Kitobni o'qish: «Монтень. Выписки и комментарии. 1930-е годы»

АРХИВ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

Издательство благодарит за содействие в публикации

директора Архива РАН В.Ю. Афиани

и

зав. отделом Архива РАН Е.В. Тугову

Работа с французскими текстами: Мария Лепилова

Издание подготовлено Архивом Лифшица и Институтом Лифшица

Издание осуществлено при поддержке Дмитрия Аксёнова

ООО «Издательство Грюндриссе»

e-mail: info@grundrisse.ru

http://www.grundrisse.ru

© ООО «Издательство Грюндриссе»

© Архив РАН

© М.А. Лифшиц, авторский текст

«Выписки и комментарии» Мих. Лифшица относятся к первой книге «Опытов» Монтеня (в настоящее время хранятся в Архиве РАН, папка № 51, рукопись, и папка № 52, соответствующая рукописи машинопись)¹. В этих же папках хранится несколько страниц выписок из первых глав второго тома, не включённых в настоящее издание. Также в данную публикацию не вошли многочисленные замечания Лифшица о Монтене, находящиеся в других папках архива.

Лифшиц делал выписки в 1930-е гг., возможно, для текста о Монтене, который не был им написан, или они были подготовительной работой к предполагавшейся публикации «Опытов» в издательстве «ACADEMIA», главным редактором которого Лифшиц являлся в те годы.

В «Выписках» прямые цитаты из Монтеня соединяются со сжатым пересказом отдельных глав «Опытов» и комментариями самого Лифшица. Макетировка текста в настоящей публикации принадлежит редакции, и в ней комментарии Лифшица, иногда неотделимые от пересказа, выделены сдвигом влево.

Свободное изложение содержания глав и цитаты из Монтеня, часто у Лифшица приведённые без кавычек, также переходят друг в друга.

Все примечания к тексту сделаны Мих. Лифшицем, за исключением особо отмеченных. Выделенные места в тексте, набранные курсивом, принадлежат Лифшицу. Добавления от редакции даны в угловых скобках.

Хотя работа о Монтене не была Лифшицем завершена, его краткие комментарии и даже одно слово порой меняют привычное впечатление о тексте.

«Неосуществлённое входит в общий баланс осуществления целого и часто бывает ближе к сердцу его, как первый набросок может быть ближе к цели, чем законченная картина», – писал Лифшиц в конце жизни.

К Монтеню у Михаила Александровича было особое отношение, как и к породившей его эпохе, которой удалось пройти между молотом и наковальней истории. У французского писателя Лифшиц находит стиль мышления, в определённой мере более широкий и свободный, чем логика «сумрачного германского гения» Гегеля.

Мих. Лифшиц

С. 11 – страница рукописи Мих. Лифшица «Монтень. Выписки и комментарии. 1930-е гг.», глава l-ая, начало ll-ой главы.

Мих. Лифшиц. Монтень. Опыты
Том первый. Книга первая

Пер. В. Руднева

От автора к читателю (1 марта 1580 г.). Представление об естественном состоянии свободы:

«Я хочу показаться на глаза в своём самом простом, естественном и обыденном виде, непринуждённо и безыскусственно, ибо я рисую самого себя. Но и недостатки предстанут здесь как живые, а также и мой естественный облик, насколько это позволяет уважение к публике. Если бы я принадлежал к одному из тех народов, которые, как говорят, до сих пор ещё живут в сладостной свободе первоначальных законов природы, то, уверяю тебя, я с большой охотой нарисовал бы себя целиком и совершенно голым».

Глава I
Различными средствами достигается одинаковая цель

Сострадание и уважение. Не добившись своим обращением первого, можно часто добиться того же, заставив себя уважать, т. е. идя наперекор. Монтень более склонен к «состраданию», чем к «уважению» (вопреки идеям стоиков). Это – черта простонародная. Хотя народ способен иногда и уважать того, кто идёт ему наперекор:

«Можно сказать, что восприимчивость к состраданию есть признак слабости, добродушия и мягкости, откуда и проистекает, что натуры более слабые, каковы женщины, дети и простонародье, наиболее этому подвержены; если же человек, презирая слёзы и жалобы, движим только уважением к священному образу добродетели, то это есть признак души сильной и неумолимой, любящей и почитающей упорную мужественную твёрдость. Тем не менее, и в душах не столь благородных удивление и восхищение могут вызвать подобное же действие; свидетельство тому – фивский народ: возбудив уголовное преследование против своих начальников за то, что они продолжали оставаться у власти долее предписанного и установленного для них срока, он с большим трудом помиловал Пелопида, который был подавлен тяжестью этих обвинений и для своей защиты прибегал только к просьбам и мольбам; между тем те же фивяне не решились даже притронуться к баллотировочным шарам, чтобы судить Эпаминонда, который величественно говорил о свершённых им деяниях и упрекал народ с гордым и вызывающим видом; они удалились с собрания, восхваляя возвышенное мужество этого человека¹».

По-видимому, масса способна испытывать изумление перед доблестью, чаще всего жалость, а иногда и то и другое вместе.

«Поистине, изумительно суетное, непостоянное и колеблющееся существо – человек: трудно установить относительно него какое-либо постоянное и неизменное суждение…»

Жестокость завоевателей, которых иногда не останавливает ни жалость, ни уважение.

Итак – непостоянство человека и отсутствие прочной истины.

Глава II
О скорби

«Я принадлежу к людям, наименее подверженным этой страсти, не люблю и не уважаю её, хотя весь свет стремится, как бы по заказу, окружить её особым почётом, облекает её в одеяния мудрости, добродетели, совести: глупое и чудовищное разукрашивание! Итальянцы окрестили её более подходящим именем «злобы»², ибо это качество всегда вредоносное, всегда безрассудное; и, как чувство трусливое и низменное, стоики воспрещают скорбь своему мудрецу».

Здесь Монтень, отвергающий (гл. 1) стоическое пренебрежение к жалости, берёт у стоиков отвращение к скорби.

Высшая форма скорби переходит в равнодушие. Высшая скорбь неизобразима. Ниобея превращается в камень, вследствие этого способность испытывать скорбь, плакать и т. д. есть уже некоторое облегчение, «освобождение от пут».

Вообще сильное чувство переходит в бесчувствие, в изнеможение. Пример – «ледяной холод», охватывающий влюблённых под влиянием крайней пылкости. «Лишь умеренные страсти в состоянии мы вкушать и переваривать». Смерть от радости и т. п.

«Я мало подвержен этим неистовым страстям; моя восприимчивость от природы груба, и чем более я размышляю, тем более она обрастает корой и притупляется».

Итак – переход из одной противоположности в другую в случаях крайней резкости чувства. Лишь среднее поддаётся человеческому восприятию вообще. Необходимость известной грубости и невосприимчивости. Переход излишней утончённости и развития чувств в недостаток.

Глава III
Наши душевные движения увлекают нас за пределы нас самих

«Те, которые обвиняют людей в том, что они всегда жадно устремлены к будущему, и учат нас держаться благ настоящего и довольствоваться ими, ибо грядущее так же мало находится в нашем обладании, как и прошлое, затрагивают одну из самых распространённых человеческих ошибок, если только позволительно назвать ошибкой вещь, на которую наталкивает нас сама природа, с тем, чтобы мы продолжали её дело; природа внедряет в нас, наряду с прочим, это ложное воображение, более заботясь о наших действиях, чем о нашем познании. Мы никогда не находимся у себя: мы всегда вне себя: опасение, желание, надежда бросают нас в будущее, лишают способности ощущать и созерцать то, что есть, ради удовольствия забавляться тем, что будет, быть может, даже тогда, когда нас уже не будет. Calamitosus est animus futuri anxius³».

Выход за пределы нас самих есть ошибка, но она вложена в нас природой, которая заботится о наших действиях. Эта ошибка нужна для продолжения дела природы. Но можно привести её к менее опасному виду:

«Вот великая заповедь, на которую часто ссылается Платон: «Делай своё дело и познай себя». Каждая из двух частей этого предписания объемлет наш долг целиком и вместе с тем объемлет другую часть. Тот, кто захочет делать своё дело, увидит тотчас же, что первая его задача – это узнать, что он такое и что ему свойственно; а кто познал себя, не примет уже чужое дело за своё; он прежде всего любит и совершенствует себя, отвергая всякие излишние занятия, бесполезные мысли и предложения…»

Делай своё дело, но не обманывайся, не заглядывай слишком далеко, и ты будешь делать своё дело ещё лучше, чем раньше. Итак – разумная умеренность стремления так же необходима для продолжения дела природы, как и само стремление. Наоборот – чрезмерное забвение настоящего вредно для той же непрерывности развития. Идеал равномерного движения.

После смерти должно совершиться правосудие. Стремление к одностороннему прославлению монархов после их смерти несправедливо (хотя при жизни их им следует подчиняться). После смерти наше дело кончено. И здесь не должно быть исключений. Народ, терпевший дурного короля, должен быть вознаграждён за это, а его господин наказан в мнении людей.

«Среди правил, касающихся усопших, мне кажется наиболее обоснованным то, которое предписывает обсуждать деяния государей после их смерти⁴. Воля государей стоит наравне с законами или даже господствует над ними; ту власть, которой правосудие лишено по отношению к ним самим, справедливо предоставить ему по отношению к их доброму имени, достоянию их преемников, – вещь, которую мы часто предпочитаем самой жизни. Это обычай, чрезвычайно полезный для тех народов, у которых он соблюдается, и желательный для всех добрых государей, которые иначе могли бы пожаловаться на то, что их память и память дурных государей окружается одинаковым почётом. Оказывать покорность и повиновение мы обязаны в равной степени всем королям, ибо это относится к их сану; но уважение, а тем более любовь мы должны питать только к их добродетели. Ради государственного порядка будем терпеливо сносить их, недостойных, скрывать их порок, поддерживать нашим одобрением их безразличные деяния, пока их авторитет нуждается в нашей поддержке; но раз окончена наша связь с ними, нет основания отказывать справедливости и нашей свободе в праве выразить наши истинные чувства; в особенности, не следует лишать добрых подданных славы почтительных и верных слуг господина, недостатки которого им были хорошо известны; этим и потомство было бы лишено столь полезного примера. И те, которые в уважение к каким-либо личным обязательствам несправедливо прославляют память государя, не заслуживающего похвалы, удовлетворяют справедливости частной за счёт справедливости общественной. Тит Ливий правильно говорит, что «язык людей, воспитанных в монархии, всегда полон пустого чванства и ложных свидетельств»⁵. Каждый стремится поднять своего монарха на высшую ступень значения и державного величия…»

Своеобразный демократизм в духе греческого равенства перед лицом Аида; чувства, выраженные здесь, вполне народны и выдержаны в обычном для Монтеня духе умеренности и подчинения, сознания собственного достоинства и сознания относительности всякого величия. Итак – для Монтеня, по крайней мере, в идеальном мире славы, господствуют справедливость и равенство, оценка не по занимаемому месту, а по личным заслугам и добродетелям, что неприменимо в самой исторической жизни народов. Он осуждает спартанцев за чрезмерные проявления скорби после смерти царя и обычай восхвалять его независимо от личных достоинств умершего.

«Никто не может быть назван счастливым, пока он не умер», сказал Солон. Но когда человек умер, он уже не может быть счастлив. «Не лучше ли было бы поэтому Солону сказать, что человек никогда не может быть счастливым, ибо он смог бы стать таковым лишь после того, как уже перестал существовать».

С особенным неудовольствием отзывается Монтень о тех, кто слишком заботится о своей земной карьере после смерти, о церемониях погребения и т. д., и вообще о всех, кто не может понять, что после смерти он уже не существует. Впрочем, эти люди счастливы в своём заблуждении.

Мимоходом высказывается он о своём политическом идеале:

«Я почти готов проникнуться непримиримой ненавистью ко всякому народоправству, хотя эта форма правления представляется мне самой естественной и правильной, когда вспоминаю о бесчеловечности и несправедливости афинского народа, который приговорил к смерти без помилования, не пожелав даже выслушать оправдания, своих храбрых военачальников, вернувшихся после выигранной ими у лакедемонян морской битвы близ Аргинусских островов, – самой упорной и жестокой из всех битв, какие когда-либо выдержали морские силы греков. Вина осуждённых состояла в том, что после победы они действовали, как того требовала военная обстановка, вместо того, чтобы остановиться собирать тела своих убитых и предавать их земле».

Впрочем, нужно понимать, что этот идеал имеет теоретический характер, так же, как посмертная справедливость.

Глава IV
Как душа обращает свои страхи на ложные предметы за неимением настоящих

К эстетике Монтеня:

«И в самом деле, подобно тому, как, подняв руку для удара, мы чувствуем неудовольствие, если удар наш ничего не встречает и падает в пустоту; подобно тому, как открывшийся перед нами вид будет приятен лишь в том случае, если взор наш не теряется в неопределённом пространстве, но встречает на подходящем расстоянии холм, на котором он может задержаться…»

Старинное пластическое воззрение. Против бесконечного, бесцельного, беспредметного блуждания взора в пространстве. Требование определённости, законченности, успокоения.

Чтобы разрядить свои чувства, мы прибегаем к самым разнообразным предметам, изливаем своё горе или нежные чувства каким угодно способом, лишь бы остаться в бездействии. Насмешки над чрезмерным гневом и тщеславием великих мира сего, разнообразные примеры.

Глава V
Должен ли начальник осаждённой крепости выходить для переговоров

Глава посвящена выяснению вопроса о том, допустима ли хитрость на войне. Не всё ли равно, как победить? Как правило, выходить из крепости не надо, это опасно; но бывают случаи, когда переговоры приводят к лучшему.

«Я вообще легко доверяюсь людям; но мне трудно было бы это сделать, если бы имелся повод думать, что я поступаю так в силу безвыходности положения, скрепя сердце, а не по свободному желанию, из доверия к добросовестности других людей».

Глава VI
Час переговоров – опасный час

Основное содержание главы: в наше время, весьма далёкое от честности, не следует доверять друг другу, особенно во время переговоров. Впрочем, и древние нередко считали, что зло, причиняемое неприятелю, выше справедливости. «Война естественно имеет много привилегий над разумом и в ущерб ему». Однако существуют известные правила честности, впрочем, весьма условные.

Глава VII
О том, что наши поступки надо судить по нашим намерениям

Ложное осуществление обязательства, при одновременном обходе его посредством уловки, непростительно. Неосуществление данного обязательства в силу фактической невозможности равносильно осуществлению.

Рассуждения и примеры примыкают к рыцарскому правилу доверия, высказанному Монтенем в конце главы пятой. Истинно аристократического в области понимания чести у Монтеня вообще очень много. И это совмещается с осмеиванием крайностей спеси, чванства, тщеславия, фразёрства и прочих исторических добродетелей шляхетства. Истинно аристократическая умеренность «порядочного человека» является, таким образом, шагом к республиканскому рыцарству буржуазной демократии, к идеалу общественного равенства и даже к кантовскому закону субъективной морали. Но ступень эта по-своему выше последующей. Субъективная мораль позднейшей буржуазной идеологии заключает в себе гораздо меньше истинно человеческих черт. В ней заключён нравственный иезуитизм, приводящий к полной бесчеловечности, к самообожанию субъекта, полуангела, полузверя, к идеалистическому, высокопарному оправданию чистотой намерений всякой гнусности в мире. Эту глубокую внутреннюю непорядочность буржуазного самосознания, субъекта, ограниченного буржуазным кругозором, заметил и прекрасно изобразил Констан в своём «Адольфе».

Ещё несколько тонких замечаний. Жить надо так, чтобы не откладывать ни добра, ни зла, ни воздаяния, ни мести на время своей смерти. «Я, насколько могу, остерегусь, чтобы смертью своей не сказать чего-нибудь такого, что не было раньше сказано моей жизнью». Тот, кто поступает иначе, мало заботится о своей чести.

Глава VIII
О праздности

«Подобно тому, как пустующие земли, если они жирны и плодоносны, обильно зарастают сотнями тысяч сортов диких и бесполезных трав, и, чтобы держать их в надлежащем состоянии, их надо обрабатывать и засевать определёнными полезными для нас семенами; и подобно тому, как женщины, предоставленные самим себе, могут произвести только бесформенные груды мяса, а чтобы создать хорошее и естественное поколение, нуждаются в семени со стороны, точно так же и наши умы: если мы не займём их определёнными предметами, которые их ограничивают и держат в узде, они беспорядочно кидаются туда и сюда по беспредельному полю воображения».

«Ум, перед которым не поставлено никакой цели, теряется, ибо, как говорится, быть везде – значит не быть нигде».

Quisquis ubique habitat, Maxime, nusquam habitat⁶.

Химеры, чудовищные фантазии, всякие бредни – результаты праздности и беспредметной деятельности ума. Итак – ограничение, узда необходимы. Но, по-видимому, ограничения внутреннего, свободного порядка.

Глава IX
О лжецах

Монтень признаётся в исключительной слабости своей памяти, но это, в сущности, лишь способ нападения на людей, которые не видят различия между памятью и рассудком.

«Прекрасная память охотно соединяется с шаткими суждениями. По мере ослабления памяти могут возрастать другие способности. В недостатке памяти заключена опора для исправления худшего недостатка – самомнения. Слишком развитая память мешает краткости речи и глубине суждения. Есть и другие достоинства плохой памяти, среди которых – неспособность запомнить все обиды, понесённые нами».

Разница между ошибкой и ложью. Лгать трудно, лучше выдумать всё целиком, чем искажать истину по частям. В последнем случае память легко может изменить. Истина крепче сидит в нашем сознании, запечатлеваясь в памяти первой.

«В самом деле, ложь есть гнусный порок: мы являемся людьми, мы связаны друг с другом только благодаря слову. И если бы мы сознавали весь ужас и всю тяжесть этого порока, мы преследовали бы его более жестоко, чем все прочие преступления. Я нахожу, что обычно любят наказывать детей по пустякам, за невинные прегрешения и мучат их за преходящие проступки, которые не производят впечатления и не оставляют последствий. Только лживость и, в несколько меньшей степени, упрямство кажутся мне такими пороками, с зарождением и развитием которых надо вести беспощадную борьбу; они растут вместе с людьми; и раз язык вступил на путь лживости, поразительно, до какой степени невозможно совлечь его с этого пути; оттого-то и происходит, что мы видим порядочных людей, подверженных этому пороку и порабощённых им».

Глава X
О речи быстрой и медленной

«Производить свои операции быстро и внезапно свойственно преимущественно логическому суждению. Однако и тот, кто остаётся совершенно немым, если не имеет досуга, чтобы подготовиться, и тот, кто вовсе не нуждается в досуге для подготовки, представляют одинаково редкие исключения».

Иногда раздражение во время речи делает нас красноречивыми. Часто без предварительного обдумывания мы говорим лучше. Произведения, создаваемые преимущественно усидчивым трудом, «воняют маслом и лампой». Излишняя напряжённость создаёт помехи и препоны. Нужно, очевидно, нечто среднее.

«Что касается того свойства натуры, о котором я говорю, то случается и так, что оно не требует потрясения и раздражения сильными страстями, как гнев Кассия (ибо это душевное движение всё же слишком грубо), душа хочет не сотрясения, а возбуждения; она хочет, чтобы её подогревали и подбадривали посторонние впечатления, внешние и неожиданные; если она остаётся наедине сама с собой, она замирает и томится; возбуждение – её жизнь и её благодать».

«Устное слово стоит больше, чем написанное, если только можно сравнивать по стоимости то, что не имеет никаких цен».

Глава XI
О предсказаниях будущего

Выпады против желания нашего знать будущее. Роль случая, правота иррационального, жребий:

«Я предпочёл бы руководиться в своих делах скорее жребием, бросанием костей, нежели грёзами подобного рода. И в самом деле, во всех республиках жребий пользовался значительным авторитетом. Платон в том идеальном благоустройстве, которое он измышляет по своему желанию, устанавливает решение многих важных дел по жребию; он хочет, между прочим, чтобы по жребию совершались браки между добрыми гражданами, и придаёт такое большое значение этому случайному выбору, что дети, рождённые от таких браков, должны воспитываться внутри страны; а те, которые рождены дурными гражданами, изгоняются; однако, если случится так, что кто-либо из этих изгнанников, подрастая, будет подавать хорошие надежды, он может быть возвращён обратно; равным образом, может быть изгнан тот из оставленных, который в юности будет подавать мало надежд».

Люди, потерпевшие от общественных смут, отбрасывая собственный рассудок, охотно предаются всяческим суевериям. Осуждение пророческой фантастики. Однако: демон Сократа представлял собой слепо действующее побуждение воли, возникавшее в нём без какого-либо сознательного обсуждения; и является правдоподобным, что в душе, столь возвышенной, как у него, и подготовленной непрерывным упражнением в мудрости и добродетели, эти порывы, хотя необдуманные и непереваренные, были всегда значительны и достойны того, чтобы им следовать. Каждый до некоторой степени чувствует в себе возбуждающую силу такого внезапного, резкого и неожиданного мнения; я склонен придать ему известный авторитет, придавая весьма мало авторитета нашему благоразумию; среди этих наитий мне случалось иметь столь же слабые по логическому обоснованию, сколь мощные по способности убеждать или разубеждать, – как это обыкновенно бывало и у Сократа⁷; когда я позволял им увлечь себя, это приводило к таким удачным и полезным результатам, что в них нельзя не видеть чего-то вроде божественного вдохновения.

Итак: суеверие – это отказ от рассудка и потому заслуживает осуждения. Но одновременно оно является также преувеличением его прав, его претензий и потому также заслуживает осуждения. Переход рассудка в ложную фантастику и разумное содержание истинного наития. Мысль, претерпевшая дальнейшее развитие; но у Монтеня интересна своеобразная историческая форма, когда критика чрезмерных претензий рассудка непосредственно и наивно совпадает с критикой средневекового суеверия. Этого нет и не может быть у просветителей, и только диалектика в конце XVIII и начале XIX столетия путём сложного хода мысли возрождает эту «борьбу на два фронта».

Глава XII
О твёрдости

Эта глава направлена фактически против стоицизма и написана не с точки зрения мудреца-героя, а с точки зрения человека обыкновенного. Однако мудро понятый стоицизм признаётся необходимым дополнением к материальному признанию нашей слабости:

Решительность и твёрдость вовсе не требуют того, чтобы мы не избегали, поскольку это для нас возможно, угрожающих нам зол и неприятностей; а следовательно, мы отнюдь не должны жить под постоянным страхом внезапного наступления бедствий. Наоборот, все честные средства, способные обезопасить нас от зол, не только дозволительны, но и похвальны. И роль твёрдости состоит главным образом в том, чтобы стойко переносить неприятности, от которых нет избавления. Подобным же образом, нет такой телесной изворотливости и таких движений вооружённой руки, которые мы сочли бы дурными, раз они служат для того, чтобы защитить нас от удара, который нам наносят.

Этика Монтеня, направленная против фантастической этики средневекового рыцарства, содержит в себе уже заранее и критику буржуазного кантовского морального стоицизма. В главе XIV за более трудными поступками, требующими большой стойкости, признаётся определённое преимущество. Любопытно, что в примерах преобладают боевые случаи с огнестрельным оружием: пушками и мушкетами.

Глава XIII
Церемония встречи королей

Довольно старое правило:

Общим правилом для всех собраний является также то, что низшие должны являться первыми, в то время как людям более видным приличествует скорее заставить себя подождать.

Маргарита Наваррская полагала, что дворянину вежливее поджидать короля дома, чем идти к нему навстречу: можно разминуться.

Свободное соблюдение светских правил: Не только каждая страна, но даже каждый город (и каждая профессия) имеют свои особые правила учтивости. Я в детстве был достаточно старательно вышколен в этом и жил в достаточно хорошем обществе, чтобы быть невеждою в правилах нашей французской учтивости, и я мог бы даже обучать им. Я люблю им следовать, но не с такою робостью, чтобы тем самым стеснять свою жизнь: они имеют некоторые стеснительные формы, и если мы опускаем эти последние сознательно, а не по ошибке, от этого любезность наша ничуть не проигрывает. Я часто видал людей, невежливых вследствие чрезмерной вежливости и несносных своей учтивостью. За всем тем, наука о том, как вести себя, – это очень полезная наука. Она, подобно привлекательности и красоте, является первейшим связующим средством в обществе и содружестве, а следовательно, открывает нам возможность поучаться примерами других и самим подавать пример для использования, если только у нас есть что-либо поучительное и достойное подражания.

Глава XIV
О том, что вкус добра и зла зависит в значительной мере от того мнения, какое мы о них имеем

Относительность добра и зла. Зло и страдание, нищета – всё это или прямо зависит от нашего мнения, а не от самого себя, или может быть изменено нами, нашим сознанием (что сводится к тому же). Доказательства: мы чувствуем различно, мудрецы и простой народ не боятся смерти.

Однако оставим в стороне этих прославленных мужеством людей. Феодор ответил Лизимаху, угрожавшему его убить: «Это будет знатный удар, ты сравняешься по силе со шпанской мухой». Большинство философов намеренно предваряли или ускоряли свою смерть.

А сколько мы видели людей из народа, которые, когда их вели на смерть, – и не просто на смерть, но на смерть, сопряжённую с позором, а иногда и с тяжкими муками, – обнаруживали, одни из упорства, другие в простоте своего сердца, такую твёрдость, что нельзя было заметить никакой перемены в их обычном поведении? Они устраивали свои домашние дела, давали поручения своим друзьям, пели, обращались к народу с поучениями и разговорами, вставляя даже иногда несколько слов для смеха, пили за здоровье своих близких, не хуже Сократа. Множество примеров великолепного простонародного презрения к смерти и отсутствия боязни перед ужасами религии. Способность выносить страдания зависит от обстоятельств. Мы способны преодолевать даже боль, если свободны от страха смерти. Если мы страдаем, то именно вследствие непривычки находить критерий добра и зла в себе самих. Надо изучить не только наше тело, но и нашу душу, используя нужные уловки. Тело то в большей, то в меньшей степени, но всегда стремится в одну и ту же сторону, имеет одну и ту же склонность; душе свойственно всевозможное разнообразие форм, и в каком бы состоянии она ни находилась, она приспособляет к себе чувствования нашего тела и все другие проявления нашей жизни; поэтому надо её изучить и исследовать, пробуждая скрытые в ней всемогущие силы. Нет такого аргумента, такого предписания или такой силы, какие могли бы противостоять её стремлению и её воле. Из стольких тысяч уловок, находящихся в её распоряжении, дадим ей ту, которая ведёт к нашему сохранению и спокойствию; и тогда мы не только будем укрыты от всякого рода обид, но даже, если она того пожелает, испытывая обиды и страдания, будем чувствовать себя награждёнными и польщёнными.

Она умеет использовать все различия: ошибки, сновидения служат ей, давая надёжные средства обеспечить нам покой и довольство. Легко заметить, что наши страдания и наши желания обостряются вследствие вмешательства разума. У животных, разум которых находится под спудом, телу предоставляется чувствовать свободно и непосредственно, и потому чувства каждого вида животных почти одинаковы, как это показывает сходство их проявлений и производимых ими движений. Если бы мы не нарушали тех правомочий, какими в этом отношении снабжены наши члены, то, надо думать, это было бы для нас всего лучше, ибо природа, конечно, справедливо и в меру оделила их способностью и к наслаждению, и к страданию; да и не может быть несправедливо то, что всем обще и у всех одинаково. Но раз мы уже освобождены от этих правил и отданы на произвол наших необузданных фантазий, то постараемся по меньшей мере направить их в сторону, наиболее приятную.

Итак, первоначальная примитивная мера наслаждения и страдания дана природой. Только развитие нашего сознания производит раскол между «мнением» и реальностью. Жизнь, доставляя нам больше наслажденья, становится для нас ужаснее. Освободившись от природного равенства животных, мы впадаем в гибельную неодинаковость чувств. Нужно найти способ к сближению души и тела, направить нашу фантазию в наиболее выгодную для нас сторону.

Платон⁸ опасается нашей чрезмерной восприимчивости к страданию и наслаждению, тем более, что она слишком тесно связывает нашу душу с телом; я бы сказал, наоборот, что она слишком разъединяет душу и тело и отдаляет их друг от друга.

Подобно тому, как враг наседает на нас смелее, когда мы обращаемся в бегство, точно так же и болезнь становится дерзновеннее, когда видит, что мы трепещем перед ней. Она ведёт себя гораздо скромнее с тем, кто не поддаётся ей; надо противиться ей и бороться с ней. Отступая перед нею и очищая ей дорогу, мы сами призываем и навлекаем на себя грозящую нам гибель. Как тело укрепляется в борьбе, так и душа.

«Мнение – могучая сила, дерзновенная и безмерная».

Это положение Монтень подкрепляет десятками примеров, показывает относительность точек зрения. Примеры его доказывают большей частью возможность идти наперекор нашей слабости, вследствие героизма, тщеславия или какой-нибудь другой причины. Таким образом, здесь уже содержится истина просветителей «мнения правят миром», распадающаяся на два элемента: а) извращения первоначальной простоты, б) способность противостоять самому себе. Как привести наше мнение в гармонию с объектом? – вот вопрос, который занимает уже Монтеня.

От просветителей Монтеня отличает гораздо более глубокое понимание того, что существующая дисгармония связана с историческим развитием самосознания. Признавая разнообразие и относительность точек зрения, просветители, в соответствии со своим познавательным объективизмом, искали некоего естественного мнения, исходили из абстрактного противопоставления истины и заблуждения. Развитие сознания было для них благом, противостоящим совокупности всех ошибок и блужданий фантазии и чувства. Для Монтеня характерно более диалектическое, более историческое понимание трагедии субъекта и объекта. Хотя он и признаёт преимущество природного состояния, но этот естественный идеал не является у него абстрактной программой. Для Монтеня решение вопроса содержится в самом скептицизме, или, иначе, – его скептицизм совпадает с проповедью гармонии субъекта и объекта. Монтень не знает абстрактного «естественного мнения», понятия естественной ценности, естественной полезности вещей. Не полезность, а труд является критерием ценности, добра и зла. Не естественное, а человеческое, субъективное начало. Добро измеряется трудностью преодоления соответствующего зла. У Монтеня нет того распада на трудовую и «естественную» стоимость, который характерен так или иначе для XVIII века. Вот политическая экономия Монтеня:

«Что наше мнение даёт цену вещам, видно из того, что имеется большое количество таких вещей, в которых мы ценим не столько их, сколько нас самих; мы обращаем внимание не на их качество или пользу, а только на то, чего стоило нам добыть их, словно это составляет часть их собственного существа, и называем их ценностью не то, что они нам приносят, а то, что мы им приносим. Отсюда я делаю вывод, что мы очень экономно распоряжаемся нашими затратами; мы придаём им значение в зависимости от того, насколько они тяжелы, и именно потому, что они тяжелы. Наше мнение не допускает здесь бесполезных издержек. Уплаченные при покупке деньги определяют цену алмаза, трудности достижения – цену добродетели, скорбь – цену благочестия, болезнь – цену медицины».

Таким образом, субъективность оценки является у Монтеня объективно-исторической. Его идея состоит в том, что в нашем мире всё обменивается «так на так». Всё эквивалентно. За благо нужно заплатить трудом и страданием. В этом и состоит исторически-возможная гармония. Предполагая пропорцию оплаты величиной неизменной, Монтень приходит к выводу, что нужно меньше заботиться о количестве благ для того, чтобы уменьшить трудности и страдания. Он решительно против накопления. Богатство приводит к своей собственной противоположности. «На мой взгляд, все денежные люди скупы». «Не нужда, а скорее изобилие порождает скупость». Богатство не спасает от бедности. «Нужда в недрах богатства – худшее из зол», – говорит Сенека. Вместе с богатством растут необеспеченность и затруднения: