества легкомысленно, относился к религии более чем легкомысленно; дерзко шутил с огнем и, не ограничиваясь собою, пытался распространить свой образ мыслей, старался о пропаганде.

Мне жаль было, что такой необыкновенный талант в одном отношении пропадает для отечества, а в другом приносит вред вместо пользы.

По ходу его мыслей я увидел впоследствии, что он начал склоняться на правую сторону.

Я был уверен, что Герцен находится в процессе развития, что он не останется на теперешнем своем месте, и что ему предлежит еще много метаморфоз.

Обращение его сделалось моим искренним, горячим желанием, потому что я чуял в его брани, в его хуле, в его увлечениях, в его заблуждениях, среди его отчаянных парадоксов звуки теплой любви к отечеству и доказательства ума, таланта сильного.

Несколько раз пытался я писать к нему, при разных замечательных у нас событиях нынешнего царствования, письмо и начать этим письмом задуманную речь. Мне хотелось сообщить Герцену некоторые явления из мира невидимого, им отвергаемого, явления, подлинность которых не подлежит никакому сомнению. Но всякий раз что-нибудь мешало мне, письмо не выработывалось, и я оставлял намерение…¹⁰

«…Вы принимаете весь мир, всю природу, человека со всеми его способностями, comme un fait accompli¹¹! Вам нет дела ни до начала ни до конца. Вы хотите разбирать только сущее, настоящее, не считая нужным заботиться о прочем. Это очень удобно и покойно. Шутка – вселенная un fait accompli¹²! Можно признать теперь соедините Молдавии и Валахии с князем Кузою, comme un fait accompli, да и то хочется спросить: почему согласилась Россия, от чего уступила Турция, что имели в виду Англия, Франция, и проч. и проч.? Движение звезд, действия ума человеческого, творения искусства, сияет солнце и оживотворяет природу, светит месяц, лист зеленый нарождается со всяким летом – все это faits accomplis¹³! А когда оно началось, когда кончится, об этом нечего и думать…

Размышления об этих предметах, скажете, не приводят ни к каким результатам. А разве это не великий результат: убеждение к невозможности достичь каких-нибудь положительных результатов о всех высочайших вопросах? Не можете понять ничего, ну так сознайтесь в ограниченности человеческого разума, почувствуйте смирение, а у нас ведь господствует гордость, а у наших последователей спесь глупого мещанина во дворянстве!..

Назидательны последние, предсмертные размышления Герцена¹⁴. Но он все еще оставался в прежнем безусловном неверии, и все еще носился в воздушных пространствах общего! Он все-таки думал, кажется, сочинить государство на свой лад, и старая закваска в нем не выдохлась. Грустно, что он упал на полдороге, и не дошел ни до какой пристани на земле…

А в каком омуте он погрязал и тонул, в какой атмосфере задыхался – и сколько времени! Надо было иметь крепкую голову, чтобы не очуметь и не свихнуться, а он выходил на прямую дорогу…

* * *

Наконец, вот один из первых моих приступов:

С чего начать мне простую речь о мудреных вещах? Совершенствование, просвещение – самая сладкая, любимая мечта моей юности! С каким восторгом представлял я себе то время, когда человек на лоне природы, в мире с самим собою, с своей совестью, со всем его окружающим, в кругу своего семейства будет наслаждаться жизнью, проводя ее в изысканиях тайн мироздания, тайн истории, в творениях мысли и чувства, поклоняясь Творцу духом и истиной! И я был уверен, что оно наступит! Содействовать приближению этого времени – какое счастье! Дайте мне хоть орангутанга, думал я в восторге, идя однажды с Дмитрием Веневитиновым и беседуя о золотом веке, и если я успею выдвинуть его на несколько шагов вперед на его пути, то я ни пожелаю ничего более. Это было в двадцатых годах. Текло время, занимался я Историею, и опыты жизни опровергали мечту о постепенном усовершенствовании людей, государств и народов. Нет, думал я, это оттого, что просвещение не полное, что одна часть возделывается на счет другой, – и писал о счастье в своих повестях, рассуждал в афоризмах, внушенных философиею Шеллинга.

Так ли я думаю теперь, спросят меня, после того, как я долго прожил, читал, думал, испытал, видел, слышал? Утвердился ли я в убеждениях своей молодости? Увы! Где это усовершенствование? Может быть – в лицах неделимых! Усовершенствована астрономия, физика, химия, философия – но не человек, еще менее род человеческий. Каин убил Авеля дубиною, а Шасно (Франция), Крун (Германия), Армстронг (Англия) валят людей тысячами из своих пушек и ружей…

Мы называем просвещенным человеком того, кто отличается познаниями, сочинениями в математике, словесности, богословии, имеет много сведений о тех или других предметах. Но великий Бакон является в жизни человеком низким, продажным, и подвергается суду верховного судилища, но Гегель умирает от несварения желудка, но Гете находит удовольствие в титуле тайного советника, по свидетельству Гумбольта, который, шутя, и сам признается в этом малодушии: и я это люблю, сказал он в Москве К.К. Яниш (после Павловой), советуя ей на пакете, передаваемом для Гете, прописать этот чин. Байрон кичился больше своим происхождением от Норманнских баронов, чем своею поэзией! Неужели это свидетельствует о большом влиянии умственного образования!¹⁵

Между умом и сердцем такая же бездна, через которую нет моста, как прежде, как всегда, и если они соединяются иногда, то не наукою, а чем-то иным… наука, могущественная в своей сфере, имеет здесь влияние, но не решительное, условное…

Обращаюсь к тетради и передам теперь набросанные мысли и выражения, разделив их на группы по предметам.

Непостижимости

Бытие – кто мы, что мы, откуда, куда, для чего?

Быть, жить, существовать, – что же такое жизнь, откуда взялась, чем сохраняется, как прекращается, куда денется?

Какая тайна глубже, непостижимее тайны бытия?

Однако же, мы есмы, живем, существуем!

Отвергаем ли мы наше существование по той только причине, что мы не понимаем его?

Нет, этого никто не делает, да и не может делать, т. е. сказать, что его нет. Это было бы безумием.

Так не безумно ли отвергать многое другое потому только, что его не понимаем, не видим, или не можем ощупать руками?

Быть, не быть; бытие, небытие – что непостижимее? Ничто, – что это такое? Может ли быть, существовать ничто? Это было бы уж не ничто, а нечто.

Откуда же взялось все?

Говорят: Все было всегда.

А это «всегда» что значит?

Разве это также не тайна, не непостижимость?

Что понять легче: ничто или все?

Беспредельность – что это такое? Из каких пространств она составилась?

Как может быть что-нибудь без пределов?

Но нельзя вообразить себе и пределов; что же за ними?

Опять тайна и непостижимость!

Беспредельность непостижима, а точка постижимее ли?

Что такое начало? Что такое конец? Где начало, где конец? А до начала-то что? А после конца-то что? Когда начало, когда конец?

Или: все не имеет ни начала, ни конца? Это еще мудренее.

Мир и все, что есть в нем и на нем, откуда он? А без него, что же было на его месте? Пустота, пустота беспредельная, которой опять ни понять, ни вообразить невозможно.

И вдруг, в этой беспредельной пустоте, зародилось где-то, и наполнило ее всю, явилось какое-то вещество. Возникла в нем какая-то сила. Произошла жизнь. Жизнь зажила. Началось творение наиразнообразнейшее.

Но довольно ли этой непостижимости, чтобы потеряться, потонуть в бездне мысли и склониться главою в недоумении!

Какие чудеса представляет вселенная! Из чего это все? Из ничего.

Неужели это понятно? Из ничего произошло и происходит все!

Когда же и где начало всему из ничего?

Нет и начала.

А это понятнее?

Как помещается время в вечности?

Мир, говорят, произошел сам собою.

Мир существовал всегда. Что понятнее, что мудренее?

От чего мир сотворился, произошел такой, а не другой? Почему всех тварей произошло столько-то и в таких-то видах?

Какое разнообразие, какая сложность, – и все это заключалось в первоначальном… в чем? В каком семени? В каком пространстве?

Оно не имело пределов, и времени для него не было.

Да что же это такое? Пустота все заключающая!

Ведь это непостижимо, а между тем нельзя обойтись без такого предположения: как иначе определить, выразить ничто?

И так все это только слова! Есть еще подобное слово: хаос, к которому можно приложить те же вопросы: откуда взялся, когда и проч., и проч.

Откуда взялась материя, вещество? Какой дух оживил ее? Откуда явился он? Как в этой пустоте, по каким часам, годам, векам, периодам начала образовываться такая-то своеобразная вселенная! Будет ли конец ей? Общий, частный? Началась она точкою в одном месте, или вдруг занято было все чем-то, которое начало развиваться?

Когда. Почему? Отчего завтра, а не послезавтра?

Какой конец?

Атом – что такое, а из атомов, говорят, состоит все! Как атомы сливаются между собою, чтобы составить все?

Как мгновения сливаются между собою, чтобы составить время?

Эти миры неужели только блестки, не заключают в себе ничего, не чувствуют, не мыслят? Да и на что бы их столько? К чему такая роскошная мебель?

Как они расставились и размежевались, как распределились расстояния в этой беспредельности и бесконечности, так что и упасть ничему некуда, да и невозможно!

Безначальность во времени непостижима.

Вечность – еще более.

Ограниченность пространства непостижима.

Беспредельность пространства непостижима.

Бесконечная делимость вещества непостижима.

Все это для нас непостижимости, какую бы систему мы не приняли, с какой бы стороны ни подошли к ним, как бы ни оборотили вопросы. Все это тайны, от которых волос становится дыбом, и дрожь пробегает по телу, лишь только задумаешься…

Ясно ли, что ума нашего не хватает на эти представления? Ясно ли, что ум наш, или, пожалуй, мозг, имеет какие-то пределы, дальше которых нет времени и пространства, не может двигаться, впечатляться т. е. понимать, воображать: не может составлять никаких понятий ни о безначальности, ни о бесконечности, ни о беспредельности?..

Мы знаем, следовательно… только пределы его собственные! Да, ум человеческий ограничен, – а с этим-то слепая, дерзкая кичливость, особенно в наше время и не хочет согласиться.

Есть модное слово – сила. Что это такое? Нечто духовное или вещественное? Ни того, ни другого, вообразить мы не можем… Следовательно, опять это только слово без смысла, один звук, которым заглушается наше невежество.

Каким образом слепые силы могли дойти до того, чтоб сочинить голод и жажду в человеке, и подготовить средства их утоления, и устроить желудок с беспрестанными требованиями (которых удовлетворение, прибавим, кстати, и должно составить внешнее содержание, рамку всей истории человеческого рода), разделить род человеческий на два пола, мужской и женский, сообщить им такую-то наружность, снабдив один пол красотою, другой силою, со взаимными нуждами и вожделениями, которыми обеспечивалось бы продолжение, то есть, существование человеческого рода!¹⁶

Как это случилось, что откуда-то взявшаяся безумная сила сотворила такие сложные организмы, распределила занятия между их частями, поставила их во взаимные отношения, одно другому содействующие и отнюдь не мешающие – нигде ни сучка; ни задоринки!¹⁷

Строение женщины с ее удивительными отправлениями – очищением, зарождением, плодоношением, кормлением, какое чудо! Капелька, заранее помещенная в ее тайниках, оживотворяется каким-то движением, и из этого семечка происходит Ньютон с его биномом, Рафаэль с его идеалами, Моцарт с Дон-Жуаном, образуется Петрова воля, Вольтерова острота, Наполеонов ум, сердце Карамзина!..

Все творение, с человеком включительно, приписывается движению какой-то силы или сил. Хорошо, – но почему же эти зиждущие силы, сотворив одного человека, одну пару, Адама с Евою, перестали творить людей, и предоставили одной этой паре, сотворенной или сотворившейся, продолжение человеческого рода? Почему не могли они сотворить больше пар? Почему не могли сами творить беспрестанно во времени, продолжать такое творение? Как избрали они, или как избралось место, точка на земном шаре, где первый человек мог зародиться? Почему могла оказаться удобною только одна точка, а не многие? Как же он зародился? В каком виде? Такою же капелькою, какою зарождается теперь? Но теперешняя капелька оживляется, развивается в течении девяти месяцев в утробе матерней, и питается от ее жизненных сил! Но ведь все-таки нужны две капельки, совершенно различные, из которых должны были произойти мужчина и женщина! И они должны были быть оживотворены, и в этих капельках должны были быть помещены зародыши всех человеческих способностей, с различием мужских от женских! Надо же им еще сообщить способности соединяться, рождать!..

Строение человека не есть ли чудо? Да и всякий его орган, отдельно взятый, не есть ли чудо?

Как слепая сила могла сочинить человека, составить его тело из миллионов клеточек, устроить ему глаз со зрительным нервом из бесчисленного множества нитей, соединенных между собою неразрывными узами, – одна другой мудренее, – и такое же ухо, горло, язык со вкусом, осязание, мозг со тьмою составных частиц, подвижных, самосознательных, устроить дыхание, питание, кровообращение, пищеварение, произвождение, – с сердцем, печенью, легкими и проч.?

Отправление каждого органа не есть ли чудо, а их совокупность и взаимное действие!

Сколько хитрости надо предположить в этих слепых, безумных силах, чтобы они могли выработать такую сложную, из разнообразных частей, колес, рычагов, винтов, пружин состоящую машину, с особенным уроком для каждой, машину, имеющую полное право на название малого мира!¹⁸

Натворив столько всякой всячины, быв так могущественны и умны, как же эти силы перестали двигаться, остановились, как будто лишенные способности творить, предоставляя все, ими натворенное, на произвол случая, остались без занятия, ограничились сохранением status quo, обмерли, исчезли? куда делись?

Вселенная сотворилась движением силы. В чем же сила-то сама заключалась? Какой был ее первоначальный вид, и каким образом она вышла из него? Чем подвиглась?

Сила! Да отчего же ей вздумалось сотворить такую вселенную, а не иную? Откуда явилась у нее такая возможность?! Да и сама-то она откуда взялась? Как вздумала сочинять, и из чего начала творить вселенную?

Все это только слова, которые ровно ничего не значат, и которых никак понять не можем, как бы их ни обертывали!

Сила сотворила все, – кто же этому всему предначертал план, сообщил разнообразие?

Одни говорят: сила; другие говорят: силы¹⁹. Если силы, то сколько же их? Как определилось их число? Явились они вдруг, или по очереди? Отчего же явилось столько-то, а не столько, – например, пять, а не десять? Какие они? одинаковые или разные? В последнем случае отчего разность?

Они были всегда, не имели начала. Какую же имели форму, в каких отношениях находились между собою?

Сила, по общему употреблению языка, есть нечто отвлеченное, духовное²⁰; она действует в чем-нибудь: нужно, чтоб прежде было что-нибудь, т. е. вещество.

Какое же было это вещество? Где оно находилось? Везде. Откуда явилось? Когда? Существовало всегда. В каком виде или количестве? Каким образом возникла или зародилась в нем сила?

По каким законам, в какой последовательности вещество развивалось?

А что сказать о природе на земле и о чудесном разнообразии и трех ее царствах: ископаемых, прозябаемых и животных? Взгляните, например, на яйцо: в кипе химической лаборатории Берцелиуса или Либиха можно видеть яйцо, которое у курицы образуется в сутки, заключается в непроницаемую скорлупу, и составляется из двух различных веществ – белка и желтка, со множеством их удивительных свойств!

Почему число произведений такое-то, а не иное?

Опять те же вопросы неразрешимые, пред которыми нельзя поникнуть со страхом (хорошо, если б философы могли выговорить) Божиим!

Были средоточия сил, или в какой степени силы действовали из этого средоточия, равно – или увеличиваясь в своем действии, акте творения?

Или – сила была разлита во всем веществе, то есть, повсюду, без пределов? Вещество имело силу. А потом начала она сгущаться в известных пунктах, образуя пустоту около себя.

Образовать пустоту – это что такое?

Или силы были, жили, представлялись, воплощались творением, то есть, все творилось собственною внутреннею силою, которая, следовательно, должна была также найти себе место, где б могла развиться, выразиться, наконец, человеком?

Тайны, поражающие мыслящего наблюдателя своею непостижимостью, возбуждающие его благоговение к мировой Премудрости, каким бы именем она ни называлась, в каком бы виде ни существовала!

Каким образом можно понять, допустить, чтоб вещество, какое бы ни было, но все-таки вещество, могло иметь или произвести такие свойства, какие имеет ум, с его памятью, воображением, творчеством? Нет, это не тоже, не вещество! Это что-то другое…

Какие хитрости употребила эта сила, уложив мозг под черепом, проведя к нему миллионы различных путей от всех органов и частей тела, соединив в нем все впечатления, сообщив ему способности осмысливать их и передавать кому-то для дальнейших распоряжений с его полученным материалом? Неужели это была сила бессознательная, действовавшая, куда кривая ни вынесет?

Мы знаем пути, по которым впечатления внешнего предмета доходят через пять наших чувств до мозга; мы знаем, какое движение происходит в мозгу, в миллионах его клеточек, от того или другого впечатления.

Но как это движение осмысливается? Ведь это явление совершенно уже иное! Кем и кому доносится потом этот возникший смысл? Еще новое явление! Кто же, чем, заставляет этот мозг двигаться уже по своему распоряжению, без настоящих впечатлений, и производить новые мысли, как бы играя на фортепьяно? Кто берется импровизировать, сочинять новые увертюры?

Ум – что это за чудо! Как он может заключать в себе все действительно прошедшее и настоящее, творить ежеминутно еще свое новое настоящее, прошедшее и будущее, возобновлять отсюда и оттуда, что заблагорассудится ему по выбору, производить вновь разные сочетания и выводить заключения, и в то же время оставаться как будто ничем!

А воля и сердце, действующие единовременно с умом!

Ум – что это за вместилище беспредельное представлений, понятий, образов, со способностью творить миры новые, несуществующие, аки существующие, в связи с сердцем чувствующим, с волею решающей! Как было возможно приурочить все эти отправления к мозгу, и поставить их в исключительную его зависимость – отказывается понять всякая мысль!

Зарождение мыслей в голове есть необъяснимое чудо, не меньше всех прочих чудесь, мысли принадлежат, кажется, собственно человеку, он думает – и они налетают или возникают откуда-то, и он не понимает, как будто посторонний, каким образом это происходит. Только постучит, кажется, и вот является целый полк, и становится во фрунт, как рифмы на зов опытного стихотворца; творится целый мир, новый, беспрестанно сменяющийся, как море, которое волнуется….

Любовь! Есть ли она? Кажется, нельзя в том сомневаться (хоть она в наше время иссякает). Как же она сотворилась? По какому предусмотренному плану? С какой целью? Или тоже случайно? Что за назначение ее на земле, если принять систему какого-то безличного, господствующего, во всем мертвенно-живого механического закона?

А совесть? Что еще что такое? Какой закон, или какая сила ухитрилась поселить в человеке такое странное, анти-материальное чувство?

Наконец сознательная воля, врожденное любопытство, желание совершенствоваться, стремление куда-то, к чему-то, как будто тоска по отчизне, – исключительные принадлежности человека не могут никакими намеками, никакими софизмами быть объяснены из материальных теорий.

Что сказать еще о языке и его происхождении? Как объяснить это явление? Языков есть несметное количество, слов есть миллиарды, по числу языков, и все эти различные слова производят одинаковые впечатления в умах каждого народа – и у англичанина, и у эскимоса, и у жителя Огненной Земли! А Меццофантиево языкознание!

Есть один круг понятий у всех народов, у одного уже, у другого шире, по мере развития и образования, к которому все они, однако ж, способны, более или менее.

Ведь вот что модные философы заставляют делать свою неизвестную силу, которую между тем лишают смысла!

Сила бессознательная произвела миры, землю, человека, но так что никакой сознательный ум не может сочинить, вообразить лучше, правильнее, ни одной миллионной доли их миниатюры не может прибавить никуда ни одной йоты! Так ли это?

Сила производит из соответственных материалов снег, дождь, гром, изливает лаву, – а каким образом производит она пальму, розу, ананас, кипарис, одарит их разным видом, вкусом, запахом? Как она поселит в сердце симпатию, вызовет смех, извлечет слезы, доставит удовольствие, сделает добро и зло?

Я понимаю, что слепая сила может произвести извержение Везувия, посредством подземного огня, и создать новый остров на море из готового материала, но наши философы хотят, чтоб сила и построила для них и дом на изверженном острове, разделила на несколько этажей с полным комфортом, и развела сад в английском вкусе для их прогулок, и устроила гроты для их оргий!

Все происходит по законам! Такой ответ нисколько не разрешает вопроса, и не удовлетворяет любопытства. Точно – все происходит по законам, но откуда взялись эти законы, с чего начались? Когда? Каким образом? Какою силою? В чем состоят? Как сложились и обнаружились? По очереди? По одиночке! Вместе, суммою? Есть ли пределы для существования этих законов? Чем они держатся и условливаются? Развиваются, или нет? Есть ли пределы развития, или оно бесконечно? Кто, или что может положить пределы развития?

А до законов-то что было?

Закон, законы, все это только слова, как сила и силы, которыми утешается наше невольное невежество, и прикрываются, отстраняются неизбежные вопросы, оставаясь во всей своей силе.

И со всех сторон, куда ни оглянешься, окружены мы вопросами, тайнами и непостижимостями.

Жизнь, Смерть. – О чудесе! Что сие еже о нас бысть таинство!

Что на земле не есть чудо? А на небе?

Какая часть, частица природы, не заключает в себе тайн, пред которыми беспрестанно должен останавливаться пытливый ум, разбирающий иногда по складам какие-нибудь простые или осязательные явления? (1)²¹

Об ограниченности разума²²

Ничего основного понять нельзя, первые причины остаются в неизвестности, и покрывало с Изиды поднять никто из смертных не был в состоянии. Все науки описывают и объясняют, так или иначе, с грехом пополам, явления наглядные, подлежащие чувствам (или считают себя понимающими), проникают иногда в связь между некоторыми явлениями, но далеко не между всеми, и определяют взаимное действие, о чем, впрочем, не прекращаются споры, доходят иногда до причин, ближайших, то есть пятых, десятых, и наконец пред к первыми становятся в тупик или попадают впросак.

Все философы только что сменяются – круговращение! И что же такое философия, спрашиваешь себя, наконец. Она заикается на первом слове, или начинает предположением, выводит из него следствия, делает заключения, то есть, строит дом на песке, который и стоит только до первого вихря, очищая место другому, такому же скудельному зданию, избушке на курьих ножках. (2)

Во всех системах принимается, предполагается нечто; и на этом нечто строится уже система, следовательно, всякая такая система есть условная. А нет ничего такого сущего, твердого, верного, положительного, что должно бы безусловно принять за основание.

Сколько систем было на свете! И все эти системы сменяются, как сменяются листья каждую осень. Всякий молодец на свой образец. Этого мало: они спорят между собою, и бьют друг друга наповал. Хоть бы начинали так: Кажется мне вот что. Нет, каждый думает, что он нашел истину…

История всех наук представляет одни и те же явления: чем более кто занимается какой бы то ни было наукою, тем яснее видит, пройдя известный путь ее, что он упирается в глухой переулок и тайну. Чем более кто знает, тем яснее понимает, что не знает ничего главного, основного, а знает только поверхностные явления, отношения, условия взаимные влияния. Мы не понимаем вполне даже собственных дел своих, условий своего сочинения, то есть Истории, состоящей из событий человеческой жизни.

Все наши поскудные²³ объяснения, из которых с каждым, если кому удается найти какое, мы носимся, кудахча, как курица, снесшая яйцо; все наши науки, которыми мы так кичимся, в какой пропорции относятся к чудесам мира сего? – (А тот!) – Как пылинка к солнцу, как капля к океану²⁴. И есть люди, особенно в наше время, которые бывают очень довольны своими открытиями, и, снеся по яйцу, чаще по болтуну, удостаиваются апофеоза пред рукоплещущей толпою!

Судя по тем малым успехам, как бы, кажется, уму не смириться! Коли он так несостоятелен даже относительно того, с чем он мог бы кое-как справиться, то как же ему топыриться к недосягаемому, и, при сознаваемой ежеминутно невозможности, как ему можно отвергать с дерзостью его существование!²⁵ Щепкой он хочет сдвинуть гору, – не может, – и вместо того, чтоб, отерши с себя пот, сознаться в бессилии, он отрицает и даже произносит хулу²⁶: не дерзкая ли это и вместе безрассудная гордость! (3)

Солнце ударило в окно, под которым мне случилось спать. Я проснулся и увидел пред собою столб атомов, кружившихся в пределах его лучей. Иные между ними падали, как звездочки блестящие. Не так ли кишат и вращаются миры в беспредельной вселенной? Что же значит человек в этой бездне? Он обнимает, правда, своею мыслию, летает над всеми мириадами миров, но оборотится на себя и не находит ни единого слова в объяснение своей сущности, чувствует только свое ничтожество. Но не в этом ли чувстве и заключается его величие? При всем могуществе, в сознании ничтожества, в смирении!

Науки должны бы, подходя к первым причинам, к причине причин, к завесе, отделяющей Святая Святых, восклицать: Двери, двери! Премудростию вонмем! (4)

(Удивительная способность человека, отвергая все высшее, веровать в собственные догадки и фантазии, и довольствоваться ими; отрицать все²⁷; съехавши на нет, успокаиваться, да и других успокаивать, даже негодовать, зачем не успокаиваются!)

Все чудеса эти мы должны допускать, признавать, принимать, comme faits accomplis²⁸, потому что они перед нами, около нас, у нас, в нас. И человек не может не чувствовать пред ними благоговения, если он еще не одеревенел, не окаменел, не ожесточился, не сроднился задним числом с своим Дарвиновым прародителем, подобно нашим несчастным аки-философам. Ум человеческий должен преклониться пред этою премудростию и непостижимостью со страхом! (5)

Не такой ли страх (Божий) древний Соломон почитал началом премудрости?

Мудрейшие люди на свете были всегда убеждены в ограниченности разума, и сознавались в своем невежестве!.. Я знаю, что ничего не знаю, говорил Сократ. Другой мудрец сказал даже: ничего нельзя узнать, ничему нельзя научиться, ни в чем нельзя удостовериться: чувства ограничены, разум слаб, жизнь коротка. (6)

Что же остается делать человеку, спросили бы мы его? Он, разумеется, отвечал бы: не знаю²⁹.

Настоящий материалист, знакомый вполне с миром материи, должен бы быть самым благочестивым человеком; по преимуществу он должен бы, кажется, делаться самым пламенным идеалистом!

И гений науки положительной, Ньютон, снимает действительно шляпу, произнося имя Божие. (7)

Поверхностное знание в философии природы, говорит Бакон, ведет к атеизму, глубокое знание приводить к Богу.

Вселенная, природа земная, человек – каким образом бессознательная сила, или совокупность бессознательных сил могла сотворить все сущее разнообразие? Кто начертил им план, кто сделал рисунок, назначил количество материалов, почему число их было ограничено так или иначе?

Из миллионов клеточек состоят разные органы в человеке, которые взаимно действую друг на друга, подвергаясь в тоже время множеству других влияний. А там еще беспредельные миры, мириады звезд, отстоящих одна от другой на неизмеримые расстояния, и, опять-таки, взаимно действующие одна на другую, что земля замечает на себе по солнцу и луне. И все это сотворилось само собою по неизвестному никому плану, которого миллиардную долю, йоту единую, величайшие гении сочинить, прибавить, убавить не могут!

Отчего же теперь ничего не устраивается, само собою? Напротив, – как глупым детям не в помощь отцовское богатство, так мы из готовых материалов, со всевозможными средствами, не можем устроить себе ничего порядочного, даже в нашем мелком смысле!

Какая целесообразность явствует во всех произведениях природы и ее действиях! Птицы летают, рыбы плавают, черви ползают, человек находит удовлетворение всех своих нужд, полы соответствуют один другому во всех отношениях…

Взгляните на полевую лилию, которой сам Соломон должен уступить в великолепии и изяществе: она заключалась в крошечном семечке со всеми своими яркими цветами и их оттенками, с правильным, геометрическим рисунком своих очертаний, со всею силою и делимостью своего благоухания, – а вот из этого другого одинокого, кажется, семечка, вырастет, возвысится к небу пальма и распространит свои зонтообразные ветви далеко кругом. По какому чудному закону совершается это произрастение, и цвет голубой не явится нигде вместо желтого, или алый вместо зеленого, круглый листок не попадет между продолговатыми?

В эфемерном (мгновенном, живущем мгновении) насекомых, в былинке едва приметной для глаза, примечается та же премудрость, как и в солнечной системе.

Кому приписать всю эту целесообразность? Неужели можно успокоиться на мысли: все это сделалось само собою из какого-то бессмысленного, невесть откуда взявшегося хаоса, на который снизошла откуда-то особая неведомая, не ведущая ничего, слепая сила, сотворила все в удивительном порядке, с удивительным разнообразием, означила всему пределы, nec plus utra, и успокоилась, исчезла!

Звезды, которые в пять тысяч известных лет не прислали еще нам света, хотя свет проникает в секунду около 300 тысяч верст, – солнце, которое, быв к нам ближе всех звезд, отстоит почти на 150 миллионов верст (а за ним сколько еще видимого, а дальше невидимого), и все эти бесчисленные миры, которые носятся в беспредельном пространстве вселенной, и составляют одно целое, в стройном порядке, в совершенной гармонии, – везде все в меру, и ничего через край, – одну великую эпопею, один тьмоголосный хор, в котором не слышится ни одной фальшивой нотки… и все это произошло само собою!

Какое великолепное здание! Что за соответственность во всех частях! Где же зодчий? Зодчего нет. Где материалы? Материалов нет. Не может этого быть: зданию нельзя выстроиться без материалов, без мысли творческой!

Глина не горшечник, а горшечник не автомат.

Вот лексикон, собрание всех слов языка: встряхните его – не выйдет ли Державинская ода «Бог»? Пушкинская «Деревня»? Нет – не выходит!

Раздаются звуки фортепиано! Оно само играет? Нет, не может оно играть само: играет Лист, Рубинштейн.

Все чудеса вселенной могут ли быть преходящими, мимолетными явлениями, происшедшими невзначай, существующими без цели, зависящими от случая; могущими уничтожиться всякую минуту? И в чем могло бы состоять уничтожение? Где поместились бы развалины, и что стало бы с ними? На чем они будут держаться, или куда упадут? Неужели вечно будут только что падать, и, совершив в течении веков столько-то правильных круговращений, будут другие века носиться неправильно, разлагаться на новый, сложный хаос?

Одно созерцание мироздания, наблюдение над движением светил в беспредельном пространстве небес, взгляд на чудеса природы побуждает предположить существо высочайшее, мироправящее, – это и свидетельствуют нам все дикие народы со своими различными представлениями о Божестве. (8)

А почему являются отрицатели?³⁰ Отрицатели являются уже в обществах образованных, где сложились разные, более или менее гадательные и ученые, системы, верования, против которых и восстают так называемые мыслители, esprits forts³¹, соблазняясь собственно учениями катехизическими, забывая или упуская из виду природу, произведшую первые мысли и убеждения, отстраняя Откровение.

Вы, отрицатели, предполагаете много сил в природе, признавая их, однако ж, для себя непостижимыми: почему же не хотите еще одну, всесовершенную – Бога!

Вселенная без Бога понятнее ли?

Рече безумец в сердце своем, – замечает мудрый, – несть Бога, а новые безумцы идут еще дальше: ничто не имеет цели! Природа или сила, человек, живут, действуют, творят чудеса – умри, и все концы в воду или в землю, куда-нибудь, и все как не бывало, non avenu!³²

Мир существует. Случайно произошел он? Если произошел случайно, то может и погибнуть случайно; но он не погибает, да и не приметно, чтоб мог погибнуть сам собою: так прочно, кажется, он устроен! В чем же состоят условия его сохранения? Чем или кем, какою силою, какою премудростью он держится и сохраняется?

Все действия и все явления имеют свои причины: должна быть и разумная причина всех причин – Бог. (9)

Если творящей силе нельзя отказать в сознании, то кольми паче нельзя не приписать сознания силе сохраняющей, управляющей?

Если творящая сила была сознательною в начале, то и остаться должна сознательною. (10)

Если есть Бог, то Он что-нибудь делает, хранит, ведет, управляет, есть Промысл, есть путь, есть цель для земли, для вселенной.

Создавший ухо, ужели не слышит? И устроивший глаз ужели не смотрит?³³ (Пс. 93, 9)

Сознательная сила творящая – это Бог³⁴.

Сознательную силу управляющую – мы называем Его Божественным Промыслом, Провидением.

Не в этом ли смысле и сказано, что ни одна птица не упадет на землю без воли Отца Небесного, у вас же и волосы на голове сочтены? (Мф. 10, 30)

Если б не было ума, то мы никак не могли бы вообразить его, составить о нем понятие, кроме того что и воображать, составлять понятие было бы нечем. (Это неясно, но не умею выразиться лучше, не нахожу выражения.) Но ум есть, обнимает и творить. Так мы не должны, не имеем права отрицать, что б не было Ума высшего, который был бы Всем во всем…³⁵

О бытии Божием³⁶

Бытие Божие может выводиться умозаключениями, может еще лучше чувствоваться, но все-таки остается непостижимым.

Какое же отношение времени к вечности и человека – к Богу?

Что же это за существо творящее, сохраняющее, промышляющее? Откуда оно взялось, и если не откуда ему взяться, то как же оно есть, и творит, и сохраняет, и промышляет?

И для чего?³⁷ Для своей славы – это человеческие, условные слова, не имеющие понятного для нас смысла!

Откуда же зло? Для чего оно допускается?

(Читатели должны помнить при всех вопросах этого рода, что они предполагаются по естественному ходу мыслей в человеке, – а для верующего христианина, просвещенного Откровением, они, разумеется, не существуют).

Сколько пережило людей на свете? Сколько перебывало у них мыслей, чувств, побуждений, – и все это цело, в чем-то заключается, где-то хранится, и все припомнится?

В мире физическом не пропадет ни одна порошинка, – так и в мире нравственном не пропадет ни одна мысль, ни одно чувство, ни одно движение.

Духовная вселенная³⁸ пространна не менее вещественной, или, лучше, столько же беспредельна! (11)

Существо вечное, которое не может не быть и остается всегда в одном положении, всемогущее и всеведущее – непостижимая непостижимость!

Но если есть множество непостижимостей пред нашими глазами, которые мы должны признавать, и которым, при всем своем расположении к неверию, должны верить, то на каком же основании некоторые люди осмеливаются быть взыскательными, и требовать понятности только от высочайших тайн, как бытие и существо Божие, и из-за непонимания отвергают их безусловно?

Своего бытия и существа человек не понимает, а хочет понять бытие и существо Божие! Не может понять и отвергает, а сам он ведь есть, хоть и не понимает себя. Не есть ли совершенная нелепость, или вопиющее противоречие – одно принимать и другое отвергать при тех же условиях?

Кроты роются под землею и толкуют о солнце. Находятся между ними умники, которые берутся доказать, что солнца нет и даже быть не может. Толпа рукоплещет в полном удовольствии! Несчастные!

Выше представлены примеры бесчисленных тайн в мире видимом, осязательном, которые мы должны принимать беспрекословно: какое же право имеем мы отвергать тайны, назовем их духовными, или религиозными, по той только причине, что не можем объяснить их себе?

Отвергая религиозные тайны, вольнодумцы становятся ли умнее, способнее понимать прочие тайны? Нисколько. Ни на волос не узнают, не уразумевают они ничего больше!

Но не веруют ли люди все одинаково, или, по крайней мере, сходственно, однородно, то есть, все они, не исключая Вольтеров, и кольми паче напускающих на себя Вольтерианцев, не одинаково ли чувствуют, разумеется, каждый в известной своей степени, но чувства свои выражают разными словами, или присоединяют к одним словам разные понятия, о которых и спорят, отрешаясь от существенного их значения? (13)

То есть все атеисты, древние и новые, все нигилисты, признают Бога, только называют Его разными именами³⁹, прикладывают понятия о Нем к разным словам, и спорят с ожесточением об этих словах, не догадываясь, что все согласны между собою, более или менее, и только отвергают общепринятое название или имя. А Богу-то нет и имени: Сый!

Отстраним на минуту понятия о Боге. Ну, эта сила творческая, действующая в природе, дающая цветам краску и запах, металлу блеск, плоду вкус, льву силу, орлу быстроту, соловью голос, пчеле искусство собирать мед и лепить воск, – эта сила производящая, сохраняющая, – не должна ли возбуждать в человеке то же благоговение, какое внушает религия к Богу Творцу всяческих?

Философы признают какую-то силу творческую, и не могут отказать ей в разумности, они чтут ее. Она и есть Бог. Что есть высшего, святейшего из действий этой силы? Христианство. Они поклоняются следовательно и Христу, только под другим понятием, в другом виде, с другим именем. Не есть ли это недоразумение?

Сколько человек может вмещать в уме своем, настоящего, прошедшего, будущего, сколько мыслей, чувств, намерений, надежд, мечтаний, желаний, разнообразнейших: нельзя ли составить отсюда понятия приблизительного о Божием всемогуществе и всеведении? Сравнивать нельзя, как бесконечно малую миниатюру с бесконечно великим оригиналом, но нельзя ли видеть здесь хоть некоторую тень, слабый отблеск, нельзя ли предугадывать бытия Ума всеобъемлющего, согласно со священным сказанием, что человек сотворен по образу и подобию Божию?

Какой он? Вообразить не может и может только чуять его бытие.

Но и нашего, ограниченного ума, не могли б мы вообразить, если б он не был наш в нас, явен в своих действиях, кольми паче Того.

Тело, душа, дух составляют человека. А человек создан по образу и подобию Божию!

Мысль, звук, смысл, составляющие слово, представляют слабый пример подобия. (13)

Есть природа видимая, мир вещественный: мы его видим, осязаем, его можно ощущать помощью наших чувств. Явления его узнаются мало-помалу, уразумеваются, описываются. Науки, им посвященные, становятся в этом смысле шире и шире, хотя пробелов еще много, хотя множайшие подробности и частности остаются еще неизвестными, а другие представляются даже непостижимыми. Но есть еще область явлений другого рода, которая обнимается знаменитым изречением Декарта: cogito, ergo sum⁴⁰. Некоторые ученые, размножившиеся особенно в последнее время, говорят, что эта область есть одна и та же, что здесь действует та же вещественная природа только другою стороною своей силы, что тело есть вместе и душа. Глаз видит, ухо слышит, а мозг, как-то оборачиваясь и двигаясь, отражает в своем зеркале принятую чувствами природу, создает сам (!) рикошетом, какие ему угодно, новые образы, которые в то же время находят себе выражение в подбегающих к ним со всех сторон словах, у одного народа в таких, у иного в других, в третьих, до бесконечности, выговариваются разными звуками, и сообщаются понятным для всех образом.

Во сне мы думаем, рассуждаем, говорим, спорим, решаемся – а между тем тело спит. Или оно спит не все? Мозг не спит: Чего же недостает, ему во время сна. Какое различие между действиями мозга во сне и наяву? Наяву, видно; есть еще что-то лишнее, кроме телесного мозга, присоединяется к нему что-то другое, – или он обнаруживает свое особое свойство? Это лишнее, другое, особое как произвести от причин чисто физиологических?

Если б душа была только функцией, отправлением, действием тела, то откуда ж бы объяснить некоторые особенные движения, от тела как будто совершенно независимые? Тело не может двигаться без особенного побуждения и управления, а душа не только двигается в своей какой-то особой области, но и двигает тело, двигает чуждые, посторонние массы – и возлетает на третье небо.

Если б душа и тело были одно и тоже, то как бы мог человек чувствовать вместе удовольствие и неудовольствие? Как при больном теле мог бы оставаться крепкий самодеятельный ум, и, наоборот, как при здоровом теле могли б удручать человека душевные болезни? Что значило бы выражение врачей: этой болезни мы лечить не можем – это болезнь нравственная, душевная?

Если б не было души, особой от тела, то выходило бы, что все на земле было б без конца, а только один человек с концом!

Почему сотворился бы, или почему сотворен бы был человек со смертью, смертным, а природа сотворена б была вечно юною?

Животные, говорят, имеют свою душу, которая должна бы также сохранить частицу своего бессмертия. Нет, не имеют животные своей души, мыслящей, желающей, способной верить, каяться, совершенствоваться и проч. У некоторых есть только утонченный инстинкт, который заметен, например: в собаке, лошади, слоне. Есть материнское чувство в курице, утке, но срок прошел и сын бросается на мать, а дочь гуляет с отцом. Есть инстинкт и в камнях, под другим именем: так магнит имеет способность притягивать к себе железо, янтарь – вещества легчайшие. (14)

Премудрость в устройстве вселенной, во всех ее частях, в человеке и его органах, в жизни всякого растения, в действиях способностей человеческих, так велика, что ум отказывается положить ей предел.

Если эта, положим, ваша слепая, или наша творческая сила (Бог) сотворила все, то как же понять, чтоб она остановилась? Не творится ли еще что ею?

В человеке, в природе, в истории, в уме – столько чудес, составляющих одну цепь из колес, одно другого совершеннее, что естественное продолжение их представляется уму само собою; напротив, было бы непонятно, если б они здесь прекращались.

Не продолжается ли творение в области разума, духа, который также может иметь свои степени развития, в пределах мира невидимого – что я говорю, – в беспредельности мира духовного?

Совокупность, по-вашему, сил, или Бог, сотворил человека и одарил его разумом. Ну, так почему же ограничивать их, Его действия человеком? Почему же не предположить продолжение творения существами более совершенными, какими, например, Священное Писание представляет Ангелов, Архангелов, Серафимов, Херувимов и так далее или – и так выше и совершеннее?

В средине творения вы не можете вообразить ничего нового: Кювье по костям мог открыть существование животных мира допотопного, но не без костей; Дарвин вообразил какого-то зверя прародителя (?), но все-таки в промежутке между двумя известными существами. Так не отвергайте наобум существ других, невидимых или новых творений, происхождений, превращений, вне орудий вашего наблюдения, за пределами ваших пяти чувств, на другом краю.

Если мы воочию видели бездну непостижимую премудрости, в нашем собственном существе, и во всем окружающем нас мире, если не можем проникнуть нисколько в тайну творения, то как смеем отрицать существование сфер высших, недоступных нашему воображению?

Ум человеческий обнимает всю вселенную (которая, впрочем, словом вся стесняется неправильно), возлетает на третье небо, творит в своем воображении новые миры.

Чуден этот ум! – а себя он не знает, сущности своей понять не может: что он? откуда он, не помнящий родства?

Здесь встречает он предел, его же не прейдет – так почему ж он думает, что есть крайний акт творения, что дальше его, выше его ничего нет, что невозможное для него и вообще невозможно, что нет существ, выше его, нет создания совершеннее?

Уму нашему недостает чего-то. Это что-то для нас невообразимо, но мы чуем, что оно должно быть божественное.

Почему сильному, могущественному, богатому уму человеческому, не дано, ни на какой степени его развития, проникнут в таинства творения? Отчего самые жгучие его вопросы не могут быть удовлетворены нисколько? Для чего он становится беспрестанно в тупик?

Как же это так случилось, что, при всей премудрости творения человек, венец творения, ничего не понимает о сущности чудес, и понимать не может, как будто б ум его оборвался, и понятию, познанию, положен предел. Неизвестная сила начинала его вопросами, и остановилась!

Если б человек понял здесь все, если б мог понять все; если б за этим только дело, то зачем бы ему оставалось жить здесь или там!

Очевидная невозможность понимать столько вещей, неизбежность бродить в потемках, играть в жмурки, бегать по колесу, не должна ли убеждать радикально, с одной стороны, что мы поставлены здесь в пределы кем-то, чем-то, из-за которых выступить никак не можем! Кто же, что же, поставило эти пределы? С другой стороны, эти пределы возбуждают, однако ж, какое-то ожидание, чаяние о другом положении. Должно быть что-то за ними!

У нас здесь есть множество вопросов безответных: не ясно ли, что где-нибудь должны находиться ответы: без ответов вопросы, как зародиться, так и остаться не могут. Если есть вопрос, то есть и ответ. Как мог бы из ничего возникнуть, родиться вопрос, если бы не имелся где-нибудь ответ? Это был бы нонсенс.

Если бы все оканчивалось здешнею жизнию, и ничего б после нее не было, то все здесь и было бы (кажется, должно бы быть) понято, и не оставалось бы у нас никаких вопросов и недоумений.

Мы носим в сердце своем идеал добра и видим на земле господствующее зло: должна быть, однако же, справедливость. Где же она? Видно, на небе.

Из миллиардов людей, населяющих шар земной, сказал ли, скажет ли один: я доволен, я счастлив. Всякому недостает чего-нибудь, ничем не может человек наполнить себя: всегда в нас остается что-то порожнее, требующее содержания. Безусловного блаженства нет – а есть о нем понятие. Даже святых людей тревожило сомнение в их святости.

Не страшно ли, что самому совершенному существу на земле суждено по преимуществу неудовольствие, несчастие, среди мгновений приятных или радостных? Цветы благоухают постоянно, птицы поют, металлы блестят, а человек плачет, стонет, мучится, недоумевает, – плачь, стон, мука, – за что же? Все премудро в природе, а это как будто уже противоречит общему строю, если б не имело высшей цели где-то!

Как, для чего, на что, почему же остаются здесь вопросы без ответа?

Опять тайна и тайна. Тайна, которая, однако ж, самою натурою своею предполагает объяснение когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь.

Тайна! Но что же это за объяснение, это только слово, все тоже, что легко укрываться под ним и успокаиваться? Но разве можно удовлетворяться таким объяснением, говорят противники? Ну да вы разве не укрываетесь, не успокаиваетесь, под словом сила, природа, хаос? Разве для вас нет тайн?⁴¹

Вселенная, ее существование, ее движение, с совокупностью всех творений и человеческим умом включительно, – разве это не есть тайна, – у всех воочию, разве это не есть чудо из чудес, – чудо, вмещающее бесконечность чудес, тайна, над всеми тайнами? Вы допускаете эту тайну, и сознаетесь, что не можете обеспечить ее, разве это чудо меньше, доступнее, тех, кои вы отвергаете?

Но зачем же эти тайны? Отвечать не может никто. Они есть, и только! Досадою, негодованием, дерзостью ничего сделать нельзя. Если вы не верите Евангелию, так обратитесь к мифологии, и вспомните басню о Титанах и Прометее: надо покориться необходимости смириться.

Ничто не останется тайною, все будет объяснено, сказал величайший Учитель человеческого рода, Иисус Христос.

Первых вопросов не растолкует здесь никто. Если здесь нельзя, то видно в другом месте.

Разве оно есть?

А почему же нет?

Невозможность разрешить здесь все главные вопросы служит доказательством, кроме других убеждений, что есть другой свет, будущая жизнь, то есть, что душа бессмертна. Кому нужно разрешение вопросов здешних, кроме человека? (15)

Тайна жизни, тайна смерти, – ведь вы признаете ее, позитивисты. А понимаете ли вы ее? вы отказываетесь сказать что-нибудь в ее объяснение. Так не довольно ли одной этой тайны, всеми сознаваемой, для доказательства даже для вас, что есть другой мир, где тайна объяснится, где чаяние воссияет живым сознанием.

Из этой другой жизни, из этого другого мира слышатся подчас тихие благовесты в нашей юдоли, являются смутные образы, но мы так одеревенели, так ожесточились, сердце наше так отолстело, зрение отуманилось, слух притупился, обоняние огрубело, мозг угорел в чаду страстей, что мы видяще не видим и слышаще не разумеем.

Из чего мы здесь хлопочем? Для чего живем?

Если б не было другой жизни, то это не стоило бы жить с ее нуждами, трудами, лишениями, опасностями, болезнями, несчастиями, нечаянными ударами и проч.! Наши желания, роптания, усилия не имели бы смысла, уподобились бы пересыпанью из пустого в порожнее…

Поклонники разума, считающие целью жизни его полное торжество, что могут отвечать на следующий простой вопрос: допустим, хоть и считаем это невозможностью, что настоящий разум поймет все, а после что с ним будет? Он уничтожится, за неимением дела и занятия? Есть из чего жить и хлопотать! Все века, труды всех поколений, бесчисленные жертвы – для одной минуты, которая промелькнет когда-то, для кого-то, и кончен бал.

Нелепость, которую разум при всей своей ограниченности, принимать бы не должен. (16)

А бессмертие – что это такое? Жизнь нескончаемая, изменяться, прекращаться не могущая?

С другой стороны врываются вопросы: почему жизнь дается человеку на срок? Почему сроки даются различные, долгие и короткие, даже минутные?

Для чего нужна смерть? Душа бессмертна, человек бессмертен – зачем же эта вставка, такая тяжелая, с такою прискорбною остановкою – смертью?

Что собственно смерть относительно жизни, или что собственно жизнь со смертью и бессмертием!

Кощунство вопиет: комедия с переодеванием.

И когда подумаешь, что все это узнается только в минуту так называемой смерти!

А если нет, если потерю земного бытия и чувствовать некому, нечему!

Нет, здравый смысл, даже один, думать так не может.

Страх берет при этих мыслях, и потому всякое опрометчивое отношение к этой пучине чудес, которое распространяется в нашей молодежи, благодаря диким воплям незваных учителей, возмущает дух, возбуждает негодование к учителям и сострадание к ученикам.

Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века! Аминь!

О жизни по смерти

Если душа наша бессмертна, если есть для нас другая жизнь, то должна быть какая-нибудь цель нашей жизни. Нельзя представить ее без цели (а ведь так должны принимать модные философы). Случайность, бесцельность, равнозначительны с нелепостью или бессмыслицей.

В природе все целесообразно: одна только человеческая жизнь, самое мудреное явление, было бы без цели! Как бы это могло случиться!

С другой стороны, без цели, не зная, для чего мы живем, на что бы и жить, чтоб кончить ничем? Что это была бы за жизнь? Мимолетный обман. Лучше бы смерть…

Неужели надо жить только для препровождения времени, которое этою же жизнию и образуется и изменяется? Живите, терпите, хлопочите, возноситесь, – удар, – и finita la comedia! Что за нелепости!

Что такое человек? Пылинка. А весь род человеческий со всей землей – пылинка в сравнении с мириадами миров, но он обнимает мыслию всю эту беспредельную вселенную, и возлетает в своем воображении выше ее из-под костяного своего черепа.

Такому благородному, высокому, могущественному творению должна быть предназначена какая-нибудь великая цель.

Цели мы не понимаем сами, понимать не можем, но это не дает нам права отвергать ее, принимать ее мы должны.

Должна быть цель! какая же?

Надо искать ее человеку; вот в чем и должна состоять его главная работа!

Если есть другая жизнь, то эта должна быть, видно, приготовительным классом, служить для нас школой, по окончании курса в которой нам предстоит по экзамену переселение в другой мир.

Мы должны, ответ естественный и единственный, стараться о том, чтобы жить как можно лучше.

Более ничего придумать нельзя.

Что же нам делать?

Марфо, Марфо, печешися и молвиши о мнозе службе, едино же есть на потребу, сказал тот же Учитель, которого мудрее на земле не было никого.

Как же можем мы жить лучше?

Этому должна научать нас наша совесть.

Но опыт однако ж показывает, что улучшаться сами собою мы едва ли можем.

Мы должны по крайней мере, желать искренно улучшения, стараться по мере сил об исполнении этого желания и молиться!

Род человеческий совершенствуется, говорят, в течение времени (хоть это в некотором смысле и неправда); следовательно, все поколения работают для одного, последнего, счастливого, которому предоставлено пожать плоды всех прежних трудов. Положим так, но все-таки это не значит, чтобы всякий человек не мог в свое время вырабатывать себя, усовершенствоваться относительно, насколько ему назначено, то есть на данные ему пять талантов, например, приобретать другие пять талантов: не одни только последние могут быть и сделаться совершенными. Усовершаемость всякому человеку предлежит в его времени, а не в общем⁴².

Развиваясь больше и больше вместе с умом, сердцем и волею, поднимаясь выше и выше, природа человеческая достигала возможной высоты в лице непорочной Девы Марии, которая чистотою своею и святостью была честнейшею Херувим и славнейшею без сравнения Серафим. Дух Святый снизшел на Нее, и сила Вышняго осенила Ее, и Она удостоилась родить Сына Божия, который был вместе и сыном человеческим, – свет миру и идеал.

Се раба Господня! Буди мне по глаголу твоему, отвечала она благовестителю, предаваясь безусловно в волю Божию.

Вот этих слов ожидал древний мир, в исполнение обетования, данного праматери Еве, что семя жены сотрет главу змия.

Не требуется ли и от всякого человека, скажем здесь, кстати, в исполнение какого-то непостижимого закона, нечто подобное, – Рождество Христово в его душе? Но мы требования этого не только исполнить, но и уразуметь бываем большею частью все-таки не в состоянии, или знать не хотим, разве малая часть избранных, как будто искони предназначенных, их же имена написана суть на небесех.

Отчего же так? Опять непостижимость, подобная прочим, опять убеждение, что человек может только стараться о своем улучшении молиться со страхом и трепетом, и предаваться в волю Божию.

Душа бессмертна, следовательно, наша смерть – это только перемена одежды. Умирая, мы только снимаем платье.

А какое же надеваем? В каком виде жизнь продолжается?

Какую форму примет душа человеческая, оставив свою земную оболочку?

Какое место займет во вселенной?

В какое отношение станет к ней, к Богу?

Если всякие даже искусственные человеческие учреждения, как будто случайные н временные, имеют, пред глазами нашими, какую-то кристаллизацию, что при некоторых случаях подмечено удачно Боклем, то почему же не предположить, или не допустить, такую же духовную кристаллизацию и из всех наших действий, мыслей и чувствований для будущей жизни?

Что-то подобное читал я, помнится, у Юстина Кернера, в его Die Seherin von Prevorst.

Из этого бесчисленного множества впечатлений, ощущений, воспоминаний, мечтаний – легко заключить, что может быть золото и без лигатуры, воздух без азота, как мед без ложки дегтю, вместо здешней кадки дегтю с ложкою меда.

В дому Отца моего обители многи суть, сказал Божественный основатель Христианской религии.

Не видел того глаз, не слыхало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его! (2 Кор. 1, 9)

Помяни нас, Господи, егда приидеши во царствии Твоем, воскликнем с разбойником, распятым на кресте, все мы, не смея считать себя лучшими.

Познать себя, связь свою со всем окружавшим, обозреть пройденный путь со всеми его извилинами, разобрать все явления понять сделанное добро и зло с их последствиями, истину своих отношений к ближним, свои вины и заслуги – увидеть ясно, что представлялось во мраке и возбуждало сомнения, – какое наслаждение для мыслящего существа!

Будет ли оно? Не может, кажется, не быть.

Но как – ум недоумевает.

Мудрено вообразить, понять будущую жизнь, но разве легче понять, как из гадкой гусеницы нарождается прелестная бабочка, как из одной капли образуется яйцо, а из яйца вылупляется цыпленок, как из другой капли происходит человек с его гениальными способностями?

Пройдем все летописи, обозрим все государства, исследуем все памятники, изучим все произведения искусства, обозрим настоящую жизнь, призовем на помощь воображение – найдется ли что-нибудь выше, чище, совершеннее учения Христова? Найдется ли что-нибудь благороднее, любовнее, святее Его образа действий, даже до самой смерти крестной?

Был ли, приближался ли кто в течении веков, хоть сколько-нибудь, к этому идеалу, даже мысленно? (17)

Любите враги ваша, творите добро ненавидящим вас.

Блажени плачущии, яко утешатся.

Блажени алчущии правды, яко тии насытятся.

Простить ли мне брата моего семь раз, спрашивает Его ученик. Не семь раз, а седмерицею семь, отвечает Он.

Кто не за собой греха, первый брось камень в виноватую.

Да не увесть шуйца твоя, что творит десница твоя.

Есть ли что-нибудь в природе, в области духа, подобное, близкое к этому небесному голосу любви?

На все эти вопросы ответ один: нет, нет и нет!

Это явление единственное в истории человеческого рода, ни с каким несравнимое, особенное, чудесное. Ни прежде, ни после, нигде, никогда, ни наяву, ни во сне, не видано, не слыхано, не думано, не воображено ничего подобного.

И всю Свою жизнь Иисус Христос был Себе верен, как свидетельствуют памятники (мы говорим теперь только в историко-критическом смысле), ни одною чертою не показал ни в чем противоречия, не обмолвился ни разу ни единым словом, не провинился ни разу ни одним делом, в продолжении всей Своей жизни, не смотря на все искушения, козни, сети, подсматривания и подслушивания, желания врагов и ненавистников поймать и уличить, – кровию наконец запечатлел Свое учение, и, распятый на кресте, воскликнул: Отче, отпусти им, не ведят бо, что творят.

Одна эта особенность, необыкновенность, беспримерная исключительность, не возбуждают ли мысли о сверхъестественности или божественности явления?

Иисус Христос и Его учение

Жизнь Иисуса Христа – неужели это жизнь только земного человека?

Такое учение могло сойти только с неба.

На земле ничего не могло произойти подобного.

Эго божественное Откровение.

Если б Он был только человеком, то должен бы быть обоготворен.

Можно ли человеку быть так совершенным, как совершен был Христос? Скажет ли кто-нибудь, что можно? Нет, не скажет никто, следовательно…

Отстраним вопрос о сверхъестественности и божественности; не станем рассуждать о том, что значит Сын Божий и сын человеческий; займемся сначала только вопросом историческим: был ли на земле кто-нибудь, именовавшийся Иисусом Христом, и проповедавшим такое-то учение?

Не прибегая к историческим и прочим свидетельствам, можно отвечать на этот вопрос, что одни евреи в настоящем своем положении, доказывают всего убедительнее существование Иисуса Христа, и подлинность сказаний Евангельских об Его жизни⁴³. Возьми, возьми, распни его, мы слышим, кажется, как кричат они до сих пор; кровь Его на нас и на чадах наших…

Это свидетельство вернее всех, оно удостоверяет нас, что Иисус Христос жил в показанное время при императорах Августе и Тиберии.

Все пророки и все писания еврейские, подлинные, твердят и Мессии. Критика, строгая, самая скептическая, враждебная, принимает эти писания и верования, как действительно существовавшие.

Они существуют и теперь: ожидания продолжаются пред нашими глазами. Евреи испокон века ожидали Мессию, и ожидают его до сих пор. Никакого верования нет у них тверже.

Они ожидали Мессию в виде великого царя, который их вознесет на высокую степень могущества и славы. (Самарянка говорит Иисусу: знаю, что придет Мессия, то есть Христос. Когда он придет, то объяснит нам все – Ин. 4, 23).

Мессия пришел к ним, зрак раба приим, проповедуя терпение, смирение. Евреи не узнали Его. Это не Он, восклицали они и осудили за хулу, яко человек сый, Сына Божия себя сотвори.

Они ожидали такого избавителя две тысячи лет.

Вот прошло еще две тысячи лет. Никто не приходит. Но убеждение их не колеблется: они все ждут…⁴⁴

Не случится ли тож касательно антихриста? Его не узнают ли люди, может быть, так, как Евреи не узнали Христа! Он, совокупность, легион, или образ мыслей такой-то, живет уже, может быть, между людьми, но люди не видят, не осязают его, и думают, что нет его.

Все пророчества подходят к Иисусу Христу самым естественным образом⁴⁵, если мы будем рассматривать их со стороны, без предубеждения и предрассудков, не говоря уже об тех пророчествах, почти буквальных, которые как бы прямо указывают на Иисуса Христа.

Се дева во чреве зачнет, и родит Сына. (Ис. 7, 14)

Не бойся дщерь Сионова, се Царь твой грядет, на молодом осле (Зах. 9, 9).

И ты, Вифлеем, земля Иудина, ни чем не меньше воеводств Иудиных, ибо из тебя произойдет вождь, который упасет народ Мой Израиляю (Мих. 5, 2).

Земля Завулонова и земля Неффалимова, на пути приморском, Галилея языческая, народ, сидящий во тме, увидел свет великий, и сидящим в стране и сени смертной возсиял свет (Ис. 9, 1–2).

Он взял на себя наши немощи и понес болезни (Ис. 52, 64).

И пришедши поселился в городе да сбудется реченное чрез Пророков, что Он Назореем наречется (Мф. 2, 23).

В полемических древних сочинениях нигде не выражено не только опровержения, но даже и сомнения о существовании исторического лица.

Когда Он жил, где, как, что Он делал – нет ли Его современников, которые видели, слышали Его, жили с Ним, не оставили ли они подробных сведений о Его жизни и учении?

Мы имеем восемь свидетелей, очевидцев и современников: четырех евангелистов – Матфея, Марка, Луку и Иоанна, и четырех апостолов – Петра, Иакова, Иуду и Павла с их посланиями.

Луке, кроме Евангелия, принадлежат деяния Апостольские, Иоанну Богослову – послания и апокалипсис.

О подлинности Евангелий

Поговорим теперь о Четвероевангелии.

Приравняем этих свидетелей к источникам светской истории: какие требования предъявляем мы от тех, такие предъявляем и от этих.

На каких основаниях верим мы Геродоту? Мы верим ему, и принимаем его свидетельство не только о тех событиях, которых он был свидетелем или современником, но и о тех, которые происходили за сотни лет до него, в странах для него чуждых, если не находим в них ничего несоответствующего здравому смыслу, или несогласного с другими достоверными известиями, – такое мы отвергаем. Подобным образом относимся и к прочим историкам.

Приложим ту же мерку к книгам Нового Завета, допустим, что четвероевангелие есть простое человеческое сочинение и станем рассматривать его, как Зендавесту, Коран, Геродота и прочие исторические источники…

Все Евангелия, кроме Иоанна, и послания, должны быть писаны до разорения Иерусалима, ибо нигде нет ни слова, ни намека, о совершившемся событии, которое ясно было там предсказано.

Исполнившееся предсказание служит в свою очередь доказательством того, что оно действительно было сделано.

Что мы должны сказать о них? Не должны ли принять историческую их часть, о которой идет теперь речь у нас? Какое право есть не доверять их показаниям?

Четыре свидетеля, и все они говорят одно и то же. Если б они писали не с действительности, то можно ли б было им сохранить такое единство?

Они писали в разные времена, в разных местах, спустя много лет после события: как же они не спутались, не ошиблись ни в чем, не впали в противоречие кроме очень обстоятельств, подвергающихся разным толкованиям?

В посланиях нет дел (фактов) из жизни самого Христа, но учение одно и то же до малейших тонкостей с благоветствованным в Евангелии.

Далее, в авторском смысле, прикладывая обыкновенное критическое мерило к Евангелию, как бы к простому человеческому сочинению, сравнивая с другими однородными, мы видим на нем печать правды, истины, встречаем черты, списанные, так сказать, с натуры, которых никаким образом не могло б быть в сочинении предумышленном, подложном, например:

Еллины хотели видеть Иисуса и просили апостола Филиппа показать им Его. Филипп сказал Андрею; Андрей и Филипп передал это желание Иисусу (Ин. 12, 21–22).

Самарянка говорит Иисусу, сказавшему ей, что если б она попросила Его, то Он дал бы ей воду живую: тебе и почерпнуть нечем, а колодезь глубок: откуда же у тебя вода живая? (Ин. 4, 11)

Вартимей, сын Тимеев, слепой, сидел у дороги, прося милостыню (Мк. 10, 46).

Петр отсек рабу архиерееву правое ухо. Имя рабу Малх (Ин. 18, 10).

Один юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за Иисусом из Гефсиманского сада, где он был предан и воины схватили его. Но он, оставя покрывало, нагой убежал от них (Мк. 14, 51–52).

В Гефсиманском саду Иисус отошел от учеников (Петра, Иакова, Иоанна) на вержение камня (Лк. 22, 41).

Воины заставили проходящего некоего Киренеянина Симона, отца Александрова и Руфова, идущего с ним, нести крест Его (Мк. 15, 21).

И пронеслось слово сие [придуманное первосвященниками о похищении учениками тела Иисусова – М.П.] между Иудеями до сего дня (Мф. 25, 15).

Заключение Евангелия Иоаннова о посещении гроба с Петром так живо, что обличает очевидца.

Все действия Петра отличаются у всех четверых Евангелистов такою своеобразностью, особенностью, ему исключительно принадлежащею, что вы его как будто видите пред собою, слышите, сочувствуете. Это живой человек. Можно ли четырем живописцам выдумать порознь портрет, который бы оказался у всех столь тождественным? Можно ли принять его мифом?

Искусственности, преднамеренности, неприметно решительно никакой для самого строгого критического глаза – таковы наружные относительные доказательства подлинности, независимо от высших, предлагаемых богословием.

Но разные ли это свидетели; не должно ли приписать все исчисленные источники одному неизвестному подложному сочинителю?

Нет, все эти писания очевидно имеют разных писателей. При всей простоте своей и безыскусственности различные характеры Евангелистов очевидны с первого взгляда: Иоанн отличается от всех духовностью содержания, выбором вопросов нравственных, высших, духовных; Марк проще всех. В Луке приметно желание изложить событие обстоятельно; Матфей спокойный ровный повествователь.

Нет никакой возможности такую массу свидетельств счесть позднейшим сочинением с предвзятыми мыслями, с умыслами.

Подложного писателя вообразить даже нельзя: как не проговорился бы он ни в одном слове, не оставил нигде своих пальцев, и написав удивительное сочинение, возымевшее решительное влияние на судьбу всего человеческого рода, скрылся куда-то из истории и литературы так, что и след его простыл!

Когда можно было учинить такой подлог, и как схоронить все концы, так что ни в чем нельзя уличить сочинителя, не смотря на старания всех врагов, начиная с древних книжников и фарисеев до новых псевдопозитивистов и нигилистов с дьяволом во главе.

Как же и кому сговориться и сочинить такие четыре книги, с присоединением двадцати посланий, которые чем более изучаются и выразумеваются, тем крепче утверждаются, а не колеблются, не опровергаются.

Свидетели – писатели различные, а нет в них ни одной черты, которые дали б справедливый повод осудить что – скажу более – усомниться, вывести заключение противоречащее, двусмысленное, что касается до сущности учения. Можно ли так выдумать, сочинить?

Обратим внимание на эти кажущиеся разноречия относительно некоторых частностей: они подтверждают различность и вместе характеричность писателей.

Не скажите ли еще, что разноречия придуманы также для возбуждения большей доверенности? Слишком много тонкости должно б было приписать для того времени кому бы то ни было!

Если это разные сочинения, то и подлинные, верные, так как все они представляют одни и те же показания.

Теперь обратимся к главному содержанию Евангелия, учению Христову: здесь найдем еще сильнейшие доказательства исторической подлинности Евангелия, и вместе Божественного его происхождения.

В Евангелии заключается, по единогласному мнению верующих, поклонников и противников, высоконравственное, премудрое, ни с каким другим несравненное, учение. Кому принадлежит оно?

Противники говорят: человеку, именовавшему себя Иисусом Христом.

Ему одному?

Если так, то где же этот человек, сын плотника, по свидетельству соотечественников, мог почерпнуть такую премудрость?

Он принадлежал, толкуют они, к Еврейскому народу, и мог почерпнуть ее в глубоком изучении книг Ветхого Завета.

Ну да ведь Его учение, Новый Завет, представляет противоположность Ветхому Завету⁴⁶. Евреи, исповедующие до сих пор с неохлаждаемым жаром закон Моисеев, чуждаются и ненавидят Его, как лютейшего своего врага и противника.

Иисус Христос, говорят другие, был произведением своего времени, особой школы, которая его подготовила и отпустила на делание.

Но где же эта школа? как она умела скрыть свои следы до Него, при Нем, и после Него? Да и для чего?

Все школы испокон века старались выставляться наружу, искали последователей явно, и гонялись за славою: с чего же предполагать какую-то небывалую и беспримерную школу, которая принесла в жертву все свое самолюбие сочиненному ею мифологическому лицу?

Со всеми современными школами Иисус Христос спорил и опровергал их.

Еще есть мнение: Иисус Христос почерпнул свою премудрость в Египте.

Но там следов нет Его учения, ни прежде, ни после; да и нет никакого повода заключать о долговременном Его там пребывании. Египетская мудрость, сколько судить о ней можем, по отношению ее к Моисею, состояла в познании некоторых тайн природы.

Его ученики – новые лица, очевидно новорожденные, происходили умственно и нравственно от Него: притом они как бы очнулись, вразумились, прозрели после Него, а при Его жизни не понимали Его⁴⁷, и думали, поступали даже часто, противоположно Его учению, следовательно, все писанное ими принадлежит не им, а Ему.

Евангелие сочинено после по состоявшимся понятиям, то есть имеет происхождение легендарное, мифическое.

Да кому же могло придти в голову умыслить такое дело? Другому Иисусу, не тому, который делал дело, а иному, который выдумал это дело, скрыл свое имя, и не оставил никаких следов по себе нигде, даже у противников его нового учения?

Нет никакой возможности сделать такое нелепое предположение: один выдумал учение, сочинил книжку о небывалых событиях, пред глазами современников, а тысячи ему поверили и пошли умирать за него в мучениях, убеждать другие тысячи идти на ту же смерть с весельем! Есть ли здесь какое вероятие?

Жизнь Иисуса Христа – вы не верите ей? Да сочинить то ее когда и кто мог – и относительно слов и относительно дел? Сочинение, то есть выдумка такая, разве не была бы делом необыкновенным, сверхъестественным, невероятным?

Какое же учение? Где его образцы, примеры, подобия, подражания? Прошло две тысячи лет почти после него, и вне его нет ничего, как и прежде не было, ничего равного, подобного, ни в жизни, ни в учениях.

Переход от язычества к христианству без Откровения не только понять, но и вообразить нельзя: нельзя представить никакого Римлянина, уразумевающего, не только измышляющего своими средствами какую-нибудь евангельскую истину. Надо было человеку окреститься и освятиться, чтоб понять ее. Произошло, следовательно, что-то, почему человек переродился, и из какого-нибудь Катона, даже Утического⁴⁸, произошел Алексей, Божий человек⁴⁹.

Действия апостольские

Теперь обратимся к лицам Евангелистов и Апостолов, забывая все о них исследования. Здесь мы найдем наисильнейшее доказательство в подтверждение Евангелия, сравнительно со всеми предыдущими.

Какими представляются они нам в Евангелии?

Они часто не понимали своего Божественного Учителя, или понимали не вполне, и на другой день забывали иногда, что Он говорил им накануне. Все они отреклись от Него и разбежались при взятии Его стражей. Сам Петр отрекся от Него чрез минуту после того, как был даже предупрежден Им о том, и спорил: пусть все оставят Тебя, а я всегда с Тобою. Мать Иоанна и Иакова просила Его перед тайной вечерей о первых местах для них по втором пришествии. Фома не верил не только словам Его о воскресении, но даже свидетельствам товарищей, которые видели Его по воскресении и уверяли в том ученика. Филипп просил показать Отца.

А после стали иными, и шли на смерть во имя Его, как на брачный пир.

Прочтите послания: Петра, Иакова, Иоанна, Иуды: Те ли это люди, которые ходили за Иисусом в продолжение Его жизни?

Нет, это совсем другие люди, при жизни Иисуса Христа и после Него.

Откуда взялся этот неудержимый их восторг? Как объяснить это веселие, это радование, с каким они умирали в муках, произнося имя Иисусово, и устремляя взоры свои на небо, где они как будто видели Его?⁵⁰ Откуда взялась ревность проповедовать учение, противоположное их прежним убеждениям, непонятное для них, пока они ходили за своим Учителем и видели своими глазами чудеса, Им творимые? Что произошло с Ним, вследствие чего они так изменились?

Видно случилось с ними что-то особенное, сверхъестественное, произошел совершенный переворот во всем их существе, одним словом – совершилось чудо.

Скажут ли, что и это превращение придумано после в Новом Завете, чтоб обмануть вернее весь мир для распространения нового учения? Кем же, для чего, могла быть придумана такая лесть? Нет, этого сказать нельзя, и все неверующие критики не осмеливаются делать такого невозможного предположения. Можно ли, вероятно ли, распространие украдкой из-за угла, через ложь, такое учение, придумывая для того подобные фокусы? Нет; оно было соединено с настоящими событиями, и было на них основано, происходило наяву, а не в воображении.

Все это так, все это принять можно; учение Христово божественно. Евангелия подлинны, но чудеса, о которых рассказывают Евангелисты, как им поверить можно? Но грехопадение, воплощение, искупление, спасение, воскресение из мертвых, вознесение, исповедуемое ими, как все это понять, чем объяснить можно?.. (18)

Искупление – тайна!

Необходимость в искуплении, искупительные жертвы, существовали и существуют в преданиях и обрядах народов самых диких.

Приимите, ядите, сие есть тело Мое, еже за вы ломимое. Пийте от нея вси, сия есть кровь Моя новаго завета, яже за вы и за многия проливаемая.

Философы! Вникните в эти божественные слова! Кто сказал их? Высшая премудрость в человеческом образе, Сын Божий – Сын человеческий.

Поверим Ему, если понять и почувствовать Святых тайн не можем!

Это непостижимые тайны, которых никакие напряженные усилия объяснить не могут, хотя на условном человеческом языке и объясняются они по-своему, тайны, как и все прочие, вышеприведенные, от которых уйти нам некуда, и которые должно принимать на веру. Почему мы станем требовать их объяснения, и отвергать их только вследствие непостижимости, когда мы принуждены по необходимости принимать множество других тайн, пред нашими глазами сущих? (19)

Столько вопросов возникает при размышлении о явлении Христа, Сына Божии на земле, что дерзким, самонадеянным людям представляется удобнее, отвергать Его, чем покоряться вере, и за дешевую цену получать славу философов, esprits forts⁵¹.

Не предусмотрены ли подобные людские учения и недоумения в следующих словах Евангелия и посланий?

И сказал Иисус: на суд я пришел в мир сей, чтоб невидящие видели, и видящие стали слепы (Ин. 9, 89).

Се полагаю в Сионе камень преткновения и камень соблазна; но всякий верующий в него не будет постыжден (Пс. 117, 22; Ис. 28, 16; 7, 14).

Слово бо крестное погибающим убо юродство есть, а спасаемым нам сила Божия есть. Писано бо есть: погублю премудрость премудрых, а разум разумных отвергну. Где премудр, где книжник, где совопросник века сего? Не обуи ли Бог премудрость мира сего? Понеже бо в премудрости Божией не разуме мир (своею) премудростию Бога⁵², благо-изволил Бог буйством проповеди спасти верующих. Понеже и Иудеи знамения просят, и Еллини премудрости ищут. Мы же проповедуем Христа распята, Иудеем убо соблазн, Еллином же безумие. Самим же званным, Иудеем же н Еллином, Христа Божию силу и Божию премудрость. Зане буее Божие премудрее человек есть, н немощное Божие крепчае человек есть! (1 Кор. 1, 18–25)

Как не задуматься над глубиною этих слов!

Если б не воскрес Христос, то ученики, апостолы, увидев такой конец, как позорная смерть их учителя на кресте с разбойниками, сочли б Его обыкновенным смертным, иные может быть обманщиком, и остались б сами теми же людьми, какими были при Нем, считая все прошедшее одним тяжелым сном. Только воскресение могло придать силу их убеждениям и восторг тысячам первых, только воскресение могло основать, утвердить Христианство.

Без воскресения и без сошествия Святого Духа нельзя объяснить Евангелия и вообще Христианства. Только приняв Святого Духа, могли прозреть эти простецы или невежи, вспомнив все, что промелькнуло в их глазах, понять все, что пропущено было сквозь ушей, и сообщить человеческому роду такое благовестие, до коего не могли достигнуть никакие Сократы, Платоны, Аристотели.

Простые, грубые, необразованные рыбаки, не понимавшие до такой степени Его учения, что самые лучшие из них искали первенства, отрекались, сомневались, предлагали маловажные вопросы, – пропускавшие мимо ушей важнейшие из Его слов, делаются горячими проповедниками, привлекают тысячи, и кровию своею запечатлевают истину своей веры. Во всю землю изыде вещание и в концы вселенныя глаголы их! Двенадцать невежд покоряют образованный мир! Откуда явилась в них такая сила?

Сколько любви в посланиях Иоанна, Петра, Иакова, Иуды, Павла? Найдется ли малейшая доля ее во всех философиях, во всех законоположениях, во всех фантазиях, древнего мира? У Моисея нет ее: у него только любовь к Богу. Во всем древнем мире нет ее. Откуда же явилась она?

Из гроба Христова.

Как иначе могли Евангелисты припомнить все происшедшее в такой последовательности, и по истечении долгого времени, когда прежде забывали ежеминутно? Как могли сохранить в такой подробности все учение, без единой черты противоречия в правилах, заповедях, притчах, ни в чем? удержаться от всего лишнего, пошлого, житейского, личного? Естественно ли это, можно ли объяснить все это без особенного вдохновения божественного? А вы как думаете, философы и позитивисты?

Чем объясните вы обращение Савла, который из яростного гонителя сделался самым ревностным проповедником и самым глубоким толкователем принятого учения?

Чище, выше, любезнее, совершеннее Христа, не было никого на свете, во всей истории человеческого рода, никто не учил лучше, полезнее Его; – ну так и слушайте Его, верьте Ему, живите, как Он заповедал жить вам.

В Евангелии все предусмотрено: о чем бы вы ни подумали, в чем бы ни усомнились, касательно образа жизни на земле, на все получите соответствующий ответ.

О, если б оно было исполняемо, как бы люди были счастливы! никакая конституция не может доставить государствам такого благополучия, как исполняемое, даже сколько-нибудь, Евангелие. (20)

И были, и есть люди, которые, живя так, как Он учил, испытали это на себе, достигали ясновидения, восторгались до третьего неба; они свидетельствуют, доказывают своею жизнью и смертью, что слово Его истинно! (21)

Исполняя Его заповеди, вы увидите и поймете больше того, что понимаете и видите теперь, чрез свои кривые очки, отуманенными глазами, с головою в чадном угаре. Заскорузлыми руками нельзя плести кружева, нельзя с тяжелой плотью вознестись в горняя и размышлять о святом с животными страстями. Очистим чувствия и узрим!

Так ли мы понимаем Евангелие, где Христос говорит о себе? Господи, покажи нам свет!

Живущие по плоти о плотском и помышляют, и живущие по духу о духовном. Плотские помышления суть смерть, а духовные помышления – жизнь и мир. Потому что плотские помышления суть вражда против Бога, поелику закону Божию не покоряются, да и не могут. Посему живущие по плоти Богу угодить не могут (Рим. 8, 5–8).

Если б не было Бога, то надо б было выдумать Его, сказал Вольтер. Если б не было Христианства, то надо б было выдумать его, но измыслить его не мог бы никто кроме Бога!

О католичестве

Нашел я в своих тетрадях несколько мыслей о католичестве с Папою. Христос сказал Петру: Ты еси Петр, и на сем камени созижду церковь, и врата адовы не одолеют ю (Мф. 16, 18).

«На сем камени» – на исповедании Петровом Иисуса Христа Сыном Бога живого. Не Петр есть основание церкви, а Христос, Его слово.

Если б Он давал этим словам такое значение, какое дают им католики, то Петр должен бы, по крайней мере, по воскресении Христовом, занять, видимо первое место между Апостолами, но он никогда не занимал такого места.

Вскоре после этих слов Иисус сказал Петру: «отойди от меня, сатана; ты Мне соблазн, потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое».

К Римлянам даже нет послания Петрова, а есть Павлово⁵³. С чего бы Павлу писать туда послание даже идти туда, если б там хозяином был Петр. Апостолы ни о чем не спрашивали Петра, и ведать не ведали о таком его назначении, совершенно между собою равные по всем свидетельствам. Павел, младший между ними, не очевидец, даже осуждает некоторые его действия.

В первом веке нет никакого свидетельства, намека, ни малейшего повода заключать, чтоб был где-нибудь вопрос о каком-нибудь первенстве, преимуществе, главенстве.

Павел пишет к Коринфянам: я разумею то, что у вас говорят: я Павлов, я Аполлосов; я Кифин, а я Христов. Разве разделился Христос? Разве Павел распялся за вас? Или во имя Павла вы крестились? (1 Кор. 1, 12–13)

Ясно ли, что здесь уравниваются все апостолы: Петр, Павел, Аполлос?

Так и в другом месте они уравниваются: Ибо когда один говорит: я Павлов, а другой – я Аполлосов: то не плотские ли вы? кто Павел, кто Аполлос? [в этом смысле могли быть упомянуты и все прочие апостолы – Иаков, и Филлип, и Иоанн, и Петр…] Они только служители, чрез которых вы уверовали, и при том по сколько каждому дал Господь (1 Кор. 3, 4–5).

Увидев, что мне вверено благовестие для необрезанных, как Петру для обрезанных, ибо содействовавший Петру в апостольстве у обрезанных, содействовал и мне у язычников (Гал. 11, 7–8). Не должно ли заключать из этих слов, что первая проповедь у Римлян (язычников) принадлежала Павлу, а не Петру?

И узнав о благодати, данной мне, Иаков, и Кифа, и Иоанн, почитаемые столпами, подали мне и Варнаве руку, чтоб нам идти к язычникам, а им к обрезанным (Гал. 2, 9). Не уравниваются ли здесь Иаков, Петр, Иоанн? Если б Петру принадлежало первенство, то каким образом могли б быть сказаны такие слова? Напротив, здесь же Павел вот какой случай приводит о Петре: А когда Петр прошел в Антиохию, тогда я лично противустал ему, ибо он подвержен был нареканию. Потому что до прибытия некоторых от Иакова, он ел с язычниками; а когда они пришли, то стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных. Вместе с ним лицемерили и прочие Иудеи; так, что и Варнава увлечен был их лицемерием. Но я, видя, что они не прямо поступают по истине Евангельской, сказал Петру при всех; ежели ты, будучи Иудей, живешь по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски? Мы по природе Иудеи, а не из язычников грешники (Гал. 2, 11–14) и проч.

Наконец, следующие слова из Второго послания к Коринфянам (12, 11) представляют всего яснее, кажется, равенство апостолов: ничим бо лишихся первейших апостол; аще и ничтоже есмь (я ничем не ниже высших апостолов, хотя и ничто).

Ясно, что Христос давал не тот смысл вышеприведенным словам, как хотят того Папы, но они, равно как и трижды сказанные Петру по воскресении: паси агнцы моя, паси овцы моя, должны, однако ж, иметь какое-нибудь особое значение, которое толкователи, Православные и Протестантские, и объясняют в своих препираниях с католиками⁵⁴.

Петр, заметим здесь, кстати, был иногда грешен и в чувствах (отречении), и в делах (осужденных Павлом), а Папа, говорят, нет – начиная с нынешнего⁵⁵. А прежние-то как? А проклинавшие друг друга за еретичество? Почему так поздно спохватилось Папство говорить о своей безгрешности?

Воскресение Христово видевшее, поклонимся Святому Господу Иисусу, единому безгрешному… Если Римская церковь употребляла ту же песнь, то больше употреблять ее не может, и должна вычеркнуть из своего служебника. Теперь безгрешных двое по иезуитскому учению!!

Папа безгрешен с последнего собора, а прежде, до сих пор, был грешен? Что же случилось с его натурою, вследствие чего он так радикально преобразился? Какое снадобье обрели святые отцы иезуиты для сообщения ему непогрешимости?

Не пел, видно, петух за дверьми Римского Собора! А может быть, петух и пел, но Папа, заговоренный иезуитами, не расслышал его напоминовения! Или согрешил он столько мыслию о своей непогрешимости, что петух и не был послан для его обращения!

Читая многие проповеди протестантские, католические, православные, поражаемся их сходством; это плоды одного и того же дерева. В чем же состоит различие исповеданий? Не в верованиях ли, преимущественно, непостижимых, которые выражают они разными словами, или основывают на свидетельствах, различно понимаемых?

Дух Святой происходит от Отца, говорят православные, Дух Святой происходит от Отца и Сына, говорят католики. Но ведь ни те, ни другие, собственно не понимают ясно ни Отца, ни Сына, а и того менее исхождения Духа от одного или от обоих, от Отца ли, или от Отца с Сыном. Мы, православные и католики, повторяем слова, которым одни дают такой смысл наружный, другие иной. Ну, так «Бог с вами!», скажет иной простец, думайте, произносите, повторяйте слова, какие угодно, да живите только, как велят Отец, Сын и Дух Святой.

Так может сказать простец, но Богослов имеет свои основания, данные в учении церкви.

Отсутствие таинств у протестантов и главенство Папы, с новою непогрешимостью, вот, кажется, чем разделяются преимущественно вероисповедания. Припомню здесь кстати или не кстати слова покойного Иннокентия, которые сказал он мне однажды, среди рассуждений о разных философиях: Гегелева философия очень тонка, настоящая паутина, но зато также легко и разрывается. В Христианстве, понятом как следует, заключается такая выспренняя философия, пред которой все человеческие должны побледнеть и погаснуть.

Сомнения и недоумения

Чему учил Христос? Как заповедал Он жить? Что велел делать? Любить, верить, предаваться в волю Божию, молиться. Возлюбиши Господа Бога Твоего всем сердцем твоим и всею мыслию твоею. Возлюбиши ближнего твоего, яко сам себя. Здесь весь закон и все пророки висят (Мф. 22, 40). Возьмите иго Мое на себя, и научитеся от Меня, яко кроток есмь и смирен сердцем. Иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть, и обрящете покой душам вашим (Мф. 11, 29, 40).

Нам остается верить, молиться и стараться об исполнении Христовых заповедей. О предметах веры дайте волю уму, и он, необузданный, заведет вас в дебри непроходимые. История самой церкви представляет тому множество примеров и доказательств: откуда происходят все ереси! Сильнейшие умы, как Ориген, впадали таким образом в заблуждения. Мало ли что может придти в голову уму беспокойному, неугомонному, любопытному, с чего-нибудь пьяному, больному, зараженному, поврежденному, искушаемому, больному, колобродному! (Господи! прости наши согрешения)! Мали ли чего не придумает человек, когда по пословице ум заходит у него за разум! Сколько сомнений, недоумений, вопросов, недоразумений!

Как представить себе Бога, – Отца, Сына и святого Духа до сотворения мира? О непостижимости Троицы есть прекрасное сказание об одном святом отце, который, стоя на берегу моря, размышляя об этом таинстве. Подходит к нему старец, и спрашивает, о чем он так задумался. Услышав ответ, старец поднял с земли раковину и сказал ему: ты хочешь вот такой раковиною исчерпать море!

В Отце были Сын и Дух Святый; в Сыне были Отец и Дух Святой; в Духе были Отец и Сын. Все три ипостаси были порознь и вместе. Как их соединять и как разделять?

Мог ли Бог оставаться без сотворения мира? Чем побудился к сотворению? Бог сотворил мир, следовательно, мир есть нечто особое от Бога; в каком же отношении к Вездесущему состоит мир, имеющий отдельное бытие от Божества? Бог сотворил человека, мужа и жену, и дал им заповедь.

А прежде еще сотворение Денницы, который обратился в Диавола; он соблазнит первого человека, и поведет род человеческий к гибели. Если Денница, Люцифер, совершеннейшее создание, оказался немедленно мятежником, восставшим против Бога, то чего же ожидать было от человека, получившего себе такого сильного врага даже до своего рождения?

Что было бы делать диаволу без человека? Человек оказывает преслушание, падает, и все изменилось! Не долго же мир красовался во всем своем блеске! Вся тварь воздохнула!

И труд, и болезнь очутились на земле! Как будто цель творения не достигнута. Мир оказался не таким, каким Бог желал быть ему. Но Бог предвещает спасение, и обещает человеку прислать Своего Сына для его спасения.

А Сын как участвовал в этом обещании?

Бог знал, что человек Его не послушает и согрешит, и что Он должен будет послать Сына, и Сын, бывший в Нем, это знал, и знали Они, тот и другой, что послание не будет принято, и будет Он распят, и распятием совершится искупление. Что значит эта последовательность, этот план божественный?

Того требует Божие правосудие, и исполняет Божие милосердие. Слова понятны, но смысл непостижимый.

Что такое земля во вселенной? Пылинка. А человек на этой пылинке, а всякая единица из числа современных миллионов, из суммы пребывавших миллиардов! Миллиардная доля пылинки, нет слова для наименования этого бесконечно малого. И неужели для этого бесконечно малого существует такой аппарат, как вселенная, из тьмы тем миров состоящая? Что за попечение об бесконечно малой песчинке, по которому оказалось нужным искупить ее грехи принесенным в жертву Сына Божия?

Для чего плодиться человеческому роду, который мог быть искуплен только Сыном, ниспосланным за его грехи на распятие?

Грехи людские наказываются всемирным потопом, а потом следует тот же разврат, и все благодеяния оканчиваются неблагодарностью даже народа избранного, н обращением к богам иным.

О науке Богословия

Что же такое все это?

Что такое жизнь диавола, с его служителями, который имеет как будто способность знать все н быть везде?

И что же такое – вся жизнь рода человеческого в этом смысле!

Борьба с диаволом, в которой он остается почти всегда победителем, и немногие святые пребывают чистыми после его искушения?

Диавол, если есть, то действует. В чем же могут проявляться его действия? В побуждениях на злое. И это чувствует человек на себе; жизнь есть борьба света со тьмою, добра со злом, плоти с духом.

Искушение есть житие человеку на земли (Иов. 7, 1).

Книга Бытия представляет нам, так сказать, наружную историю человеческого рода, условным языком, которого, во внутреннем его смысле, мы не понимаем, и должны принимать без дальнейшего рассуждения, ad interim, на веру! Прообразования, встречаемые в Ветхом Завете, поражают всякого чистого, непредубежденного человека своим исполнением: жертвоприношение Авраама, 12 колен Израилевых, неопалимая купина, воздвижение медного змия в пустыне и проч.

Но умы их ослеплены, – говорит святой апостол Павел, – ибо то же самое покрывало до ныне остается не снятым при чтении Ветхого Завета, потому что оно снимается Христом (2 Кор. 3, 11).

Если в размышлениях о существе Божием, если о трех ипостасях Святой Троицы, ум человеческий изнемогает, как бы уничтожается, то и воплощение Сына Божия является ему в этом отношении столь же непостижимым.

Иисус Христос имеет Божие естество: исцеляет, повелевает ветру и морю, воскрешает и воскресает, и в то же время тужит, плачет, алчет, восклицает: Прискорбна душа Моя до смерти. Отче! Да идет мимо Меня чаша сия, обаче не якоже Аз хочу, но якоже Ты!

Как естество Божие соединилось в Иисусе Христе с человеческим?

Как в Его сознании совмещалось всеведение Божества с ограниченностью природы человеческой?

В чем состоит собственно искупление? В чем состоит задача искупленного человеческого рода?

Снизойдя на землю, Сын Божий был в то же время и на небе.

Куда он вознесся? Какой вид принял? Соединился с Отцом? Но Он был с Ним неразлучен!

Святое учение, которое имеет смысл, но тайный, тайный для ума, ясный только для сердца, сердца верующего, в минуту его умиления, или озарения свыше!

Бездна вопросов, в которых тонет ум человеческий, ни до чего не допытываясь! не получая никаких ответов!

Не лучше ли оставить их, отстраниться от них и довольствоваться… Чем?

Словом Божиим и ожидать прозрения от чистой жизни по заповедям. (22)

Состояние человека

Но к чему допытываться, сознавая невозможность успеха, к чему задавать себе эти вопросы и углубляться в эти таинства? Не есть ли это только напрасное любопытство? Довольно есть того, что筦 знать или понимать без этого. Нет, вотще стремиться к уразумению тайн Божиих путем ограниченного рассудка!

Не на этом пути они уразумеются! Слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы. Чтоб вера ваша утверждалась не на мудрости человеческой, но на силе Божией. Мудрость же мы проповедуем между совершенными, но мудрость не века сего и не властей века сего преходящих, но проповедуем премудрость Божию, тайную, совершенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей (1 Кор. 11, 4–7).

Догматика представляет нам систему науки, учения о Боге; можно б сделать опыт перевода ее положений на язык математический. Доказывал же, говорят, Пифагор своей теоремою о равенстве квадратов катетов с квадратом гипотенузы бессмертие души!

Впрочем, и теперь в языке есть почти математика в этом смысле: святые слова – Отец, Сын и Дух Святой, не служат ли нам только знамениями, нотами понятий, для нас непостижимых?

Наши вопросы и недоумения образуются по нашим человеческим, связанным со временем и местом, понятиям: многие из них происходят от недостатков языка, от употребляемых нами слов.

Наш ограниченный, условный человеческий язык, можно сравнить с азбукою музыкальных нот, которая ума не удовлетворяет.

Мы спрашиваем и отвечаем, приспособляясь к обыденным понятиям, чтоб объяснить как-нибудь явления и действия: такими словами ничего для верующих не объясняется, а другие, большинство, толпа, только кое-как успокаивается, останавливается на чем-нибудь…

Может быть, иногда мы не так выражаемся и делаем представления неправильные.

Мы отчасти, и отчасти пророчествуем, когда же достигнем совершенного, тогда то, что отчасти, прекратится. Когда я был младенец, то по-младенчески говорил, а когда стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь я знаю отчасти, а тогда познаю, подобно, как я познан (1 Кор. 13, 9–12).

Я говорю обыкновенным языком человеческим, по немощи плоти вашей (Рим. 6,13).

Для вас нужно молоко, а не твердая пища. Всякий, питаемый молоком, несведущ в слове правды, потому что он младенец. Твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыкли, приучены к различению добра и зла (Евр. 5, 12–13).

Отвергают иные не потому только, что не понимают того или другого, а потому что понимают не так. Понятое превратно или криво, может, разумеется, показаться нелепым, и потому отвергается. Но кто же виноват? Из-за кривого толкования разве может быть отвергнуто то или другое явление? Должно быть отвергаемо только неправильное толкование.

Прежде думали, земля стоит, а солнце движется. Нет, солнце стоит, а земля движется. Так могут быть приписываемы многие явления внешнему миру, а они происходят внутри нас.

Господи! покажи нам свет!

Мы, слепые, рассуждаем о цветах; мы, глухие, толкуем о звуках; мы, заключенные в темницу пространства, хотим достать рукою безпредельность, ограниченные минутою, силимся понять вечность, и удивляемся, что не находим смысла в своих вопросах, и остаемся в недоумении.

Я не мог говорить с вами, братия, как с духовными, но как с плотскими, как с младенцами во Христе. Я питал вас молоком, а не твердою пищею; ибо вы были еще не в силах, да и теперь не в силах. Потому что вы плотские (1 Кор. 3, 1–3).

Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он считает сие безумием и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно. Но духовный судит о всем, а о нем судить никто не может. Ибо кто познал ум Господень чтобы судить его? А мы имеем ум Христов, – говорит св. ап. Павел (1 Кор. 11, 14–16).

Никто не знает Сына кроме Отца, и Отца не знает никто же кроме Сына, и кому Сын восхощет открыть (Мф. 11, 27).

Блажен ты, Симон, сын Ионин, ибо не плоть и кровь открыли тебе это [исповедание Христа], но Отец Мой, сущий на небесах (Мф. 16, 17).

Нам остается только в этом отношении верить, как повелел Иисус Христос. – Но и вера есть дар Божий. Так мы должны молиться о ней, и жить как можно лучше, – вот все, что человек может сказать себе, в чем может быть уверен, и где нет ему никакой опасности заблудиться, а там – что Бог даст, то и будет.

Почему не сознаваться в неведении, мы все подчас колеблемся в вере, в том или другом положении: почему в этом не сознаваться, если и на святых отцов находили такие минуты, которые приписывались ими искушениям злого духа?

Богословие для иных представляет только систему, теорию, науку, которую они изучают, развивают по законам логики, по правилам математики, убеждают, защищают и оспаривают положения. – Это суть ученые, служители науки, которая называется Богословием, но сердечная вера есть особое чувство, которое иногда соединяется с такою наукою, а иногда нет.

Напрасно берутся иные объяснять все – это можно сказать не только левой стороне, но и правой; богословам точно так же, как и философам. Таким образом, вы не докажете того или другого окончательно, а только возбудите больше недоверчивости и сомнения. Ваши объяснения условны, и если иное объяснится вами под разными условиями и подразумеваниями, то тотчас встанет кругом еще более новых вопросов и недоумений, – особенно в наше время, в нынешнем поколении, которое родилось как будто под каким-то особенным злым сочетанием звезд. (23)

А кто же там, в этих мирах? Никого? Что там делается? Это только мебель?

Да тебе-то что до этого за дело? Ты смотри и думай о том, что у тебя под носом. О делах тех миров тебя не спросят, и они до тебя не касаются.

Желательно было бы иметь вот какое сочинение: пусть представят нам прежде всего картину мироздания с его чудесами, и покажут непостижимость таких-то и таких явлений в природе и ее царствах, в человеке, как можно яснее, нагляднее, многостороннее, осязательнее. Потом докажите ограниченность разума на самых простых предметах, не только на высших; наконец приведите в пример особые события, или случаи, критически засвидетельствованные, которые убеждают предполагать существование другого мира, производят чаяние. На этих основаниях доказывается, де, или дается чувствовать бытие Божие, бессмертие души, существование другого мира, – три вопроса, тесно связанные между собою…

План желаемого сочинения был бы следующий: Есть природа видимая – вот она. Есть природа невидимая – вот ее явления, заставляющие предполагать ее.

Мы не понимаем в видимой и того, кольми паче в невидимой.

Отвергать не можем, и должны сознаться в ограниченности разума и необходимости веры.

Мы окружены чудесами, куда ни обернемся, то есть, мы не имеем силы проникнуть ни в одну высшую тайну, не смотря на все свои старания, и должны склоняться смиренно главою, и просить о помощи свыше.

Помощь и подана в Откровении. (24)

Христос говорил ученикам: этого не понимаете вы теперь, но поймете после.

Будем сперва жить, как там заповедано, тогда и поймем, и т. д.

И вот вера, необходимая на таком-то основании, предлагает нам такие-то положения, приведенные в порядок, в систему, под именем богословия или науке о Боге…

Вот как она объясняет эти положения, применяясь к человеческому условному языку и понятию, говоря, например, о гневе или милосердии Божием.

Некоторые положения имеют больше доказательств, понятнее; другие менее, например….

Многого мы не понимаем в Священном Писании, потому что иначе связываются у нас мысли, другой склад ума у нас, чем на Востоке, где первоначально оно произошло, да и вообще язык наш ограничен. Этот способ изложения обещает ныне более успеха, чтоб возбудить благоговение, произвести священный трепет, зародить страх Божий, названный от мудрого началом премудрости.

Что есть своего у человека?

Пусть разберет наилучшие свои действия, опускаясь в сокровеннейшие тайники своего сердца… Жалею о нем, если он найдет там что-нибудь хорошее, и останется довольным собою. Ничего своего не может открыть в себе человек, кроме дурного: мутен источник самых чистых, по-видимому, намерений. Ни о каком действии своем не можем мы сказать утвердительно, из какого внутреннего источника оно происходит, из доброго или худого. Сделаешь поступок, станешь искать источника, не найдешь с достоверностью, утонешь в бездне сердца.

Сердце наше кладязь мрачный
Тих, покоен сверху вид.
Опустись на дно – ужасно:
Крокодил на дне лежит.

Остается только молиться: Господи, буди милостив мне грешному!..

Что есть хорошего в нас, то не наше, мы получаем его откуда-то. Вы добры, положим, сердце ваше сострадает несчастиям ближнего, вам хочется помочь всякому угнетенному, вы не любите сердиться долго, не имеете ненависти в сердце, – ну, да это природные ваши свойства, – полученные вами при рождении: вы не можете жить другим образом, не можете питать зла, не можете поступать иначе. В чем же состоит заслуга человека? Все добродетели – дар Божий. Хвалиться ими нечего, вменять их себе в достоинство и того менее.

Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что хвалиться, как будто не получал! (1 Кор. 6, 7)⁵⁶

Дурное – вот это наше. И мы видим ясно, что это наше. Грехопадение доказывается для нас ограниченностью ума⁵⁷, порочностью сердца, влечением ко злу, неудержанностью греховных помыслов, о чем говорит с такою горячей скорбью апостол Павел: Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр. А потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живет во мне, то есть, в плоти моей, доброе: потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Добра, которого хочу, не делаю, а зло, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. И так, я нахожу закон, что, когда хочу делать добро, прилежит мне зло. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием. Но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего, и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих.

Бедный я человек! Кто избавить меня от сего тела смерти! (Рим. 7, 14–25)

Следовательно, человек поврежден. Каким образом он мог сделаться поврежденным? как он мог пасть? Как, откуда и зачем явилось зло?

Это опять тайна.

Повторим опять, указывая на этот пример, что должно принимать тайны невидимые, неосязаемые, хоть бы мы и не могли понимать их: грехопадение было, натура наша повреждена, – мы чувствуем это, а не можем понять наказания Адамова, простирающегося на весь род человеческий.

Каким образом повреждение продолжается? Если есть физические болезни, которые передаются по наследству, то почему же не может передаваться и нравственное коренное повреждение? Но почему потомки страдают за праотца?

Не повторяется ли во всем роде человеческом первородный грех, то есть, не спадает ли всякий человек, как Адам, но каждый по-своему?

Всякий человек, обратив на себя внимание, заметит, что часто он слышит в себе чужие наветы, решительно несогласные с его образом мыслей. Откуда они происходят? Что они такое? Кто их шепчет? Не тот ли змей, что прельстил нашу прародительницу? И не всякий ли из нас в свое время простирает руку к роковому яблоку?

Иногда находят на тебя сомнения, помыслы, страшные мечты; хочешь отбиться от них, – нет, они так и лезут с насилием. Ощущаешь что-то чужое, напускное, – которое потом как будто удаляется, и ты чувствуешь себя облегченным, и дышишь свободнее.

Имеет человек внушения благие, к добру, имеет и внушения злые, к злу.

Сатана принимает иногда вид ангела светла; как их различить, и на каком основании невольная, кажется, ошибка влечет за собою опасные следствия?

Приходится решиться на что-нибудь, и мы, при всем желании поступить хорошо, не знаем, как поступить: так основания бывают в наших глазах сходны, или так мы слепы, что иногда без умысла предпочитаем худое или худшее, не различаем добра со злом.

Мудрено бывает разобрать, какому внутреннему голосу надо следовать, как в том, или другом, безразличном с первого взгляда, случае, поступить.

Человеку легче подниматься превыше небес, удобнее проникать в преисподняя земли, измерить миллиардные расстояния между отдаленными звездами, чем разбирать движения своего ума, ощущения своего сердца: познать самого себя – всего труднее для человека.

Ни о каком событии мы не можем сказать, к добру ли оно, или к худу. Разве скажем: все к лучшему.

Человек, преступая заповедь Божию, вкусил от древа познания добра и зла, но ведь не познал он добра и зла, что же это значит?⁵⁸

Первородный грех искуплен, а между тем корень его или следствие в нас остается: в чем состояло искупление? Весь род человеческий грешит и грешит, Праведников мало. И пророк сказал: аще Ты, Господи, назриши, кто постоит? Как понять учение о наказаниях? Тело истлеет, что же будет мучиться? Дух? Какой другой огонь есть для его очищения? Да для чего это? Кому польза и какая?

Что такое долготерпение Божие?

Бог управляет миром и ведет всякого человека. Бог наказывает, награждает, попускает, ведет к лучшему, посылает болезни, искушения, смерть, исцеляет. Если все происходит по Его провидению, усмотрению, и ни один волос не падает с головы нашей без Его ведома, то что же остается человеку? Что может он делать сам по себе?

И если вперед все предопределено и все известно, то зачем же процедура попечений, искушений, и, наконец, мучений? Наверху написано! Так внизу только представление в лицах высших идей!

Для чего и для кого оно нужно?

Опять тайна. Совпадение свободы с необходимостью в действиях человека, общества, в истории.

У нас нет и нет ничего своего: мы как будто какие-то орудия! актеры с полученными ролями. Пожалуй хоть так. Ну, а как играем мы свои роли?

В том-то и задача, скажем, переводя мысль на этот язык.

Что такое долг? Голос совести? А если совесть неразвита, или если она искажена, по наследству, обычаем? В чем же состоит вина тех несчастливцев, которые получили от природы свойства, наклонности злые, и которые силою их стремятся, увлекаются ко злу? Как посудить о миллионах диких, которые родятся, растут и живут со зверским расположением?

Чтоб я не превозносился чрезвычайными откровениями, дано мне жало в плоть, [пакостник плоти], ангел сатанин, мучит меня, [да ми пакости деет], чтоб я не превозносился. О сем трикраты Господа молих, да отступит от мене. И рече ми: довлеет ти благодать Моя: сила бо Моя в немощи совершается (2 Кор. 12, 7–9).

Ты скажешь мне, – говорит Апостол, – за что же еще обвиняет [Бог]? Ибо кто противостанет воле Его? А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его, зачем ты меня так сделал? Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого? (Рим. 9, 19–21)

Никто не может придти ко Мне, если его не привлечет Отец, пославший Меня (Ин. 4, 49).

Если то не дано будет от Отца Моего (Ин. 6, 65).

Кто же может спастися? Человеком это невозможно, Богу же все возможно (Мф. 19, 25–26).

Дать сесть по правую и левую руку Мою не от Меня зависит, но кому уготовано Отцом Моим (Мф. 20, 23).

О глубина богатства и премудрости разума Божия! Яко неиспытани судове Его. Кто бы разуме ум Господень? Или кто советник ему бысть!… Яко из того и тем, и в нем всяческое: Тому слава во веки. Аминь (Рим. 11, 35–36).

Кто исповедует пути Господни?

Все это вопросы, более или менее таинственные, отвлеченные, теоретические.

Но вот вопрос практический, великой важности для человека: произрастил ли ты свойства добрые, тебе дарованные, тобою как бы то ни было полученные? На доставшиеся тебе десять талантов, приобрел ли ты другие десять талантов? А если только восемь, пять, ни одного? А если расточил блудно, потерял, испортил полученное? Страшная ответственность!

И всякий добросовестный человек должен со страхом обращаться к себе с этими вопросами, и никто не осмелится отвечать с уверенностью, что может расплатиться сполна, и что он исполнил урок ему заданный.

Никто святой человек⁵⁹ не может сказать о себе: я делал именно все то, что должен был делать⁶⁰. Вот почему самые праведники, Печерские угодники, Фомы Кемпийские, плакали о грехах своих, и надеялись только на милосердие Божие.

Как же исполнить задачу свою? Как сделать свое дело? Господи, научи нас творити волю Твою! Нам дан образец и идеал в Евангелии, к нему и должны мы стремиться по мочи, по силе, стараться, по крайней мере, быть лучше в середу, чем были во вторник, по выражению Карамзина, и верить. К свободе призваны все, братия, только б свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовию служити друг другу (Гал. 5,13).

Ум не удовлетворяет нашей пытливости: так что же остается, кроме Веры? Станешь озираться и рассуждать, – с одной стороны (в области ума), глубина недосягаемая без дна, и мрак. Оборотись на другую сторону (в область веры): там что-то светится… «Вдали в мерцании багряном…»

1.Предложенные мысли и ниже описанные случаи я посылал в корректурных листах ко многим своим знакомым, ученым и неученым, духовным и светским, богословам, философам, естествоиспытателям… Некоторыми их замечаниями я воспользовался. Прочие, начиная с частных, передаю здесь со своими ответами. – Прим. М.П. Погодина. [Замечания рецензентов и ответы на них М.П. Погодина в настоящем издании даются в постраничных сносках. – Прим. ред.]

2.«С рассуждениями об отношениях науки и жизни не во всем можно согласиться. Религиозные вопросы, несомненно, должны быть достоянием специальных исследований, и общего сознания». Ответ: Я и возражал только против исключительного присвоения, что, впрочем, оговорено и словами: может быть, иначе и было, и проч.

3.«То, что из-за средств люди потеряли из виду цель, – не может быть порядком в высшем домостроительстве Божием». Ответ: Это возражение отстраняется приложением слова «допущенный», которое мною прежде подразумевалось.

4.«Не понимаю, для чего вам было упоминать о поездке в Гейльброн, где вы не застали Юстина Кернера, и о намерении писать письмо к Штраусу?» В введении я хотел представить несколько случаев, побуждавших меня приступить к изданию своей простой речи, чтоб показать, в каком духе она предполагалась, чем должна была начинаться: Штраусовы первые строки привели меня в негодование; Кернеру хотел рассказать случаи сверхъестественные, мне известные; слух о переводах студенческих огорчал меня; то или другое событие наводило страх; к Герцену влекло участие и надежда обратить его, и т. п.

5.Под алчущими правды разумеются ищущие праведности и оправдания, а не теоретической истины, о которой здесь речь.

6.Большая часть отрицательных сочинений в наше время, по всем отраслям жизни, замечу здесь кстати, принадлежит, кажется, Евреям, в которых действует как будто тайная, неведомая им самим, роковая сила, влекущая их к борьбе с Христианством и его началами.

7.Право на труд (франц.) – Прим. ред.

8.И Мормонское общество разрушилось в Америке.

9.Вот описывается жизнь наших Русских выселенцев в Америке. Сколько трудов принимают они на себя! Какую нужду терпят! Каким уничижениям подвергаются! Читать грустно и тяжело! Ну, да, если бы они с таким самоотверждением, без всяких притязаний честолюбия, взяли на себя дома должность волостных писарей! Сколько добра они могли бы сделать для народа, для общества, дли себя даже и в материальном смысле! Что же мешает им? (Примечание автора, помеченное им как позднейшее).

10.После я встретился с Герценом в Монтре, куда посылали меня врачи после усиленных трудов над биографией Карамзина в 1866 г.

11.Как свершившийся факт (франц.) – Прим. ред.

12.Свершившийся факт (франц.) – Прим. ред.

13.Свершившиеся факты (франц.) – Прим. ред.

14.Мне было приятно найти у него некоторые свои мысли, давно высказанные.

15.«Совместность мелочного тщеславия с глубоким просвещением в таких великих поэтах, как Гете и Байрон, действительно удивительна; но слава учености Гегеля теряет ли что-нибудь от того, что он помер от несварения желудка?» Ответ: Мысль здесь состояла в том, что всякая неуверенность не совместна с истинной философией, которая должна отражаться в жизни.

16.«Что сказано в скобках о желудке, не может ли подать повода к материалистическому представлению о началах жизни и Истории?» Ответ: В поте лица твоего снеси хлеб твой. – Чтоб быть, надо есть, а приискание средств для удовлетворения голода, это и есть содержание внешнее истории человеческого рода.

17.«Первый параграф отзывается отчасти преувеличениями: они не найдут себе полного подтверждения в ежедневном опыте; да и само откровенное учение возвещает нам, что грехом человека в самую природу видимую внесены различные виды нестроения и беспорядка». «Подобное преувеличение можно примечать и в следующем месте: «Звезды… составляют один тьмоголосный хор, в котором не слышится ни одной фальшивой нотки», ибо известно, что астрономия признает так называемые аберрации в движении светил. Преувеличения эти сами по себе неукоризненны, а допущены с апологетическою целью; но они нежелательны, потому что могут отчасти препятствовать полному достижению апологетической цели, и тем, против кого эта апологетика направлена, подает повод к подозрению, будто мировоззрение защитников религиозной истины держится на произвольном и несогласном с действительностью оптимизме».

18.Безумную силу один рецензент советует лучше назвать неразумною, а другой безумною, с чем я и согласен. Так же и ниже.

19.«Частицы мозга не самосознательны». «Если частицы мозга самосознательны, – замечает другой рецензент, – то значит, в каждом из нас столько же душ, сколь частиц. Эта фраза опровергается единством сознания». Ответ: Я назвал их самосознательными в том смысле, что во время сна, без нашей воли, они движутся и дают знать о себе.

20.«Отвлеченное, дух. Это не одно и то же, Бог, Творец вселенной, перво-сила всего творения, есть чистейший дух». Ответ: Я и не полагал употребленных выражений тождественными, а хотел собрать несколько однородных, синонимических, коими могло б поясняться понятие вообще о слове сила. О Боге же здесь нет и речи.

21.Цифры в скобках означают номера «прибавлений» – комментариев, сделанных самим М.П. Погодиным и помещенных в конце данного раздела. – Прим. ред.

22.Один рецензент ищет полноты, он замечает: «все, что говорится об ограниченности человеческого ума, и непостижимости основ жизни, признает новейшая позитивная философия, только не делает отсюда такой вывод, что, следовательно, и думать об этом вздор. Следовательно бы разобрать этот вывод».

23.Поскудные объяснения. «Словно поскуда употребляется как брань, в производном от него поскудный выражается то же смысл. Если это слово написать с разделением – по-скудные, удерживая в представление скудости, тогда оно будет иметь смысл, делу приличный; только в этом смысле не получило оно еще хода в литературе». Слово «поскудные» я употребил в смысле – недостаточные, бедные, неполные, мелкие.

24.Объяснения… относятся к чудесам мира сего, (а тот?), как пылинка к солнцу, как капля к океану. «Слово в скобках – а тот! не догадываюсь, к чему относится?» Ответ: К тому миру, то есть: если наши объяснения относятся к чудесам этого мира, как… капля к океану, то в каком же ничтожном отношении они находятся к чудесам того мира!

25.«Его существование». «Чье? Недосягаемого? Но недосягаемое стоит в тексте не в значении непостижимого Творца, а в другом смысле. Так, по крайней мере, представляется». Ответ: Я не понимаю замечания критика: в указанном параграфе говорится вообще о недосягаемом, какое бы оно ни было.

26.Отрицать что? (бессилие?); произносить хулу – на кого? на что? «Мысль высказана не полно». Ответ: Отрицать и произносить хулу употреблены в смысле глаголов средних.

27.«И зачем же только отрицать и уничижать произведения человеческого ума? Не суть ли они высшее Божье чудо в мире». Ответ: Так и я думаю.

28.Как свершившиеся факты (франц.) – Прим. ред.

29.А наши мыслители разрешают смело: что хочешь? – Молодцы! За словом в карман не полезут.

30.«Вопрос, почему являются отрицатели, решен неудовлетворительно». Отвечаю: никакого вопроса автор не брался решать, так же и не думал разбирать никакого вывода, а передает только то, что ему самому вспало на ум о том или другом вопросе.

31.Сильные умы (франц.) – Прим. ред.

32.Недействительно! (франц.) – Прим. ред.

33.«Некоторые тексты приведены по Славянскому подлиннику, другие по Русскому переводу», – смотря по тому, какие выражения казались яснее или выразительнее.

34.«Слова: Сознательная сила творящая – это Бог. Сознательную силу управляющую – мы называем Божественным Промыслом, не могут быть одобрены и требуют исправления, потому что в этих словах сопоставляются как бы наравне с одной стороны личное существо, а с другой его деятельность». Ответ: Недоумение происходило от пропущенного слова: Его, – которое в новом издании и вставлено.

35.Который был всем во всем. «Выражение это обоюдное. Лучше его избегнуть. Ни в моральном, ни в метафизическом смысле, оно не может быть употреблено без особенных объяснений». Ответ: при этом параграфе имелось в виду выражение Св. апостола Павла: да будет Бог всяческая во всех (1 Кор. 15, 28), в русском переводе: дабы Бог был все во всем. (Также Еф. 1, 23)

36.«Мысли высказываются слишком отрывочно». [Ответ: автор передает только то, что ему самому вспало на ум о том или другом вопросе].

37.«При речи о том, для чего Творец создал мир, сказано: «Для чего? Для своей славы – это опять человеческие условные слова, не имеющие понятного для нас смысла!». «Этого нельзя признать вполне истинным: слова эти не одни только человеческие слова, но они извлекаются из слова Божия; да и почему бы слова эти должно было признать не имеющими понятного для нас смысла? Ответ: по известному определению, слава есть откровение, явление, отражение, обличение внутреннего совершенства».

38.«Духовная вселенная – так не говорят. Говорят: духовный мир, представляя совокупность духовных существ, высших человека, ила включая сюда и самого человека со стороны высшей части его существа – духовной; – нравственный мир, представляя совокупность существ, одаренных разумною свободою и способных управляться требованиями нравственного закона; – умственный мир, представляя совокупность идей, созерцаемых из разума или высших понятий о мире, получаемых из разума, независимо от внешнего чувственного наблюдения. В настоящем случае вместо духовная вселенная, кажется, лучше употребить: духовный мир». Ответ: духовною вселенною хотел я означить совокупность миров: духовного, нравственного, умственного. «О духовном мире надо сказать, что он столько же беспределен, как и вещественный!» Ответ: так, но для него нет и выражения.

39.Все атеисты, древние и новые, есть нигилисты, признают одного и того же Бога. «То правда, что и в умозрениях атеистов и нигилистов можно примечать следы присутствия о Боге, но у них она обрекается в представления совсем иного свойства, нежели какие признает соответственными этой идее правильный строй религиозного мировоззрения, а потому страшно сказать, будто атеисты и нигилисты признают одного и того же Бога». То же замечает и другой рецензент, говоря: «В последних трех монологах атеистам и нигилистам сделана уступка слишком большая. Нельзя сказать, что они чтут одного с нами Бога, только под другим именем, тоже говорят о Боге, что и мы, только другими словами». Ответ: совершенно согласен, и слова «одного и того же» должны быть исключены, что в этом издании и исполнено.

40.Я мыслю, следовательно, я существую (лат.) – Прим. ред.

41.«На множество вопросов дается у вас ответ – это тайна, не размышляй, а верь. Область Таин слишком уже расширена: человеку при таком представлении становится безотрадно; он является слепым орудием какой-то судьбы, как в греческих трагедиях или индейском вероучении. Ответ: Евангелие очень достаточно прояснило нам наше земное положение, и если в новом Завете встречаются места, говорящие о предопределении, то они понимаются условно; человек без Бога ничего не может сделать для своего спасения; но и Бог без самого человека не может спасти его.

42.Не требуется ли от всякого человека нечто подобное, возрождение духовное, обновление естества нашего по образу и действиям воплотившегося от Св. Девы Спасителя мира? Как это может быть? спросим подобно Никодиму (Ин. 3, 9). Ответ готов: читайте его в Евангелии.

43.«Сказанное об евреях не для всех может быть убедительно». [Ответ: автор передает только то, что ему самому вспало на ум].

44.Не могу не рассказать, как мне случилось однажды (1860) зайти в Еврейскую синагогу в Екатеринославе. Она похожа на нашу университетскую залу. Тысяча человек, кажется, толпилось в ней. Все они в шляпах, перевязанные белыми шарфами через плечо, разделены были на группы по пяти-шести человек, двигавшихся все взад и вперед, каждая в своем кругу. Это движение, очень торопливое, до такой степени выражало общее ожидание, что я быль поражен, я безотчетно посмотрел на дверь, думая, что вот-вот она отворится, и сейчас выйдет оттуда кто-нибудь, который ожидается.

45.«Относительно пророчеств, могут возбуждаться возражения, разъяснение и опровержение которых, потребовало бы специальных богословских исследований». [Ответ: автор передает только то, что ему самому вспало на ум].

46.«Можно ли сказать, что учение Иисуса Христа совершенно противоположно Ветхому Завету?» Ответ: Я говорил в смысле противоположности, выраженной Иисусом Христом (Мф. 5, 2–45).

47.Ср.: Ин. 12, 14; Лк. 18, 34; Мк. 9, 32; Лк. 9, 45; Ин. 6, 6; Ин. 7, 43; Ин. 10, 6 и проч.

48.Ход мыслей такой: «Из грубого, жестокого Римлянина произошел Божий человек. Следовательно, он переродился, но так переродиться не мог сам собою, следовательно получил новую способность, или освобожден от прежнего препятствия, искуплен».

49.«Могут сказать, что подобия Алексею, человеку Божию, были в языческом мире». Ответ: едва ли.

50.Как будто видели. Об одном сказано, что видел он Иисуса Христа при страдании своем. Это о Стефане (Деян. 7, 56). Но здесь нет основания прибавить: «как будто». У меня говорится о всех мучениках, в выражении общем, без отношения к видению Стефанову.

51.Сильных умов (франц.) – Прим. ред.

52.Ибо когда мир своей премудрости не познал Бога в премудрости Божией, благоизволил Бог и проч.

53.«Думаю, не первую проповедь надлежит приписать Павлу, ибо он писал к Римлянам послание, еще не быв у них, и писал уже к церкви, а не к не верующим. Но судя по тому, что Апостол Павел так много заботился о церкви Римской и несомненно трудился над ее распространением по крайней мере два года, когда находился в Риме в узах, действительно скорее Павлу, чем Петру, которого Римская деятельность исторически так не засвидетельствована, надлежало бы приписать первенство в церкви Римской, как основанной из язычников, чем Апостолу Петру, который принял в свой удел Иудеев».

54.Лет двадцать назад мне случилось встретиться с Касимовским мещанином Иваном Сергеевичем Гагиным, глубоким знатоком Священного писания, который объяснил, казалось мне тогда, удовлетворительно, эти слова, но я не записал его объяснения и не могу передать его слова с точностью. Рассказываю это только в доказательство, что у нас, в простом народе, не переводятся люди мыслящие о высших вопросах человечества.

55.Речь идет о Римском папе Пие IX (1792–1878, папа с 1846). – Прим. ред.

56.«Автор напрасно представляет, что в богословии ничего об этом нет». Ответ: Нигде я не представлял этого, а выразил только желание иметь систематическое сочинение по описанному плану. А.Н.М. указал мне на сочинение аббата Николя в этом роде. «Всякая наука имеет свою длинную сторию, которую нужно, конечно, внимательно исследовать, чтобы решительно судить о ней».

57.«Ограниченность ума не есть доказательство грехопадения. Ум Ангелов органичен, однако ж они не падшие существа».

58.«Не познал он добра и зла». «Как же? Прежде не знал он зла, а с падением знал его опытом. Добро же знал и прежде. Впрочем, фраза «знать добро и зло» может означать и просто всеведение. К сожалению, на этих страницах не всегда можно ясно отличить, своим ли языком говориться, или языком противников». Ответ: О добре и зле в этих словах говорено не в смысле способности, а в смысле приложения ко всяком данному случаю. Где я говорю своим языком, т. е. от себя, и где предполагаю противные мнения, т. е. речи противников, или вопросы естественные, должна отвечать вся книга.

59.Так у М.П. Погодина. – Прим. ред.

60.«Сознания, что святые делали имнно то, что должны были делать, отрицать нельзя. Только никто из них не скажет, что он всегда и во всем так поступал». Ответ: Виноват, – я думаю, что полной уверенность в этом смысле ни у кого быть не может.

Bepul matn qismi tugad.