Kitobni o'qish: «Душегубы России. Внешние враги и внутренние диверсанты»

Серия «Кто мы? 19 век»

© Погодин М.П., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

М. П. Погодин
Рассуждения о политике внешней и внутренней

Как Россия достигла могущества

Взгляд на русскую историю
(из одноименной статьи)

История всякого государства, отдельно взятая, представляет собою высокое, поучительное зрелище народных действий, устремленных к одной цели человеческого рода, цели, указанной ему благим провидением. Всякий народ развивает своею жизнью особую мысль провидения и содействует, более или менее, непосредственно или посредственно, к исполнению общих верховных его предначертаний.

Но чем обширнее круг действий народа, чем сильнейшее влияние имеет он на другие народы и все человечество, чем более от него зависит судьба современников и потомства, чем необходимейшее звено составляет он в великой цепи; тем большую цену получает он в глазах историка. – Взгляните же на Россию в настоящую минуту ее бытия.

Михаил Погодин в годы преподавания в Московском университете в 1826–1844 годах.

Михаил Петрович Погодин родился 11[23] ноября 1800 года в Москве в семье крепостного дворового человека, вскоре получившего вольную. С 1814 по 1818 год Погодин обучался в Московской губернской гимназии, а затем – в Московском университете. Диссертация Погодина «О происхождении Руси» в целом доказывала непреложность норманнской теории, но в отличие от других норманистов он отстаивал республиканский дух русского народа.

После защиты диссертации Погодин был приглашен преподавать в Московский университет, где с 1835 года в звании профессора занял кафедру всеобщей истории.

Занимая такое пространство, какого не занимала ни одна монархия в свете, ни македонская, ни римская, ни аравийская, ни франкская, ни монгольская, она заселена преимущественно племенами, которые говорят одним языком, имеют, следовательно, один образ мыслей, исповедуют одну веру, и, как кольца электрической цепи, потрясаются внезапно от единого прикосновения, между тем как все предшествовавшие состояли из племен разноязычных, которые не понимали, ненавидели друг друга, и были соединяемы временно, механически, силою оружия, или другими слабейшими связями, под влиянием одного какого-нибудь могущественного гения. Даже нынешние европейские государства в малых своих размерах не могут представить такой целости, и, занимая несравненно меньшее пространство, состоят из гораздо большего количества разнородных частей.

А сколько единоплеменных нам народов обитает в средней Европе даже до Рейна и Адриатического моря, народов, которые составляют с нами одно живое целое, которые соединены с нами неразрывными узами крови и языка, узами крепчайшими всех прочих географических и политических соединений, в чем соглашаются дальновиднейшие из наших противников.

Прибавим теперь к этому неизмеримому пространству, к этому бесчисленному народонаселению, прочие ее силы, вещественные и невещественные, богатство в естественных произведениях, коими мы можем наделить Европу, не имея нужды ни в каком из ее товаров: – мысль цепенеет, по счастливому выражению Карамзина.

Взглянув на Россию в минуту ее покоя, рассмотрим теперь одно из ее действий, совершившееся пред нашими глазами. Вся Европа, приготовлявшись в продолжение нескольких лет, собрав свои силы, в лице двадцати языков, вторглась чрез беззащитные границы в самую средину ее, под предводительством величайшего из полководцев древнего и нового мира, который в этом походе поставлял свою славу, видел конец многолетних трудов, исполнение любимейших желаний, и что же?

Через несколько месяцев, по слову царскому, не осталось ни одного иноплеменника на земле Русской, и грозный враг, покоритель царств и народов, судия всего света влачит на пустынном острове унылые дни свои, и в часы гениальных откровений, смотря в будущее, предвещает Европе русское владычество.

Отразив победоносно такое нападение, освободив Европу от такого врага, низложив его с такой высоты, обладая такими средствами, не нуждаясь ни в ком и нужная всем, может ли чего-нибудь опасаться Россия? Кто осмелится оспаривать ее первенство, кто помешает ей решать судьбу Европы и судьбу всего человечества, если только она сего пожелает?

Кто помешает русскому царю решать судьбу Европы, судьбу всего человечества, при известных условиях? Кто возьмется опровергнуть это математическое заключение? Вот, какое будущее открывается при одном взгляде на Россию в одну минуту ее бытия!

* * *

Какое же прошедшее соответствовало этому блистательному, почти бесконечному будущему!

Как сложился этот колосс, стоящий на двух полушариях? Как сосредоточились, как сохраняются в одной руке все сии силы, коим ничто, кажется, противостоять не может?

Вот важность российской истории, которая с одного взгляда на Россию представится всякому постороннему человеку, не русскому, не имеющему никакого сведения о нашей истории, из одного только простого понятия, что всякое настоящее, всякое будущее есть плод прошедшего. Вот самая простая и естественная причина, по которой европейцы, освободясь несколько от своих заблуждений и предрассудков, и привыкнув смотреть на нее с беспристрастием, обратят все свое внимание на историю российскую и устремятся изучать ее.

Но не имеет ли российская история, кроме этой временной своей, так сказать, важности, относительно к настоящей минуте, каких-либо других, особливых качеств, по коим она должны быть предметом деятельного изучения?

До сих пор мы забывали прошедшее: теперь наоборот опустим завесу над будущим и станем рассматривать одно прошедшее. Все европейские государства, как бы в исполнение одного высшего закона, основаны одинаковым образом; все составились из победителей и побежденных, пришельцев и туземцев: испанцев покорили вестготы, галлов – франки, северных итальянцев – лангобарды, средних – остготы, южных – норманны, бриттов – саксы, жителей древней Паннонии – венгры, греков – турки, пруссов и эстов – немцы и проч.

И к нам пришли варяги, но добровольно избранные, по крайней мере сначала, не как западные победители и завоеватели, – первое существенное отличие в зерне, семени русского государства, сравнительно с прочими европейскими.

Далее все европейские государства, быв основаны на развалинах Западной Римской империи, озаряются из Рима светом христианской религии; мы одни, по какому-то нечаянному случаю, получаем ее из Константинополя, как бы предназначенные сохранить и развить особливую сторону веры, только что разделившейся тогда; и у нас, так как в Греции, духовенство подчиняется государям, между тем как на Западе оно вяжет и решит их.

Другое существенное отличие, коего следствия также простираются по всей истории. Россия сделалась как будто преемницею империи константинопольской, между тем как Западная продолжалась в лице прочих европейских государств.

Первым чадом завоевания во всех европейских государствах был феодализм с происшедшим от него рыцарством. У нас, в стране, не сплошь заселенной, а по местам, разделенным степями и лесами, развилась удельная система, которая существенно отличается от феодальной, хотя и составляет вид того же рода, и государство осталось во владении одного семейства, разделившегося на многие отрасли.

Все европейские великие происшествия, средство для развития, в которых мы по вере, языку и другим причинам не принимали или не могли принять участия, были заменены у нас другими, более или менее: например, следствие Крестовых походов в политическом отношении, то есть ослабление феодализма и усиление монархической власти, было произведено у нас монгольским игом, а реформацию в умственном отношении заменил нам, может быть, Петр.

Словом сказать, вся история наша до малейших общих подробностей представляет совершенно иное зрелище: у нас не было укрепленных замков, наши города основаны другим образом, наши сословия произошли не так, как прочие европейские. Доступность прав, яблоко раздора между сословиями в древнем и новом мире, существует у нас искони: простолюдину открыт путь к высшим государственным должностям, и университетский диплом заменяет собою все привилегии и грамоты, чего нет в государствах, наиболее славящихся своим просвещением, стоящих якобы на высшей степени образования.

Мы удивлялись России в настоящую минуту ее бытия без отношения к истории: но менее ли удивительна, поучительна ее история, столько отличная от истории всех прочих государств, представляющая столько явлений беспримерных, новых?

Выразуметь все сии явления, объяснить их в последовательном порядке, подвести их под параллельные линии прочих историй, сравнить их между собою, показать сходства и отличия, исследовать причины тех и других: какая задача может быть важнее для мыслящего историка?

Итак, история России, представительницы в некотором смысле славянских племен, есть важнейшая часть европейской истории, и следовательно истории вообще.

* * *

Перейдем к частным достоинствам. Ни одна история не заключает в себе столько чудесного, если можно так выразиться, как российская. Воображая события, ее составляющие, сравнивая их неприметные начала с далекими, огромными следствиями, удивительную связь их между собою, невольно думаешь, что перст Божий ведет нас, как будто древле иудеев, к какой-то высокой цели.

Я имел случай указывать на некоторые черты сего чудесного прежде: припомним оные здесь вместе с некоторыми другими. Олег, недовольный, вероятно, новгородцами, без всякого намерения переселяется в Киев, и сие переселение предводителя почти кочевого племени имеет бесконечное влияние на всю будущую судьбу России, которая без оного, войдя в сношение с близким Западом чрез Новгород, должна б была неминуемо подчиниться Папе и принять участие в судьбе католичества.

Чувствуете ли вы, что сие по-видимому случайное переселение долженствовало быть непременно, чтоб российская империя получила тот вид и характер, какой имеет?

Приняв христианскую веру при Владимире, Россия четыреста лет после того не имеет почти никакого сношения с Грециею, кроме монашеских путешествий; но в пятнадцатом столетии, как нарочно, последняя отрасль Палеологов, царевна София, вступая в брак с Иоанном III, истинным основателем нашего государства, и принеся нам герб, устрояет первый наш двор и дополняет первое греческое влияние на Россию.

Вспомните теперь пятнадцатое столетие, вспомните с какими величайшими затруднениями утверждено было единовластие во всей Европе; у нас не было почти никакого: все роды удельных князей вымерли или обмелели в этому времени, и Москва должна была только что прибирать их наследства к своим рукам. Новгород, Рязань, Тверь, Вятка, страны Северские, Пермь, Малороссия, не области, а целые государства европейские, почти не были покорены нами, а только покорились, повинуясь силе какого-то естественного тяготения.

Как освободилась Россия из-под ига монголов? Почти без ее ведома: Иоанн и Ахмет, устрашившись друг друга, разошлись в разные стороны, один в Москву, другой в Орду, а между тем 1480 год считается эпохою нашего освобождения. И действительно, Орда, разделенная на многие ханства, после не могла уже более устрашать России, и все ее части одна за другою, начиная с Казани, достались нам, не столько неволею, сколько волею.

Спасение России от поляков и шведов, когда в одной части ее печатались уже книги с именем Владислава Жигимонтовича в заглавии, а другая готова была присягнуть Густаву Карловичу, избрание на престол фамилии Романовых в лице семнадцатилетнего юноши, укрывавшегося дотоле в глубине монастырской келии, фамилии Романовых, которая дала России Алексея, Феодора, Петра, – прибавлю здесь и Елизавету, основательницу московского университета, – менее ли удивительны?..

И какова связь между смертью в Угличе семилетнего царевича Димитрия, игравшего в тычку ножом, и реформациею Петра! А последняя не могла бы произойти так без первого происшествия. Не пресекись род московских князей: не было бы Романовых, не было бы Петра.

А судьба сего Петра, который младенцем еще прошел невредимо сквозь тысячи стрельцов и раскольников, мимо копий и мечей, мимо властолюбивой Софии, и сел на отеческий престол: которого после, в летах мужества, не брали ни порох, ни яд, ни железо!

Присоедините сюда жизнь еще одного человека, который, кажется, должен был нарочно бежать из Женевы, чтоб овладеть воображением младенца, возбудить в нем любопытство и удивление к иностранцам, то есть бросить в его душу первое семя всех будущих преобразований. Я говорю о Лефорте.

Кому предназначено было судьбою постигнуть намерения Петра, довершить его начинания, приблизить Россию еще более к ее цели? Принцессе из Герцогства Ангальт-Цербстского, которого имени пред сим неслышно было в России.

* * *

События нашего времени менее ли чудесны? Наполеон нападает на Россию с силами всей Европы; какой счастливый случай, казалось бы, для Турции и Швеции отмстить нам за прежние раны, им нанесенные, и возвратить себе завоевания Екатерины и Александра. Нет. Они именно в это время уступают, утверждают за нами новые страны. И при каких правителях? При Бернадотте и Махмуте.

Но как Наполеон, первый политик своего времени, мог выпустить из виду это развлечение наших сил, которое почти верно обеспечивало ему победу? На него нашло непостижимое затмение, и враги сделались нам друзьями, и даже помогли выйти из критического положения.

Неправда ли, что все сии события были бы почтены невероятными баснями, если бы не составляли истинной истории?

В истории языка, промышленности, внутреннего управления, встречаются такие же чудеса: так например, бедный крестьянин, рыболов с берегов Ледовитого моря, который под двадцать лет только начал учиться грамоте, преобразовал русское слово и дал своим соотечественникам новое, сильнейшее орудие в благородных прениях с европейскими народами!

Далее – частная история получает большую занимательность от характеров действующих лиц: наша представляет целый курс психологии в лицах: я не думаю, чтоб какое-либо государство могло выставить много таких людей сряду, каковы были у нас Иоанн III вместе с Софиею и Еленою, Василием и Димитрием, Иоанн Грозный с Сильвестром и Адашевым, Курбским и Скуратовым, Борис Годунов с своим семейством, Самозванец, Шуйский, Скопин и Болотников, наконец герои междуцарствия – Гермоген, Ляпунов, Шеин, Дионисий, Палицын, Минин, Трубецкой, Пожарской, за коими следовали Филарет, Алексей, София; не говорю уже здесь о Петре Великом, который один составляет собою целый век, целую историю.

И в каких разнообразных отношениях находились сии люди! Чрез какие ступени, например, перешла душа Годунова, который, женясь на дочери палача Иоаннова, из простого дворянина сделался приближенным вельможею, правителем, царем, который имел сладостное удовольствие видеть Россию, вознесенную его трудами и мыслями на верх могущества и славы, и чрез минуту пасть жертвою мелкой личной злобы, и на смертном одре предчувствовать гибель дражайшего своего семейства, которое любил он больше всего на свете.

Простое повествование о судьбе его, о жизни таинственного самозванца с его Мариною, о Шуйском суть такие романы, которых никогда не могло б создать богатое воображение Вальтера Скотта…

Наконец, следует говорить о российской истории в отношении к настоящему времени. Мы живем в такую эпоху, когда одна ясная мысль может иметь благодетельное влияние на судьбу целого рода человеческого, когда одно какое-либо историческое открытие может подать повод к государственным учреждениям. Какое славное поприще, какие великолепные виды для науки!

С другой стороны, не часто ли случается нам слышать восклицания: зачем у нас нет того постановления или этого. Если б сии ораторы были знакомы с историею, и в особенности с историею российскою, то уменьшили бы некоторые свои жалобы, и увидели бы, что всякое постановление должно непременно иметь свое семя и свой корень, и что пересаживать чужие растения, как бы они ни были пышны и блистательны, не всегда бывает возможно или полезно, по крайней мере, всегда требует глубокого размышления, великого благоразумия и осторожности.

Далее – они увидели бы ясно собственные наши плоды, которым напрасно искать подобных в других государствах, и преисполнились бы благодарностью к провидению за свое удельное счастье. В этом отношении российская история может сделаться охранительницею и блюстительницею общественного спокойствия, самою верною и надежною.

* * *

Вот, почему изучение российской истории полезно, важно, необходимо. Я старался обозреть некоторые ее особливые качества и представить ее отношение к современному миру, к науке, к настоящим обстоятельствам.

Я не упомянул только об одной важнейшей причине, которая более всех других должна возбудить нас к сему занятию, и которую я предоставляю собственному сердцу каждого – российская история – это мы сами, наша плоть и кровь, зародыш наших собственных мыслей и чувств, которые, постепенно получили в нас настоящую степень своей зрелости. Изучая историю мы изучаем самих себя, достигаем до своего самопознания, высшей точки народного и личного образования. Это книга бытия нашего.

И когда мы можем с большими надеждами начать свои труды, как не в наше время? Августейший монарх принимает отечественную историю под высокий покров свой, и просвещенное начальство, постигшее всю важность исторических занятий, доставляет все нужные средства для их продолжения.

За русскую старину
(из одноименной статьи)

В 25 номере «Московских Ведомостей» (1845 г.) помещена статья под заглавием «Бретань и ее жители», статья прекрасно написанная, ясная, легкая, живая, – я прочел ее с большим удовольствием. Но мое удовольствие было не без примеси: автор, воздавая хвалу западным хроникам Средних веков, рассудил почему-то бросить тень на наши, и как будто с состраданием произнес, что «Средний век не существовал для нашей Руси, потому что и Русь не существовала для него».

В 1830-х годах, излагая в одном из журналов того времени систему европейской истории Гизо, только что появившуюся у нас, я имел честь заметить знаменитому профессору об его односторонности и сказать, что истории Запада нельзя выразуметь вполне, не обращая внимания на другую половину Европы, на историю Востока, шедшего с ним параллельно, Востока, который представляет значительные для науки видоизменения всех западных учреждений и явлений, точно так натуралист должен исследовать все произведения, все виды, принадлежащие к одному классу, если хочет составить себе полное, основательное понятие об этом классе.

Не думал я, чтоб чрез пятнадцать лет, – когда наука ступила столько шагов вперед, после того как издано в свете столько свидетельств, доведших эту мысль до очевидной убедительности, – пришлось мне повторить тот же упрек своему соотечественнику, который, увеличив сверх меры ошибку, не может даже привесть и оправданий Гизо.

Не странно ли в самом деле, чтоб в наше время, когда одна Археографическая Комиссия издала томов двадцать древних документов, не говоря о частных трудах, не странно ли встретить, даже в образованном классе, людей столько запоздалых, столько отсталых, или столько ослепленных, которые, имея пред своими глазами Петрову Россию, могут смело, не запинаясь, выговаривать, что этот колосс, готовый и вооруженный, произошел из ничего, без всякого предварительного приуготовления, без Среднего века, – людей, которые не хотят даже слушать другой стороны, старающейся понять, объяснить это всемирное историческое явление, отыскать его причины, ближние и дальние, его постепенности, – людей, которые решились с непонятным упорством коснеть в своем непростительном неведении, и даже распространять свое мнение, – которые просто затыкают себе уши, зажмуривают себе глаза, восклицая с Чванкиной Княжнина:

Хоть вижу, да не верю!

Средний век у нас был, скажу я неизвестному автору, был, как и в Западной Европе, но только под другою формою; тот же процесс у нас совершался, как и там; те же задачи разрешались, только посредством других приемов; те же цели достигались, только другими путями. Это различие и составляет собственно занимательность, важность русской истории для мыслящего европейского историка и философа. И у нас было введено христианство, только иначе, мирно и спокойно, с крестом, а не с мечом, и мы начали молиться единому Богу, но на своем языке, понимая свои молитвы, а не перелепетывая чуждые звуки; и у нас образовалось духовенство, но духовное, а не мирское; и мы преклонялись пред ним, но пред его словом и убеждением, а не властью.

В политическом отношении было также разделение, междоусобная война, централизация, единодержавие. У нас не было, правда, рабства, не было пролетариев, не было ненависти, не было гордости, не было инквизиции, не было феодального тиранства, зато было отеческое управление, патриархальная свобода, было семейное равенство, было общее владение, была мирская сходка: одним словом, в Среднем веке было у нас то, об чем так старался Запад уже в новом, не успел еще в новейшем, и едва ли может успеть в будущем. Мы явили свои добродетели и свои пороки, мы совершили свои подвиги, мы имели свои прекрасные моменты, мы можем указать на своих великих людей.

* * *

Но довольно! Доказывать, что русская история имела свой Средний век, не значит ли доказывать, что белокурый может также называться человеком, как и черноволосый? Не значит ли доказывать, что между всякими двумя краями всегда бывает средина?

Неизвестный автор не может уклониться от моего обвинения, тем, что он отрицал существование на Руси только западного Среднего века, не может, ибо об этом говорить нечего. Разве нужно сказывать, разве нужно кому-нибудь напоминать, что на Руси не было, например, Парижа или Лондона? Это знает всякий, и не будет спорить никто. У нас, разумеется, не было Парижа, но была Москва, был Кремль; у нас не было западного Среднего века, но был восточный, русский, – что и хотел я доказать, довести до сведения автора и его читателей, а может быть, и последователей.

Петр Великий, по необходимости, вследствие естественных географических отношений России к Европе, должен был остановить народное развитие и дать ему на время другое направление. Кто из нас не воздает должной чести этому необыкновенному гению, кто не удивляется его беспримерным трудам, кто не оценяет его спасительных подвигов, кто, наконец, не благоговеет пред его любовью к отечеству?

Но прошло уже слишком сто лет, как он скончался, и полтораста, как он начал действовать, а новое время идет быстрее древнего. Период Петров оканчивается: главнейшие дела его довершены, первая задача его решена, ближайшая цель его достигнута, то есть: Северные враги наши смирены, Россия заняла почетное место в политической системе государств европейских, приняла в свои руки европейское оружие и привыкла обращать оное с достаточною ловкостью, может по усмотрению употреблять все европейские средства и пособия для дальнейшего развития своей собственной, на время замиравшей, жизни во всех ее отраслях.

Занимается заря новой эры: русские начинают припоминать себя и уразумевать требования своего времени; для избранных становится тяжким иностранное иго, умственное и ученое; они убеждаются, что, склоняясь под оным, они не могут произвесть ничего самобытного, что чужеземные семена не принимаются, не пускают корней, или производят один пустоцвет; они убеждаются, что для собрания собственной богатой жатвы нельзя поступать пока иначе, как возделывать свою землю, то есть, разрабатывать свой язык, углубляться в свою историю, изучать характер, проникать дух своего народа, во всех сокровенных тайниках его сердца, на всех горных высотах его души, одним словом, познавать самих себя. Они убеждаются, что настало время испытывать свои силы, – и блестящий успех вознаграждает некоторые усилия!

Время безусловного поклонения Западу миновалось, разве от лица людей запоздалых, которые не успели еще доучить старого курса, между тем как начался уже новый. Им можно посоветовать, чтоб они постарались догнать уходящих и стать наравне с своим веком в чувствах уважения к самобытности, и следовательно, старины.

Только таким образом, продолжу я им наставление, можем мы исполнить ожидания самой Европы, ожидания всех друзей общего блага; только таким образом можем мы исполнить свои человеческие обязанности.

Мы должны явиться на европейской сцене, стану употреблять их любимые выражения, своеобразными индивидуумами, а не безжизненными автоматами; мы должны показать там свои лица, а не мертвенные дагерротипы каких-то западных идеалов. Своим голосом должны мы произнести наше имя, своим языком должны мы сказать наше дело; наконец – посредством своих мотивов мы должны выразить наш пафос: иначе нас не примет наша старшая братия; с презрением, или много-много с состраданием, они отвратят взоры от жалких подражателей, которые тем несчастнее, чем кажутся себе счастливее. В гармонии не допускаются отголоски, даже самые верные, не только фальшивые, а одни самобытные звуки.

* * *

На нас разносят клевету, будто мы не уважаем Запада. Нет, мы не уступим нашим противникам в этом чувстве уважения; мы изучали Запад, по крайней мере, не менее их; мы дорого ценим услуги, оказанные им человечеству; мы свято чтим тяжелые опыты, перенесенные им для общего блага; мы питаем глубокую благодарность за спасительные указания, которые сделал он своим собратьям; мы сочувствуем всему прекрасному, высокому, чистому, где бы оно ни проявлялось на Западе и Востоке, Севере и Юге, – но мы утверждаем, что старых опытов повторять не нужно, что указаниями пользоваться должно, что не все чужое прекрасно, что время показало на Западе многие существенные недостатки, что, наконец, мы должны иметь собственный взгляд на вещи. Ясно ли теперь для читателей, что эту клевету разносят на нас напрасно!

Напрасно разносят на нас еще клевету, что мы хотим воздвигнуть из могилы мертвый труп. Мертвый труп противен нам, может быть, более, нежели кому иному. Нет, душа бессмертная, которая обитала в этом трупе, привлекает наше внимание, возбуждает наше благоговение.

Напрасно взводят на нас клевету, будто мы поклоняемся нечестиво неподвижной старине.

Нет, неподвижность старины нам противна, столько же как и бессмысленное шатанье новизны. Нет, не неподвижность, а вечное начало, русский дух, веющий нам из заветных недр этой старины, мы чтим богобоязненно и усердно молимся, чтоб он никогда не покидал Святой Руси, ибо только на этом краеугольном камне она могла стоять прежде и пройти все опасности, – поддерживается теперь и будет стоять долго, если Богу угодно ее бытие.

Старина драгоценна нам, как родимая почва, которая упитана – не скажу кровью, кровью упитана западная земля, – но слезами наших предков, перетерпевших и варягов, и татар, и литву, и жестокости Иоанна Грозного, и нашествие два-десяти язык, и наваждение легионов духов в сладкой, может быть, надежде, что отдаленные потомки вкусят от плода их трудной жизни, а мы хотим только плясать на их священных могилах, радуемся всякому пустому поводу, ищем всякого предлога, даже несправедливого, забывая пример нечестивого Хама, пораженного на веки веков, в лице всего потомства, за свое легкомыслие.

Заметки о великорусском племени
(из одноименной статьи)

Великорусское племя представляет многие, примечательные отличия, когда посмотришь на него вместе с другими, потому ли, что оно многочисленнее, сильнее, богаче средствами, или потому, что находится в лучших обстоятельствах. Оно относится ко всем прочим гораздо ровнее, чем все они одно к другому.

Для нас все славяне равны, одинаково близки и любезны, не исключая даже и поляков, несмотря на их вражду и предательство. Мы не делаем никакого различия, например, между кроатами и сербами, черногорцами и далматинцами, чехами и словаками и т. д., а они все друг друга как будто все еще чуждаются, даже ревнуют, питают взаимное неудовольствие. Точно то же можно сказать, в некоторых отношениях, и о наших малороссиянах.

Мы, великороссияне, не спрашиваем ни у кого, кто он, какого он вероисповедания – католик, протестант, униат, православный: это не мешает нам любить всех и доброжелательствовать. А они никак не могут отделиться от этих запросов и соединенных с ними воспоминаний, часто печальных.

Мы рады были познакомиться с ними одинаково, а они, даже дорогою, не познакомились порядочно между собою и, кажется, не чувствовали потребности. Они имели в виду только русских, русские – всех.

Да, славянские племена до сих пор никак не могут согласиться между собою: чехи спорят со словаками, сербы смотрят косо на сербов австрийских, австрийские сербы не ладят с кроатами, болгары не согласны с сербами. Старых, давних счетов им между собою не свести: чем дальше в лес, тем больше дров. Иные увлекаются политикой и мечтают о давно прошедших временах. Примириться могут они только под влиянием России. Так и будет, рано или поздно, силой вещей.

Я оставил давно панславянские (всеславянские) мечтания и давно не думаю ни о каких соединениях, но, смотря на славян, я невольно чувствовал, что это радиусы, которые должны стремиться к одному центру, если не хотят потерять своей народности. Иначе не могут они сохранить даже свое существование и должны будут уступать немцам, мадьярам, итальянцам, которые грозят им поглощением. Какая форма принадлежит славянам, мудрено теперь решить. Может быть, славяне устроят когда-нибудь союз, вроде швейцарского.

* * *

Скажу еще только два слова о необходимости избрать один общий язык. Австрийские славяне выучились по-немецки (какое насилие они должны были делать над своей душой!): и серб, кроат, чех, словак говорят свободно на немецком языке: выучить по-русски для них гораздо легче, чтобы между собою, по крайней мере, объясняться, на родственном, а не на чужом языке, и крепче сознавать, чувствовать свое родство и единство.

Как Россия достигла могущества
(из статьи «Об отношении Польши к России»)

Западные писатели не имеют надлежащего понятия о славянских народах. Находя непреодолимое препятствие в языке совершенно инородном, не надеясь, по закоренелому предрассудку, узнать что-либо любопытное у мнимых варваров и искупить тяжелые труды богатой добычей, французы, англичане и немцы (кроме некоторых частных исследователей) до сих пор при исторических рассуждениях своих уклоняются от славянской истории общими местами или даже преходят ее молчанием, как будто забывая, что славянские народы составляют почти десятую долю всемирного народочисления, населяют почти десятую часть всей земной поверхности и наконец в лице России занимают первое место в системе государств, следовательно, имеют всемирное значение.

Нет, например, ни одной мысли, более распространенной в политическом мире (повторяемой даже в некоторых наших официальных учебных книгах), как мысль о разделе Польши со стороны России, – а между тем справедливо ли это? И в 1773, и в 1793, и в 1795 годах Россия не сделала никаких похищений, как обвиняют наши враги, не сделала никаких завоеваний, как говорят наши союзники, а только возвратила себе те страны, которые принадлежали ей искони по праву первого занятия, наравне с коренными ее владениями, по такому праву, по какому Франция владеет Парижем, а Австрия Веною. Еще более – России принадлежали некогда и другие страны, которые находятся гораздо далее на запад и юг, то есть Галиция и часть Молдавии. Пройдите по любой улице во Львове (Лемберге) и Галиче – вы услышите везде чистое малороссийское наречие, загляните в соборы – и вы увидите надгробные надписи знаменитых князей русских; разверните летописи – и вы найдете на всякой странице доказательства, что здесь процветало одно из сильнейших княжеств русских в XIII столетии, которое принимало деятельное участие во всех отечественных происшествиях, думало среди всеобщего упадка, при славном короле Данииле, о свержении с России ига монголов, и уже после было отторгнуто поляками и венграми.

Да не скажут, принимая одно выражение Карамзина, что Галицкое княжение основано на завоевании Владимиром Святым Перемышля и Червеня в конце X столетия у польского короля Мечислава. И Лелевель говорит, что власть Мечислава в то время не простиралась даже до Кракова, не только на Перемышль и Червень. И Бандтке не произносит об этом никакого решительного мнения. Наш Нестор, достовернейший свидетель, говорит только: «Иде Володимер к ляхам, и зая грады их, Перемышль, Червень, и ины грады, иже суть и до сего дне под Русью». (По Лавр. сп. в полном собрании летописей. Т. 1. С. 35).

Вероятно, что сии места, вне первой Польши, принадлежали таким же вольным языческим ляхам, как, например, радимичи, вошедшие прежде еще в состав русского общества. Или – сии города сделались нашею собственностью еще во времена Олега, у которого были в подданстве дулебы (в западной Волыни), тиверцы (по Днестру, до моря), и хорваты (в горах Карпатских), ходившие с ним на войну.

Волынь же, Подолия, Белоруссия издревле принадлежали к русским владениям: в самые первые времена нашей истории здесь обитали славянские племена, которые прежде многих других, например, живших в Рязанских и Суздальских пределах, вошли в состав Русского государства. Еще более – здесь было средоточие, на этой сцене происходила, так сказать, наша история от времен Владимира и до монголов. И теперь большую часть народонаселения составляют там русские, а язык до позднейших времен был даже господствующим, гражданским, письменным.

Кто же может сказать, что Россия имеет на Литву меньшее право, чем Англия на Валлис, или Франция на Бретань? Не говорю уж о правах Англии на Ирландию или Австрии на Ломбардию и проч. и проч., с которыми нечего и сравнивать Россию в этом отношении.

* * *

Теперь о Польском царстве. Да прилипнет язык к моей гортани, если я подумаю когда-либо святое науки умышленно представлять в ложном свете для частных видов, хотя бы это было даже в пользу моего Отечества!.. Но вот мысли, родившиеся во мне при чтении польской истории.

В природе нравственной, наравне с физической, представляется везде действие и противодействие – какое-то право возмездия, как бы в исполнение слов пророка: творяй милость в тысячи, и отдаяй грехи отчи в недра чад их по них. Истории всех государств представляют очевидные тому доказательства; но нигде сие возмездие не совершалось столь кротким, можно сказать, христианским образом, как в России. От основания Русского государства и до позднейших времен, то есть от IX столетия и до XVII, посягал ли русский меч хотя на одну каплю польской крови?

И наоборот, иссякали ли хотя на короткое время, в продолжение сих столетий, реки русской крови, пролитой польской, литовской саблей в руках Болеславов, Гедиминов, Олгердов, Витовтов, Баториев, Хоткевичей, Лисовских – крови, пролитой из самого сердца России, Москвы?

Неужели за тяжелые страдания Россия – например, в эпоху католического могущества в Украине, при Василии Дмитриевиче, когда Можайск и Калуга сделались нашей границей, – неужели за судорожные мучения России при самозванцах поляки заплатили нам шестнадцатилетним подданством императорам Александру и Николаю, когда они были едва ли не счастливее своих предков, в эпоху их величия и славы, когда мы завели им училища, обучили войска, устроили финансы, установили суды, возбудили промышленность, облегчили судьбу поселян?..

Пусть какой-нибудь знаток польской истории отвечает на сей вопрос!.. Россия столь счастлива, что почти всегда имела на своей стороне справедливость наравне с силою и достигла своего могущества, обороняясь: пример единственный, и ни одна история не сравнится чистотой с нашей в этом отношении.

Сравните еще ее с судьбой прочих государств славянских: все они имели свои эпохи славы и могущества, и все как бы по очереди пали: Моравия, Болгария, Сербия, Померания, Богемия, Кроация, Славония, Далмация, Босния, Польша. Многие славяне потеряли даже язык свой вместе с воспоминанием о прежней славной жизни; в Померании, Мекленбурге, Саксонии и других странах Германии они онемечились, в Морее огречились, в Венгрии, между османами, отуречились.

Одна Россия устояла против всех ударов судьбы. Искушенная собственными долговременными бедствиями, как будто искупленная смертью единородных государств, она возвышает величественную главу свою над их могилами и стремится к зениту своего могущества, воззывая к новой жизни те, которые провидение к ней присоединило.

Неужели все сии великие явления происходят случайно? Неужели, скажем кстати, без цели, России одной досталось наследство Восточной Римской империи, между тем как наследство Западной разошлось между многочисленными владетелями, всеми государствами европейскими? Неужели без лихвы даны ей десять талантов? Нет. С покорностью будем ожидать исполнения верховных судеб, будем молиться и надеяться! Так! Россия и Польша соединились между собою, кажется, по естественному порядку вещей, по закону высокой необходимости для собственного и общего блага.

* * *

Мне остается теперь сказать нашим противникам, посторонним ораторам, которых только я и имею в виду, несколько слов еще об одном обстоятельстве. «Независимость народов священна», – восклицают они. Я согласен: но что значит независимость и где сии независимые народы? Чем состояние Шотландии, Ирландии, Ломбардии, Этрурии, Венгрии, Богемии, Моравии, Греции, Сербии, Болгарии, Кроации, Славонии, Далмации отличается в этом смысле от Польши? Все славяне между собою братья; а англичанин с ирландцем, а австриец с венгром, а француз с корсиканцем, а турок с кроатом, а пруссак с померанцем и лузаком – разве только в сватовстве.

Еще более: государства сплавливаются из разных частей; как минералы, они нарастают по большей части снаружи. Разделять химически сии части, желая возвратить им независимость, предприятие, говоря вообще, суетное, невозможное, безумное. Всю Европу надобно будет поставить вверх дном, погрузить в бездну междоусобий, разъединить гражданские общества, чтоб возвратить народам, или, лучше, уже семействам их прежнюю независимость вместе с варварством.

Пройдите все государства – и вы на всякой десятине встретите одни и те же явления. Одна смесь мельче, старше; другая крупнее и моложе. Вот вся разница. Кажется, что может быть неестественнее, несогласнее с правом, бесчестнее для народов – доставаться женихам почти в сундуках, вместе с рухлядью; а между тем сими несообразными действиями утвердилась в Европе XVI столетия спасительная власть монархическая и дорушено здание феодализма. Такое благодетельное действие имели и другие смеси: зачем же мешать новым, может быть, благодетельнейшим для человеческого рода?

Наполеон на острове С в. Елены – а он оттуда видел далеко политическим своим глазом – говорит, что все европейцы со временем должны разделиться по родам и составить государства…

Не вступая в прение о судьбе народов, не произнося судебного приговора их действиям, я, как наблюдатель, хотел только предложить искреннее свое мнение о любопытном современном вопросе, на который иностранцы смотрят, как мне кажется, не со всех сторон.

О русской политике на будущее время
(из одноименной статьи)

В чем должна состоять наша политика? Если о настоящем, ближайшем времени, то есть как поступать должно теперь, частному человеку судить иногда бывает мудрено: ибо, не зная всех обстоятельств, тайных сношений, намерений и целей, известных только вверху, легко впасть в ошибки или, по крайней мере, попасть в пересыпание из пустого в порожнее, – то прошедшее, положительнее, не подвержено случайностям; основанное на сущности вещей открыто для всех и по всем правам науки может и должно быть предметом ее беспристрастного рассуждения. Точно то же должно сказать и о будущем, поскольку оно происходит от прошедшего через настоящее, которого, следовательно, кроме его случайности, также обойти нельзя.

Какими же правилами должна руководствоваться русская политика вообще?

Правилами, пока, Петра и Екатерины: во всех отношениях, войнах и переговорах, – иметь в виду пользу России, принимать пока участие только в тех европейских делах, которые непосредственно ее касаются и не вмешиваться ни в какие прочие.

Рассмотрите все деяния Петра и Екатерины, и вы увидите, что они принимали участие в соседних делах только по отношению их к России, шагу не ступали, не нужного для России.

Петр воевал со Швецией, чтобы иметь место на Балтийском море: договоры и союзы его с Данией устремлены были для этой же цели.

Средоточием действий Екатерины было намерение возвратить от Польши ее старые завоевания, для чего и вступала она в союз по временам с Австрией и Пруссией.

Начав, впрочем, поневоле, войну с Турцией, она воспользовалась случаем распространить свои владения и т. д.

О потребностях, правах и обязанностях, желаниях и отвращениях другого народа судить всегда бывает мудрено, когда и свой для многих часто остается загадкою; недостает времени для настоящей заботы и о собственном своем государстве – где же тут думать о чужих! Вмешиваться в чужие дела, по своему усмотрению, редко допустить можно. Притом такое вмешательство подвергается всегда многим ограничениям, условиям, исключениям весьма неблаговидным. Франция с 1789 года переменила девяносто девять конституций и образов правления, – мы не вмешивались в ее перемены, да и никто! От того, что она сильна и не оставит без наказаний никакого вмешательства Испании, также мы не трогаем, – а в несчастную Италию готовы были двинуться войска, когда она начинала шевелиться против несносного владычества австрийского! Мы хотим, чтоб она страдала, стеснялась во всех своих движениях, пребывала в невежестве и в нищете, владея благословенейшей частью Европы. Где же тут справедливость?

Противоположные правила наказывались и наказываются в наше время самым жестоким образом.

Павел, в пылу своего великодушия, вознамерился сделаться опекуном Европы, и австрийцы, предав победоносное войско Суворова, доказали свою благодарность и вместе мечтательность его политики.

С такою же наградою старался Александр помогать Пруссии и Австрии, которые все-таки принуждены были идти на него с Наполеоном.

В 1813 и 1814 годах Россия спасла всю Европу, а в награду, по непостижимой слепоте наших дипломатов, получила себе только болезнь – Польшу; другую болезнь привила себе по доброй воле: это Священный союз, который в наше время получил такую комическую развязку.

Политика великодушия и бескорыстия, избранная императором Александром, и заботы о европейском порядке, благодетельные и спасительные, может быть, для Европы явили свой горький плод для России в настоящей войне Турецкой, как то объяснил я в пятом письме своем. Австрия, знаменитый член Священного союза, позабыв о нем, точно как и о недавнем своем спасении, перешла торжественно на сторону Запада и повредила Россию больше всех. А если бы вместо Австрии Россия в 1814 году заключила договор, устроила связь с побежденным Наполеоном или хоть со стесненною Францией? Но что прошло, того не воротишь.

* * *

Но возвратимся к русской политике касательно европейских отношений.

Оставляя в покое Европу в ожидании благоприятных обстоятельств, мы должны обратить все свое внимание на Азию, которую упустили почти совсем из виду, хотя собственно она предназначена вам по преимуществу, Азию, куда хотят, также по какому-то чутью, хоть и не с добрым намерением, отбросить нас наши враги!

Чего нам искать в Европе со стороны вещественных выгод? Мне приходит на память совет старого Добрыни, дяди Владимирова и брата Малуши, ключницы Ольгиной. Увидев одно из побежденных им племен в сапогах, он сказал своему изменнику: нет, эти не будут платить нам дань; пойдем лучше искать дальше лапотников. Этот совет, известный нам из древней летописи, может вместе с некоторыми другими приложен быть и к нынешней политике. Европейцы ходят не только в сапогах, но даже лакированы, и от них поживиться нам нечем, да и не для чего, не на что!

Пусть живут себе европейские народы как знают, и распоряжаются в своих землях как угодно, а нам принадлежит еще половина Азии, Китай, Япония, Тибет, Бухара, Хива, Кокан, Персия, если мы хотим, а может быть, и должны распространить свои владения для разнесения по Азии европейского элемента, да возвысится Иафет над своими братьями.

Старые наши цари, по своим обстоятельствам имея слишком много дел дома, около себя, не могли простирать своих видов на какие-нибудь отдаленные владения Азии, не могли искать там союзов и желать непосредственного участия в их делах, но они принимали с готовностью всякий их вызов и поддерживали все сношения, сколько позволяли им обстоятельства.

С другой стороны, примечательно, что азиатские страны, даже самые отдаленные, искони обращались к Москве с выражением своего усердия и готовности. С XV столетия, с основания Русского государства, в настоящем смысле этого слова, являются в Москве посольства из многих стран азиатских, даже самых дальних.

А Петр? Петр думал об Индии, и о Китае, и о Персии, и об острове Мадагаскар. Недавно еще найден его указ брать мальчиков для обучения японскому языку!

Проложите дороги в Азию или отыщите старые, устройте сообщения, хоть по следам, указанным Александром Македонским и Наполеоном, заведите караваны, опояшьте железными дорогами азиатскую Россию, пошлите пароходы по всем рекам и озерам, соедините ее с европейскою (ибо, владея железными рудниками по всему пространству, имея свободные руки, не может быть, чтоб они обошлись нам дороже выписываемых из Англии и Бельгии), повезите европейские товары, хотя транзитом, в Азию, привезите азиатские товары для себя и для европейцев из самых богатейших стран, как Китай и Япония, и вы умножите довольство и обилие по всему земному шару.

Азия, Европа, влияние на весь мир! Какая великолепная будущность для России! А что здесь невозможного?

Странное дело! Никак, никогда не могу я остановиться на этих мыслях о силе, могуществе, богатстве, славе. Какие бы блестящие картины ни представляло мне воображение, не могу я долго любоваться ими, и тотчас опускается пред глазами моими завеса, их скрывающая. Начну я за здравие и сведу всегда как будто за упокой, отвлекая свой мысленных взор от дальнего горизонта к настоящей минуте!

Не сила, не могущество, не слава, не Европа, не Азия, не золото и серебро, не камни самоцветные нам нужны, дороги и важны! Нужны, дороги и важны сами мы себе, наше развитие, наше усовершенствование в страхе Божием, на поприще нравственности, наук, искусств, управления, общежития, возделывание тех десяти талантов, которыми в таком обилии наделил нас Бог и с коих потребуется лихва.

Мы не только не печемся о них, не только зарываем их, но расточаем, умышленно, губим и уничтожаем святые дары, считаем опасными, все под влиянием внешней политики, о чем я представлю свои мысли в следующем, последнем письме, чтоб разделаться, наконец, с этим несчастным вопросом, который совершенно случайно отвлек меня от моей истории, воспламенил мое воображение, а потом целый год давил по ночам, как домовой, и мерещился в глазах беспрестанно по дням, как противное привидение, так что я начал уже боятся, чтоб не сойти с ума.

Война и состояние России

Русская политика оказалась несостоятельной
(из статьи «Взгляд на русскую политику в нынешнем столетии»)

Русская политика в отношении к европейским государям, которые все становятся против нее, оказалась очевидно несостоятельной и, следовательно, с этой стороны не принесла нам ничего, кроме вреда.

Народы возненавидели Россию, и теперь русскому почти невозможно путешествовать, не подвергаясь самым чувствительным оскорблениям, кои не знают никаких границ.

Портрет Михаила Погодина. Художник Василий Перов.

Общественно-политическая деятельность М.П. Погодина снискала ему широкую популярность в России. Он был секретарем «Общества любителей русской словесности», издавал ряд журналов, в течение пятидесяти лет был центром литературной Москвы.

Пожилой Погодин имел такой вес в обществе, что во время Крымской войны не раз подавал аналитические записки императору Николаю I, на которых тот делал многочисленные пометки. Погодин не стеснялся критиковать деятельность императора и вместе с тем в духе панславизма предлагал ему возглавить борьбу славянской Европы против Европы западной.

Народы видят в России, с ее могуществом, главнейшее препятствие к их развитию и преуспеянию, злобствуют за ее вмешательство в их дела, замечая только неприятную ее для себя сторону, и с радостью ухватились теперь за первый открывшийся случай сколько-нибудь поколебать ее. Вот почему со всех сторон Европы, из Испании и Италии, Англии, Франции, Германии и Венгрии, стекаются офицеры и солдаты не столько помогать Турции, сколько вредить России. Журналы и газеты истекают желчью, книги устремляют на нас тяжелую свою артиллерию, и вот составился легион общего мнения против России в дополнение к враждебным флотам и армиям.

Я не стану теперь разбирать, сколько здесь есть справедливого и точно ли виновата Россия в приписываемых ей видах и возводимых на нее преступлениях. Довольно, что она сделалась ненавистной для народного большинства в Европе, – и вот второй, не горький, а горчайший плод русской политики в последнее пятидесятилетие.

Нам нужно сказать несколько слов об этом так называемом законном порядке, во имя которого она действовала так долго, с таким напряжением, с таким самопожертвованием и с такой несчастной наградой, как мы сейчас видели, со стороны правительств и со стороны народов.

Поддержали ль мы, согласно с нашею целью, законный порядок в Европе?

Нет! И в этом отношении мы имели успех только временный и местный, который почти везде кончился оптическим обманом…

Но будем справедливы. Мы рассмотрели, под влиянием настоящих прискорбных и тяжелых для русского сердца впечатлений, только дурные ее следствия преимущественно для нас. Но не может же быть в великой экономии истории, чтоб сильнейшее государство в мире под управлением славных государей в продолжение целого столетия тратило лучшие свои силы совершенно по-пустому! Не станем же раскаиваться в наших трудах, наших жертвах, наших усилиях. Признаемся в настоящем нетерпении или даже осудим его за то, что оно осмеливается находить недостатки в прошедшем или обвинять оное.

Русские намерения растолкованы в дурную сторону Европой – не ей в честь, то Богу в честь, утешимся нашей пословицей.

Это служба, сослуженная Россией Европе бескорыстно и даже без занесения в формулярный список, исполнение судеб исторических, за которую и воздаст нам должное беспристрастная история.

Будем справедливы и ко всем действовавшим лицам. Намерением освящается действие. Они были убеждены в святости своей цели, и мы должны почтить благородство их убеждений, точно так и они должны в свою очередь согласиться с нами, что их миссия кончена и начинается другая.

Во всяком случае мы остались и не без настоящей пользы и награды. Мы сделали драгоценные опыты, и для такого молодого государства, как Россия, у которого впереди столько будущности, за подобные опыты жалеть не должно ничего, лишь пошли бы они впрок: мы узнали своих друзей. Русак задом умен, говорит пословица, и всяк своей бедой ума себе прикупит, говорит басня. Наверно, мы будем теперь умнее и, крывши столько времени чужие крыши, подумаем наконец и о своей.

О начавшейся войне
(из одноименной статьи)

Признаюсь, у меня давно уж волновалась желчь при чтении иностранных газет. Западная логика выведет хоть кого из терпения: переведем на простой русский язык ее последние выходки.

Примиритесь с турками, говорит она России, вот примирительная нота, нами сообща сочиненная, примите ее, но с тем условием, чтобы вы не толковали ее статей в свою пользу, а во вред, против себя, а не для себя, под строгой ответственностью.

Или воюйте с турками, проливайте свою кровь, истощайте свои силы, побеждайте, но с тем условием, чтоб после победы вы отказались от всех своих выгод, не только настоящих, но и прошедших, полученных вашими предками, а предоставили решение нам, и мы устроим все ваши дела, как можно полезнее для себя, а не для вас.

Каково положение предоставляется России и в мире, и в войне, и даже после победы! Не лучше ли желать нам уж поражения? Есть ли смысл не только политический, но общий человеческий в этих предложениях?

Нет, господа, по-русски понимаем мы дело так, что если вы предлагаете нам мир, то мы имеем полное право толковать его в свою пользу: никто себе не лиходей, а если воевать, так по крайней мере, не даром, а работать за себя, а не за вас, для какого-то мнимого равновесия…

Грустно, грустно смотреть на Европу. Что сделалось с нею? Как могло случиться, что отступничество, ренегатство, самое постыдное из человеческих действий, даже в частной жизни, сделалось повсюду без малейшего зазрения совести? По какому закону совершенствования могло случиться, что христианские народы, не краснея, становятся под ненавистным некогда знаменем Луны и празднуют ее победы, даже выдуманные?

А впрочем, все стараются о мире и желают добра христианам. Поневоле вспомнишь об Иуде и об его лобзаниях.

И что сделала им Россия?

Перед началом нынешней войны, сколько сделано было уступок, сколько дано отсрочек, сколько принято ограничений, сколько предложено ультиматов и ультиматиссимов? Не служили ль все сии согласия, увенчанные полным принятием Венской ноты, не служили ль осязательным доказательством желания нашего сохранить мир?

А самые требования наши? Они были так умеренны, так стары, так просты, что только упорное сопротивление принять их сообщило им значение. И если б они были исполнены с первого раза, без дальнейшего рассуждения, то, кажется, ни один листок не пошевелился бы на дереве в Европе.

Но мы заняли Княжества?

Временное, условное занятие Княжеств, принадлежащих нам почти наравне с Турцией, при торжественном обещании императора Николая, которому, повторяю, никто не смел не верить, после тридцатилетних доказательств справедливости и великодушия, не значило ровно ничего, кроме намерения иметь залог, намерения, вынужденного предыдущими обстоятельствами. Занятие должно было показать только, что мы предъявили наши требования, не шутя.

Все это так ясно, искренно, естественно, осязательно, что, казалось, не имеет нужды ни в каких дальнейших пояснениях и доказательствах, но слепая ненависть и злоба ничего не понимают и понимать не хотят. Они видяще не видят, и слышаще не разумеют.

* * *

Какая же причина этой ненависти?

Здесь я должен войти в некоторые подробности.

Есть две Европы. Европа газет и журналов и Европа настоящая. В некоторых отношениях они даже не похожи одна на другую. В настоящей Европе большинство думает о своих делах, о процентах и об акциях, о нуждах и удовольствиях и не заботится ни о войне, ни о мире, разве в отношении к своим непосредственным выгодам. Остальное народонаселение, с журналами и газетами, можно разделить на три категории.

Одни ненавидят Россию, потому что не имеют о ней ни малейшего понятия, руководствуясь сочинением какого-нибудь Кюстина и двух-трех наших выходцев, которые знают свое отечество еще хуже него. Церковь называется ересью, все учреждения считаются дикими, личность – беззащитною, литература – безгласною и вся история – вчерашнею. На месте закона они видят везде произвол.

Наше молчание, глубокое, могильное, утверждает их в нелепых мнениях. Они не могут понять, чтоб можно было такие капитальные обвинения оставлять без возражения, и потому считают их положительными и истинными. Чему может она сочувствовать?

Вот вред, происшедший от нашего пренебрежения общим мнением. Мы имели бы многих на своей стороне, если бы старались не только быть, но и казаться правыми.

Другие ненавидят Россию, считая ее главным препятствием общему прогрессу; они думают, что и впредь на этом пути прежде всего встретится им Россия. Следовательно, всякое увеличение русской силы, которая считается темною, опасно и вредно для свободы, для развития, для просвещения, и потому непременно, во чтобы ни стало, должно быть останавливаемо и уничтожаемо.

Это взгляд, так называемой левой стороны, которую следует вразумлять, что нам до нее дела нет, хоть на головах ходи, лишь только нас не тронь, пока сама не попросит нашего участия.

К третьей категории принадлежат различные выходцы, изгнанники, политические бобыли и пролетарии, которым терять нечего, радикалы, которые имеют целью только в мутной воде рыбу ловить. Они желают войны, какой бы то ни было, надеясь вызвать ею новые происшествия, новые столкновения, полезные для осуществления их замыслов, частных и общих. С этой категорией всякое объяснение бесполезно: она поймет только грозу и силу.

Наконец, действует против нас инстинкт зла, которое, естественно, ненавидит добро, и как будто слышит себе грозу с Востока. Эта злоба безотчетная имеет для нас даже нечто утешительное, заставляя предполагать в себе большой капитал добра, для нас самих, быть может, сокровенный.

Вот вам мнение о народах и массах. Литература играет в Европе жалкую роль: или невежество или пристрастие внушает ее речи, преимущественно в продажных газетах и журналах, служащих отголосками партий или потакающих толпе из корыстных видов.

Правительства почти все против нас: одни из зависти, другие из страха, из личных побуждений. Даже Австрия, недавно спасенная нами от конечной гибели, объявляет себя только что нейтральною, и во многих случаях, особенно судя по последним известиям, действует заодно с морскими державами…

Но кто же наши союзники в Европе?

Союзники наши в Европе, и единственные, и надежные, и могущественные – славяне, родные нам по крови, по языку, по сердцу, по истории, по вере, а их десять миллионов в Турции и двадцать миллионов в Австрии. Это количество, значительное само по себе, еще значительнее по своему качеству, в сравнении с изнеженными сынами Западной Европы. Покажите им прекрасную, святую цель освобождения от несносного, иноплеменного ига, под которым они стонут четыреста лет, умейте управить их силами, живыми, могучими, восторженными, и вы увидите, какие чудеса ими сотворятся. Да сколько прибудет сил и у русского Самсона? Или дух его не в счет уж пошел?

Приезжай-ка государь в Москву на весну, отслужи молебен Иверской Божией Матери, сходи помолиться к гробу чудотворца Сергия да кликни клич: «Православные! За гроб Христов, за Святые места, на помощь к нашим братьям, истомленным в муках и страданиях», – вся земля встанет, откуда что возьмется, и посмотрим, будет ли нам страшен тогда старый Запад с его логикой, дипломатией и изменою.

* * *

В отношении к туркам мы находимся в самом благоприятном положении, в которое поставили нас они сами, вместе с своими знаменитыми и премудрыми союзниками, по какому-то таинственному движению истории, которая, видимо, хочет чего-то другого, чем люди.

Мы можем сказать: вы отказываетесь обещать нам искреннее, действительное покровительство вашим христианам, которого мы единственно требовали, уверяя вас несколько раз торжественно пред лицом всей Европы, что мы не хотим ничего больше и не ищем никаких завоеваний; вы объявили нам войну и провозгласили уничтожение всех прежних трактатов для нового определения наших отношений, так мы требуем теперь освобождения славян, и пусть война, избранное вами самими средство, по собственному вашему желанию, решит наш новый спор.

Скажу даже вот что: если мы теперь не сделаем этого, не освободим славян, так или иначе, под нашим покровительством, то сделают это наши враги, англичане и французы, которые только того и ждут, чтобы мы обробели (о чем распространяются теперь слухи) и согласились заключить мир, то есть уступить, то есть отказаться от всякого влияния на Востоке, от миссии, нам предназначенной со времени основания нашего государства.

Они сделают то, чему теперь мешают, потому что иначе вопроса решить нельзя, а теперешняя их роль ренегатов слишком позорна, и они столько умны, что побоятся оставить ее за собою в истории. В Сербии, Болгарии и Боснии, везде между славянами, они действуют, и завели свои, западные партии.

Они развратят и освободят славян. Каково же будет нам тогда?..

Да! Если мы не воспользуемся теперь благоприятными обстоятельствами, если пожертвуем славянскими интересами, если обманем их расцветшую надежду или предоставим их судьбу решениям других держав, тогда мы будем иметь против себя не одну Польшу, а десять (чего только враги и желают, о чем и заботятся), – и Петровы, и Екатеринины, высокие предположения и предначертания – простите на век!

Имея против себя славян, – и это будут уже самые лютые враги России, – укрепляйте Киев, и чините годуновскую стену в Смоленске. Россия снизойдет на степень держав второго класса ко времени Андруссовского мира, поруганная и осрамленная, не только в глазах современников, но и потомства, не умев исполнить своего исторического предназначения.

Самая великая и торжественная минута наступила для нее, какой не бывало, может быть, с полтавского и бородинского дня! Если не вперед, то назад – таков непреложный закон истории.

Неужели назад? Нет, этого не будет, и Бог нас так не накажет. Нет! Благородное, великодушное русское сердце императора Николая его учует! Неужели оставит он такую страницу в истории, где было б сказано: Петр основал владычество России на Востоке, Екатерина утвердила, Александр распространил, а Николай предал его Западу. Нет! Этого не может быть, и этого не будет во веки веков. Аминь.