Kitobni o'qish: «Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)»

К 145-летию со дня рождения архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого)

…Вы спросите: «Господи, Господи! Разве легко быть гонимыми? Разве легко идти через тесные врата узким и каменистым путем?» Вы спросите с недоумением, в ваше сердце, может быть, закрадется сомнение, легко ли иго Христово? А я скажу вам: «Да, да! Легко, и чрезвычайно легко». А почему легко? Почему легко идти за Ним по тернистому пути? Потому что будешь идти не один, выбиваясь из сил, а будет тебе сопутствовать Сам Христос; потому что Его безмерная благодать укрепляет силы, когда изнываешь под игом Его, под бременем Его; потому что Он Сам будет поддерживать тебя, помогать нести это бремя, этот крест.

Говорю не от разума только, а говорю по собственному опыту, ибо должен засвидетельствовать вам, что, когда шел я по весьма тяжкому пути, когда нес тяжкое бремя Христово, оно нисколько не было тяжело, и путь этот был радостным путем, потому что я чувствовал совершенно реально, совершенно ощутимо, что рядом со мною идет Сам Господь Иисус Христос и поддерживает бремя мое и крест мой.

…Не бойтесь же, идите, идите смело. Не бойтесь тех страхов, которыми устрашает вас диавол, мешающий вам идти по этому пути. На диавола плюньте, диавола отгоните Крестом Христовым, именем Его. Возведите очи свои горе – и увидите самого Господа Иисуса Христа, Который идет вместе с вами и облегчает иго ваше и бремя ваше. Аминь.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

Жизнь замечательных людей

Серия биографий

Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким

Выпуск

2185

_____

(1980)

© Одинцов М. И., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

Глава 1
Родословная. Детство и юность. Выбор пути
1877–1905

Религиозного воспитания я в семье не получил, и, если можно говорить о наследственной религиозности, то, вероятно, я ее наследовал главным образом от очень набожного отца.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

Старинный род «Войно» («Войны») происходил, согласно «Гербнику Польскому», «из русских князей, из Руси, а не из России», то есть из живших в Киевской Руси еще до монгольского нашествия. Поскольку Литва после захвата западнорусских земель в XIV веке приняла православие и русский язык в качестве государственного, а обосновавшиеся в Галицкой Руси поляки поначалу на права православных не посягали, то русские княжеские и боярские роды охотно пошли на службу к новым властителям. Так было и с родом Войно. Но Литва недолго была православной, а поляки – терпимыми. Они всячески подталкивали русских князей и воевод к принятию католичества, суля им златые горы и реки, полные вина, или, напротив, угрожая лишить их шляхетского достоинства. Не смогли избежать соблазна окатоличивания и Войно.

Одним из первых в роду католиком стал Адам Войно, получивший в 1435 году от князя Болеслава Мазовецкого имение в Бельской земле. Потомство Адама Войно разделилось на множество ветвей, принявших прозвища от названий имений, которыми они владели. Так появились Войно-Шубы, Войно-Пецки, Войно-Скварки, Войно-Трубники, Войно-Оранские, Войно-Ясенецкие и прочие. Усадьбой Ясенец в Новогрудском воеводстве, давшей название этой ветви рода, Ясенецкие владели до 1720-х годов.

Во время расцвета Польско-Литовского государства представители рода Ясенецких-Войно¹ были среди придворных польских и литовских властителей, на высоких военных и административных должностях, получали дворянские титулы за воинскую доблесть на полях сражений. Все эти «местники», «стольники», «каштеляны», «чашие», «скарбники и подскарбники» владели изрядными имениями на территориях нынешней Белоруссии и Западной Украины. Но с конца XVII века должности, занимаемые Ясенецкими-Войно, начинают мельчать, род беднеет. В начале XVIII столетия потомки воевод и вельмож становятся прапорщиками Королевской гвардии, священниками, судьями. К XIX столетию род Ясенецких окончательно обеднел, его представители превратились в лучшем случае в землепашцев, да и то находившихся на грани разорения.

Из документов известно имя деда будущего святителя Луки Крымского – Станислав (род. около 1820), как и имя прадеда – Иосиф. Они были потомственными дворянами, внесенными в VI часть родословной книги Могилевской губернии. Станислав Иосифович доживал свой век в Сеннинском уезде Могилевской губернии. Из добра в хозяйстве были старенькая мельница да курная изба, а ходил он в самодельных лаптях. Та же участь ждала его детей и внуков.

Но одному из детей – Феликсу Станиславовичу (1841–1931) – удалось прервать череду нищающих поколений предков. Он окончил гимназию, в 1862 году сдал экзамен на медицинском факультете Киевского университета и получил звание аптекарского помощника («фармацевт средней квалификации»). В феврале 1866 года в том же университете он был удостоен звания провизора («фармацевта высшей квалификации»). В марте-апреле того же года Феликс стал управляющим единственной «вольной» (частной) аптеки в уездном городе Ахтырка Харьковской губернии. Владельцем аптеки являлся аптекарский помощник Веттерлинг.

В конце XIX века город становится центром торговли и кустарных промыслов. Общероссийскую известность имел здешний Троицкого-Благовещенский мужской монастырь, где хранилась чудотворная Ахтырская икона Божией Матери Всех Скорбящих Радость. Проживало в городе около двадцати тысяч человек.

В те времена шло активное заселение Крыма, начавшееся еще при Екатерине Великой, и переселенцам предоставлялись различные льготы. Воспользовавшись такой возможностью, Феликс Станиславович в октябре – декабре 1867 года переезжает к новому месту работы – в уездный город Перекоп в Таврической губернии, находящийся на перешейке, соединяющем Крымский полуостров с материком. Здесь он исполнял обязанности управляющего «вольной аптеки», принадлежавшей провизору Д. И. Кундину².

29 сентября 1868 года 27-летний Феликс Ясенецкий-Войно, римско-католического вероисповедания, обвенчался в Николаевском соборе города Перекоп с 19-летней Марией Дмитриевной Кундиной (1849–1928), православного исповедания, дочерью владельца аптеки³. В наши дни известно, что в семье было 14 детей, но лишь пятеро из них достигли совершеннолетия, остальные умерли в детском возрасте, и мы не располагаем даже краткими сведениями о них.

По законам Российской империи в семьях, где хотя бы один из родителей принадлежал к государственной Российской православной церкви, дети обязаны были воспитываться в православной вере и быть членами Православной церкви.

Всю заботу о доме и детях взяла на себя Мария Дмитриевна, происходившая из харьковского мещанского рода Кундиных. Хотя она и была воспитана в православных традициях и посещала храмы в тех местах, где пришлось жить Ясенецким, но потом как-то охладела и молилась в основном дома. Семейные предания рассказывают о том, что после смерти своей дочери Ольги (1901 год) Мария Дмитриевна, как положено по обряду, принесла в храм блюдо с кутьей и серебряные ложечки. Когда литургия закончилась, она заглянула в алтарь и обомлела: два священника ссорились из-за ее дара, вырывая его из рук друг друга. Это настолько ее обидело и шокировало, что более она не переступала порог храма. Хотя по большим праздникам, пусть и на короткое время, приходила в свой приходской храм⁴.

В Перекопе в семье родилось двое детей: Владимир (1872–1932) и Александр (1874), вскоре умерший 30 октября 1875 года в городе Керчи «от воспаления» и похороненный на городском кладбище у подножья горы Митридат⁵. Спустя годы, вспоминая правила и традиции в семье, архиепископ Лука свидетельствовал: «Два брата мои – юристы⁶ – не проявляли признаков религиозности. Однако они всегда ходили к выносу Плащаницы и целовали ее, и всегда бывали на Пасхальной утрени»⁷.

Надо полагать, что после бракосочетания Феликс Станиславович впрямую занимался делами ставшей теперь семейной аптеки. Чуть позже он перевел ее в пригород Перекопа – село Армянский Базар, находившееся в трех верстах (ныне город Армянск в Республике Крым). Однако особых доходов аптека не приносила, и пришлось ее отдать за долги другому владельцу.

В мае-июне, а может, и осенью 1875 года Ясенецкие перебрались в небольшой крымский городок Керчь, вскоре вошедший в состав Таврический губернии. Он имел славную, более чем двухтысячелетнюю историю, в течение которой носил разные названия: Пантикапей, Боспор, Корчев, Черкио. И все это время над ним молчаливо и величаво возвышалась святая гора Митридат, будто магнит притягивавшая к себе царственных особ и вельмож, путешественников и паломников, поэтов и живописцев. В 1820 году побывал здесь и российский гений Александр Пушкин, писавший 24 сентября своему брату Льву Пушкину: «С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма. Морем приехали мы в Керчь. Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пантикапеи, думал я, – на ближней горе посереди кладбища увидел я груду камней, утесов, грубо высеченных – заметил несколько ступеней, дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни – не знаю. За несколько верст остановились мы на Золотом холме. Ряды камней, ров, почти сравнившийся с землею, – вот все, что осталось от города Пантикапеи. Нет сомнения, что много драгоценного скрывается под землею, насыпанной веками; какой-то француз прислан из Петербурга для разысканий – но ему недостает ни денег, ни сведений, как у нас обыкновенно водится». Спустя более полутора столетий, в 1999 году, благодарные керчане установили поэту памятник.

Город пережил много взлетов и падений, несколько раз разрушался во время войн и вновь восстанавливался. В 1870-х годах он представлял собой скромную провинцию и только-только оправился после разрушения и ограбления английскими войсками в ходе Крымской войны. Постепенно открывались механический и цементный заводы, консервная и табачная фабрики, восстанавливался морской порт. Число жителей выросло почти до 30 тысяч. По своим религиозным убеждениям они принадлежали к Православной и Старообрядческой, Римско-католической и Армяно-григорианской церквам, к исламскому и иудейскому вероисповеданиям. Самым оживленным местом городка являлся базар, куда стекались в торговые дни представители разных национальностей: русские, татары, украинцы, немцы, евреи, караимы, греки, армяне.

В начале 1876 года Ф. С. Ясенецкий-Войно стал управляющим аптеки, принадлежавшей известному керченскому провизору Н. И. Соколовскому и располагавшейся в большом многоквартирном доме Маза́ни (по фамилии владельца, городского головы Николая Ивановича Мазани) на углу улиц Строгановской (ныне улица Кирова), дом 1, и Воронцовской (ныне улица Ленина), дом 79, напротив фонтана В. Я. Гущина⁸. Здание было разрушено в годы Великой Отечественной войны. Сейчас примерно на его месте располагается центральное почтовое отделение (улица Кирова, 1).

Феликс Станиславович надеялся, что здесь для него откроются новые деловые возможности, а дети смогут получить хорошее образование. Он был вечно занят делами и мало видел свое семейство. По вероисповеданию он, как и его предки, был католиком, посещал костел Успения Пресвятой Девы Марии, находившийся в центре города на Дворянской улице (ныне Театральная, 30). Тихий по натуре, набожный, он много молился дома, но религиозных взглядов своих никому в семье не навязывал. Сам архиепископ Лука вспоминал о своем отце: «Мой отец был католиком, весьма набожным, он всегда ходил в костел и подолгу молился дома. Отец был человеком удивительно чистой души, ни в ком не видел ничего дурного, всем доверял, хотя по своей должности был окружен нечестными людьми. В нашей православной семье он, как католик, был несколько отчужден»⁹.

Костел по просьбе католической общины был воздвигнут в 1883 году на месте прежнего церковного здания, сооруженного в 1831–1840 годах и пришедшего в ветхое состояние. Поскольку католиков в Керчи было немного, средства предоставили заграничные жертвователи. Неизвестные архитекторы построили здание в лучших традициях классического стиля. В послереволюционное время его ждала судьба многих храмов в России: он был закрыт; одно время в нем был оборудован кинотеатр, а позже спортивный зал. Лишь в 1992 году храм вернули общине, и в нем проводятся богослужения.

Поначалу фармацевтика была основной деятельностью Феликса Станиславовича, но уже в середине 1876 года он также стал агентом Санкт-Петербургской компании «Надежда», которая действовала в Керчи с 1867 года и занималась страхованием имущества от огня и от повреждения или потери при доставке по воде или сушей. С того же времени он становится и агентом банкирской конторы, занявшись реализацией ценных бумаг Государственного банка: выигрышных пятипроцентных билетов внутренних І и ІІ займов.

За годы пребывания в Керчи семья Ясенецких меняла места проживания. В 1875–1878 годах они снимали квартиру в приходе Троицкого собора. Собор этот поистине был архитектурным украшением города. Здание строилось в 1829–1835 годах и было освящено 1 октября 1835 года архиепископом Херсонским и Таврическим Гавриилом (Розановым). Судьба его печальна: в 1931 году храм был закрыт, и в нем разместили продовольственный склад. В годы Великой Отечественной войны здание было разрушено. В память об этом храме в 2011 году на жилом доме по адресу: улица Пирогова, дом 27, где ранее, предположительно, и находился собор, установлена памятная доска с его изображением.

Именно здесь были крещены двое детей: Ольга (родилась 3 февраля 1876 года, крещена 25 февраля)¹⁰ и Валентин – будущий архиепископ Лука, родившийся 14 апреля 1877 года¹¹ и крещеный 1 мая. Таинство в Троицком соборе совершил благочинный протоиерей Иоаким Васильевич Щербинин с дьяконом Феодором Феодоровичем Гладким. Крестными родителями стали статский советник Александр Павлович Розов (врач Таврической духовной семинарии и главный врач Симферопольского военного госпиталя, доктор медицины) и жена коллежского советника Агафия Стефановна Бутович. Восприемники были хорошими знакомыми семьи Ясенецких. Во крещении мальчик наречен Валентином, что значит «сильный», «крепкий», – в честь священномученика Валентина Интерамского. Согласно церковным преданиям он был епископом города Интерамны в Умбрии (Италия), обладал способностью врачевать болезни, призывая имя Господа Иисуса Христа. В правление императора Аврелиана (270–275) святой, отказавшись отречься от христианской веры, был усечен мечом.

В 1878 году Ясенецкие переехали в просторный угловой двухэтажный дом, который сохранился до настоящего времени и расположен по адресу: улица Дубинина, 28. В нем семья проживала до 1888 года. Дом этот располагался в приходе другого известного городского православного храма – Александро-Невской церкви, устроенной в 1860 году в бывшем здании музея древностей на горе Митридат на городские средства и на средства, пожертвованные почетным гражданином И. Митровым. Освятил церковь 12 июня 1861 года епископ Таврический и Симферопольский Алексий (Ржаницын). В 1883 году храм ввиду угрожающей опасности – появления трещин в стенах здания – был закрыт.

Здесь у Ясенецких-Войно родились две дочери: в 1878 году Евгения, которая умерла в 1879 году в девятимесячном возрасте; и Виктория (после 1882 года?).

В 1879 году Ф. С. Ясенецкий-Войно стал также комиссионером (торговым представителем) Екатеринославской техно-химической лаборатории, открыв продажу при аптеке чернил и красок для различного применения: от ручного копирования до типографской печати. Помимо работы в страховой компании «Надежда» Феликс Станиславович по-прежнему производил размен купонов, покупку и продажу всяких процентных бумаг, страхование билетов внутреннего займа.

Несмотря на аптекарский бизнес, в общем-то весьма недоходный, глава семейства был не чужд благотворительности. Документы свидетельствуют, по крайней мере, о трех фактах. Летом 1876 года Ф. С. Ясенецкий-Войно внес 3 рубля по сборам в поддержку восставших балканских славян. В декабре 1877 года, когда Общество керченских врачей открыло лечебницу для приходящих больных, где врачи за свои услуги денег не брали, Феликс Станиславович в своей аптеке по рецептам врачей отпускал бедным лекарства с 30-процентной скидкой. А в 1880 году Керченский попечительный о тюрьмах комитет изъявил провизору искреннюю благодарность за пожертвованные им для заключенных тюремного замка медикаменты на 18 рублей 52 копейки.

На рубеже 1880/81 года семейство по каким-то причинам планировало навсегда покинуть Керчь. Начали распродавать мебель и разные хозяйственные принадлежности. Ф. С. Ясенецкий-Войно оставил службу в страховой компании «Надежда». Поначалу семья перебралась в Херсон¹², где в июне 1881 года у них родился еще один ребенок – сын Павел (1881–1920?)¹³. Крещен он был в Успенском кафедральном соборе Херсона, а его крестным (восприемником) стал «потомственный дворянин Станислав Иосифов Ясенецкий-Войно», по всей видимости, отец Феликса Станиславовича, приехавший по такому случаю из Могилевской губернии ¹⁴.

Но в 1882 году Ясенецкие вернулись в Керчь и прожили там еще как минимум пять лет. В год возвращения Ф. С. Ясенецкий-Войно был принят на службу в аптеку военного ведомства. В 1887 году семья переехала в город Болгра́д – на тот момент сравнительно небольшой городок с населением в 10 тысяч человек, лишь недавно, после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, отошедший к Российской империи и чуть позже, в 1890 году, ставший безуездным городом Измаильского уезда Бессарабской губернии. Это был центр хлебной торговли; там работали салотопенные, мыловаренные и кирпичные заводы, действовали мужская гимназия, женская прогимназия, городское училище, приходское училище, а также православный собор.

Здесь Феликс Станиславович в последний раз после Керчи вернулся к фармацевтическому делу, открыв собственную аптеку. В 1888 году глава семьи перевелся в Кишиневский госпиталь военного ведомства, и все переехали в Кишинев – центр Бессарабской губернии, крупный промышленный, транспортный, торговый, финансовый и сельскохозяйственный центр Юга России.

В 1889 году Ясенецкие переехали в Киев и поселились в центре, на Крещатике. Феликс Станиславович вновь устроился в страховую кампании «Надежда», где в общей сложности проработал более двадцати лет, в том числе возглавляя киевское отделение.

Валентин завершил среднее образование во 2-й Киевской мужской гимназии (1896 год)¹⁵. Родители, заметив страсть сына к рисованию, отдали его одновременно учиться и в Киевскую художественную школу. Увлечение живописью было так сильно, что после окончания гимназии Валентин решил поступать в Петербургскую Академию художеств. Но уже во время вступительных экзаменов передумал, придя к убеждению, что до́лжно делать не то, что нравится лично, а то, что полезно для страдающих людей. Попытался поступить в Киевский университет на медицинский факультет, но все вакансии уже были заняты. Тогда юноша поступил на юридический факультет, где с интересом изучал историю и философию права, политическую экономию и римское право. Но через год Валентина опять непреодолимо повлекло к живописи, и он отправился в Мюнхен, где поступил в частную художественную школу профессора Генриха Книрра. Правда, проучился там лишь три недели и, мучимый тоской по родине, возвратился в Киев.

Здесь Валентин размышляет о богословских и философских вопросах, каждый день ходит в Киево-Печерскую лавру, посещает храмы, где делает массу зарисовок, набросков, эскизов молящихся людей, лаврских богомольцев, странников. В духовной настроенности юноши большую роль сыграла книга, подаренная по окончании гимназии, – Новый Завет, который он читал и перечитывал постоянно. Особенно произвели на него сильное впечатление слова Иисуса Христа, обращенные к своим ученикам: «Жатвы много, а делателей мало; итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою» (Мф. 9: 37–38). Когда он читал этот текст, у него вырвались слова: «О, Господи! Неужели у Тебя мало делателей?!»

На мировоззрение Валентина большое влияние, как он сам признает, оказал старший брат – Владимир, студент-юрист. В среде тогдашнего студенчества широко обсуждались проблемы простого народа, крестьянства, идеалы народничества и этическое учение Льва Толстого. Валентина тянуло к толстовству; как он сам говорил о себе, он стал «завзятым толстовцем»: спал на полу, на ковре и ездил за город косить рожь вместе с крестьянами. Именно знакомство с творчеством Толстого предопределило выбор между живописью и медициной в пользу последней.

В семье его увлечение толстовством восприняли резко негативно, пытаясь всеми силами отвадить от него. Этому была и семейная причина. Старшая сестра Ольга психически заболела, эмоционально восприняв события на Ходынке в дни коронации Николая II. Речь идет о массовой давке, произошедшей ранним утром 18 мая 1896 года на Ходынском поле. По его периметру были построены временные «театры», эстрады, балаганы, лавки, в которых планировалась раздача бесплатных «царских гостинцев»: памятной коронационной эмалированной кружки, фунтовой сайки, полфунта колбасы, вяземского пряника, мешочка сластей.

С вечера 17 мая на поле стали прибывать со всей Москвы и окрестностей люди, привлеченные слухами о подарках. К утру следующего дня собралось не менее 500 тысяч человек. Когда по толпе прокатился слух, что буфетчики раздают подарки среди «своих» и потому на всех подарков не хватит, народ ринулся к временным деревянным строениям. Полицейские не смогли сдержать натиск толпы. Раздатчики, понимая, что народ может снести их лавки и ларьки, стали бросать кульки с едой прямо в толпу, что лишь усилило сутолоку. Давка была ужасной.

О случившемся доложили московскому генерал-губернатору великому князю Сергею Александровичу и императору Николаю II. Приказано было очистить место катастрофы от следов разыгравшейся драмы и продолжить программу празднования. Прибывший на поле император Николай II был встречен громовым «ура» и пением народного гимна. Празднества по случаю коронации продолжились вечером в Кремлевском дворце, а затем балом на приеме у французского посла.

Тот факт, что коронационные торжества продолжились после столь страшной катастрофы, вызвал серьезное возмущение в обществе. По официальным данным, на Ходынском поле погибло 1389 человек, еще несколько сот получили увечья. По неофициальным данным, число погибших превысило четыре тысячи. В 1896 году на Ваганьковском кладбище на братской могиле был установлен памятник жертвам давки на Ходынском поле с выбитой на нем датой трагедии: «18-го мая 1896».

Ольга столь остро восприняла случившееся, что приняла решение покончить с собой и выбросилась из окна третьего этажа. В результате она получила множество травм и осталась калекой на всю свою короткую жизнь.

Мать боялась, что увлечение Евангелием и книгами Толстого может сказаться столь же неблагоприятно и на психическом здоровье Валентина. Тот, осознавая, что не сможет разубедить мать, 30 октября 1897 года написал Толстому письмо с просьбой повлиять на свою семью, а также просил разрешения приехать в Ясную Поляну и жить под его присмотром. Он писал: «Убедите же, ради Бога, мою мать, что если она ждет от меня многого, то должна радоваться, что я еду в деревню. Убедите ее в том, что я принесу много пользы своей душе и немного пользы голодным, если проживу эту зиму в деревне… Нищий человек может сделать еще больше доброго, чем богатый, и что для того, чтобы исполнить заветы Христа, не нужно никаких особых средств, подготовки, а только любовь к людям… Растолкуйте [ей], что нельзя человеку глушить в себе голос совести, если он два года настойчиво требует одного и того же, что если человек не последует этому голосу, голосу Бога, то он умрет духовно»¹⁶.

Упоминание в письме Валентина о голоде имело под собой вполне конкретное основание. В 1897 году голод поразил многие губернии: Воронежскую, Калужскую, Курскую, Оренбургскую, Орловскую, Пензенскую, Псковскую, Рязанскую, Ставропольскую, Тамбовскую, Тульскую, Уфимскую, Харьковскую; области Войска Донского и Акмолинскую; частично затронул Подольскую и Киевскую губернии. Приходится отмечать, что к сожалению, голод был регулярным и массовым явлением в царской России. Причин тому было несколько: засуха, неблагоприятная зима, нашествие насекомых-вредителей… Голодные годы повторялись с той же периодичностью, через восемь-одиннадцать лет, с какой случались неурожайные годы. В среднем в Европейской России ежегодно голодало 10 процентов населения.

Как свидетельствует со слов Войно-Ясенецкого один из его знакомых по Красноярску, Н. П. Пузин, Валентин получил ответ от Толстого. Правда содержание его не раскрывается. Долгие годы письмо Толстого хранилось у Войно-Ясенецкого, пока не пропало во время одного из обысков. В частности, Пузин в своих воспоминаниях пишет: «В конце войны, уже работая в музее-усадьбе Ясная Поляна, я стал разыскивать письмо Толстого к Войно-Ясенецкому. Оно пока не найдено и не учтено в юбилейном издании, но я нашел в рукописном отделе Государственного музея Л. Н. Толстого в Москве письмо В. Ф. Войно-Ясенецкого к Л. Н. Толстому от 30 октября 1897 г., из Киева. На конверте рукой Толстого сделаны две пометы: “БО” – красным карандашом, и “Отв”. [отвечать] – черными чернилами». Письмо В. Ф. Войно-Ясенецкого опубликовано. Однако, вопреки этому свидетельству, современные авторы из книги в книгу повторяют, что Толстой В. Ф. Войно-Ясенецкому не отвечал¹⁷.

Жестоким ударом для Валентина стало знакомство с запрещенной в России, но ходившей в списках среди студенчества, брошюрой Толстого «В чем моя вера». В воспоминаниях он писал: «Я сразу понял, что Толстой – еретик, весьма далекий от подлинного христианства»¹⁸. Хотя и спустя годы, например, в письме А. М. Хирьякову¹⁹ (1913), Войно-Ясенецкий свидетельствовал: «Лев Толстой был для меня в полном смысле духовным отцом. Его нравственную философию я воспринял как близкую мне истину, под его влиянием решил труднейший для меня выбор между живописью и медициной, определил свой жизненный путь, свое отношение ко всему окружающему. Величайшая художественная ценность произведений Толстого находится в теснейшей связи с их неисчерпаемой моральной глубиной»²⁰.

Стоит отметить, что книга «В чем моя вера», как это было заведено в Российской империи, предварительно была направлена в Цензурный комитет. Председатель Комитета архимандрит Амфилохий, ознакомившись с ней, писал, что в книге столько высоких истин, что нельзя не признать их, и что он со своей стороны не видит причины не пропустить ее²¹. Книга вышла и пользовалась популярностью в студенческой и разночинной среде. В последующем некоторые православные богословы, например священник Александр Мень, чтобы как-то объснить данный казус, выдвинули предположение, что цензор прочитал книгу невнимательно.

Интересно, что сказал бы В. Ф. Войно-Ясенецкий, если бы мог прочитать письма Л. Толстого от 1902 года, адресованные императору Николаю II и опубликованные только в 1917 году в журнале «Былое» (№ 1. С. 17–18):

«Ваши советники говорят Вам, что русскому народу как было свойственно когда-то православие и самодержавие, так оно свойственно ему и теперь, и будет свойственно до конца дней, и что поэтому для блага русского народа надо во что бы то ни стало поддерживать эти две связанные между собой формы: религиозного верования и политического устройства. Но ведь это двойная неправда.

Во-первых, никак нельзя сказать, чтобы православие, которое когда-то было свойственно русскому народу, было свойственно ему и теперь. Из отчетов обер-прокурора Синода Вы можете видеть, что наиболее духовно развитые люди народа, несмотря на все невзгоды и опасности, которым они подвергаются, отступая от православия, с каждым годом всё больше и больше переходят в так называемые секты.

Во-вторых, если справедливо то, что народу свойственно православие, то незачем так усиленно поддерживать эту форму верования и с такой жестокостью преследовать тех, которые отрицают ее.

…Самодержавие есть форма правления отжившая, могущая соответствовать требованиям народа где-нибудь в Центральной Африке, отделенной от всего мира, но не требованиям русского народа, который все более и более просвещается общим всему миру просвещением. И потому поддерживать эту форму правления и связанное с ней православие можно только, как это и делается теперь, посредством всякого насилия: усиленной охраны, административных ссылок, казней, религиозных гонений, запрещения книг, газет, извращения воспитания и вообще всякого рода дурных и жестоких дел».

Желание максимально быть полезным людям не пропало, и в 1898 году Валентин поступает на медицинский факультет Киевского университета, бывший одним из лучших в Российской империи и вполне соответствовавший общеевропейскому и мировому уровню. Среди его профессуры были светила мирового масштаба. Если поначалу учение «не захватило» Валентина, то потом он увлекся анатомией и блестяще учился.

Отметим деталь, о которой писал еще М. А. Поповский в своей книге «Жизнь и житие святителя Луки (Войно-Ясенецкого), архиепископа и хирурга». Изучая документы и материалы по истории Киевского университета на рубеже XIX–XX веков, автору не удалось обнаружить сведений или свидетельств о каких-либо общественно-политических предпочтениях и поступках студента В. Ф. Войно-Ясенецкого. Не встретил он его фамилии и в списках неблагонадежных по политическим основаниям студентов.

Однако в ходе наших исторических поисков обнаружилось и некоторое противоречие этим утверждениям. В личном листке по учету кадров, собственноручно заполненном В. Ф. Войно-Ясенецким 30 марта 1946 года для органов здравоохранения Тамбовской области, он, отвечая на вопрос: «Участвовал ли в революционном движении и подвергался ли репрессиям за революционную деятельность до Октябрьской революции», указал: «3 недели в Киевской тюрьме за участие в студенческой демонстрации. Изгнан из Фатежского земства за “неблагонадежность”»²².

Наверное, мы можем говорить о глубинных свойствах его характера: принятие де-факто существующего государственного и национально-конфессионального порядка, апатия к вопросам и поступкам политического свойства. Но его аполитичность никак нельзя принимать за космополитизм и отсутствие российского патриотизма. Не случайно же на вопросы товарищей по курсу о будущем студент Войно-Ясенецкий уверенно отвечал, что хочет служить людям, а потому намерен быть деревенским, мужицким врачом, чем приводил их в изумление. Они считали, что для него единственный путь – наука!

Осенью 1903 года Валентин Войно-Ясенецкий окончил университет, получив диплом лекаря с отличием. Но тотчас стать земским врачом не получилось. После выпускных экзаменов Валентин начал посещать в Киеве глазную клинику.

Слепота была бедствием в ряде российских губерний. Русская деревня с ее нищетой и грязью, отсутствием медицинских учреждений издавна была очагом трахомы – хронического вирусного заболевания глаз, которое при отсутствии лечения вело к образованию бельма и слепоте. Множество жертв болезни-ослепительницы бродили по дорогам России, прося подаяние и помощи. Немало их было и в Киеве, и с ними неоднократно сталкивался молодой врач. Амбулаторного приема и операций в клинике ему казалось недостаточно, и он стал приводить больных к себе в дом. Как вспоминала Виктория, младшая сестра Валентина: «Наша квартира превратилась на какое-то время в глазной лазарет. Больные лежали в комнатах, как в палатах. Валентин лечил их, а мама кормила»²³.

…В ночь на 27 января 1904 года японский флот внезапно совершил нападение на российскую эскадру на рейде Порт-Артура, что означало начало Русско-японской войны. Русские войска терпели поражение, неся серьезные потери убитыми и ранеными. На Дальнем Востоке оборудовались многочисленные военно-полевые госпитали, куда направлялись врачи и медицинские работники со всей страны.

В Киеве, на базе Мариинской общины сестер милосердия, Красный Крест формировал военно-медицинский отряд, и выпускнику медфака предложили вступить в него. Сказал за него доброе слово и университетский профессор оперативной хирургии и топографической анатомии П. И. Морозов, заведовавший хирургическими курсами при Общине. Тот самый, что на выпускном экзамене сказал Валентину Феликсовичу: «Вы теперь знаете больше, чем я».

30 марта 1904 года поезд с отрядом Красного Креста выехал на Дальний Восток. Так случилось, что популярный петербургский еженедельный журнал «Нива» опубликовал на обложке одного из номеров большую фотографию киевского медицинского отряда. Белые длинные юбки, ослепительные воротнички и заколки миловидных сестер милосердия чередуются со строгими сюртуками и мундирами добровольцев-мужчин. Во втором ряду слева мы видим и младшего врача В. Ф. Войно-Ясенецкого, возмужавшего, отпустившего усы и бородку.

В течение всего трехнедельного пути молодой врач читал и штудировал медицинские издания, взятые им для работы в госпитале. Из окна вагона он познавал новые для него просторы родной страны. В одном из писем семье делился впечатлением: «Почти целый день сегодня едем тайгой. Какая глушь, какая дикая картина! Тайга не грандиозна, не величественна, но она глуха и мрачна; она какое-то лесное кладбище: бурелом, бурелом без конца, пни обломанные, мертвые стволы без вершин. Земля вся мокрая, повсюду лужи, кочки. Когда карабкаешься по этим стволам, приходят на память те бродяги, что ходили по этой тайге тысячи верст, и не верится, чтобы человек мог столько перенести. Поезд быстро мчится по тайге, и нельзя оторваться от дикой картины и от ощущения быстрой езды. Целую вас крепко, крепко, крепко. Посылаю один из множества цветов, собранных сегодня в тайге. Целую всех. Валентин»²⁴.

Наконец, поздним апрельским утром поезд прибыл на конечный пункт – в Читу. Во вновь оборудованном эвакуационном госпитале было два хирургических отделения: одним заведовал опытный одесский хирург, а другое главный врач отряда поручил Войно-Ясенецкому, хотя в отряде были хирурги значительно старше и опытнее.

Работа поглотила молодого врача. Он оперировал много. Помощником ему была книга известного французского хирурга Лежара «Неотложная хирургия» – классическое руководство по военно-полевой хирургии, рассматривавшее к тому же различные способы местного обезболивания, которое тогда только-только начинали применять при операциях.

Как правило, раненых доставляли в госпиталь в течение трех-пяти дней, и многие раны покрывались гноем, а как бороться с этим явлением, на медицинском факультете не учили. Более того, самого понятия «гнойная хирургия» не существовало; соответственно, не существовало никаких методов и практики, в том числе обезболивания и анестезиологии. В сложных обстоятельствах приходилось ежедневно, днем и ночью, делать десятки операций, быстро определяя характер ранений и ставя диагноз. Молодому врачу приходилось оперировать большие суставы, ампутировать конечности, удалять внутренние органы, сшивать части человеческого тела, работать скальпелем, долотом, пилой, молотком. Уже через пару месяцев недавний выпускник медицинского университета превратился в универсального врача военно-полевого госпиталя. Он писал домой: «Стал сразу делать крупные операции на костях, суставах и черепе. Результаты работы были вполне хорошими, ошибок я не делал, несчастий не было»²⁵.

Здесь же, в Чите, Валентин ближе познакомился с сестрой милосердия Анной Васильевной Ланской, дочерью управляющего поместьем в Черкасской губернии на Украине. До этого она работала в Мариинской общине сестер милосердия в Киеве, где ее называли «святой сестрой» за доброту, кротость и глубокую веру в Бога. Она покорила Валентина не столько своей красотой, сколько исключительной добротой.

В госпитале ей было определено место на первом участке, где происходила сортировка поступавших раненых и больных. Привозимые в отряд на подводах сотни и сотни покалеченных, поломанных и истекающих кровью солдат умоляли скорее оказать им помощь, кричали, стонали, плакали. Хрупкая на вид девушка научилась необычайно стойко преодолевать себя и владеть ситуацией. Она не мчалась к тем, кто громче всех кричал, а шла к тем, кто безмолвствовал. Их молчание означало, что у них либо нет сил говорить, либо их жизнь уже на исходе. Этих тяжелых раненых она срочно отправляла на операционный стол, благодаря чему удавалось многих из них вовремя прооперировать и спасти.

Валентин сумел добиться расположения Анны, и 10 октября 1904 года они обвенчались в Читинской церкви Михаила Архангела. Церковь эта, построенная из толстых лиственничных бревен в 1776 году на пожертвования горожан, получила в народе наименование «церкви декабристов», поскольку она была непосредственным свидетелем жизни 85 декабристов, находившихся в Читинском остроге с 1827 по 1830 год. В ее стенах обвенчались Иван Анненков и француженка Полина Гебль, Дмитрий Завалишин и Аполлинария Смольянинова. В 1923 году церковь была закрыта, использовалась она под общежитие, соляной склад. В 1985 году, к 160-летнему юбилею восстания декабристов, в здании был открыт музей декабристов, действующий по сей день и повествующий о жизни ссыльнокаторжных и их жен в Чите.

В дальнейшем Анна Васильевна оказывала мужу важную помощь в амбулаторном приеме и ведении личных историй болезни пациентов.

В конце зимы 1905 года раненых стало поступать все меньше и меньше. Война приближалась к завершению. Госпиталь сворачивал свою деятельность. Молодой семье следовало думать о дальнейшей судьбе.

Интересно прочертить исторические взаимосвязи. Внук владыки Луки, Алексей Михайлович (род. 1935), окончил в 1958 году 1-й Ленинградский медицинский институт имени академика И. П. Павлова. Его супругой стала Елена Михайловна, выпускница того же медицинского вуза. Семья молодых врачей поехала работать в Читу, где в 1904 году начинал трудиться врачом-хирургом их знаменитый дед В. Ф. Войно-Ясенецкий. Алексей Михайлович работал хирургом урологического отделения в Читинской областной больнице, а Елена Михайловна – сначала врачом в городском роддоме, а потом преподавателем на кафедре патофизиологии в Читинском медицинском институте.

…Желание стать земским врачом и послужить наиболее нуждающейся части российского общества не отпускало Войно-Ясенецкого, и в этом его поддерживала жена. На тот момент в России действовали земские больницы не менее чем в 35 губерниях, где организовано было земское самоуправление. То есть можно было выбрать новое место приложения молодых сил.

Один из излеченных офицеров пригласил молодую семью к себе в Симбирск – пожить там, пока они не выберут новое место работы.

Глава 2
Земский доктор
1905–1917

У земского врача, каким я был тринадцать лет, воскресные и праздничные дни самые занятые и обремененные огромной работой. Поэтому я не имел возможности ни в Любаже, ни в Романовке, ни в Переславле-Залесском бывать на богослужениях в церкви и многие годы не говел.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

Земская медицина в Российской империи

Годом рождения земской медицины принято считать 1864 год, когда было введено «Положение о земских учреждениях», обязавшее земства осуществлять «попечение в пределах, законом определенных и преимущественно в хозяйственном отношении, о народном здравии». Однако «попечение о народном здравии» было отнесено к числу необязательных повинностей земства. Закон обязывал земства только содержать переданные им учреждения бывших приказов общественного призрения (519 больниц, 33 «приюта для умалишенных», 113 «богаделен и домов для неизлечимых» и 23 «сиротских дома») и принимать меры к организации оспопрививания.

Организация земской медицины предусматривала разделение уезда на врачебные участки (по пять-шесть на уезд) с больницей в каждом. Лечебница участка должна была обеспечивать медицинской помощью все население в радиусе пятнадцати верст. На практике радиус обслуживания участковым врачом был намного больше. В среднем в центральной России одна лечебница приходилась на сто селений и двадцать тысяч жителей, а в Восточной России – на триста-четыреста селений и пятьдесят-шестьдесят тысяч жителей. Общее руководство земской медициной осуществляли совещательные «врачебные» или санитарные советы, куда входили все земские врачи, несколько гласных по выбору земского собрания и членов земских управ.

Из многочисленных инфекционных болезней, имевших распространение в России во второй половине XIX и начале XX века, одно из первых мест занимала холера. Холерные эпидемии многократно повторялись и уносили значительное количество жертв. В эпидемию 1892 года умер 300 821 человек, что составляло половину заболевших. Широко были распространены и другие заразные болезни. В 1894 году, по неполным официальным данным, от оспы, скарлатины, дифтерии, кори, тифов и дизентерии умерло 550 500 человек. Смерть от инфекционных болезней составляла в разные годы 30–40 процентов общей смертности.

В первые годы в земской медицине практиковалась так называемая разъездная система медицинского обслуживания: врач, живший в городе или в уезде при амбулатории, должен был время от времени (раз в месяц или реже) объезжать фельдшерские пункты уезда, во главе которых стояли фельдшера, имевшие краткосрочную медподготовку, для контроля за их деятельностью и оказания врачебной помощи населению. Земства оправдывали существование такой системы соображениями экономии и необходимостью «уравнительного обслуживания» всего крестьянского населения, поскольку оно уплачивало общий уравнительный земский сбор. Большинство земских врачей отрицательно относилось к разъездной системе, указывая, что «врач всегда в езде, а больные не знают, где найти врача».

Начальный период земской медицины характеризуется упорной борьбой земских врачей с хозяевами земств не только за признание необходимости врача в деревне, но и за введение стационарной системы вместо разъездной. При этом под «стационарной» системой в данном случае понималось не наличие коечных учреждений, а постоянное пребывание врача в определенном месте. Не случайно, что врачебные съезды в 70—80-е годы XIX века требовали отмены разъездной системы.

Кое-где прижилась и смешанная форма обслуживания больных, когда врачи жили и работали в постоянных врачебных пунктах, а выезжали из них только в экстренных случаях: при отравлениях, трудных родах, тяжелых травмах, эпидемиях и др.

В начале 1880-х годов разъездная система существовала в 134 уездах, в 206 была смешанная, и только в 19 уездах появилась стационарная. Через двадцать лет, к 1900 году, смешанная система была представлена в 219 уездах, разъездная сохранилась только в двух, а 138 уездов перешли на стационарную систему.

Появление в земствах двух и более врачей на уезд создало возможность разделения территории на участки в соответствии с количеством врачей и постоянного (стационарного) размещения их в определенных пунктах уезда, не обязательно с наличием больницы. Тем самым впервые зародилась система медицинского обслуживания, впоследствии переросшая в участково-территориальную.

Увеличение числа врачей и медицинских учреждений на селе поставили вопрос об их правильном размещении. Врачебный участок должен был включать участковую лечебницу, в которую входили:

1) стационар (как правило, на 5—10 коек) с родильным и сифилитическим отделениями;

2) заразный барак;

3) амбулатория для приема приходящих больных.

Предусматривались также помещение для аптеки, квартира для врача, дом для персонала. Однако во многих земствах существовали не все эти структурные подразделения. Земские медицинские деятели полагали, что врачебный участок на селе должен иметь радиус в пределах 10 верст, площадь 314 квадратных версты с населением на участке 6–6,6 тысячи человек.

Обращаемость сельского населения в участковые лечебницы находилась в прямой зависимости от расстояния: при расстоянии до участковой лечебницы в 5–6 верст обращаемость была близка к 100 процентам (от всех заболевших), при расстоянии в 7—12 верст падала до 50 процентов, а при большем расстоянии, учитывая плохое состояние дорог, едва достигала 20 процентов.

Наряду с земским врачебным участком в земской медицине сформировались земские уездные и губернские больницы, возникшие в результате реорганизации приказов общественного призрения в уездных и губернских центрах. Эти больницы были реконструированы, коечный фонд расширен. В губернских больницах создавались прозектура, операционные нового типа, расширялся штат врачей и другого медперсонала.

Таким образом, к началу XX века сложилась структура организации медицинского обслуживания сельского населения, включавшая три звена врачебной помощи: земский врачебный участок – уездная больница – губернская больница. Однако в дальнейшем в связи с недостатком лечебных стационарных учреждений, врачей и другого медперсонала эта структура не получила последовательной и повсеместной реализации.

Симбирская губерния. Город Ардатов. 1905

В конце февраля 1905 года Войно-Ясенецкий получил место земского врача больницы в уездном городе Ардатове Симбирской губернии²⁶. По мерке тех лет больница относилась к разряду средних. Кроме амбулатории, у нее был стационар на тридцать пять коек. Персонал больницы состоял из двух человек: заведующего и фельдшера. Население города не превышало шести тысяч человек, тогда как в уезде насчитывалось около 20 тысяч человек, разбросанных по малым населенным пунктам, отстоявших порой от уездного города на 15 и более километров. Круг обязанностей земского врача мало отличался от работы военно-полевого хирурга: та же непрерывная череда больных в течение 14–16 часов рабочего дня, те же стоны и страдания измученных болезнью людей. Заведующий был в одном лице главным врачом и главным хирургом, акушером и педиатром, терапевтом и окулистом, отоларингологом, онкологом и проктологом. Вот когда полностью был востребован опыт работы в военно-полевом госпитале! Добавлялась и обязанность при необходимости посещать больных на дому.

Кроме чисто врачебной деятельности на Войно-Ясенецкого возложена была обязанность заниматься организацией здравоохранения в земстве, проводить профилактические прививки, открывать детские сады и дома для престарелых. Надежным помощником ему стала супруга Анна Васильевна, нередко помогавшая в амбулаторных приемах больных.

Несмотря на немыслимые нагрузки, Войно-Ясенецкий постоянно и аккуратно делал стенографические заметки обо всех своих операциях, понимая, что собираемый материал поможет при научном осмыслении наиболее часто встречаемых заболеваний. Через эти сохранившиеся записи мы узнаем, что пациентами его были в основном женщины и дети. Причины, которые приводили их к доктору, – всякого рода удары и ушибы, травмы и ранения, воспаления и гнойные заражения. Приведем один фрагмент из истории болезни двенадцатилетнего крестьянского мальчика, сбитого с ног коровой и в течение восьми дней остававшегося дома без оказания помощи:

«Уже на другой день у него внезапно начались сильные боли в нижнем конце бедра и лихорадка настолько интенсивная, что по ночам он бредил. При поступлении в больницу мальчик был бледен, имел очень измученный вид, со страхом оберегал больную ногу от всякого движения и прикосновения; температура у него 39,6, пульс 104 в минуту. На внутренней стороне нижнего конца бедра заметна небольшая припухлость, при прощупывании которой мальчик чувствует сильную боль. Я без всякого колебания распознал остеомиелит бедра и безотлагательно приступил к операции. Она была выполнена в 15 минут… Рана заживала без всяких осложнений, но температура долго оставалась высокой и пришла к норме только через месяц после операции. Мальчик пролежал в больнице полтора месяца и выписан здоровым»²⁷.

Для всех земских больниц типичной проблемой было отсутствие квалифицированных медсестер. При проведении сложных операций случалось, что непрофессионально выполненный наркоз приводил к смертельным исходам. Эта проблема уже тогда заставила задуматься молодого хирурга. Как в последствии он записал в своей автобиографии: «В Ардатовской больнице я сразу столкнулся с большими трудностями и опасностями применения общего наркоза при плохих помощниках, и уже там у меня возникла мысль о необходимости по возможности избегать наркоза и как можно шире заменять его местной анестезией»²⁸.

Курская губерния. Деревня Верхний Любаж, город Фатеж. 1905–1908

Невыносимые нагрузки и трудности работы в Ардатовской больнице, да к тому же весьма скудное жалованье и бытовая неустроенность, заставили Войно-Ясенецкого искать другое место работы. В том числе и для того, чтобы получить время для научной работы.

Как он узнал о вакансии заведующего маленькой участковой больницы на десять коек в деревне Верхний Любаж Курской губернии, остается загадкой. Но в журнале Фатежского санитарного совета от 11 октября 1905 года имеется запись: «Председатель управы [Ф. А. Полторацкий] сообщил о ходе переписки по приглашению врача Войно-Ясенецкого»²⁹.

В ноябре 1905 года семья Войно-Ясенецких переехала в Верхний Любаж. Населенной пункт вел свою историю с XIV–XV веков. Название носило местный диалектный оттенок; его можно перевести как «любимый, хороший, удобный». Не позднее середины XIX века деревня разделилась на Верхний, Средний и Нижний Любажи³⁰.

Верхнелюбажский врачебный участок был только образован и еще не обустроен. Кроме названной деревни, в него входили еще несколько деревень и сел. Время приезда молодого врача совпало с развитием эпидемий брюшного тифа, кори и оспы, и основные силы и время первоначально были брошены на борьбу с ними.

Кроме того, Войно-Ясенецкий опять участвовал в земской работе, занимался проведением профилактическо-организационных работ. Сохранились протоколы заседаний Фатежского уездного санитарного совета, на который земством возлагалась работа по всем вопросам оздоровления местного населения. Из них мы узнаем, что Войно-Ясенецкий постоянно отстаивал меры санитарного оздоровления, проведения прививок, установления противоэпидемических мероприятий, возвращения с воинской службы земских врачей, созыва съезда врачей, постройки заразных бараков в сельских больницах, посещения школ врачами. Для участия в этих заседаниях доктор готовил ежемесячные ведомости по своему участку, а дважды в год готовил отчеты.

Очень часто после заседаний, уже в позднее время, он возвращался в свою больницу и оперировал. Молодой врач пользовался авторитетом, к нему обращались крестьяне всей Курской и соседней Орловской губерний. Больных становилось все больше, а очередь в амбулаторию – все длиннее. Цифра ежедневных приемов перевалила далеко за сто человек. Принимать амбулаторных больных, оперировать в больнице с девяти утра до вечера, разъезжать по довольно большому участку, а по ночам исследовать под микроскопом вырезанное при операции, делать рисунки микроскопических препаратов для статей… И так каждый день! Скоро для всего этого не стало хватать даже и молодых сил Валентина Феликсовича. Он обратился в Совет с просьбой, можно ли упорядочить его напряженнейший рабочий день. В журнале заседания оставлена запись:

«Врач Ясенецкий-Войно просил указаний со стороны санитарного совета, как вести ему прием больных при большом их наплыве, когда прием занимает у него целый день и нет возможности выезжать к больным на дом. По мнению врача, необходимо приглашение третьего фельдшера и ограничение приема до 60 чел. в день. Санитарный совет согласился на такое ограничение, но постановил, что оно должно прежде всего распространяться на иногороднее население и что тяжелые больные не должны подвергаться ограничению. Кроме того, постановлено пригласить в 3-й участок третьего школьного фельдшера и нанять второго служителя (мальчика)»³¹.

Хирургический опыт врача постоянно обогащался. В Любаже он сделал первую трахеотомию – хирургическую операцию, заключающуюся в рассечении передней стенки трахеи с целью ликвидации острой асфиксии (удушье), а также проведении диагностических и лечебных вмешательств с последующим зашиванием операционной раны. В своей автобиографии он пишет:

«Я приехал для осмотра земской школы в недалекую от Любажа деревню. Занятия уже кончились. Неожиданно прибежала в школу девочка, неся в руках совершенно задыхающегося ребенка. Он поперхнулся маленьким кусочком сахара, который попал ему в гортань. У меня был только перочинный ножик, немного ваты и немного раствора сулемы. Тем не менее, я решил сделать трахеотомию и попросил учительницу помочь мне. Но она, закрыв глаза, убежала. Немного храбрее оказалась старуха-уборщица, но и она оставила меня одного, когда я приступил к операции. Я положил спеленутого ребенка к себе на колени и быстро сделал ему трахеотомию, протекшую как нельзя лучше, вместо трахеотомической трубки я ввел в трахею гусиное перо, заранее приготовленное старухой. К сожалению, операция не помогла, так как кусочек сахара застрял ниже – по-видимому, в бронхе»³².

О наиболее редких и интересных случаях из своей практики Войно-Ясенецкий готовил статьи для публикации в медицинских журналах. Первыми из них стали: «Невроматозный элефантиаз лица, плексиформная неврома»³³ и «Случай ретроградного ущемления кишечной петли в паховой грыже»³⁴.

Одновременно молодой врач постоянно знакомился с новой научной литературой, как русской, так и иностранной. Огромное впечатление на него произвела книга немецкого хирурга Генриха Брауна «Местная анестезия, ее научное обоснование и практические применения» (1905). Именно из нее он впервые узнал о регионарной анестезии, немногие методы которой только-только были описаны. Идея немецкого врача состояла в том, что не надо во время операции «отключать» весь организм больного, надо ввести анестезирующий раствор в нерв, подходящий к больному органу и тем самым «отключать» только область оперируемого больного органа.

В России способы обезболивания во время операций находились в стадии начальной разработки. Наука анестезиология еще только зарождалась, хотя эфирный наркоз был применен «отцом русской хирургии», великим русским хирургом и ученым анатомом, основоположником русской военно-полевой хирургии Николаем Ивановичем Пироговым (1810–1881) еще во время Крымской войны (1853–1856). Однако на медицинских факультетах этому искусству не обучали, и, как написал Войно-Ясенецкий во «Врачебной газете» (1908), выпускник медик «не выносил из университета умения наркотизировать и должен сам этому учиться… Этому навыку, от которого зависит жизнь больного, в университетском образовании отведено меньше места, чем минералогии»³⁵.

На свой страх и риск земские врачи пытались применять для обезболивания эфирный или хлороформный наркоз, действие которого сравнивали с сильным опьянением. Но такие наркозы нередко приводили к передозировке и гибели пациентов. Поэтому среди земских врачей, работавших в более чем скромных условиях, сложилось стойкое предубеждение к применению наркоза, и они старались вообще избегать его в своей практике либо прибегали к нему исключительно в экстренных случаях. Это отрицательно сказывалось на больных. Мало того, что им приходилось испытывать сильную боль при операции, но хирург, видя страдания больного, сокращал объем хирургического вмешательства, и нередко оно становилось малоэффективным.

Валентин Феликсович поставил себе задачу заняться разработкой методов регионарной анестезии.

Последнее упоминание фамилии Войно-Ясенецкого в журнале Фатежской уездной санитарно-исполнительной комиссии датировано 29 октября 1907 года. В этом заседании комиссии вновь обсуждались вопросы борьбы с эпидемиями холеры и оспы.

В октябре 1907 года Войно-Ясенецкий был переведен в порядке повышения в уездную больницу в город Фатеж со стационаром на 60 коек и назначен заведующим хирургическим отделением. Однако проработал там хирург недолго. Именно здесь у счастливых супругов родился первенец – мальчик, которого нарекли Михаилом.

Первоначально Валентин Феликсович проводил хирургические операции в здании богадельни, но поднимал вопрос о строительстве отдельного помещения. По его настоянию главное здание больницы было переоборудовано в хирургическое отделение. В нем открыли операционную комнату с верхним светом, предоперационную, перевязочную, операционную для гнойных больных. Отремонтировали и покрасили пол, окна и двери, исключили сообщения между палатами. В начале 1908 года стараниями Валентина Феликсовича были сложены печи для сжигания перевязочного материала, до этого разбрасываемого по территории больницы, осуществлен ремонт прачечной. Наблюдалось исправное получение жалованья медицинским персоналом, чего «давно уже не было», как свидетельствовали сотрудники земской управы.

Город был известен большим числом церквей. Через него проходил путь в Глинскую Рождествено-Богородицкую пустынь, куда ежегодно стекались тысячи паломников поклониться чудотворной иконе Рождества Пресвятой Богородицы. Посетил эту пустынь и Войно-Ясенецкий. При встрече настоятель монастыря, игумен Исайя, имел с ним долгую беседу, показал монастырскую больницу, аптеку с запасом медикаментов и хирургических инструментов.

Фатежский уезд, как вспоминал Войно-Ясенецкий, был «гнездом самых редких зубров-черносотенцев»³⁶. Самым известным из них, по воспоминаниям Валентина Феликсовича, был председатель земской управы Л. П. Батезатул, задолго до Первой мировой войны прославившийся своим законопроектом о принудительной эмиграции в Россию китайских крестьян для передачи их в рабство помещикам.

Следует указать, что, по всей видимости, В. Ф. Войно-Ясенецкий не совсем точен: все-таки вспоминал он эти события спустя 50 лет. Анонимную брошюру, в которой содержались подобного рода мысли, издал в 1904 году Г. М. Батезатул – родственник Л. П. Батезатула. Процитируем некоторые пассажи из брошюры: «Волей-неволей нам предстоит борьба на жизнь и смерть с желтой расой, и если мы будем победителями, то неминуемо должны завладеть частью Китая, если же мы будем побеждены, то попадем сами в Монгольское рабство… Покорение нас желтолицыми начнет и даже начинает уже совершаться мирным путем, когда они в виде дешевой неприхотливой рабочей силы двинутся в Россию»³⁷. Данная работа даже официальными властями была воспринята как крайне радикальная и была тут же конфискована.

Председатель управы Л. П. Батезатул с первых дней невзлюбил Войно-Ясенецкого. А когда стало известно, что тот отказался немедленно, оставив все дела, отправиться к заболевшему исправнику, то и вовсе зачислил его в «революционеры». Войно-Ясенецкий одинаково относился ко всем людям, не различая их по положению и достатку, и, естественно, не мог бросить пациента, которому он в тот момент оказывал помощь. Исправник принялся кляузничать и слать доклады «наверх». В итоге личным постановлением председателя управы Войно-Ясенецкий был уволен со службы. Но тем дело не кончилось. В базарный день один из вылеченных врачом слепых влез на бочку, произнес зажигательную речь по поводу его увольнения, и под его предводительством толпа народа пошла громить земскую управу, здание которой находилось на базарной площади.

Друзья Валентина Феликсовича попытались отстоять талантливого врача. На одном из заседаний земского собрания 23 сентября 1908 года гласный Ф. Ф. Янкович доложил, что неоднократно ставил вопрос о правомочности увольнения врача Войно-Ясенецкого. Батезатул заявил, что не позволит касаться этого вопроса, но остальные гласные поставили его на обсуждение, заявив, что правом увольнять земских чиновников председатель управы не обладает. Для решения данного вопроса необходимы голоса большинства членов земской управы.

Через три дня управа рассматривала заявление Валентина Феликсовича о выплате ему компенсации за последние три месяца, в течение которых он вынужденно находился без работы. О поддержке Войно-Ясенецкого заявил даже предводитель дворянства Н. Н. Богданов. Присоединил свой голос и настоятель городского Богоявленского храма отец Александр Молотков, который к тому же интересовался, почему «отличный хирург и прекрасный врач был уволен». Но Батезатул воспользовался правом председателя и дебаты прекратил. Вопрос о компенсации большинством голосов отклонили.

Семье Ясенецких пришлось покинуть Фатеж. В январе 1908 года они переехали на Украину, в город Золотоношу, к родным Анны Васильевны. Известно, что три летних месяца Валентин Феликсович проработал земским врачом в больнице небольшого старинного казацкого села Деньги́. Об этом, в частности, мы узнаем из Приложения к Отчету Золотоношской земской управы за 1908 год, в котором сообщалось: «В Деньговском участке врач фон Крузе уволен 21 июня 1908 г., а его место занял лекарь Ясенецкий Войно, который потом уволен по прошению 16 сентября этого же года». Отмечалось, что в Деньговской участковой больнице в 1908 году было сделано 114 операций. Можно с уверенностью предполагать, что бо́льшую их часть выполнил Войно-Ясенецкий.

Спустя столетие, в 2012 году, благодарные казаки села Деньги́ Золотоношского района Украины в честь 135-летия со дня рождения архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого) торжественно открыли мемориальную доску на здании, где когда-то располагалась сельская больница, в которой работал земский врач В. Ф. Войно-Ясенецкий. Памятная доска святителю Луке Крымскому также была открыта рядом с вновь построенным в селе Михайловским собором.

Пользуясь высвободившимся временем, Валентин Феликсович смог систематизировать накопленные материалы и рабочие записи, тщательно пересмотрел свои дела, делая на полях заметки, изучил новые медицинские книги и журналы, которые ему присылали отовсюду.

В Золотоноше в семье появилась дочь, причем обязанности акушерки при ее рождении исполнил сам отец. Несколько позже, уже находясь в Москве, в письмах супруге он предлагал назвать новорожденную Еленой или Натальей, поскольку дни памяти этих святых наиболее близки ко дню ее рождения. Как и желал отец, при крещении дочку нарекли Еленой.

Работа над диссертацией. Москва. 1908–1909

Понимая, что имеющихся знаний и опыта недостаточно, Войно-Ясенецкий решает поступать в экстернатуру хирургической клиники профессора П. И. Дьяконова (1855–1909), бывшего с 1901 года заведующим кафедрой госпитальной хирургии Московского университета.

В конце августа 1908 года он приехал в Москву. По правилам клиники все врачи-экстерны должны были писать докторскую диссертацию. Валентину Феликсовичу предложили тему «Туберкулез коленного сустава». Она не отвечала его научным интересам и практическому опыту, о чем он и сообщил профессору Дьяконову во время беседы. На вопрос профессора, что же предлагается взамен, экстерн назвал – «регионарная анестезия». Профессор дал свое согласие.

Так как утвержденная тема требовала анатомических исследований на трупах, пришлось перейти в Институт топографической анатомии и оперативной хирургии, директором которого был профессор Ф. А. Рейн (1866–1925). Он был известным практикующим хирургом, доктором медицины. Позднее, в послереволюционные годы, занимал должность главного врача московской Первой Градской больницы, состоял членом ученого совета Наркомздрава РСФСР. Кроме того, являлся одним из основоположников высшего женского медицинского образования в Российской империи, возглавлял медицинский факультет Московских высших женских курсов, Правление Общества российских хирургов.

В ходе анатомических исследований необходимо было найти те нервные волокна, которые соединяли оперируемый участок тела с головным мозгом. Именно эти нервные волокна передавали болевые импульсы от больного участка в мозг. Для обезболивания именно в них делался укол, что позволяло безболезненно проводить операцию. При внешней простоте регионарных методов анестезии их сложность заключалась в том, что нервные волокна переплетались, и надо было блестяще знать анатомию, чтобы найти нужный нерв и попасть в него иглой. Подобная анестезия оказалась самой щадящей по последствиям в сравнении с обычной анестезией, но самой сложной по исполнению.

Находясь в Москве, Валентин Феликсович постоянно поддерживал связь с женой и детьми. Вот что он пишет Анне 8 декабря 1908 года: «Из Москвы не хочу уезжать, прежде чем не возьму от нее того, что нужно мне: знаний и умения научно работать. Я, по обыкновению, не знаю меры в работе и уже сильно переутомился. А работа предстоит большая: для диссертации нужно изучить французский язык и прочитать около пятисот работ на французском и немецком языках. Кроме того, много работать придется над докторскими экзаменами. Во всяком случае, стать доктором медицины нельзя раньше, чем к январю 1910 г., если все это время быть свободным от всяких других занятий. Зато потом будет мне широкая дорога»³⁸.

В ответном письме Анна просила мужа забрать к себе семью. Но денег на съемную квартиру и проживание в Москве не было. Сам он оплачивал свое скромное существование за счет ночных дежурств в клинике. Семейные обстоятельства заставили сделать перерыв в научной работе, отложить на неопределенное время защиту диссертации и возвратиться в практическую хирургию.

Подстегнуло желание уехать и неожиданная смерть профессора Дьяконова. В его лице Войно-Ясенецкий потерял надежного наставника и своего рода опекуна. Мудрость и отзывчивость выдающегося хирурга оставила глубокий, незабываемый след в памяти Войно-Ясенецкого. В скором времени благодарный ученик посвятит московскому профессору первый отчет о самостоятельной хирургической практике: «в уважение к светлой памяти покойного Петра Ивановича, у которого… имел счастье столь многому научиться в последние месяцы его благородной жизни».

3 марта 1909 года на заседании Хирургического общества в Москве Войно-Ясенецкий сделал свой первый научный доклад, посвященный регионарной анестезии тройничного нерва и вызвавший неподдельный интерес и дискуссию³⁹. Коллеги справедливо считали, что исследования, проведенные на трупах, не могут быть полностью доказательными для применения в клинике. Нужно было накопить практический материал, опровергающий сомневающихся.

Саратовская губерния. Село Романовка. 1909–1910

В начале 1909 года Войно-Ясенецкий обратил внимание на объявление в «Медицинском вестнике» о вакансиях в лечебных учреждениях Саратовской губернии. Требовались врачи, имеющие опыт практической хирургии. Его особенно привлекла больница на 25 коек в селе Романовка Балашовского уезда при станции Романовка Рязанско-Уральской железной дороги. Жалованье составляло 1500 рублей в год при предоставлении квартиры с отоплением и освещением; к тому же разъезды по службе оплачивались за земский счет. Более того, предусматривалась возможность научных командировок на три месяца с пособием в 200 рублей. Штат больницы составлял шесть человек.

В конце января Войно-Ясенецкий направил необходимые документы в Балашовскую уездную земскую управу и спустя пять-шесть дней решением Саратовского губернатора был утвержден в должности 1-го, то есть главного, врача Романовской больницы. Семья прибыла туда в начале апреля 1909 года.

Его врачебный участок по площади составлял около 580 квадратных верст, насчитывал двадцать сел и двенадцать хуторов, расположенных от центра, как правило, больше чем на 8 километров; здесь проживали около 31 тысячи человек. Участок в два раза превышал нормы того времени по площади и в три раза по населению.

Романовка – большое степное село на реке Хопёр с двумя храмами, четырьмя кабаками; население – шесть тысяч человек. Что ни праздник – на улицах пьянки, драки, поножовщина. Бытовавшие там болезни тоже имели огромный размах: пневмония, бытовой сифилис. Врачи, работая без передышки, едва-едва справлялись с наплывом больных. На прием в амбулаторию приходило до 150 человек в день. А после приемов надо было на телеге, а то и верхом ехать по деревням.

Приведем официальное свидетельство об условиях, в которых пришлось работать Войно-Ясенецкому в Романовке, из брошюры «Обзор состояния земской медицины в Балашовском уезде за 1907–1910 и частично 1911 гг.»: «Романовский участок. Принимая за час 25–30 больных, можно было уделить каждому не более двух минут. Тут и осмотр, и назначение. Приемы длятся по 5–7 часов в день… Только в 45 случаях из 100 можно поставить приблизительно точный диагноз, а 55 проходят мимо без диагноза. На долю одного врача нередко приходится принять до 200 человек… Помещение для амбулаторных приемов большей частью тесно и душно».

К этому можно добавить, что в одной комнате одновременно принимали два-три врача, совершались осмотры и самые различные медицинские манипуляции. А за стенкой, в коридоре, масса ожидающих, давка, шум, плач и крики детей, обмороки от недостатка воздуха. Понятно, что в таких условиях о каком-либо индивидуальном подходе к больному не могло быть и речи. А ведь нужно было еще делать операции, которых за год набиралось не менее трехсот! Причем они были самыми разными: на головном мозге, желудке, кишечнике, желчном пузыре, почках, позвоночнике.

В обязательном порядке врач Войно-Ясенецкий продолжал вести истории болезней, записывал результаты своих работ. Опираясь на них, составлял научные труды, которые публиковались в раздичных изданиях: «Труды Московского хирургического общества», «Труды Тамбовского физико-медицинского общества», «Хирургия», «Врачебная газета». И даже однажды смог выехать в Киев, где сделал большой доклад на заседании Хирургического общества.

Войно-Ясенецкий продолжал заниматься универсальной хирургической работой по всем разделам медицины, а также изучал гнойные опухоли. Когда ему отказали в покупке для больницы микроскопа для проведения исследований опухолей, он купил его на собственные деньги.

Главный врач занимался проблемами молодых врачей. В августе 1909 года в обращении в уездную земскую управу предлагал создать уездную медицинскую библиотеку, ежегодно публиковать отчеты о деятельности земской больницы и создать патологоанатомический музей для исключения врачебных ошибок. К сожалению, инициативы врача мало заботили тех, кто был далек от медицины, но распоряжался бюджетом. Из всех предложений «управленцами» одобрено было только формирование медицинской библиотеки, открывшейся спустя год, в августе 1910 года.

Стремление защитить докторскую диссертацию, достичь звания доктора медицины никогда не оставляло Валентина Феликсовича. Заочно обучаясь в экстернатуре, он продолжал собирать необходимый ему практический материал. Каждый свой отпуск проводил в московских библиотеках, анатомических театрах и на лекциях. Однако путь между Москвой и Романовкой был долог и неудобен, понапрасну терялись деньги и время.

Как только Войно-Ясенецкий узнал об отрывшейся вакансии главного врача в земской больнице в Переславле-Залесском Владимирской губернии, он сразу же написал письмо в земскую управу. Кандидатов на место заведующего было несколько, также имевших опыт, научные труды и известность. Но в пользу Войно-Ясенецкого высказался уходящий с поста заведующего больницы Ф. Г. Буткевич, и это стало решающим аргументом. Вскоре Валентин Феликсович получил положительный ответ.

…Спустя более чем столетие Романовка помнит своего земского врача. В романовском храме Рождества Христова находится икона с частицей мощей святого, переданная сюда в 2010 году из Донецкой епархии. На сохранившемся доме, где жили Войно-Ясенецкие, и на здании больницы, где работал будущий святитель, ныне установлены мемориальные доски. Бывшая Больничная улица переименована в улицу Войно-Ясенецкого. В библиотеке поселка открыт музей архиепископа Луки, где выставлены многие мемориальные предметы, переданные родственниками архиепископа. А еще планируется разбить мемориальный сквер и установить памятник Луке.

Владимирская губерния. Город Переславль-Залесский. 1910–1917

В ноябре 1910 года семья Войно-Ясенецких, в которой к этому времени родился уже третий ребенок – Алексей, переехала в Переславль-Залесский. Город этот был основан в 1152 году князем Юрием Долгоруким. В 1708 году приписан к Московской губернии, с 1778 года – уездный город Владимирского наместничества, а потом Владимирской губернии. В начале XX века в городе насчитывалось порядка 10 тысяч жителей.

В Переславле, древнем православном центре, было четыре монастыря и 28 храмов. Некоторые из них располагались относительно неподалеку от мест проживания Валентина Феликсовича и посещались как им, так и членами его семьи.

Переславская больница, устроенная еще в 1880 году, служила центром медицинской помощи для всего уезда, и поток госпитализированных был огромным. В ведении больницы находилось 442 населенных пункта с населением более 110 тысяч. В 1910–1912 годах Войно-Ясенецкий занимал должность главного врача, а в 1912–1914 годах дополнительно являлся руководителем земской больницы.

Больница была устроена не совсем благополучно. В штате кроме заведующего был еще только один врач-терапевт. Больница вечно переполнена. Недостаток во всем: хозяйственном оборудовании, медикаментах, инструментах. К тому же накануне приезда сгорели два барака, где располагались амбулатория и аптека⁴⁰.

Оперировать приходилось при отсутствии электричества, канализации и водопровода не только в стационаре, но и в амбулатории и фабричной больнице, за которую Валентин Феликсович тоже отвечал. Не было и рентгеновского аппарата. Несмотря на эти тяжелые условия, Войно-Ясенецкий проводил уникальные операции, спасая тяжелобольных. Ежегодно он делал не менее тысячи операций различной сложности – на позвоночнике, больших суставах, желудке и селезенке, челюстно-лицевые и глазные, гинекологические и проктологические… Немало из них были новаторскими, ибо предлагали новые пути в лечении болезней.

Но не огромный объем работы, легший на его плечи, огорчал Валентина Феликсовича, а то, что пациенты поступали обычно в запущенном состоянии, слишком поздно попадали в больницу – либо добирались на телегах, по бездорожью, либо надеялись на российское «авось», когда болезнь «сама пройдет». В распоряжении больницы не было даже лошади, чтобы доставить врача к больному в случае острой необходимости.

Молодой хирург продолжал составлять истории болезней. За его медицинскую практику их сохранилось несколько сотен. Все они свидетельствовали не только о болезнях и пациентах, но еще больше о враче, для которого не было «медицинских случаев», а были живые страдающие люди.

Вот история болезни крестьянки Елены Я. из Смоленской губернии. Ей было 36 лет, но она уже десять раз рожала. Из десяти детей похоронила семерых. У пациентки был установлен туберкулез. Необходимо было срочное и длительное лечение. Но неожиданно она выписалась из больницы. Казалось бы, врач вправе поставить точку в этой истории, поскольку процент «беглецов» был устойчиво высок и они более в больнице не показывались. Но Валентин Феликсович не успокаивается. Ведь Елена специально добиралась до Переславской больницы, прослышав о хорошем здешнем лечении. И вот она пропала?! Врач наводит справки и спустя несклько дней вносит в историю болезни строку, впрямую не имеющую отношения к его профессиональному долгу, но зато имеющую прямое отношение к его долгу человеческому: «Елена Я. должна была выписаться из больницы потому, что находившаяся у чужих людей ее маленькая дочка умерла». Мать похоронила восьмого умершего своего ребенка и покинула город. Очевидно, теперь ее собственные жизнь и судьба стали ей безразличны…

Валентин Феликсович продолжал заниматься научной работой для решения проблем анестезии. В письме жене от января 1912 года из Москвы, где он находился в очередной научной командировке, писал: «Работа у меня идет отлично, уже исследовал около 25 трупов и нашел важнейший и верный способ анестезирования седалищного нерва. Скажи по телефону Иванову, что я прошу его, если встретится какая-нибудь операция на ноге (на бедре, на голени, на стопе), не делать ее до моего приезда, т. к. хочу испытать новый способ анестезирования седалищного нерва»⁴¹.

В 1912 году в годовом отчете главный хирург, хотя и скупо, но отмечает свой опыт регионарной анестезии: «Значительно чаще применялась регионарная анестезия, дававшая блестящие результаты». И приводит цифры, из которых следует, что он применял этот метод в стационаре – в 16 процентах случаев; в амбулатории – в 12 процентах.

Отметим, что Войно-Ясенецкий в Переславле-Залесском, вслед за сложившейся практикой в клинике Дьяконова, решил публиковать ежегодные годовые отчеты о работе в больнице отдельной книгой. Вместе с этими изданиями стали достоянием гласности несколько сотен составленных им историй болезни. Отчеты – несомненно, научный труд, дающий анализ жизни больницы за несколько лет. Не случайно впоследствии в приложении к своей диссертации «Регионарная анестезия» в списке трудов были указаны отчеты о деятельности Переславской больницы.

Но вместе с тем в отчетах как бы открывается для нас внутренняя жизнь страны, такие ее стороны, как самочувствие народа и его обывательская, ежедневная жизнь. Перед нами коллективный портрет в основном сельского жителя. Большинство записей обнажает быт российского мужика: «ушиб ногу упавшим бревном», «ударила в лицо копытом лошадь», «упал с воза», «свалился со стога»… И грыжи – бесчисленные пупочные и паховые грыжи, болезни тяжело работающих людей.

Вместе с тем выделяется и еще одна группа больных, чьи раны – следствие иных обстоятельств, к сожалению, тоже типичных для Российской империи. Читаем эти ужасные строки: «В праздник получил удар колом по голове», «тесть ткнул вилами в бок», «пьяный сам упал с крыльца», «на Петров день получил удар в грудь ножом», «ранен топором в голову»… Или так: «Егор О., 36 лет, из д. Большево Петровской волости. Сильно пьянствовал, но в последнее время бросил пить. Несколько дней был очень задумчив, тосковал, не спал по ночам… В шесть часов вечера перерезал себе горло кухонным ножом, затем бросился бежать по деревне и упал, истекая кровью».

За этими «колами и вилами», «ножами и топорами» проступает нечто страшное, омерзительное, пугающее в жизни народа…

В декабре 1912 года главный врач Переславской больницы докладывал о своих достижениях на IX съезде российских хирургов в Москве. Он представил научному сообществу свой метод блокады седалищного нерва, то есть указал точку, в которую нужно вводить анестезирующий раствор. Впоследствии ее стали называть точкой Войно-Ясенецкого.

Валентин Феликсович неустанно хлопотал о необходимых изменениях в состоянии больницы. В отчете о ее деятельности за 1912–1913 годы он указывал: «Электрическое освещение операционной… не является предметом роскоши, как может показаться на первый взгляд: освещение операционной керосиновыми и спиртовыми лампами подвергает большой опасности оперируемого больного, всех участников операции, т. к. от соединения паров хлороформа с газообразными продуктами горения керосина и спирта образуется очень ядовитый газ, хлорокись углерода, белые пары которого наполняют всю операционную, вызывают очень быстро у находящихся в ней тяжелую головную боль, кашель, обмороки, а иногда и смерть больного»⁴².

Ему удавалось буквально выбивать от земства деньги на нужды больницы, на увеличение штата, улучшение условий работы персонала и содержания больных, ремонт. Земская управа, хотя и не без упрямства, соглашалась с предложениями своего главного врача. Удалось построить инфекционный корпус, прачечную и дезинфекционную камеру, провели капитальный ремонт хирургического отделения и открыли рентгеновский кабинет.

В 1913 году Войно-Ясенецкий предпринял решительные действия для завершения процесса защиты диссертации на звание доктора медицинских наук. Сначала, в январе – феврале, свой отпуск он в очередной раз провел в Москве, работая в Институте профессора Рейна и профессора Карузина, исследуя 300 черепов и найдя очень ценный способ инъекции при обезболивании тройничного нерва. Затем, в конце года, получив трехмесячную командировку, направился в Киевский университет, чтобы сдать докторские экзамены. Возвратившись в Переславль, продолжил работать над завершением диссертации.

С началом Первой мировой войны (1914 год) к возглавляемым им городской, фабричной и уездной больницам добавился военный госпиталь, где лечили раненых пленных. В военное время стало не до изменений больничной жизни. Многое из планировавшегося приходилось откладывать «на потом», но было и то, что, по мнению главврача, необходимо сделать несмотря ни на что:

«Многие из тех нужд больницы, на которые указывали я и мои предшественники… остаются до сих пор неудовлетворенными, но по условиям военного времени не обо всех их уместно говорить. Есть, однако, одна нужда, поистине вопиющая и удовлетворить ее необходимо…

Я говорю о нетерпимом состоянии больничной ассенизации… абсолютно необходимо приобрести для больницы насос и пневматическую бочку, завести лошадь, которая, кстати сказать, и без того крайне необходима для больницы, и держать собственного рабочего ассенизатора.

…В больнице буквально нельзя дышать от зловония во время чуть ли не ежедневной… примитивной чистки ям и необходимости постоянно держать закрытыми окна терапевтического и хирургического отделения, выходящие на восточную часть двора»⁴³.

К сожалению, и в этот раз положение не изменилось. К тому же военный ритм накрыл больницу. Несмотря на то, что ряд сотрудников был призван в армию, создан лазарет, через который прошло около ста раненых, в том числе и военнопленных.

…Летом 2022 года в период подготовки книги автор побывал в Переславле-Залесском, посетил места, связанные с пребыванием в нем В. Ф. Войно-Ясенецкого. К сожалению, бывшая земская больница, окружающие здания и территория оставляют впечатление заброшенности и неухоженности, запущенности и захламленности; чувствовалось, что здесь редко ступает нога человека. Почему-то в ближайшей округе нет никакого указателя, а расспросы встречных заканчивались одним и тем же: «не знаю». Хорошо хоть на стене здания в 2001 году установлена и сохранилась памятная доска, сообщавшая: «Здесь, в бывшей земской больнице, в 1910–1916 годах работал главным врачом и хирургом профессор медицины, святитель Лука, архиепископ Крымский (Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий). 27.04.1877 – 11.06. 1961». Да-да! Всё с той же неверной датой рождения! Кстати, и работал-то он в больнице как минимум до февраля 1917 года! И покинул город в марте 1917-го!

Упорство и устремленность Войно-Ясенецкого завершились изданием в 1915 году в Петрограде его монографии «Регионарная анестезия», с авторскими иллюстрациями. Она не только знакомила хирургов с личным опытом врача, какого не было в этом виде обезболивания ни у кого из хирургов России, но и служила в качестве диссертационного исследования, что было обозначено на титульном листе части тиража: «Диссертация на степень доктора медицины».

В предисловии автор писал: «…Я хотел надеяться, что книга станет известной моим… товарищам и поможет им успешно удовлетворять те огромные запросы на хирургическую помощь, которые так настойчиво предъявляет им жизнь… Внимание земских врачей было бы для меня лучшей наградой за положенный на нее труд и важнейшим оправданием в большой трате времени на нее».

Публичный диспут по поводу защиты диссертации состоялся 30 апреля 1916 года в одной из аудиторий Анатомического института медицинского факультета Моcковского университета. Официальными оппонентами выступили профессора Московского университета А. В. Мартынов (1868–1934) и П. И. Карузин (1864–1939).

В отзыве первого оппонента говорилось: «Мы привыкли к тому, что докторские диссертации пишутся обычно на заданную тему с целью получения высших назначений по службе; и научная ценность их невелика. Но когда я читал Вашу книгу, то получил впечатление пения птицы, которая не может не петь, и высоко оценил ее»⁴⁴.

О впечатлении второго оппонента сам В. Ф. Войно-Ясенецкий вспоминал впоследствии: «профессор П. И. Карузин очень взволнованный, подбежал ко мне и, потрясая мою руку, усердно просил прощения в том, что не интересовался моей работой на чердаке, где хранятся черепа, и не подозревал, что там создается такая блестящая работа»⁴⁵.

13 мая состоялось заседание Университетского совета, утвердившего решение медицинского факультета о присвоении земскому врачу Войно-Ясенецкому степени доктора медицины, а 10 июня Валентин Феликсович стал обладателем диплома, выданного Московским университетом. Он стал доктором медицинских наук, впервые в мире теоретически обосновавшим и успешно применившим в своей хирургической практике регионарную анестезию. Он же первым использовал местную анестезию в сложнейших нейрохирургических операциях на головном мозге.

И спустя полвека о диссертации В. Ф. Войно-Ясенецкого можно было прочитать в различных медицинских изданиях самые высокие отзывы. К примеру, доктор А. А. Зыков в обобщающей работе «Очерки развития местного обезболивания в СССР» (М., 1954) писал: «Во всех работах Войно-Ясенецкого подкупает математическая точность его исследований и наглядность доказательства, благодаря хорошим анатомическим иллюстрациям… Значение книги Войно-Ясенецкого для русской хирургии велико. Эта книга не только знакомила с существом регионарного обезболивания, но и давала правильную критическую оценку существовавших методов… Для практических врачей эта книга являлась руководством к действию».

Высоко оценил эту работу и Варшавский университет (с 1917 года Донской, поскольку в годы войны был эвакуирован в Ростов-на-Дону), который в 1916 году объявил конкурс на лучшее сочинение по популярной медицине. Монография по регионарной анестезии поступила в университет по обычной рассылке докторских диссертаций и была принята Советом университета для участия в конкурсе. Валентину Феликсовичу были присуждены золотая медаль и денежная премия имени Хойнацкого, которую обычно получали ученые, прокладывавшие новые пути в медицине. Правда, денег он не получил по совершенно нелепой причине: он не смог представить необходимое число книг (150 экземпляров), поскольку весь тираж составлял 750 экземпляров и все они были мгновенно раскуплены, а у автора осталось лишь несколько книг.

За время проживания в Переславле семья сменила несколько квартир. Наиболее известная – большой деревянный дом помещицы Лилеевой на улице Троицкой, недалеко от земской больницы.

Войно-Ясенецкий служил беззаветно своим больным, и времени на семейную жизнь у него оставалось очень и очень мало. Можно сказать, что «устав» семейной жизни был почти аскетическим. В восемь часов утра глава семейства завтракал в одиночестве. В половине девятого больничный кучер Александр подавал к дому главного врача экипаж. Расстояние до больницы небольшое – около версты, но и это время врач не упускал. Он брал с собой 15–20 карточек с немецкими и французскими словами и учил их по дороге.

На обед приезжал домой, чаще всего был молчалив или читал книгу. После обеда принимал больных на дому. После вечернего самовара уходил в свой кабинет, где работал: читал, пока весь керосин в лампе не выгорит. Бывало, Войно-Ясенецкого вызывали в больницу ночью. Он одевался и уходил.

Гости в доме бывали нечасто, да и сами Войно-Ясенецкие особенно не разъезжали. Пожалуй, чаще других приходили сослуживцы по больнице. Раз в месяц приезжала игуменья Феодоровского монастыря, как говорится, «чайку попить» и с благодарностью, поскольку Войно-Ясенецкий в 1911–1916 годах безвозмездно врачевал сестер, духовенство и членов их семей, проживавших в монастыре. Пройдут годы, десятилетия, но доброе дело не забудется. В настоящее время возле Феодоровского монастыря установлен бюст великого врача. А в Введенском храме обители размещена большая икона святителя Луки. Здесь благодарная душа может в молитве высказать свою любовь и почитание, зажечь памятную свечу.

Очень редко всей семьей, в которой в 1913 году случилось пополнение – родился сын, названный в честь папы – Валентином, удавалось выехать на природу, сходить в городской кинематограф. Эти счастливые дни, когда мама и папа были рядом, дети врача-епископа будут вспоминать со слезами на глазах всю жизнь.

Семья жила достаточно скромно. Вина, табака в доме не держали, особых сладостей тоже никогда не было. Единственное, на что денег не жалели, – книги, научные журналы, которых дома было много и с которыми главврач постоянно работал. Кстати, большинство книг в библиотеке врача были искусно переплетены руками Валентина Феликсовича.

В конце пребывания в Переславле Войно-Ясенецкому пришла мысль изложить в отдельной книге свой опыт изучения, диагностики и терапии гнойных заболеваний. Он придумал название: «Очерки гнойной хирургии», составил план книги и написал предисловие к ней. И тогда, к удивлению хирурга, появилась крайне странная, неотвязная мысль: «Когда эта книга будет написана, на ней будет стоять имя епископа». Это было настолько несовместимо с той жизнью, которую он вел! Да и в мыслях в то время у Валентина Феликсовича не было становиться священнослужителем. Но все же отметим, что именно в последние годы пребывания в Переславле-Залесском врач Войно-Ясенецкий с большим трудом, но все же нашел возможность бывать в городском соборе, где у него появилось постоянное место. Многие годы историки и краеведы спорят о том, какой конкретно собор имел в виду Войно-Ясенецкий в своей автобиографии. К настоящему времени все большее документальное подтверждение находит версия, что речь шла о соборе Феодора Стратилата, находившемся в Феодоровском женском монастыре.

В годы работы в Переславле к Войно-Ясенецким постоянно приезжали родные и близкие: и в гости, и в связи с болезнями. Всем глава семьи стремился оказать необходимую помощь, некоторых даже сам оперировал. В начале 1917 года приехала старшая сестра Анны Васильевны, подавленная незадолго до этого случившейся смертью горячо любимой дочери. С собой она мало что привезла, пожалуй, лишь одеяло, под которым умирала ее дочь от скоротечной чахотки. Узнав об этом, Валентин Феликсович сказал супруге: «Анна, в этом одеяле она привезла нам смерть. Необходимо избавиться от него».

Трудно определить, совпадение это или нет, но вскоре после отъезда сестры Анна Васильевна начала недомогать: обнаружены были первые признаки туберкулеза легких. Создавалась опасность и для детей.

А тут еще и февраль 1917-го!

…Рубеж 1916/17 года – тягостное время для Российской империи: военные поражения, разрушение экономики, обнищание населения, нехватка продуктов питания, забастовки. Тягостным оно было и для Православной церкви. Вместе с ослаблением своего «исторического союзника» – монархии – угасала и она, ощущая на себе волны недовольства, озлобления и ожесточения верующих. По меткому выражению лидера кадетской партии П. Н. Милюкова, «атмосфера насыщена электричеством, все чувствуют приближение грозы, и никто не знает, куда упадет удар». И удар последовал и пал на лицо, которое многие считали одним из главных виновников маразма, разъедавшего царский двор.

В ночь на 17 декабря 1916 года был убит фаворит царской семьи старец Григорий Распутин. В обществе смерть «царского Друга» воспринималась как национальная победа, люди на улицах обнимались и поздравляли друг друга. В высших кругах, особенно в Государственной думе, в политических партиях, почти открыто говорили о зреющем дворцовом перевороте в пользу несовершеннолетнего наследника Алексея с регентством со стороны великого князя Михаила Александровича. И это воспринималось как второй возможный удар судьбы по дряхлеющему на глазах зданию абсолютистской монархии.

Почти физически ощущалось разложение власти, ее неспособность предотвратить надвигающуюся катастрофу, утрата ею остатков авторитета в российском обществе. В этой агонии власть лихорадочно искала «виновников» внутреннего разложения общества, тех, кто препятствовал, по ее мнению, укреплению патриотического духа в борьбе с внешним врагом – Германией и ее союзниками. По стране прокатилась волна погромов против еврейского и немецкого населения, «сектантов всякого рода», выходцев из стран, входящих в воюющий с Россией блок. Были арестованы или высланы из страны многие лидеры протестантских церквей и общин, закрыты молитвенные дома; вводился запрет на распространение неправославной религиозной литературы.

Однако история распорядилась по-своему: назревавший переворот произошел не сверху, а снизу, стихийно.

Уже 23 февраля 1917 года в Петрограде появились первые признаки народных волнений. 24 февраля мирные митинги уступили место первым вооруженным столкновениям с полицией. 25 февраля работа фабрик и заводов, занятия в учебных заведениях приостановились. Весь Петроград вышел на улицы. У здания городской думы, что на углу Думской улицы и Невского проспекта, произошло крупное столкновение народа с полицией, а на Знаменской площади при таком же столкновении казаки приняли сторону народа, бросились на военную полицию и обратили ее в бегство.

26 февраля, в воскресенье, правительство приготовилось к решительному бою. Центр столицы оцепили патрули, повсюду были установлены пулеметы. Это не устрашило толпу. В громадном количестве, со знаменами, люди ходили по улицам, собирались на митинги. Чтобы усилить полицию, часть солдат была переодета в полицейские шинели, что вызвало в полках Петроградского гарнизона волнения и чрезвычайное негодование и дало толчок к переходу на сторону восставшего народа.

В то время как в центре столицы волны протестующих заполняли всё новые улицы и площади, в здании Святейшего синода на Сенатской площади собрались его члены. Правда, не все смогли прибыть. Не было обер-прокурора Н. П. Раева (1855–1919), и заседание вел товарищ обер-прокурора, князь Н. Д. Жевахов (1874–1946). Обращаясь к первенствующему члену Синода митрополиту Киевскому Владимиру (Богоявленскому)⁴⁶, он призвал выпустить воззвание к населению с вразумляющим и грозным предупреждением ко всем отступающим от верности монархии и России о церковных карах в случае непослушания. Предполагалось, что воззвание будет зачитано с церковных амвонов каждого храма и во множестве расклеено по городу.

Но митрополит Владимир отмалчивался…

– Это всегда так, – наконец, произнес он, – когда мы не нужны, нас не замечают, а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью.

Князь сделал еще одну попытку призвать присутствующих не стоять в стороне от разыгрывающихся событий, а выступить в союзе с правительством, но иерархи заупрямились, и с воззванием ничего не получилось.

Никто из присутствовавших и не предполагал, на пороге каких событий стоят Россия, Церковь, Народ. По обыкновению последних лет участники заседания лишь «демонстрировали» свое недовольство сложившимися отношениями Синода с обер-прокурорской властью, но никак не вступали в оппозицию самодержавной власти. Волею обстоятельств это Синодальное заседание, оказавшись последним при старом режиме, одновременно стало рубежом во взаимоотношениях церкви и государства в новых политических обстоятельствах.

2 марта Николай II подписал акт отречения от престола и за себя, и за наследника в пользу младшего брата, великого князя Михаила Александровича, но тот не решился тотчас по отречению Николая II «восприять верховную власть», откладывая этот момент до времени установления Учредительным собранием «нового образа правления и новых Основных законов». Православная монархия рухнула, как падают столетние дубы, корни которых истлели и более не имели связи с землей и подпитки от окружающей их почвы.

Информация об этом тотчас же выплеснулась на страницы прессы, пошла по телетайпам, телеграфам и телефонам, передавалась из уст в уста.

В Переславль-Залесский весть о падении монархии пришла в полночь. Сразу же была арестована вся полиция, а в городской управе выбран временный исполнительный комитет и создана временная милиция из солдат и выздоравливающих раненых. На следующий день повсеместно: в учебных заведениях, на заводах и фабриках, на улицах и площадях возникают митинги – стихийные, многолюдные, с красными флагами, горячими речами и пением революционных песен: «Отречемся от старого мира», «Варшавянка». Все было ново, все будоражило, захватывало!

На фоне революционных изменений в стране наметились изменения в жизни Войно-Ясенецкого. Еще в конце 1916 года он подал документы на конкурс на место главного врача Ташкентской больницы. И вот пришло сообщение о его избрании вместе с приглашением приехать в Ташкент и занять новые должность и место работы. Семья лихорадочно готовилась к переезду. На тот момент, согласно врачебной практике, считалось, что туберкулез лучше всего излечивается в сухом и жарком климате. Возможность выехать в Ташкент теперь казалась идеальным совпадением с тем, что было так необходимо Анне Васильевне.

…Валентин Феликсович в необычное время вернулся домой. Семья, которая упаковывала вещи и укладывала в ящики многочисленные книги, с удивлением посмотрела на него. Глава семейства, остановившись на середине комнаты и даже не сняв пальто, растерянно теребя в руках шляпу, произнес глуховатым голосом:

– Николай отрекся от престола.

– Что же нам делать? Остаемся? – произнесла Анна Васильевна.

– Нет… теперь и вовсе можно не дождаться каких-любо приглашений. Здесь нас уже ничего не держит, а там, – он помолчал, – Бог даст, будет лучше тебе и детям.

Дети, прислушиваясь к разговору родителей, поняли главное: они едут в сказочный Ташкент. И тащили к баулам каждый по одной разрешенной любимой игрушке.

– Да, едем, – теперь уверенно произнес Войно-Ясенецкий. – Я доеду до телеграфа и дам телеграмму в Ташкент, что подтверждаю свое решение занять должность хирурга и главного врача городской больницы и в ближайшее время выезжаю с семьей.

Через пару дней семья Войно-Ясенецких покинула Переславль-Залесский. Как выяснили переславские краеведы, на новое место работы Войно-Ясенецкий с семьей выехал с места своего последнего проживания в Переславле – из дома М. Г. Смирновой, по улице Троицкой. К сожалению, дом не сохранился.

Не доехав до Москвы, на неделю остановились в гостинице Сергиевой лавры – Анну лихорадило при высокой температуре. Дальнейший путь был и долог, и труден, и мучителен.

Глава 3
Туркестан
1917–1923

Хирургом нужно родиться.

Хирург должен иметь три качества: глаз орла, сердце льва и руки женщины.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

Медицинское служение людям. Ташкент

Из Москвы до Ташкента поезд шел целую неделю, с бесконечным числом остановок. Не хватало то угля, то воды, то машинистов, то пути были перекрыты: уже начинался развал железнодорожного транспорта. Классный вагон, лишь напоминавший самого себя «старого», был набит до отказа военными, гражданскими и командированными чинами, обывателями и отпускниками, устремившимися на юг, где тепло и сытно. Все купе и коридор забиты не только людьми, но и баулами, чемоданами, коробками, мешками, сумками… Чтобы пройти в донельзя загаженный умывальник, приходилось переступать через тела вповалку лежащих на полу людей. Валентин Феликсович изнывал от вынужденного безделья и общей неустроенности. Анна Васильевна извелась от капризов малышей.

На седьмой день пути, в опускающихся сумерках прилипшие к окнам уставшие пассажиры рассмотрели приближающийся к ним город. То был Ташкент, земля обетованная. Когда семья Войно-Ясенецких наконец-то выбралась из вокзальной сутолоки, отдышалась и огляделась, то узрела перед собой чудо: над городом замерла теплая, благоуханная ночь; луна и минареты казались вышедшими из арабской сказки, слышны были волшебные ночные звуки…

На привокзальной площади новоприбывших ожидали две запряженные сытыми лошадьми линейки. Погрузились и через небольшое время прибыли к своему новому дому – дому главного врача городской больницы. Дом, расположенный в самом центре, встретил свежевымытыми полами и постланными постелями. Дети с восторгом бегали по квартире (пять комнат) и щелкали выключателями: они впервые видели электричество. Неподалеку, буквально в том же дворе, видны были корпуса больницы. Если Валентин Феликсович уже на следующее утро поспешил на свое новое рабочее место, то супруга с детьми отправилась знакомиться с городом, заглянув на базар, полный неведомых продуктов, особенно фруктов и овощей.

…Покидая Центральную Россию, семья Войно-Ясенецких, как, наверное, и многие другие, надеялась, что в относительно короткое время политическая ситуация в стране исправится, а война с ее насилием, страхами и ужасами, уйдет, и наступившая жизнь будет радостна и безмятежна.

Валентин Феликсович ехал на новое место работы, которое, как он ожидал, принесет ему новые научные открытия, обогатит его хирургическую практику, расширит круг последователей и, конечно, сделает более благополучной и комфортной его семейную жизнь, в центре которой пребывали его любимая жена и дети. Но он не мог даже предположить, как скоро разрушатся его мечты и надежды; сколь много горя и страданий встретится на его земном пути. Не знал он, что поездка из Москвы в Туркестан станет для него не просто географическим маршрутом, а путем в иное, чем ранее, духовное измерение: с отречением от греховного земного бытия, служением Богу, православию и Русской православной церкви…

На временной, вновь обретенной родине религиозная жизнь текла по своим прежним законам и порядкам, привычкам и традициям. Пока что здесь мирно уживались православные и мусульмане, иудеи и католики, бахаисты и караимы. Каждая религия знала свои границы, не впуская внутрь себя какие-либо деструктивные силы, но и не выходя за известные границы своего бытия. Только в одном Ташкенте действовали около двадцати православных соборов, церквей, молитвенных домов и часовен.

Тогда как там, на оставленной российской земле, происходили невиданные вещи. Многомиллионная православная паства будто очнулась ото сна, всколыхнулась, заговорила вслух требовательно и настойчиво. Лозунг «демократизации», который активно утверждался в гражданско-политической жизни людей, обрел многочисленных сторонников и в церковной жизни, выдвигаясь чуть ли не повсеместно. Многочисленные съезды духовенства и мирян «бунтовали», свергая нелюбимых епископов с кафедр из-за их «пристрастия» к прежнему режиму, и требовали от Синода утвердить эти решения.

В поддержку таких требований зачастую выступали и новые местные власти. Из Рязани, к примеру, телеграфировали 13 марта 1917 года обер-прокурору В. Н. Львову:

«Учитывая всю предшествующую деятельность епископа рязанского Димитрия (Сперовского)⁴⁷, стоящего во главе Союза русского народа, и принимая во внимание его широкую, все время возбуждавшую население агитационную черносотенную пропаганду во время богослужения, Рязанский исполнительный комитет просит принять меры к срочному удалению рязанского епископа Димитрия».

Чуть позже в Синод пришел доклад викария Рязанской епархии епископа Михайловского Павла (Вильковского), в котором тот сообщал об обстоятельствах «удаления» епископа Димитрия. С особенной горечью описывалась безучастность верующих масс, по церковной терминологии, «тела церковного и семьи духовной», составлявших епархию. «Оказалось, – писал епископ, – ни “семьи”, ни “тела” как не бывало. “Тело” показало себя совершенным подобием бесчувственного трупа, семья – состоящей из одних почти младенцев, которые умеют кое-как лепетать свои молитвы в Божьих храмах, да крепко спорить о том, сколько пятаков и гривенников скостить по случаю “свободы” со своих попов на каждой требе, да с отца благочинного, когда он поедет за сборами на нужды епархии»⁴⁸.

Похожие ситуации складывались во многих других губерниях: Владимирской, Воронежской, Екатеринбургской, Екатеринославской, Житомирской, Иркутской, Калужской, Костромской, Московской, Нижегородской, Орловской, Тверской, Харьковской. Синоду приходилось выкручиваться из щекотливых положений. Оскандалившихся пастырей вывозили в Петроград, а затем, бывало и насильно, отправляли на покой, определяя им новое место жительства.

Обер-прокурор В. Н. Львов, с марта занявший этот пост и провозгласивший в качестве своих первоочередных задач борьбу с «распутинщиной», «демократизацию Русской церкви» и подготовку к проведению Поместного собора, настаивал, чтобы замещение удаляемых епископов проходило в выборном порядке на епархиальных съездах с широким участием духовенства и мирян. В публичных выступлениях приходского духовенства и рядовых верующих все чаще звучали обличительные слова в адрес епископата. Накопившиеся за многие годы «обиды» на власть духовную выливались на страницы светской и даже церковной прессы. Широкий резонанс получило открытое письмо доктора исторических наук и церковного права, профессора Варшавского университета П. В. Верховского (1879–1943) с критикой исторической Православной церкви, опубликованное во «Всероссийском церковно-общественном вестнике». В нем он отмечал:

«С самого принятия Русью христианства русские епископы стали великими владыками с господствующей властью над огромными епархиями. Будучи нередко аристократами по происхождению и, безусловно всегда… монахами, русские епископы вознеслись высоко над простым клиром и мирянами и, упоенные своим величием и властью, почти забыли о морально пастырском характере своего “служения”. Великая гордыня духа при внешнем “смирении” стала отличительной чертой русского епископата, и он более всего был озабочен сохранением своего величия и пышности, требуя, особенно от рядового духовенства, безусловно “благопокорности”, рабского послушания и безгласности… В результате всего этого получилась глубокая рознь между православными епископами и духовенством в России и полный упадок веры и жизни церковной»⁴⁹.

И в последующем на страницах этого издания (как и многих других) появилось немало аналогичных признаний со стороны иерархов и видных церковно-общественны деятелей. Со своими программами к духовенству и верующим обращались самые различные церковные группы и движения, призывавшие активно включиться в дело построения новой свободной церкви и новой России.

Осознавая важность и ожидаемость вероисповедных реформ со стороны абсолютного большинства религиозных организаций и граждан России, практически все российские партии включали в свои программы положения по этому вопросу⁵⁰. Среди них самые популярные: свобода совести; равенство граждан независимо от их религиозных убеждений; отделение церкви от государства; конфискация (или выкуп) монастырских (церковных) земель и отделение школы от церкви. Лишь единичные партии выставляли в качестве лозунга: сохранение за Русской православной церковью «первенствующего положения».

Вообще, сопоставление программных требований политических партий в 1917 и 1905–1907 годах показывает, с одной стороны, почти полную их идентичность, а с другой – некоторое расширение положений, касающихся «религиозного вопроса». Как представляется, это свидетельство устойчивости ценностных установок политических партий в вопросе строительства светского государства и секулярного общества. Это был их выбор, а значит, и выбор огромного числа граждан России, поддерживавших этот курс.

Если в 1905–1907 годах в вопросах вероисповедных реформ главным было противостояние между конфессиональным (православно-христианским) государством с его союзником, государственной церковью, с одной стороны, и российским обществом в целом (в том числе и партиями), ощущающим потребность иных мировоззренческих свобод, – с другой, то теперь, после Февраля 1917-го, когда партии получили историческую возможность реализовать на практике свои программы по вопросам свободы совести, нерв противостояния переместился в борьбу партий и их концептуально-идеологических воззрений.

На полосах газетных светских и церковных изданий начинают мелькать имена, доселе неизвестные церковному народу. Среди тех, кто выступал за обновление церкви, заметно выделялся петроградский протоиерей А. И. Введенский. В своих газетных статьях, проповедях, выступлениях на собраниях и митингах он призывал «обратить самое серьезное внимание всех христиан на колоссальное значение экономического вопроса». Введенский упрекал и историческую, и современную церковь в том, что она сознательно «закрывала глаза» на «вопиющую нужду и смертную бедность миллионов братьев-христиан». В программной статье «Христианство и социальный вопрос» он призывал: «Теперь нам, духовенству, надо говорить правду, абсолютную правду, т. е. делать то, что мы привыкли делать менее всего. Однако это наш долг, и мы, теперь хотя бы волею судеб, не можем от него отвернуться. Будем же говорить правду»⁵¹.

О какой же правде говорил Введенский? В чем смысл ее? По мнению священника, – в том, что «социализм не враг христианства, а друг, идейный брат». Социализм и христианство имеют совпадающую конечную цель: «установить на земле такое высшее общечеловеческое состояние, когда будут вытерты все слезы, когда не будет более ни горя, ни печали, ни боли, ни наказания». Иными словами, перенести на российскую почву идеи «христианского социализма», более полувека распространявшиеся в Западной Европе, – вот цель и задача Введенского и тех, кто поддерживал его. Конечно, «совмещая» христианство и социализм, обновленцы имели в виду лишь этический аспект, а не политическую основу «правды» социалистического учения. «Ленинство, – писал Введенский, – не состоятельно ни с какой точки». А потому отвергалось насилие, в том числе и революционное, как средство переустройства существовавшего порядка вещей.

Пока еще идеи и призывы людей типа Введенского не находили широкого отклика в православной пастве. Тогда как идея «церковной демократии», проталкиваемая обер-прокурором Львовым, обрела первый серьезный опыт в выборах митрополита на Петроградскую кафедру. На Петроградском епархиальном соборе, проходившем 23–24 мая с участием 1600 делегатов, в острой борьбе из трех кандидатов: архиепископа Финляндского Сергия (Страгородского), епископа Уфимского Андрея (Ухтомского), епископа Гдовского Вениамина (Казанского) – избран был епископ Вениамин.

Спустя месяц прошли выборы на митрополичью кафедру во второй российской столице – Москве. Епархиальный съезд духовенства и мирян из двух кандидатов: архиепископа Литовского Тихона (Беллавина) и А. Д. Самарина – предпочтение отдал архиепископу Тихону.

Жизнь показала, что церковный народ принял эту форму избрания правящих владык. Закрепляя его, Синод 5 июля 1917 года выпустил официальное определение о выборности епископата. После этого выборы по вновь утвержденным правилам состоялись в ряде епархий: Владимирской, Екатеринбургской, Курской, Орловской, Рязанской, Саратовской, Тульской, Харьковской…

В Туркестанской епархии все эти новшества пока еще воспринимали как что-то чуждое традиционной религиозной жизни, невозможное для епархии. Единственно, что с удовлетворением было воспринято, так это открытие в августе 1917 года Поместного собора Русской православной церкви и избрание в ноябре 1917 года на патриарший престол митрополита Тихона (Беллавина), занимавшего до этого московскую кафедру. Во всех общинах Туркестана отныне за богослужениями провозглашалось имя патриарха Московского и всея России Тихона.

Пожалуй, первые полгода жизни в Ташкенте для семьи Войно-Ясенецких были относительно благополучным временем. Но осень принесла первые пугающие приметы: дорожали продукты, базары опустели, на улицах бродили нищие, стали возникать очереди за продуктами, в которых надо было стоять с раннего утра и до середины дня, появились банды грабителей.

1 ноября 1917 года в Ташкенте была установлена советская власть. 30 апреля 1918 года на Пятом краевом съезде Советов была провозглашена Туркестанская советская республика (ТСР), которая стала автономной республикой в составе РСФСР. В состав Туркестанской республики вошла территория бывшего Туркестанского края, включавшего Закаспийскую, Самаркандскую, Семиреченскую, Сырдарьинскую и Ферганскую области. Съезд избрал Центральный исполнительный комитет и Совнарком.

В последующие месяцы и годы военно-политическая ситуация в городе становилась все более напряженной. Профессор Л. В. Ошанин (1884–1962), работавший в больнице под началом Войно-Ясенецкого, в рукописи «Очерки по истории медицинской общественности в Ташкенте» следующим образом описал события тех лет:

«Время было тревожное. Нести суточные дежурства приходилось через двое-трое суток. В 1917–1920 годах в городе было темно. На улицах по ночам постоянно стреляли. Кто и зачем стрелял, мы не знали. Но раненых привозили в больницу. Я не хирург и, за исключением легких случаев, всегда вызывал Войно-Ясенецкого для решения вопроса, оставить ли больного под повязкой до утра или оперировать немедленно. В любой час ночи он немедленно одевался и шел по моему вызову. Иногда раненые поступали один за другим. Часто сразу же оперировались, так что ночь проходила без сна. Случалось, что Войно-Ясенецкого ночью вызывали на дом к больному, или в другую больницу на консультацию, или для неотложной операции. Он тотчас отправлялся в такие ночные, далеко не безопасные (так как грабежи были нередки) путешествия. Так же немедленно и безотказно шел Войно-Ясенецкий, когда его вызовешь в терапевтическое отделение на консультацию. Никогда не было на его лице выражения досады, недовольства, что его беспокоят по пустякам (с точки зрения опытного хирурга). Наоборот, чувствовалась полная готовность помочь. Я ни разу не видел его гневным, вспылившим или просто раздраженным. Он всегда говорил спокойно, негромко, неторопливо, глуховатым голосом, никогда его не повышая. Это не значит, что он был равнодушен, – многое его возмущало, но он никогда не выходил из себя, а свое негодование выражал тем же спокойным голосом»⁵².

Правительство РСФСР, даже и в условиях гражданской войны, оказывало ТСР возможную помощь: в июне 1918 года были посланы в Ташкент 70 млн руб., а из Царицына доставлено 115 вагонов хлеба. Летом 1918 года ТСР превратилась в подобие острова, оказавшись отрезанной от центральной части России кольцом фронтов. Из России прекратился подвоз хлеба, керосина и других необходимых товаров. Около продовольственных лавок круглые сутки в очередях-хвостах толпился народ. Хлеб, крупа и другие продукты отпускались аптечными дозами. За отсутствием керосина во всех учреждениях, больницах, школах и квартирах жгли хлопковое масло в жестяных и стеклянных коптилках. Начался разгул преступности. Зрели политические заговоры, ставящие целью свержение советского режима, в том числе и при поддержке иностранных государств. По границам и внутри страны формировались и действовали диверсионные группы.

В таких условиях правительство ТСР уделяло основное внимание вопросам обороны. Созданная Красная армия насчитывала к лету 1918 года 8 тысяч человек; кроме того, существовали красногвардейские отряды и партийные дружины. Внешние тяжелые обстоятельства окружения республики способствовали росту недовольства среди населения Ташкента, в том числе и среди рабочих, являвшихся основной опорой советской власти. К концу 1918 года стали складываться напряженные отношения между фракциями коалиционного правительства в Ташкенте – левыми эсерами с одной стороны и большевиками, с другой.

…Надежды Валентина Феликсовича на выздоровление Анны Васильевны в здоровом климате Ташкента не оправдывались. Она слабела, больше лежала, лишь иногда вставала с постели и кое-как ходила по дому, но ни готовить, ни убирать уже не могла. Из больничной кухни приносили обед – квашеная тухлая капуста плавала в мутной воде. Лечил Анну Васильевну доктор М. И. Слоним (1875–1945), лучший терапевт города, имевший богатую частную практику, особенно в высших сферах. Человек добрый, он пытался поддержать больную не только лекарствами, но и усиленным питанием: от своего стола посылал довольно богатые по тем временам обеды. Помогали продуктами и некоторые другие сослуживцы главврача. Но все это не приносило большой пользы, так как Анна Васильевна раздавала пищу детям, а сама сидела на той же капустной похлебке, что и муж.

Особенно критично развивались события в Ташкенте зимой 1919 года, с ее неожиданными необычайно суровыми морозами. Для спасения от холода повсеместно вырубались фруктовые и декоративные деревья; на улицах и площадях собиралось все, что только можно было бросить в домашнюю печурку…

«Кошмарные дни» – так назвали современники 18–21 января 1919 года, и такими эти дни вошли в историю города и страны. Речь идет о мятеже, организованном военным комиссаром Туркестанской республики К. Осиповым, объявившим себя военным диктатором. Под его командованием мятежники 18–19 января захватили бо́льшую часть города, в том числе помещения милиции и ЧК, несмотря на оказанное его сотрудниками отчаянное сопротивление. По приказу Осипова за казармами мятежного 2-го полка безжалостно расстреливались арестованные комиссары, попавшие в плен солдаты и рабочие, выступившие в поддержку прежней власти. В городе повсеместно расклеивались воззвания с сообщением о падении советской власти.

Обстановка в городе становилась угрожающей: звучали ружейные и пулеметные выстрелы, нередко над больничным двором свистели пули, время от времени бухали орудия. Стены больничных корпусов, как оспой, покрылись пулевыми шрамами. Во время одной из таких перестрелок ранило в бедро операционную сестру С. С. Велецкую. В другой раз пуля просвистела у самого уха главврача.

Однако, несмотря на первоначальный успех, мятежникам не удалось захватить арсенал в железнодорожных мастерских и Военную крепость, где хранилось значительное количество оружия и боеприпасов. Сюда стали стягиваться отряды рабочих, железнодорожников, красногвардейцы. Начат был обстрел шестидюймовыми гаубичными снарядами штаба восстания в казармах 2-го стрелкового полка, продолжавшийся без перерыва двенадцать часов.

20 января мятеж был подавлен. Город постепенно очищался от восставших. Ближе к вечеру они были оттеснены к окраинам, некоторым удалось бежать из города по Чимкентскому тракту.

За время господства мятежников в городе были расстреляны и убиты в бою 35 человек из числа сторонников советского правительства, в том числе 14 комиссаров. Их трупы, изуродованные до неузнаваемости, собирали по всему городу: в ямах, сорных ящиках и арыках. 26 января в парке Федерации при многотысячном митинге состоялись похороны павших. В братскую могилу под звуки похоронного марша и орудийного салюта 35 гробов опустили в братскую могилу⁵³.

Сам архиепископ Лука в своих воспоминаниях характеризовал эти события как междоусобную борьбу: «В 1919 г. в городе происходила междоусобная война между гарнизоном ташкентской крепости и полком туркменских солдат под предводительством изменившего революции военного комиссара. Через весь город над самой больницей летели с обеих сторон во множестве пушечные снаряды, и под ними мне приходилось ходить в больницу. Восстание Туркменского полка было подавлено, началась расправа с участниками контрреволюции»⁵⁴.

Конечно, для ташкентских обывателей, не вовлеченных в военно-политические перипетии, вооруженное противостояние воспринималось как непонятный, кошмарный, тягостный факт. Беспорядочная и безостановочная стрельба… Трупы на улицах города… Кровь, страдания, стоны раненых… Беззащитность, голод, неопределенность судьбы каждого… Все это с еще большей силой проявилось в дни суда победителей над восставшими. Участников сопротивления советской власти и им сочувствующих сводили в огромное помещение железнодорожных мастерских. Здесь над ними вершился скорый суд. На разбор каждого дела отводилось не более трех минут, приговор обычно был один – расстрел. По некоторым данным осуждено было 350 человек.

В эту человеческую мясорубку оказался втянут и Войно-Ясенецкий. По доносу недоброжелателя он был арестован вместе с одним из своих молодых коллег и препровожден в железнодорожные мастерские. Как отмечают в своих работах некоторые исследователи, донос содержал информацию о том, что Войно-Ясенецкий укрывал у себя на квартире тяжело раненного белого офицера. По тогдашним законам военного времени такой факт, безусловно, рассматривался как преступление, контрреволюционное деяние с соответствующей мерой наказания⁵⁵.

Они просидели в ожидании «суда» сутки. Валентин Феликсович и в этой трагической ситуации оставался совершенно невозмутимым. На тревожные вопросы коллеги: «Почему нас не вызывают? Что это может означать?» – отвечал: «Вызовут, когда придет время, сидите спокойно». Поздно вечером в этом «зале смерти» появился местный видный партиец. Он узнал хирурга, удивился и расспросил, что случилось. А спустя пару минут вручил врачам пропуска на выход. Вернувшись в отделение больницы, главный врач распорядился подготовить больного к очередной операции, которая чуть было не сорвалась из-за его неожиданного ареста. Встал к операционному столу, как будто ничего не случилось.

Арест мужа, волнение и пережитые муки неизвестности, страхи за судьбу семьи тяжким грузом душевного потрясения легли на ослабленную болезнью Анну Васильевну. Нервы ее были напряжены, болезнь прогрессировала. Более она не вставала с постели.

Прошедшие весна – лето 1919 года не принесли изменений. Анна угасала. К началу ноября стало очевидно, что дни ее сочтены. Она горела в лихорадке, совсем потеряла сон. Двенадцать ночей Валентин Феликсович сидел у ее кровати, а днем работал в больнице.

Настала последняя страшная ночь. Чтобы облегчить страдания умиравшей, супруг впрыснул ей шприц морфия, и она заметно успокоилась. Минут через двадцать Анна тихо прошептала: «Впрысни еще».

Через полчаса это повторилось опять, и потом еще и еще… Но хоть какого-либо видимого успокоения уже не наступало. Вдруг Анна поднялась и села на кровати. Громко сказала: «Позови детей».

Пришли дети, всех их она перекрестила, но не целовала, вероятно, боясь заразить. Простившись с детьми, спокойно лежала с закрытыми глазами. Дыхание ее становилось все реже и реже…

– Да будет Господь милостив к нам, – вдруг прошептали ее губы последние земные слова.

…Настал последний вздох.

…Часы показывали десять часов вечера.

Анна умерла тридцати восьми лет от роду, 27 ноября 1919 года. Валентин Феликсович остался один с четырьмя детьми, из которых старшему было двенадцать, а младшему – шесть лет. Он разбудил детей и сказал им:

– Я написал молитву… молитесь за маму.

Оставшись один, он всю ночь просидел у тела жены. Читал Евангелие, плакал… Утром пришли операционные сестры из клиники, обмыли и одели мертвое тело, уложили в гроб. Две ночи после кончины возлюбленной супруги Войно-Ясенецкий читал Псалтирь, стоя у ног покойной в полном одиночестве. Часа в три второй ночи он читал 112-й псалом. Последние слова псалма поразили и потрясли его, как слова Самого Господа, обращенные именно к нему: «Неплодную вселяет в дом матерью, радующеюся о детях» (Пс. 112: 9). Почему-то он сразу понял, на кого указывает Господь, – на операционную сестру Софию Сергеевну Велецкую… О которой он и знал только то, что муж ее, царский офицер, погиб на фронте, детей у нее не было. Слова псалма Валентин Феликсович воспринял как указание Самого Господа Бога о том, кто должен позаботиться о его детях и каков будет его дальнейший путь.