Kitobni o'qish: «250 дней в царской Ставке. Дневники штабс-капитана и военного цензора, приближенного к высшим государственным и военным чинам»

Name: 250 дней в царской Ставке. Дневники штабс-капитана и военного цензора, приближенного к высшим государственным и военным чинам
Author: М. К. Лемке
ISBN: 978-5-227-10808-1

М. К. Лемке

Shrift:

Михаил Константинович Лемке

О дневнике

О времени пребывания моего в строю (с августа 1914 по сентябрь 1915 г.), до перевода в Ставку, рассказано совсем вкратце, в той мере, которая, кажется мне, необходима, как некоторое введение. Детали заурядной жизни и работы в составе обыкновенной ополченской пешей дружины, а потом – одного из сотен третьеочередных пехотных полков в данный момент не заслуживают, конечно, особого внимания. Сейчас важно, во-первых, широкое ознакомление и специальное изучение основных явлений недавней и все еще не затихшей беспримерной войны, во-вторых, понимание всех пружин правившего тогда нами механизма, в-третьих, усвоение характеристики, с одной стороны, главных героев и персонажей, с другой – типичных черт общей физиономии бесчисленных статистов трагедии «Падение Российской империи».

Получив назначение в Ставку Верховного главнокомандующего, в этот сложнейший узел нервной системы армии и страны, я дал себе слово во что бы то ни стало использовать там свое положение прежде всего аккуратным и систематическим ведением детального личного дневника при пристальном наблюдении всего происходящего вокруг. Помимо моего будущего служебного положения, в котором, при всей его иерархической незначительности, я предвидел, однако, непосредственные сношения с высокими чинами, этому решению способствовало также сознание лежавшего на мне долга – долга человека, по специальности историка, понимавшего громадную важность задуманного им живого исторического документа и знавшего, как ограничено в конце концов число подобных письменных отражений лихорадочной деятельности и суеты военного времени. Наши предыдущие войны были лучшим тому доказательством: мемуарное их описание крайне скудно.

И действительно, с первого дня прибытия в Ставку я был верен своему слову и с систематической аккуратностью и точностью ежедневно записывал все, что удавалось узнать за день.

Материалами для меня служили прежде всего бесчисленные документы, проходившие через или около меня, чаще же (и в очень большом числе) попадавшиеся мне под без устали искавшую их руку. Все они тщательно копировались, когда на месте, в Управлении же, когда дома, когда в театре, в ресторане, на дежурстве в аппаратной секретного телеграфа (больше всего) и т. п. Вторым источником были ежедневные беседы с самыми различными по своему положению людьми, хорошо знавшими то, что ставилось предметом умышленно направлявшегося мною разговора, причем я видел и знал – знаю и теперь, – что говорившие со мной никогда и не подозревали, с какою целью я затрагивал ту или другую тему. Каждая беседа (часто после все-таки необходимой проверки) записывалась мной по возможности немедленно по ее окончании, причем иногда сначала лишь наскоро, в наиболее существенной части, с различными пометками и особыми значками, развертывавшимися уже позже, вечером или ночью, когда преимущественно и писался дневник.

Все такие записи, которыми иногда были буквально переполнены мои бесчисленные офицерские карманы, расшифровывались дома, на покое, за несколькими запорами входных дверей, и вместе с копиями документов вносились в очередную тетрадь. А так как я твердо поставил себе за правило не ложиться спать раньше, чем кончу запись всего истекшего дня, то утром моя незагроможденная память была опять готова к восприятию новых сведений и впечатлений. Заполненные тетради отсылались в Петербург, где и хранились в надежном месте.

Вполне ясно понимая весь риск такого своего неслужебного занятия, я в самом же начале основательно пригляделся к мерам наблюдения за каждым из нас и, когда понял, что и в Ставке все делалось по-русски, спустя рукава и только формально, стал смелее, чем достиг возможного максимума в выполнении своей цели, увеличивая, конечно, степень риска и тяжесть грозившей мне кары.

Обе революции сделали теперь возможным осуществление мысли об издании дневника, которое при Николае II было так невероятно в России. Шипящие враги социализма и «историки» особого типа, занятые не столько наукой, сколько более или менее искусно замаскированным протестом по адресу русской революции вообще, а также все те, кому лично неприятна будет эта книга, найдут, конечно, несвоевременным такое «раннее» ее появление на свет; им так хотелось бы выдержать подобные материалы в надежных подвалах безгласия, дав книге время потерять всякую остроту бьющейся жизни. Но я полагаю, что единственным мерилом срока такой выдержанности дневника должна быть первая возможность опубликования его без каких бы то ни было сокращений и искажений.

Я, впрочем, не преувеличиваю значение своей книги. Это – только материал для истории, но тот весьма разнообразный, пульсирующий и достоверный материал, без которого ни один историк великой европейской войны, да и всякий другой, захотевший изучить жизнь России за последние годы царского владычества, не сможет осознать многого, не отразившегося в документах мирных и военных архивных хранилищ, – тем более что, как известно, в периоды Февральской и особенно Октябрьской революций 1917 г. немало важных документов общегосударственного и чисто военного характера было «предусмотрительно» уничтожено и в Петербурге, и в армии и, следовательно, исчезло бы навсегда для истории, если бы некоторые из них не были своевременно мною скопированы.

Тщательно избегая субъективизма, я, конечно, не мог не отразить в известной доле своего внутреннего «я» на страницах собственного дневника, потому что он, как и всякий вообще дневник, есть отражение фактов, мыслей и чувств в сознании и сердце живого человека. Важно только, чтобы и такой вполне естественный субъективизм не диктовался личными отношениями, не был данью привязанности или вражды, симпатии или антипатии. Последнего я избежал без всяких, как мне кажется, усилий, потому что смотрел на свой труд как на отчет перед собственной совестью. Большей объективности, вернее – отсутствию излишней субъективности, немало способствовало и мое весьма скромное и притом совершенно стороннее положение в армии. Оставив военную службу, по убеждению, молодым офицером в 1898 г. и будучи затем в течение почти двадцати лет человеком, по своим склонностям и деятельности совершенно чуждым всему военному миру, я, естественно, не мог иметь в нем ни соперников, ни врагов, ни друзей.

Я ни на минуту не забывал, что моя роль – преимущественно роль фотографа и фонографа, и только иногда не чувствовал сил отказаться от роли ретушера и даже публициста. И если все-таки Дневник является сплошным обвинительным актом самодержавия и бюрократизма; если он выявляет преступную негодность всех их сознательных и бессознательных слуг; если темное заслоняет в нем светлое и если, наконец, надежды буржуазии, в прямом значении этого слова, на некоторые переделки в политическом и социальном строе России представляются беспочвенными до полной очевидности, – то могу уверить читателя, что, относясь вполне трезво к своей задаче, я весьма внимательно следил за собой и всегда соблюдал основное требование к такого рода историческим источникам – правдивость и искренность.

Здесь, как и в жизни, важное перемешано с мелочами, значение которых не всегда и не сразу может быть оценено тем, кто смотрит на них предвзято или недостаточно широко. Для истории нет лишних или ненужных фактов; каждый из них проливает свет на ту или другую сторону вопроса или мысли, лица или события и, будучи не замеченным или не оцененным десятью читателями, будет важен для одиннадцатого.

Документы, приведенные в кавычках, совершенно точно соответствуют подлинникам. Когда мною сокращались некоторые места, которые, не имея фактического содержания, были в подлиннике гораздо пространнее и требовали купюр при снятии мною копии (если я оказывался в такой обстановке, что должен был успеть сделать ее в несколько минут), то такие сокращения производились преимущественно за счет многоэтажных канцелярских форм, повторений и т. п. В каждом подобном случае я очень внимательно относился к сохранению основного содержания и тона документа, хотя и не приводил его в кавычках. Очень пространные документы, данные (без кавычек) под особым заглавием, приведены, разумеется, не менее точно.

Масса данных мной материалов иногда все-таки не исчерпывает затронутых ими вопросов; мною не всегда даны даже все самые важные и интересные, но зато дано все, что я мог достать – иногда с громадными усилиями и всегда с большим риском лично для себя.

Решив принять предложение об издании дневника, я не счел возможным вносить в него какие бы то ни было изменения или поправки, кроме простого иногда переноса записей из одного дня в другой, без чего и вообще нельзя было бы обойтись, имея в виду более позднее иногда получение некоторых сведений о ранее происшедших фактах, изложенных мной в своем месте короче и с меньшей точностью. То же надо сказать и о стиле. Он вообще неровен, часто неладен, почти весь требовал бы литературной отделки, но и к ней я прибег только там, где торопливая запись могла остаться вовсе непонятной стороннему читателю. Во всем остальном стиль дневника должен, кажется мне, остаться неприкосновенным.

Многие из названных мной лиц сошли теперь в могилу, многие умерли в моих глазах граждански, бросившись в разные «патриотические» попытки «спасения» России от совершенно неизбежной для нее социальной революции, но в отношении тех и других я все-таки не посягнул на перелицовку своих записей, добросовестно и по крайнему разумению сделанных в другое время и при других исторических условиях. Дневник, кажется мне, должен остаться отражением именно своих дней, не претерпевая перемен соответственно пережитому в последующие годы автором и русским народом. По тому же убеждению я не вступил и на путь заманчивых, казалось бы, позднейших примечаний, которые можно было бы сделать в громадном числе, особенно в отношении характеристики лиц: мне опять-таки хочется добросовестно предстать перед историей с теми самыми записями, которые, верно ли, нет ли, были сделаны в 1914–1916 гг. на основании документов или личных свидетельств, не доверять которым у меня не было тогда никаких оснований.

Наконец, последнее замечание. Я жду особого шипения со стороны жрецов дореволюционного Генерального штаба, которые будут аргументировать (преимущественно, вероятно, в заграничной печати) свое весьма критическое отношение к настоящей книге моей недостаточной подготовкой в военном деле, не давшей-де автору возможности понять многое из наблюдавшегося, читанного и слышанного. Но элевзинские таинства этой всенародно обанкротившейся касты, кажется, уж достаточно скомпрометированы в общем мнении всеми событиями нашей внутренней войны 1917–1920 гг. Наглядная история «патриотических» вождей и их вдохновителей и сподвижников ясно показала, что стоит их «достаточная» военная подготовка на весах жизни и здравого смысла страны. Неизбежность вывода после внимательного прочтения дневника в целом о приближавшейся русской революции – лучшая, мне кажется, защита «профана», искренно, глубоко и убежденно любящего свою родину.

Мих. Лемке 25 августа 1920 г.

1914 год

Июль

12-е, суббота

Сегодня с известием о вчерашнем австрийском ультиматуме стало ясно, что Европа и Россия вступают на путь кровавой войны народов, подобной которой мир еще не видел.

Забастовки в Петербурге принимают характер совершенно неопределенный. Они проходят вяло и очень недружно. Рабочие, сознательные и, казалось бы, осведомленные, говорят, что ничего не понимают и не знают, откуда все диктуется. Очевидно, организаторы вынуждены сидеть в глубоком подполье, и это мешает их понять.

16-е, среда

В обществе настроение двойственное: все крайнее левое не ждет от нашей армии ничего доброго и поэтому склонно приготовляться к приему войск Вильгельма в столицу не позже 1 сентября – это не преувеличено; все остальные преисполнены надежд на быстрый и решительный успех, особенно если оправдаются надежды на активное союзничество Франции и Англии. Я полагаю, что тогда в полгода война будет кончена на погибель Германии. Народ настроен еще более оптимистически и рад свести счеты с немцем, которого давно ненавидит; именно народ знал его всегда с самой неприглядной стороны, как управляющих имениями или помещичьих приказчиков, мастеров и администраторов на фабриках и т. п. Еще со времен крепостного права, когда немцы-управляющие угнетали крестьян, ненависть эта таится, а временами и обстоятельствами то росла, то проявлялась.

17-е, четверг

Вчера Австрия начала бомбардировку Белграда… Каждому ясно, что надежды на мирное урегулирование уже нет. Сегодня столица манифестирует в честь сербов; петербургские немцы, особенно из привилегированных кругов, чувствуют себя на угольях.

18-е, пятница

Вчера в «Собрании узаконений», сегодня в газетах напечатан высочайший указ о приведении на военное положение части армии и флота… Это – ответ Австрии на ее частичную мобилизацию, начатую 15 июля.

Манифестации на улицах местами имеют величественный характер. Все, кроме крайних левых, принимают в них то или иное участие. Царь-немец боится войны и упорно стоит против нее, в особенности в военном совете. В.А. Сухомлинов пугает его возможностью эксцессов в армии и уверяет, что Россия вполне готова. Он сам, по словам одного большого военного, высказал это в статье: «Россия хочет мира, но готова к войне», анонимно напечатанной в услужливых «Биржевых ведомостях» 27 февраля этого года.

Заношу ее, как документ, которому, несомненно, предстоит стать историческим: в случае победы – как прогноз и доказательство знания дела, в случае поражения – как доказательство полной непригодности царских слуг и систематического обмана народа и будущих союзников империи.

«Россия хочет мира, но готова к войне

Мы получили из безупречного источника сведения, не оставляющие сомнения, что Россия, по воле своего верховного вождя поднявшая боевую мощь армии, не думает о войне, не готова ко всяким случайностям.

С гордостью мы можем сказать, что для России прошли времена угроз извне. России не страшны никакие окрики.

Русское общественное мнение, с благоразумным спокойствием отнесшееся к поднятому за последние дни за границей воинственному шуму, было право: у нас нет причин волноваться.

Россия готова!

За последние пять лет в печати всего мира время от времени появлялись отрывочные сведения о различного рода мероприятиях военного ведомства в отношении боевой подготовки войск. И мы не сообщаем здесь ничего нового и неизвестного. В полном сознании великодержавной мощи нашей родины, так нелепо оскорбляемой зарубежной печатью, мы только группируем главнейшее из сделанного по указаниям монарха за это время.

Всем известно, что на случай войны наш план носил обыкновенно оборонительный характер. За границей, однако, и теперь знают, что идея обороны отложена и русская армия будет активной.

Не составляет также секрета, что упраздняется целый ряд крепостей, служивших базой по прежним планам войны, но зато существуют оборонительные линии с весьма серьезным фортификационным значением.

Оставшиеся крепости у России есть полная возможность усилить и довести их оборонительные средства до высшего предела. Некоторые крепости сохранены только для обеспечения известных стратегических и тактических пунктов Западного края.

Офицерский состав армии значительно возрос и стал однородным по образовательному цензу, весьма поднятому сравнительно с прежним. Нынешний офицер получает не только военные знания, но и военное воспитание. Законопроект о прапорщиках запаса решает вопрос о качестве запасных офицеров. Прапорщики запаса на практике исполняют обязанности и нижнего чина, и младшего офицера.

Русская полевая артиллерия снабжена прекрасными орудиями, не только не уступающими образцовым французским и немецким орудиям, но во многих отношениях их превосходящими. Осадная артиллерия сорганизована иначе, чем прежде, и имеется при каждой крупной боевой единице. Уроки прошлого не прошли даром. В будущих боях русской артиллерии никогда не придется жаловаться на недостаток снарядов. Артиллерия снабжена и большим комплектом, и обеспечена правильно организованным подвозом снарядов.

Техника военного инженерного дела за последнее время сильно развилась, и кто же не знает, что военно-автомобильная часть поставлена в России весьма высоко. Военный телеграф стал достоянием всех родов оружия. У самой маленькой части есть телефонная связь. Русская армия в изобилии снабжена прожекторами. Офицеры и солдаты показали себя мастерами в железнодорожном деле и могут обойтись без обычного железнодорожного персонала. Не забыто и воздухоплавание. В русской армии, как и в большинстве европейских, наибольшее значение придается аэропланам, а не дирижаблям, требующим весьма многого, в особенности в военное время. Тип аэропланов еще окончательно не решен, но кто же не знает о великолепных результатах аппаратов Сикорского, этих воздушных дредноутов русской армии. Это именно дредноуты, а не маленькие разведчики.

Русская армия — мы имеем право на это надеяться – явится, если бы обстоятельства к этому привели, не только громадной, но и хорошо обученной, хорошо вооруженной, снабженной всем, что дала новая техника военного дела.

Русская армия, бывшая всегда победоносной, воевавшая обыкновенно на чужой территории, совершенно забудет понятие „оборона“, которое так упорно прививали ей в течение предпоследнего периода нашей государственной жизни. Русская армия, уже в мирное время выросшая на одну треть, состоящая из полков однородного состава, с улучшенным корпусом офицеров и нижних чинов, является первой в мире по количественному составу кавалерии и с пополненной материальной частью.

Русскому общественному мнению важно сознание, что наша родина готова ко всяким случайностям, но готова исключительно во имя желания мира, который провозвестил монарх – великодушный инициатор Гаагской конференции.

Конечно, если какая-нибудь держава питает агрессивные замыслы против России, то наша боевая мощь ей неприятна, ибо никто уже не может теперь питать вожделений о какой бы то ни было части русской земли.

„Si vis pacem, para bellum“. „Если хочешь мира, готовься к войне“. Россия в полном единении со своим верховным вождем хочет мира, но она готова…»

Вексель очень большой, и не о двух же головах военный министр, подписавший его на виду у всей Европы еще полгода назад…

Сегодня начался призыв запасных. Какая разница с картиной призыва в 1904 году! Общий подъем, бодрость, серьезность настроения, отрешенность от личных переживаний горя, полная трезвость – на общую радость, водка не продается. Простые женщины как-то не решаются следовать своей привычке «повыть» и «поголосить» – слишком определенно общее настроение провожаемых ими завтрашних воинов.

19-е, суббота

Указом Вильгельма вся Германия объявлена на военном положении, России ею предъявлен ультиматум.

Когда германский посол граф Пурталес приехал сегодня в последний раз к министру иностранных дел Сазонову, то был так взволнован, что отдал ему обе дипломатические ноты: и ту, в которой было объявление войны, и другую, в которой говорилось о мерах к улаживанию конфликта. И когда они обе уже были в руках нашего министра, Пурталес овладел собой и попросил вернуть вторую бумагу, на что получил отказ. Сазонов сказал, что вторая нота имеет для России чисто историческую ценность, и не возвратил ее… Итак, до последнего момента Берлин не допускал мысли, что мы осмелимся на войну, все еще надеясь на нашу уступчивость.

20-е, воскресенье

Все решено.

Вызов Германии нами принят.

Во Франции вчера объявлена всеобщая мобилизация. Бельгия сделала то же самое. Германия также ответила мобилизацией и уже заняла Бендин и Калиш.

Сегодня подписан манифест об объявлении военных действий между Россией и Германией. В 4 ч в Николаевском зале Зимнего дворца состоялось торжественное молебствие о ниспослании победы русскому оружию. Царь с членами своей фамилии прибыл из Нового Петергофа на яхте к Николаевскому мосту, пересел там на катер и подъехал к дворцу. Толпа забывшего все его зло народа кричала «ура». При прохождении царя к Иорданскому подъезду густые толпы стали на колени, кричали «ура» и пели «Боже, царя храни». В это время стоявшим в Николаевском зале был слышен громкий голос великого князя Николая Николаевича: «…А главнокомандующим VI армией назначен Фан-Дер-Флит»¹. Военные поняли, что сам он назначен Верховным главнокомандующим всей нашей армии, и не ошиблись. Царь вошел в запруженный сановниками зал в начале пятого часа. Его духовник прочел манифест, затем начался молебен, после которого царь с большим волнением произнес следующую речь, обращенную к военным и морским чинам: «Со спокойствием и достоинством встретила наша великая матушка-Русь известие об объявлении нам войны. Убежден, что с таким же чувством спокойствия мы доведем войну, какая бы она ни была, до конца. Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей (заимствование у Александра I. – М. Л.). И к вам, собранным здесь представителям дорогих мне войск гвардии и Петербургского военного округа, и в вашем лице обращаюсь я ко всей единородной, единодушной, крепкой, как стена гранитная, армии моей и благословляю ее на труд ратный». Громовое, действительно громовое, «ура» было ответом растроганных сановников, один из которых, член Военного совета П.А. Салтанов, мне все это и рассказал. Царь благословил присутствующих, все опустились на колени… Старики плакали, молодые едва сдерживали рыдания… Царь с семьей удалился и затем вместе с Александрой Федоровной вышел на балкон… Толпа ревела всей грудью, опустилась на колени, склонила национальные флаги и запела гимн. Царь и царица кланялись на все стороны, а затем с семьей вернулись тем же порядком в Петергоф.

Впереди толпы были видны флаги, плакаты с надписью «Боже, царя храни». Беспрерывно, то в одном месте, то в другом поют гимн и «Спаси, Господи, люди твоя». То здесь, то там слышны возгласы: «Долой Германию!», «Да здравствует Россия!», «Да здравствует Франция!»…

Через толпу проводят запасных. Они под командой нескольких офицеров, в сопровождении жен и матерей. Громкое «ура» несется за ними все время, пока они видны на площади.

Громадная площадь живет; толпы сменяются, – народ считает долгом побыть на ней хоть несколько минут. Крест, которым увенчана Александровская колонна, – этот символ первой Отечественной войны, теперь символизировал настроение столицы перед началом второй, во много раз, вероятно, более трудной… Кто был на Дворцовой площади 9 января 1905 г., тот поймет глубокое значение этой манифестации. Тогда простодушные люди шли молить царя об обуздании произвола возглавляемого им правительства; сегодня они все еще верили в своего так долго обманывавшего всех царя; тогда думали, что, нарушая полицейское запрещение о сборищах и став рядом с царем, услышат от него слово освобождения… Сегодня, забыв тогдашний гром пушек и свист картечи, преисполненный веры в лучшее близкое будущее, надеявшийся на немедленные реформы, которым не помешала бы свора придворных немцев, гордый сознанием своего единения, – народ опять шел туда же… Салюты с верков Петропавловской крепости если и напоминали гром орудий 1905 года, то радостное и светлое настроение сияющих лиц говорило о другом.

Как легко править таким народом! Каким надо быть тупым и глупым, чтобы не понять народной души, и каким черствым, чтобы ограничиться поклонами с балкона… Да, Романовы-Голыптейн-Готторпы не одарены умом и сердцем.

Весь день гудят колокола. У всех церквей толпы молящихся. Настроение праздничное и приподнятое; ни тоски, ни равнодушия. Мало кто может не поддаться общему порыву; так и тянет на улицу. Бахвальства тоже нет, «шапками закидаем» не слышно; каждый понимает, что враг серьезен, но верит в близкий и полный успех.

Сейчас (вечером) можно уже получить подробности: экстренные выпуски газет опубликовали манифест, назначение Верховного главнокомандующего и созыв законодательных палат.

«Божиею милостию, мы, Николай Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем верным нашим подданным:

Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования.

Презрев уступчивый и миролюбивый ответ сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.

Вынужденные, в силу создавшихся условий, принять необходимые меры предосторожности, мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров.

Среди дружественных сношений союзная Австрии Германия, вопреки нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению нашему, что принятые меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну.

Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди великих держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской земли дружно и самоотверженно встанут все верные наши подданные.

В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его народом, и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага.

С глубокою верою в правоту нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий Промысел мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска наши Божие благословение.

Дан в Санкт-Петербурге, в двадцатый день июля, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, царствования же нашего двадцатое.

Николай».

Именной высочайший указ, данный Правительствующему сенату 20 июля:

«Не признавая возможным, по причинам общегосударственного характера, стать теперь же во главе наших сухопутных и морских сил, предназначенных для военных действий, признали мы за благо всемилостивейше повелеть нашему генерал-адъютанту, главнокомандующему войсками гвардии и Петербургского военного округа, генералу от кавалерии великому князю Николаю Николаевичу быть Верховным главнокомандующим».

Именной высочайший указ, данный правительствующему сенату 20 июля:

«Ввиду ниспосланных отечеству нашему тяжких испытаний, желая быть в полном единении с народом, признали мы за благо созвать Государственный совет и Государственную думу. Вследствие сего, на основании статьи 99 основных государственных законов, повелеваем: возобновить занятия Государственного совета и Государственной думы 26 сего июля. Правительствующий сенат не оставит к исполнению сего учинить надлежащее распоряжение».

Думаю, что это не столько от ума и воли, сколько из приличия, хитрости и давления союзников. Впрочем, жизнь все покажет.

21-е, понедельник

Пресса настроена единодушно, хотя, может быть, и не совсем искренно, боясь того же, что уже сделано великим князем Николаем Николаевичем с «Речью», – она закрыта.

Италия объявила нейтралитет. Англия и Япония определили свое положение, – Россия может быть спокойнее.

Мелкие манифестации на отдаленных от центра улицах носят несколько иной характер: дружно поют многое, кроме «Боже, царя храни», которое редко допевается толпой до конца… Это уже знаменует кристаллизацию самосознания в большей мере, чем в предыдущие дни.

Министерство иностранных дел телеграфно предписало всем русским дипломатическим представителям при государствах германского союза немедленно выехать в Россию со всем составом миссий. Вчера выехали:

Из Берлина: посол С.Н. Свербеев, советник посольства А.Н. Броневский, секретари: В.В. Ионов, Васильчиков и П.А. Языков; из Мюнхена (Бавария): посланник Н.И. Булацель и секретарь М.М. Бибиков; из Карлсруэ (Баден): министр-резидент граф Н.А. Бреверн-де-ла-Гарди и секретарь Г.Н. Кутепов; из Штутгарта (Вюртемберг): министр-резидент С.А. Лермонтов и секретарь И.И. Дмитров; из Дармштадта: поверенный в делах Рощаковский; из Гамбурга: посланник Н.Н. Демерин; из Дрездена: министр-резидент бар. А.В. фонВольф и секретарь Г.Л. Тонашевский.

23-е, среда

Вчера германская армия фон Эммиха перешла границу Бельгии и двинулась к Льежу… Англия тогда же предъявила ультиматум Германии. Возмущению общества и народа нет границ. Трудно было думать, что мы до такой степени больно почувствуем приближающийся разгром нейтрального государства.

24-е, четверг

Вчера Англия объявила войну Германии. Соединенные Штаты объявили себя нейтральными. Сегодня Австрия объявила войну нам.

26-е, суббота

Сегодня опубликован манифест о войне с Австрией:

«Божиею милостию мы, Николай Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем нашим верным подданным:

Немного дней тому назад манифестом нашим оповестили мы русский народ о войне, объявленной нам Германией.

Ныне Австро-Венгрия, первая зачинщица мировой смуты, обнажившая посреди глубокого мира меч против слабейшей Сербии, сбросила с себя личину и объявила войну не раз спасавшей ее России.

Силы неприятеля умножаются: против России и всего славянства ополчились обе могущественные немецкие державы. Но с удвоенною силою растет навстречу им справедливый гнев мирных народов, и с несокрушимою твердостью встает перед врагом вызванная на брань Россия, верная славным преданиям своего прошлого.

Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мирской славы подняли мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой нашей империи, боремся за правое дело. В предстоящей войне народов мы не одни: вместе с нами встали доблестные союзники наши, также вынужденные прибегнуть к силе оружия, дабы устранить наконец вечную угрозу германских держав общему миру и спокойствию.

Да благословит Господь наше и союзное нам оружие, и да поднимется вся Россия на ратный подвиг с железом в руках, с крестом в сердце.

Дан в Санкт-Петербурге, в двадцать шестой день июля, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, царствования же нашего двадцатое.

Николай».

28-е, понедельник

В газетах помещено следующее извещение от петербургского губернского по воинской повинности присутствия:

«Разъяснение об офицерах ополчения

Именным высочайшим указом Правительствующему сенату 18 июля 1914 г., между прочим, призываются на действительную военную службу офицеры ополчения, т. е. лица, уволенные в отставку с действительной военной службы и из запаса армии, которым еще не исполнилось – генералам и штаб-офицерам 55 лет и обер-офицерам 50 лет.

Означенное высочайшее повеление распространяется также и на тех отставных офицерских чинов, которые по объявлении о мобилизации еще не получили от губернских воинских присутствий именных призывных листов, ввиду лишь того, что они не были приняты своевременно на учет губернскими воинскими присутствиями за не-розыском сих лиц. Поэтому для надлежащего обеспечения укомплектования ополченских частей офицерским составом существенно необходимо, чтобы указанные выше не призванные на военную службу офицеры исполнили свой гражданский долг и немедленно сами явились по месту своего жительства в губернское воинское присутствие или же прислали последнему письменное заявление о месте своего проживания с приложением указа об отставке, дабы присутствие могло принять их на учет в ополчение».

Ясно, что в учете царит хаос, но еще яснее, что каждый из нас, отставных офицеров, немедленно должен явиться и зарегистрироваться. Сделаю это завтра, не потому, что рвусь в бой, как «верный подданный Николая», а просто потому, что, в противоположность 1904 году, не имею оснований считать эту войну исключительно делом рук царя и его присных; она во многом народна.

29-е, вторник

Присутствие переполнено массой явившихся отставных офицеров и генералов. Порядка никакого. Сесть и стать негде, духота, теснота. Секретарь хамски-олимпийски, через час по столовой ложке, принимает людей, добровольно явившихся на защиту родины. Я был взбешен до последней степени этой первой, опять за много лет, встречей с подлой русской канцелярией, ушел и послал свой указ об отставке по почте.

«Правительственное сообщение

(От Военного министерства)

Сим объявляется населению империи о необходимости общих усилий к сохранению в полной тайне всего, что касается выполняемых ныне военных мероприятий. Неосторожность в разговорах, письмах и телеграммах может способствовать распространению за пределами России сведений о расположении, передвижениях, составе и численности наших вооруженных сил, чем будет нанесен нашей родине трудно поправимый вред и что может потребовать от нашей армии лишних жертв.

Залогом доверия к мощи армии должна служить спокойная сдержанность общества ко всякого рода непроверенным слухам, которые часто могут быть недостоверными и даже злонамеренными.

Осведомление населения в пределах возможности в переживаемых и предстоящих военных событиях исторической важности возложено на главное управление Генерального штаба.

„Общество должно мириться с краткостью и вероятною скудостью тех сведений, которые будут сообщаться, находя удовлетворение в том, что приносимая таким отношением жертва вызывается военною необходимостью, пред которой должны преклониться все в годину посылаемого родине испытания“.

Японская война, по-видимому, не прошла даром…

Вот первые военные телеграммы от 20 июля:

Нанси. Сегодня утром германские войска открыли огонь против приведенного на военное положение таможенного поста в Птикруа.

Лондон. Агентство Рейтера узнало, что в 3 ч 30 мин вечера была получена официальная телеграмма, сообщающая о вторжении германских войск во Францию, перешедших границу около Силей.

Брюссель. Немцы вошли в Люксембург, захватили здания правительственных учреждений и перерезали телефонные провода.

Лондон. Действия Германии в нейтральном Люксембурге вызывают величайшее негодование англичан».

Август

2-е, суббота

Сегодня опубликовано первое воззвание Верховного главнокомандующего:

«Поляки!

Пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться.

Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ее. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения его с Великой Россией.

Русские войска несут вам благую весть этого примирения.

Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром русского царя.

Под скипетром этим возродится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении.

Одного ждет от вас Россия – такого же уважения к правам тех народностей, с которыми связала вас история.

С открытым сердцем, с братски протянутой рукой идет к вам навстречу Великая Россия. Она верит, что не заржавел меч, разивший врагов при Гринвальде.

От берегов Тихого океана до Северных морей движутся русские рати.

Заря новой жизни занимается для вас.

Да воссияет в этой заре знамение креста – символ страдания и воскресения народов.

Верховный главнокомандующий, генерал-адъютант Николай.

1 (14) августа 1914 г.».

Вексель выдан большой; правда, бланк на нем не поставлен, однако платить в свое время надо… Искренность векселедателя и сочувствие царя-бланконадписателя и правящих сфер вызывает общее сомнение.

6-е, среда

Недоверие к первому векселю, очевидно, побудило великого князя Николая Николаевича выдать второй и этим показать, что первый принят правительством как обязательство.

«Воззвание Верховного главнокомандующего к русскому народу

Братья!

Творится суд Божий.

Терпеливо с христианским смирением в течение веков томился русский народ под чужеземным игом, но ни лестью, ни гонением нельзя было сломить в нем чаяний свободы.

Как бурный поток рвет камни, чтобы слиться с морем, так нет силы, которая остановила бы русский народ в его порыве к объединению.

Да не будет больше подъяремной Руси. Достояние Владимира Святого, земля Ярослава Осмомысла, князей Даниила и Романа, сбросив иго, да водрузит стяг единой, великой, нераздельной России.

Да свершится промысел Божий, благословивший дело великих собирателей земли Русской.

Да поможет Господь царственному своему помазаннику императору Николаю Александровичу всея России завершить дело великого князя Ивана Калиты.

А ты, многострадальная братская Русь, встань на сретение русской рати.

Освобождаемые русские братья!

Всем вам найдется место на лоне матери России. Не обижая мирных людей, какой бы они ни были народности, не полагая своего счастья в притеснении иноземцев, как это делали швабы, обратите меч свой на врага, а сердца свои – к Богу с молитвой за Россию, за русского царя.

Верховный главнокомандующий, генерал-адъютант Николай.

5 августа 1914 г.».

Отношение общества к этому документу недоверчивое, не все убеждены в искреннем нежелании захватить чужую территорию… Что-то не по-романовски. Чувствуется подлая игра, и при том за спиной главнокомандующего.

11-е, понедельник

Война идет своим ужасным полным ходом. Настроение всюду одно: партии затихли, но и шовинизма нет; все, как один. Если первые дни крайние левые держались в стороне, осуждали многое, происходившее на периферии народной жизни, то очень скоро они поняли глубину народного движения и присоединились к нему с горячностью чувства и честностью мысли. Да, мы переживаем громадный исторический момент своего бытия, и его трудно будет понять тому, кто о нем будет только читать, не пережив лично. Благо и счастье России – вот девиз, который сейчас объединяет всех. Каждый почувствовал себя прежде всего русским, все решили отложить внутреннюю борьбу, поняв, что в такой момент – место усилиям только одной общей борьбы. Если бы правительство было хоть сколько-нибудь умно, оно поняло бы свой сегодняшний долг. Сейчас все, содеянное десятилетиями, охотно и навсегда, со слезами было бы прощено и забыто, все отошло бы в прошлое, за которое не хотелось бы мстить. Дав народу твердые элементарные гражданско-политические гарантии, из России можно было бы выковать такого гиганта, который заставил бы преклониться весь мир! Но разве в правительстве есть для этого люди? Разве кто-нибудь из них понимает, какую исповедь все они должны были бы принести на той же Дворцовой площади… Они не в состоянии понять ни своей роли, ни переживаемого великого момента. Верхи правительственных кругов просто поражены преображением общества и готовы допустить, что… пожалуй, левые партии – не враги родины… Это все, на что их хватает, да и то далеко не всех. Вот когда всякому слепому стало ясно, что вся эта гнусная камарилья ни при каких обстоятельствах не в состоянии повести страну к лучшему, что всегда и везде место его позорно, а все самодержавие – проклятие, которое Россия будет нести, пока верит в сердце «отца»; раз она увидит, что это – изверг, проклятие будет сброшено, и тогда… тогда Россия станет единственной в мире страной, которая никогда не помирится на меньшем, чем полное забвение о всяком едином лице, будь он президент демократической республики.

13-е, среда

Вечером получил призывной лист. Исполню свой долг до конца, честно и без компромиссов, как исполняет его народ.

14-е, четверг

Верный своему решению, отправился в управление воинского начальника. Там чиновник Николаев предложил мне, в очереди, на выбор несколько воинских частей в различных городах Петербургского округа. Я просил его самого назначить мне одну из них. «Как желаете. Тогда вот город Новая Ладога, 312-я пешая дружина». – «Хорошо…» Итак, я – штабс-капитан 312-й пешей Петроградской дружины. Больше мне ничего не известно, ничего не ясно.

18-е, понедельник

Вечером, после сборов и окончательного устройства дел, выехал по Николаевской дороге на станцию Званка, чтобы оттуда отправиться на лошадях в неведомый городишко. Прощание с женой и детьми было тяжело: материальное их положение очень меня беспокоит. Морально вся семья солидарна со мной, мы все, как один.

19-е, вторник

Прибыл в Новую Ладогу. Маленький захудалый провинциальный городок, где куры на счету у местного городового. Явился в уже начинавшую формироваться дружину; в канцелярии застал двух офицеров за раздачей ротам, которыми они командовали по две, шинелей и прочего. Вскоре пришел командир дружины Константин Иванович Педашенко, бывший правитель дел Геологического комитета. Я назначен командиром 3-й роты; сразу принялся за дело. Познакомился с дружинным адъютантом, прапорщиком А.В. Винбергом, небезызвестным петербургским присяжным поверенным, в недавнем прошлом не утвержденным градоначальником в должности члена городской управы.

22-е, пятница

Выступили в направлении на Петербург; куда – неизвестно; можно думать, что в Тапс по Балтийской железной дороге.

24-е, воскресенье

Прибыли в Ревель и расположились в казармах Беломорского полка, где пока и обосновываемся. Ничего не устроено, все надо создавать самим.

Подробности службы в дружине не могут быть интересны для широкого общества, значительная часть которого сама прошла всю подобную будничную жизнь, а потому я и не буду останавливаться на них, точно так же, как на характеристике товарищей офицеров. Заурядное служебное положение не делает их ответственными за службу в ополчении, о котором в военных верхах ровно никто не подумал еще в мирное время. По-видимому, и органы Военного министерства склонны были разделять общее убеждение всех числившихся в ополчении, что они пойдут в дело одновременно с бабами, вооруженными вилами и косами. Ровно ничего не было подготовлено, ровно ни о чем никто не позаботился, и экстренный, небывалый призыв ополчения был еще одним экзаменом для наших военных бюрократов и их канцелярий. Каждый из нас, призванных отставных офицеров, был творцом своей роты, своей дружины, учился сам у себя, редко – у товарища, делал, что и как мог, и, повторяю, не ответствен ни за один промах и дефект, – все это дело рук мирных кабинетов военного министра и начальника Генерального штаба.

О наших нижних чинах надо сказать прежде всего со стороны их общего взгляда на свою внезапную военную службу. Убеждение, что перечисление из запаса в ополчение есть уже, в сущности, чистая отставка, царило в народе всегда, и никто никогда не позаботился разрушить эту прочную, перешедшую десятками лет в нечто реальное иллюзию.

Прежде всего народ был удивлен призывом ополчения, и удивлен глубоко. Так с вопросом на лице он и явился не только к воинскому начальнику, но и в воинские части. Если спрашиваешь «крестоносца»: «Ты рядовой?», он неизменно отвечает: «Никак нет, ратник». – «Ну да, рядовой или унтер-офицер?» – «Никак нет, ратник…»

И это ратничество глубоко запало в его сознание. Офицеры тоже разделяли его, но значительно слабее и поэтому скорее отделались от прежнего предрассудка.

Самые исполнительные и надежные люди, которые являлись действительными помощниками офицеров по организации рот в дружинах ополчения, были всегда убеждены в том, что так фигурально выражал мой приятель фельдфебель Иван Александров: «Какие мы солдаты, ваше высокоблагородие! Разве только для тылу, – бревна носить да хлеб печь».

Борьба с этим сознанием стоила нам немало нервов, энергии и упорства. А она и морально была совершенно обязательна, потому что каждый из нас знал, что некоторые ополченские части пошли в бой сейчас же после своего сформирования, больше того – иногда в период формирования. Надо было подготовить людей к возможному близкому боевому будущему, ободрить их, вселить в них совершенно другое убеждение.

Молодой элемент ополчения, то есть зачисленные в него по льготам и семейному положению, в понимании своей роли не отставал от «стариков». Они считали себя освобожденными от всякой военной службы навсегда. И «старики» и молодые сначала думали, что их призвали только на несколько месяцев… Месяцы проходили, их не распускали по домам, работа в дружинах шла, известия о больших потерях давали основание предполагать, что роспуска вовсе не будет. Но никто из них не был еще способен на боевое дело.

Наш народ, как известно, своеобразно толкует бороду и семью. Кто оброс бородой или обзавелся детьми, тот уже «старик», человек, которому дай бог справиться с своим личным хозяйством, – что, разумеется, и фактически верно. Солдаты – молодежь лет 21–27, не старше. Страх за жизнь жены, детей покрывает в «старике» сознание долга перед родиной в пролитии последней капли крови.

И жизнь во многом оправдывает это убеждение, – каждый из них знает, что такое нужда, что такое оставленная семья.

В этом отношении по прошествии нескольких месяцев войны большую услугу оказал паек. Получение его на местах успокоило ополченцев, они с большей верой относились к будущему своих семей.

Положение отставных офицеров было крайне трудно. Каждый из нас понимал, к чему нас обязывал долг, но никто ни от кого не мог получить указаний о современных приемах обучения и тактике боя, хотя бы чисто пехотного. Все, что теоретически проходилось нами 10–20 лет назад и было так же годно к переносу в дружины, как обучение во времена Крымской кампании. Военное дело 1905–1914 гг. круто свернуло с прежнего пути, далеко ушло вперед, и мы все остались с растерянным видом. Работали дома ночами, днем непременно учились, но все это была теория, все это было непрочно, наносно, неглубоко. И ни от кого никакой помощи, руководства, совета.

Наша дружина стояла в Ревеле до 5 марта 1915 г., и за полгода никто не дал нам не только никаких указаний по плану занятий и по размерам необходимой для этого программы, но никто даже не выяснил, хотя бы кратко, к чему именно надо было готовиться.

Начальник нашей 58-й бригады государственного ополчения генерал-майор Осипов был совершенно не на месте, ровно ничего не знал, кроме ряда хозяйственных вопросов в пределах крючкотворства с интендантством. Грубое существо, преисполненное петушиной важности своего звания, ушедший в мелочи старых уставов, совершенно незнакомый с уставами последнего времени, крайне мало развитой, надменный – таков был наш гроза-начальник, от которого мы должны были ждать направления.

Комендант ревельской морской крепости императора Петра Великого вице-адмирал Александр Михайлович Герасимов, занятый постройкой крепости и гражданским управлением района, не обращал на нас никакого внимания и тоже не знал, что и когда мы должны будем делать в будущем. Командиры дружин ревельского гарнизона буквально терялись от его странных вопросов, видели, что он ровно ничего не понимал, старались уяснить себе хотя бы ближайшее будущее Ревеля, но возвращались от него ни с чем…

1915 год

В марте нас перевели из Ревеля на охрану Балтийской железной дороги от Ревеля до Нарвы и от Тапса до Юрьева. Тогда мы познали всю хаотичность организации штаба VI армии и его отдела военных сообщений в частности. Ровно никто ничего не обдумал, никаких инструкций, никакого наблюдения, еще меньше – руководства. Все и тогда опять приходилось высасывать из своих отставных пальцев.

Еще 7 августа 1914 г. главнокомандующий VI армией приказал: «Начальникам ополченских бригад, немедленно по их сформировании, организовать их применительно к полевым войскам. Каждую ополченскую бригаду составить из трех полков, образовав каждый из двух дружин. О назначенных командирами полков донести в штаб округа»… Но мы узнали об этом приказе год спустя; ни округ, никто не потрудился проверить исполнение приказа, и в Ревеле стояли дружины, о которых в бестолковом штабе VI армии просто забыли.

В июне 58-ю и 68-ю ополченские бригады свели в трехбатальонные полки; наша дружина вместе с 320-й образовала 436-й пехотный полк, вскоре получивший название Новоладожского. Это слияние нас очень опечалило, так как, благодаря командиру 320-й дружины подполковнику Тромповскому и заведующему ее хозяйством бывшему полицейскому капитану Задарновскому, дух дружины был очень несимпатичен, а моральная распущенность нижних чинов превосходила все возможное в этом отношении даже в ополчении.

Заключительный пункт последнего приказа по нашей 312-й дружине от 9 июня, написанный мною и по моему совету, был, в сущности, замаскированным протестом по адресу начальника бригады, соединившего нас в такой конкубинат.

«В заключение последнего приказа моего считаю своим долгом выразить чинам 312-й пешей Петроградской дружины мою сердечную благодарность: офицерам, врачам и чиновникам за труды, понесенные ими по формированию дружины, за умелое и отличное воспитание нижних чинов и за командование и управление вверенными им частями, а нижним чинам – за примерное отношение к службе и за добросовестное исполнение своего долга, которое всегда ценилось мною и создало славное имя 312-й пешей Петроградской дружине.

Тверд надеждой, что, влитая в 436-й пехотный полк, дружина сумеет внести в эту новую часть сложившиеся традиции доброй службы и поможет создать полк, который покажет себя истинно славным в ратном деле».

В мае 1915 г., при преследовании появившегося около Тапса, в охраняемом моей ротой участке, шпионского аэроплана, я упал с лошади на сквозном железнодорожном мосту, ударился поясницей о рельс и тогда не обратил на это особенного внимания. Вскоре, однако, я заболел острым воспалением почек. Не подавая рапорта о болезни, я исполнял службу, пользуясь помощью своих младших офицеров. Вдруг приказом по полку 2 июля я был назначен начальником полковой учебной команды. Хорошо понимая смысл этого лестного назначения, я, однако, очень боялся, что почки не дадут мне возможности исполнить свой ответственный перед полком долг. Полковник очень просил не отказываться. 6 июля я переехал в Ревель и приступил к формированию команды, которое было по плечу только очень опытному офицеру действительной службы.

31 июля весь полк был стянут в Валк. Работа в команде шла очень дружно, требовала громадного напряжения сил и нервов, но давала порядочные результаты.

Здесь я снова должен остановиться на нижних чинах.

По опыту своему в прежней действительной офицерской службе в течение 1893–1898 гг. я знал, что из нашего солдата можно сделать что угодно, если только заручиться его полным доверием и уважением за заботливость, справедливость и любовь к людям. Строгость и требовательность ему не страшны, он хорошо переносит их, лишь бы они не мешали ласке и вниманию к его домашним и личным делам и душевным переживаниям.

На этот путь я стал сразу в дружине, не изменил линии своего поведения и в полку. Много надо было работать над собой, чтобы всегда выдержать это теоретически просто формулируемое отношение к солдату, но, раз эта внутренняя работа совершена, успех обеспечен.

Солдат вовсе не ищет распущенности; он впадает в нее, если не видит сопротивления начальника. Он также не ищет случая полодырничать, словом, несет службу вполне добросовестно, если видит целесообразность предъявляемых ему требований и, главное, пример самого начальника. Редкие качества русского человека открываются в лице солдата каждому начальнику, который искренно любит народ и солдата, который честно и любовно относится к своему долгу. Трогательность поистине изумительная выявляется со стороны солдата иногда в таких формах, которые заставляют вас плакать от испытываемых высоких эмоций.

Однако состояние моего здоровья в течение двухмесячного заведования учебной командой не улучшалось; часто вечером я лежал с сильными болями. Делалось ясно, что после стольких лет упорной кабинетной деятельности строевая служба кончится для меня если не катастрофически, то все-таки плохо, и приходилось искать другой, штабной, где бы, будучи полезным по своим знаниям и способностям, я мог быть менее физически утомляем.

Генерал-квартирмейстер штаба Северо-Западного фронта генерал-майор Михаил Саввич Пустовойтенко решил перевести меня к себе для работы в журнале «Наш вестник», издававшемся для армий этого фронта. Между тем в августе 1915 г. Пустовойтенко, по приглашению генерала М.В. Алексеева, принял должность генерал – квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего. Я ждал назначения в «Наш вестник». 18 сентября пришла телеграмма дежурного генерала VI армии о переводе меня в штаб Верховного… Я не знал, на что иду, но, не задумываясь, решил ехать, так как слишком заманчиво было попасть в центр военной жизни страны, туда, откуда шло все биение пульса нашей жизни. Почти годичная служба в армии порядочно расхолодила мое настроение в июле 1914 г., я увидел слишком ясно, что представляла наша армия, насколько нас превосходил противник, как развращалась страна, как нищи мы были военными талантами и как справедливо несли наказание за подданство Романовым и преступное хвастовство и бахвальство обманувшего страну Сухомлинова.

8 сентября было кануном экзаменов первого выпуска учебной команды. В этот день я дал солдатам полный отдых, а вечером устроил им развлечение, которое удобно было организовать, пользуясь нашим пребыванием в здании немецкого клуба, где была сцена и пр. С участием офицеров солдаты украсили большой зал гирляндами и флагами и вообще горячо приняли к сердцу свой собственный праздник. Вот

Программа

литературно-музыкального вечера по случаю выпускного праздника учебной команды 436-го пехотного Новоладожского полка

8 сентября 1916 г.

Отделение I

1. Народный гимн – исп. вся команда.

2. «За Уралом, за рекой» – исп. хор команды.

3. Собственные сочинения – исп. ряд. Григорьев.

4. «Пожарный марш» – исп. на рояле вольноопред. Данненберг.

5. Русская пляска – исп. ряд. Воробьев.

6. «Хаз-Булат удалой» – исп. хор команды.

7. «Василий Шибанов» гр. А.К. Толстого – прочтет поручик Корсак.

Отделение II

8. «Вечерний звон» – исп. хор команды.

9. «У приказных ворот» гр. А.К. Толстого – прочтет прапорщик Лукьянов.

10. «Коробочка», «По дорожке зимней, скучной» и др. на гармонии – исп. ряд. Васильев.

11. «Тары-бары» – исп. хор команды.

12. «Внимая ужасам войны» – прочтет ефр. Кованский.

13. «Барыня», пляска – исп. ефр. Смольников и ряд. Воробьев.

14. «С нами Рузский, с нами генерал» – исп. хор команды.

15. Народный гимн – исп. хор команды.

Подготовка «артистов» велась офицерами команды. После пополнения программы, на которое были приглашены офицеры полка, были уже беспрограммный пляс, веселье, рассказы и прочее. Если к этому прибавить пряники, сласти и пироги, розданные солдатам днем и вечером, то вы поймете, как они были одушевлены, с каким подъемом провели этот необычный день.

9-го был экзамен, сошедший очень успешно.

Когда команда вернулась с поля домой, чтобы назавтра с утра разойтись по ротам, я сердечно попрощался с людьми, искренно поблагодарил офицеров за совместную работу и пошел в канцелярию. Через некоторое время фельдфебель доложил мне, что выстроенная команда просит меня к себе. Я, удивленный, пошел. Один из вчерашних исполнителей, Кованский, выступил из фронта, вынул из патронной сумки бумажку и прочел мне по ней приветствие, которое привожу, как один из самых драгоценных документов личного архива:

«Ваше высокоблагородие! По окончании нами учебной команды желаем выразить вам нашу искреннюю благодарность за ваше отеческое отношение и за ваше наставление по отношению службы солдата. И мы всем чувством приняли ваше наставление, которое будет служить нам путем для нашей солдатской жизни. Почерпнув новые силы за короткое время, придя в роты, мы, в свою очередь, окажем помощь своим товарищам и научим их тому, что приобрели от вас в это время, и оно должно послужить для лучшего исполнения долга службы, для защиты Родины, в особенности в настоящее тяжелое время, когда вся Россия, как один человек, встала на защиту дорогого отечества. И, расставаясь с вами, еще раз благодарим за ваше наставление и просим принять на память от нас неценный подарок».

Его соседи подали мне художественный серебряный портсигар с монограммой «М. Л.» и надписью: «Е. В. Б. штабс-капитану М.К. Лемке на память от учебной команды 436-го пех. Новоладожского полка. 19. IX. 15».

Надо ли говорить, как я был растроган и взволнован… Затем солдаты повзводно благодарили своих офицеров и тоже поднесли им по серебряному портсигару.

Второе прощание наше носило особенно теплый, задушевный характер.

Разумеется, с точки зрения закона все, начиная с меня, совершили его нарушение, так как офицерам вообще запрещается принятие каких-либо подарков от нижних чинов, но уверен, что ни у кого не хватит смысла обвинять нас. Как было отказать этим людям, отдавшим, может быть, последние гроши, плакавшим при поднесении? Да разве русский человек мог бы понять это подчинение закону иначе, как за горькую обиду от гордого холодного человека?

10 сентября в приказе по полку было объявлено:

«9 сентября комиссия под моим председательством произвела поверочное испытание нижним чинам, окончившим курс полковой учебной команды. Все подвергнутые испытанию выдержали его хорошо, многие отлично и удостоены выдачи установленного законом свидетельства. Как теоретическая, так и практическая подготовки в объеме положенной программы, а равно и гимнастики, не включенной в программу, показали, что дело обучения и воспитания было поставлено в команде на должную высоту. От лица службы выражаю свою сердечную благодарность начальнику учебной команды штабс-капитану Лемке и младшим офицерам команды прапорщикам Еси-повичу, Лукьянову, Бебришу и Каяку, а также и младшему врачу Станчулову, постоянному же составу команды и всем окончившим ее курс – мое спасибо. Уверен, что они внесут в свои роты твердую дисциплину, порядок и сознательное отношение к службе».

Через несколько дней я стал формировать второй курс учебной команды, в которую не было отбоя от скучавших в ротах развитых солдат. В этой работе меня застала телеграмма из штаба VI армии.

Вечером 20 сентября офицеры полка, в числе 42 человек, давали мне прощальный ужин. До того я был на трех таких ужинах в том же Валке и потому немного тяготился обстановкой предстоявших наполовину неискренних проводов, когда часть присутствующих думает больше о долге приличия, чем сожалеет об уходящем. Но я был сердечно обрадован тем, что наблюдал и слушал.

Командир полка полковник Сергей Михайлович Леонтьев искренно был опечален моим переводом; за последнее время он привык обращаться ко мне за советами по массе дел и находил во мне отклик но долгу службы, далекий от каких-либо личных видов. Таков смысл его речи. Вслед за ним говорили другие. Ценно было, что говорили многие из тех, с кем я вовсе не был близок. Все они отметили самое для меня дорогое: я был хорошим товарищем, и хотя часто негодовал, сердился, нервничал и желчничал, но всегда не за себя, всегда из-за службы и ее долга. Это – общее содержание речей, произнесенных со слезами. Но что меня тронуло еще больше, это горячий панегирик со стороны молодежи, приветствовавшей во мне своего воспитателя и учителя тому, как надо любить солдата и народ, из которого он вышел. Моя служебная строгость была оценена младшими так, как я и сам понимал ее. Двое прапорщиков, С. и А., рыдали, клялись мне, что первый бросит пить, а второй – распутничать, и оба покажут, что они действительно помнят мои немногие отрывочные с ними беседы. Характерно, что А. я почти не знал, но извлек его из рук дурной компании и, жалея его молодость (18 лет), взял к себе во вторую команду, в которой провел всего три дня. Был период за ужином, когда многие плакали и рыдали; то же было, конечно, и со мной. Старший врач Ш., остряк, плохо говоривший по-русски, отметил, что мои проводы открыли ему глаза на русского офицера; он понял, что можно не пьянствовать с офицерами, не играть с ними в карты и не развратничать, а все-таки пользоваться их общим, и притом глубоким, уважением и любовью.

Вот что на другой день было отдано в полковом приказе, которого я уже не застал:

«С грустью расстаюсь с штабс-капитаном Лемке.

Выдающийся педагог, прекрасный строевой офицер, глубокий знаток солдата, его жизни и интересов, он вкладывал в дело обучения нижних чинов все свои физические и нравственные силы. Недавно законченный под руководством штабс-капитана Лемке курс полковой учебной команды показал и плоды его деятельности. Прекрасные знания учеников, привитая им способность быстро ориентироваться в вопросах и задачах, бодрый и ясный взгляд на службу и долг ее были живым аттестатом штабс-капитану Лемке. Считаю своим приятным долгом принести от лица службы столь выдающемуся офицеру мою искреннюю благодарность и пожелания сил и бодрости на новом месте служения».

21 сентября я уехал из Валка, сердечно провожаемый многими офицерами.

Сохраняю краткое содержание всех этих личных записей исключительно для лучшей обрисовки ополченского офицерства и доказательства, как оно ценило серьезную работу на благо страны, хотя бы и в очень маленьком масштабе.

Прибыв в Петроград, я отправился, конечно, в Главный штаб узнать, где же, собственно, находится место моей новой службы – Ставка Верховного. Писарь при дежурном по приемной комнате офицере авторитетно и громогласно доложил мне, что Ставка в Смоленске, а на мое замечание, что мне надо более авторитетное указание, рекомендовал отправиться в военно-топографический отдел, где и спросить полковника Генерального штаба Жукова. Последний сказал, что мне надо ехать в Могилев-губернский. Это же подтвердила жена М.С. Пустовойтенко. Замечу, что, хотя Ставка никогда не была в Смоленске, но тогда почти весь Петроград называл именно его и мало кто знал о Могилеве.

24 сентября я выехал по Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороге. В вагоне были все офицеры. Выяснившееся в разговоре место моей службы вызывало у них некоторую зависть, и мне оказывалось какое-то незаслуженное почтение.

Сентябрь

25-е, пятница

В 8 ч 15 мин вечера я прибыл в Могилев, а в Ставку был любезно доставлен фельдъегерским поручиком Александровым на казенном автомобиле, куда он усадил и моего денщика, сроду не ездившего так помпезно. Вещи были уложены в казенный же грузовик.

В конце девятого часа я входил в дом, где помещалось управление генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего. Это – дом губернского правления, выселенного на какую-то частную квартиру. Рядом, после ворот и двора, находится дом губернатора, отведенный для царя; там же помещаются: министр императорского двора, гофмейстер, дворцовый комендант и дежурный флигель-адъютант; все остальные чины свиты живут в ближайших гостиницах. Невдалеке, через площадь с садом, помещаются управления дежурного генерала, начальника военных сообщений, морское управление и квартира директора дипломатической канцелярии. Ставка – это весь штаб, но самое главное, центральное, самый нерв ее – управление генерал-квартирмейстера; там живут начальник штаба генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев, генерал-квартирмейстер Пустовойтенко и несколько полковников Генерального штаба, ведающих различными делопроизводствами управления.

Бравый полевой жандарм у вешалки при входе снял с меня пальто и предложил пройти наверх. Там я явился дежурному по управлению штаб-офицеру Генерального штаба, которым в этот день как раз был мой будущий непосредственный начальник, полковник Александр Александрович Носков.

Он встретил меня очень любезно, прочитал предъявленное мною предписание полка и, сказав, что очень занят срочной работой, рекомендовал прийти через час, когда генерал-квартирмейстер вернется с обычной своей вечерней прогулки. Явившись в управление коменданта главной квартиры, я поехал в отведенный мне номер гостиницы «Метрополь», помылся, переоделся и через час был опять у Носкова, проводившего меня к Михаилу Саввичу Пустовойтенко.

► Меня радушно встретил генерал-майор, когда-то поручик 15-го стрелкового полка, которым я знал его с 1891 г. Бывая в доме отца моего товарища по 2-му кадетскому корпусу, генерала от артиллерии Павла Алексеевича Салтанова, я познакомился там с Пустовойтенко, как женихом его дочери, Ксении Павловны, вскоре затем по окончании академии Генерального штаба и женившегося на ней. До войны Пустовойтенко считался ординарным офицером Генерального штаба, ничто не выдвигало его; против обыкновения, он и полком (182-м пехотным Гроховским) командовал пять лет, стоя с ним в такой дыре, как Рыбинск. Незадолго до войны, в начале 1914 г., он был произведен в генерал-майоры с назначением на должность начальника штаба одного из сибирских корпусов. Он отправился туда дальним морским путем и прибыл на место уже в конце весны. В это время Янушкевич был назначен начальником Генерального штаба. Тесть Пустовойтенко Салтанов пользовался глубоким его уважением; Янушкевич хотел сделать ему приятное и сказал генерал-квартирмейстеру Генерального штаба Ю. Данилову, что хотел бы видеть Пустовойтенко в Петербурге. Данилов исполнил это желание, но назначил генерал-майора на полковничье место 2-го обер-квартирмейстера. Пустовойтенко возвращался обратно. В это время была объявлена война. Предназначавшийся еще раньше на место генерал-квартирмейстера штаба Юго-Западного фронта генерал-майор Лукомский, женатый на дочери Сухомлинова, отказался от этого поста. Алексееву неожиданно пришлось выбирать новое лицо. К составленному им списку кандидатов Янушкевич рекомендовал прибавить Пустовойтенко. Кончилось тем, что, не зная его лично, Алексеев на нем и остановился. Вот обстоятельства, которые способствовали такой быстрой карьере моего старого знакомого.

Я передал ему письмо его жены, приветы Салтановых и ждал служебных указаний.

► Михаил Саввич вкратце посвятил меня в предстоящую мне работу, сам, однако, не отдавая себе ясного в ней отчета. Как и предупредила меня Ксения Павловна, знавшая о моем переводе из писем мужа, я понял, что буду работать под руководством Носкова по созданию более нормальных отношений Ставки с периодической печатью. Общая мысль добрососедского единения с печатью принадлежит Алексееву, а ему подсказана отчасти генералом Эвертом. Затем Пустовойтенко рассказал кое-что из жизни штаба.

Прежняя Ставка, при Николае Николаевиче и Янушкевиче, только регистрировала события; теперешняя, при царе и Алексееве, не только регистрирует, но и управляет событиями на фронте и отчасти в стране. Янушкевич был совсем не на месте, и прав кто-то, окрестивший его «стратегической невинностью». Расстроенность разных частей армии значительна и вполне известна. Царь очень внимательно относится к делу; Алексеев – человек прямой, глубоко честный, одаренный необыкновенной памятью. Михаил Саввич считает его недосягаемо высоким для всех, не исключая и самого себя. Его доклады царю очень пространны. Новый штаб хочет отдалить себя от дел невоенных и стоит совершенно в стороне от придворных интриг; Алексеев и Пустовойтенко ничего не добиваются, ведут дело честно, не шумят, пыль в глаза никому не пускают, живут очень скромно. Собственно штаб, не по форме, а по существу, составляют: Алексеев, Пустовойтенко, генерал-майор Вячеслав Евстафиевич Борисов и Носков. Это – его душа, все остальное – или исполнители их воли и решений, или мебель…

Во время такого посвящения, когда я или молчал, или только спрашивал, дважды входил Алексеев, которому я и был тут же представлен. Он очень просто подал руку, но ничего не спросил. Тон его разговора с Пустовойтенко дружеский. Он был озабочен чем-то; нужны были какие-то справки, за которыми он сам и пришел из своего кабинета, не желая, по своей манере, беспокоить подчиненного.

► Михаил Саввич живет в одной комнате, где стоят: походная кровать, какой-то убогий стол, три чемодана, повешен маленький рукомойник, вот и все. В соседней комнате его служебный кабинет, где тоже никакой обстановки; на столах разложена масса военных карт. При мне ему и Борисову денщик принес ужин: глиняная крынка с простоквашей и по кусочку черного хлеба.

► Вернувшись к Носкову, я получил от него распоряжение отправиться домой и прийти к нему на следующий день, после 2 часов дня. Прощаясь, Носков показал мне следующую телеграмму, посланную сегодня Пустовойтенко генерал-квартирмейстеру Генерального штаба генералу Леонтьеву и главнокомандующим фронтами: «Адмирал Эбергардт просит распоряжения всем газетам империи воспретить писать о появлении и действии подводных лодок неприятеля в Черном море, кроме данных официальных сообщений».

26-е, суббота

Завтракал в штабном собрании. Оно устроено из кафешантана, бывшего при гостинице «Бристоль», где теперь живут чины военных миссий дружественных нам держав. Довольно большой зал с небольшой сценой, занавес спущен. Вот план столовой (см. чертеж).

План столовой штабного собрания

За столом А весь генералитет штаба; здесь же сажают приезжающих по разным случаям министров, сановников и генералов, если они не приглашены к царскому столу. Место 1 – Алексеева, 2 – Пустовойтенко, 3 – дежурного генерала Петра Константиновича Кондзеровского, 4 – начальника военных сообщений Сергея Александровича Ронжина, 5 – начальника морского управления контр-адмирала Ненюкова, 6 – генерала Борисова.

Стол Б – члены военных миссий и прикомандированных к ним наших офицеров;

В – дипломатическая канцелярия, место а князя Кудашева;

Г – отдельные столы, за которыми сидят по четыре человека. Мой стол 1, мое место 2; со мной: капитан топограф Александр Васильевич Кожевников, поручик 14-го гусарского полка Николай Иванович Давыдов и корнет 15-го уланского полка Сергей Михайлович Крупин.

Весь штаб завтракает и обедает в две смены: первая в 12 ч дня и 6 ч вечера, вторая в 1¹/₂ ч дня и 7¹/₂ ч вечера; вся генерал-квартирмейстерская часть во второй смене, дежурство и прочее – в первой. Смена смену не видит иногда по целым дням, если не встречаются по службе или где-нибудь в свободное время. Кто опоздал к началу стола, опускает 10 коп. в благотворительную кружку; кто поздоровался в зале с кем-нибудь за руку – тоже 10 коп. Таковы обычаи еще со времени Николая Николаевича. Придя, каждый занимает свое место, и все стоят в ожидании начальника штаба, а если его нет, то Пустовойтенко или Кондзеровского. Когда садится старший, все садятся. Когда кончают, встают вслед за старшим и дают ему выйти; одеваются офицеры после генералов и никогда не вместе с начальником штаба.

Во время завтрака было очень просто. Кормят отлично и очень обильно. Каждый, кроме Алексеева, платит в месяц 30 рублей и 3 рубля на прислугу (солдаты), а штаб приплачивает за каждого еще по 40–50 рублей; Алексеев платит за себя всю стоимость. Сегодня, например, давали: кулебяку с рыбой и капустой, ростбиф с салатом и огурцами, кофе, чай, молоко, виноград. Легкое вино за особую плату, водки нет.

В собрании есть два бильярда, почти всегда занятые, и небольшая читальня с несколькими газетами, «Сатириконом», «Столицей и усадьбой» и т. п. – почти всегда пустая.

► Генерал-майор свиты Борис Михайлович Петрово-Соловово производит впечатление бесталанности, но несомненной порядочности, держится просто, служит для поручений при главнокомандующем, выезжая для разбора каких-нибудь каверзных дел, жалоб и т. п.

► После завтрака отправился на службу. Носков живет в доме управления. Он тоже не отдает себе ясного отчета в новом порученном ему деле и ждет моего мнения. Я, в свою очередь, воздержался от формулирования своего мнения, ожидая его взглядов и решив сначала осмотреться и все обдумать. Зная более или менее о моем образе мыслей, который Пустовойтенко известен давно и довольно определенно, Носков прежде всего предупредил меня, что все управление всегда настороже, особенно в отношении дворцового коменданта, генерал-майора свиты Воейкова, везде толкающегося и все желающего знать и слышать.

► Курьезно, что министр двора граф Фредерикс, тесть Воейкова, женатого на его дочери, предупреждал Алексеева, чтобы он и его подчиненные не рассказывали ничего стратегического Воейкову… Это было сделано из ревнивого желания старика лишить зятя темы для беседы с государем, в которой сам Фредерикс, по незнанию, участвовать тоже не может.

► Генерал Борисов, товарищ Алексеева по Казанскому пехотному полку, служил по Генеральному штабу; после японской войны он написал какие-то статьи в «Новом времени», вследствие которых должен был выйти в отставку. Алексеев ценит его, как умного человека, имеющего серьезное стратегическое образование, вытащил его с началом войны из отставки в штаб Юго-Западного фронта, а затем и сюда. Там, как и здесь, Борисов почти целый день занят изучением создающейся стратегической обстановки, подготовляет материалы для истории – тогда фронта, теперь всей армии – и молча трудится до позднего вечера.

► Надзор здесь везде и за всеми при помощи всякой полиции: дворцовой, жандармской, общей, тайной и явной; полевые жандармы при вешалке и входных дверях управления и при кабинете Алексеева.

► Живущий в Полтаве генерал Николай Николаевич Четыркин заваливает Алексеева письмами, в которых подает ему всякие советы, особенно по внутренней политике. Сегодня надо было составить любезный, как всегда, но по существу бессодержательный ответ на последнюю серию писем, что-то штук пять или шесть. Носков, по-видимому, хотел испытать мое канцелярское перо и поручил это мне… Разочаруется.

Для иллюстрации приведу одно из писем этого проектомана: «Глубокоуважаемый Михаил Васильевич.

Из прилагаемой при сем вырезки из № 12970 газеты „Южный край“ видно, что, как и следовало ожидать, особое совещание по обороне не могло иначе поступить, как признать нежелательным прием на военную службу рабочих, изготовляющих военные предметы, так как промышленность уже мобилизовалась. Если промышленность частью и мобилизовалась, то, во всяком случае, не вся и очень неудачно. Признание рабочих в положении военнообязанных, при условии оставления их совершенно в том же положении, в котором они находятся сейчас, с обязательством их носить кокарды и ополченские кресты или гербы на головных уборах, не может нарушить хода работ заводов. Зачисление рабочих на военную службу даст правительству возможность держать рабочих в повиновении и не позволять им устраивать сходки и забастовки. Затем время покажет, что следует изменить в положении рабочих, но всякие перемены должны прежде всего преследовать главную цель – обеспечение безостановочности и производительности работ заводов.

Странно, что проект милитаризации заводов, работающих для войны, составлен не Военным министерством, а Министерством торговли и промышленности.

Мне кажется, что главным недостатком военно-промышленной организации является сложность ее, вследствие привлечения в ее состав совершенно разнородных элементов, из которых участие, например, членов Государственной думы и Государственного совета является совершенно лишним. Эти последние могут иметь значение лишь контролеров, но никак не членов распорядителей, если они не имеют своих заводов и фабрик.

Вместо объединения фабрик и заводов в районных группах и создания таким образом военно-промышленных трестов Военному министерству следовало разделить всю территорию России на промышленные районы, назначить в каждый из них, как я писал уже, военных специалистов для заказов на заводах и фабриках районов и для наблюдения за исполнением заказов. В каждом районе чины государственного контроля, вместе с представителями военного ведомства, с фабричными инспекторами и с представителями фабрик и заводов выработали бы условия заказов. Представители военного ведомства следили бы за успехом работ и за количеством изделий, государственный контроль охранял бы интересы казны, фабричная инспекция – интересы рабочих и представители фабрик и заводов – интересы владельцев их. Все эти органы в каждом районе составляли бы комитеты: интендантские, артиллерийские и военно-технические, под председательством представителей военного ведомства, и эти комитеты сносились бы непосредственно с главными управлениями Военного министерства. Такая организация отличается простотой и совершенно обеспечивает интересы военного ведомства, казны, рабочих и владельцев заводов; кроме того, она гарантирует от злоупотреблений трестов и всех искателей легкой наживы.

Прошу принять уверения в моем глубоком уважении и искренней преданности.

Покорный слуга Н. Четыркин».

Не распечатывая писем Четыркина, Алексеев передает их Носкову, а тот отвечает уже гуртом. Мой ответ не удовлетворил новое начальство – и немудрено, потому что я хотел дать ясно понять, что Алексеев не имеет времени читать такую требуху.

► Носков рассказал свой инцидент с варшавским архиепископом Николаем. Быв на вокзале в Варшаве, он бежал по делу через комнату, в которой сидел этот монах, и вдруг слышит крик: «Невежа, не знает, что надо отдать честь!» Носков сдержался и подошел узнать, кто этот вежливый архипастырь. Произошел крупный разговор, в котором Николай кричал: «Нахал!» – и откалывал фразы вроде: «Вот они, настоящие-то наши враги! Пастырей Христовых в грош не ставят, вот они!» Свидетельницей всей этой сцены была многочисленная публика. Носков не оставил выходки монаха, после которой два часа лежал в истерике, и подал рапорт. Николай был запрошен официально и отвечал, что хорошо не помнит происшедшего… Носков энергично добивается конца и ищет поддержки в протопресвитере военного и морского духовенства Шавельском и Воейкове; оба они, по каким-то личным соображениям, на его стороне.

► После нашей в общем очень продолжительной беседы Носков сознался, что не может уважать службу в России вообще, а военную в частности и что уже давно задумал бросить все и надеть пиджак, но осуществить это ему помешала война.

27-е, воскресенье

► Протопресвитер Шавельский – по виду совершенный еврей, отдаленно он и есть его потомок. Все относятся к нему с большим внешним почтением; то же Носков настоятельно советовал делать и мне.

► Сегодня я наконец узнал, что все циркулировавшие в армии и обществе россказни об особой «секретной» комнате с специальными грандиозными картами, у которых сидят руководители штаба Верховного, а младшие чины в течение целого дня приходят и вставляют новые флажки и вынимают старые, – просто басня. Дело обстоит гораздо проще. Офицеры Генерального штаба, ведающие регистрацией хода военных действий на наших отдельных фронтах, по мере значительности перемен отмечают их, с помощью топографов и чертежников, на прежней карте и ежедневно утром, докладывая генерал-квартирмейстеру о происшедшем за сутки, по полученным штабом телеграммам из фронтов и армий, представляют ему эти карты. Затем они остаются в той же комнате; генерал-квартирмейстер докладывает о том же самом начальнику штаба (если он того пожелает), а последний – царю. В кабинете государя карты висят с утра до конца доклада, а потом, по его уходе, снимаются и поступают в соответствующие делопроизводства, где и хранятся. Эти карты могут видеть все офицеры нашего управления, и никакой особенной тайной они не ограждаются. У начальника штаба, генерал-квартирмейстера и генерала Борисова тоже лежат десятиверстные карты района всего нашего фронта, по которым они и справляются, читая оперативные телеграммы. Изредка на доклады представляются двухверстные карты, когда возбуждает интерес детальное изучение какой-нибудь сложной, но непродолжительной операции.

► Распределение офицеров нашего управления по различным делопроизводствам таково:

1-е делопроизводство – общие вопросы оперативного характера: полковник Иван Иванович Щолоков, капитаны Дмитрий Николаевич Тихобразов и Николай Федорович Протопопов, 2-е – Северный и Кавказский фронты: полковники Николай Алексеевич Кудрявцев и Николай Георгиевич Корсун, 3-е – Западный фронт: полковник Николай Евсеевич Щепетов и подполковник Александр Карлович Андерс, 4-е – Юго-Западный фронт: полковник Леонид Капитонович Александров и подполковник Георгий Александрович Муханов, 5-е – вооруженные силы Германии, Австро-Венгрии и Турции, сведения о ходе военных действий у Дарданелл, на сербской и итальянских границах и во Франции: полковники Владимир Евстафиевич Скалой, Борис Михайлович Стахович и Павел Александрович Базаров, 6-е – печать: Носков, 7-е – личный состав Генерального штаба всей русской армии: подполковник Владимир Яковлевич Пиковский и капитан А.В. Кожевников, 8-е – общее: полковник Петр Львович Ассанович и подполковник А.К. Андерс; журналисты управления: капитан Павел Ефимович Навоев и поручик Н.И. Давыдов.

► Пустовойтенко, Борисов и Носков часто вечерами ходят в кинематограф.

► С 1 мая по 1 сентября 1915 г. у нас сдалось в плен 2500 офицеров и 488 000 нижних чинов.

► Снова беседовали с Носковым о нашем деле; понемногу он воспринимает мои мысли, а я, зная слабость самолюбивых людей, больше всего боящихся внешне подпасть под чье-нибудь влияние, стараюсь убедить его, что все это проектируется им самим, чему он и верит.

► Я решительно протестовал против мысли Пустовойтенко об издании при Ставке большой политической газеты, которая взяла бы на себя задачу всестороннего, по мере возможности, освещения жизни армии, ее операций и т. д. Носков скоро понял, что такое издание не будет пользоваться доверием, как всякий официоз нашей предержащей власти. Да и практически эта затея была бы неосуществима: в Могилеве нет подходящей типографии, а производить самое печатание в Петрограде совершенно немыслимо. Сотрудников вовсе нет; нельзя же считать ими офицеров управления, совершенно не способных писать не суконным языком, да еще для публики. Дальше «соблаговолите», «в соответствии с вышеизложенным» и «полагал бы» дело у большинства не пойдет; нет и редактора, то есть человека, пользующегося определенной свободой действий в поставленном ему кругу, потому что круг этот должен точно означить Пустовойтенко, а он сам все еще не отдает себе отчета в пределах возможного для широкого опубликования.

Не менее решительно пришлось высказаться и против возложения основной задачи осведомления на «Русский инвалид»: это мертвящее издание положительно не годится на сколько-нибудь живое амплуа. Остановить же выбор на какой-нибудь из частных больших газет не представляется целесообразным прежде всего потому, что этим будет создана какая-то монополия, а с другой стороны – сужена аудитория, да, наконец, при таком исходе неизбежно было бы создано опять-таки нечто официозное, то есть тоже данная против, а не за.

► В прошлом Ставки уже были предложения основать особую газету. Редактор «Вечерних известий», «Голоса Москвы» и «Трудовой копейки» Борис Иванович Ивинский (псевдоним Борский), в 1905–1906 гг. разыгрывавший из себя радикала, прислал Янушкевичу докладную записку о том, что тыл требует «идейной организации» и энергичной борьбы с «духовным разбродом». «Бороться с духовным разбродом, призывать к пробуждению чувства благородного патриотизма, стремиться к экономическому и духовному освобождению России, укреплять веру в непобедимую мощь родины – вот какая задача выпала сейчас на долю русской печати. Но наша печать, к прискорбию, не выполняет своих обязанностей в этом отношении, каковая черта и до войны была отличительна для нашей интеллигенции». Нужен особый громадный орган, который не может создаться из названных газет редактора, так как он не в состоянии найти необходимые для того капиталы. «К сожалению, московские капиталисты до такой степени перероднились с немцами, что видные их представители после погрома немецких магазинов нашли возможным ходатайствовать перед главноначальствующим над Москвой о том, чтобы князь Ф.Ф. Юсупов разрешил австро-германским фирмам возобновить торговлю». Поэтому Ивинский просил Янушкевича устроить ему аудиенцию у великого князя для беседы о создании особого большого органа. 26 июня 1915 г. ему в аудиенции было отказано.

► Помогал Носкову в составлении очередного «сообщения» штаба Верховного для публики (№ 433), держал корректуру «сообщения», чего раньше не делалось, и… – о, ужас! – выкинул кавычки у даты, которой заканчивается каждое «сообщение». Заведующий штабной типографией обыкновеннейший из подполковников Иван Павлович Денисов был так поражен этим новшеством на 14-м месяце войны, да еще со стороны вновь прибывшего штабс-капитана, что настойчиво просил отменить чтение корректуры, ограничиваясь хорошо выправленным оригиналом. Я объяснил ему, что иначе нельзя, но кавычки уступил, – бог с ним. Ха-ха-ха! Так на один день была нарушена добрая канцелярская традиция, а затем экземпляры «сообщения», раздаваемые здесь в штабе, уже опять выходили с денисовскими кавычками…

► Журналист нашего управления капитан Навоев – горячая голова, составитель «патриотических» брошюр о героях войны, раненный в Японскую кампанию, бодрый, красивый, добродушный, детски-наивный; он получает большие деньги за свою литературу, чем вызывает зависть других.

► 15 сентября отсюда была отправлена в Калугу особая комиссия для осмотра и отвода помещений под Ставку. Наше управление предполагалось поместить там в дворянском собрании. Потом эта мысль была оставлена: и далеко от фронта, и моральное впечатление на народ от такого переезда было бы не из положительных, а от цеппелинов новой конструкции царя все равно не спасти.

28-е, понедельник

Вернулись с фронта, куда ездили на несколько дней, пользуясь отъездом царя в Царское Село, члены военных миссий Японии, Италии и Черногории. Здесь с ними все очень любезны. Кроме японца, все носят нашу форму.

► Носков больше и больше воспринимает мой план создания особого Бюро печати. Он очень безалаберный человек. Его сильно заботит вопрос об обеспечении семьи.

► 31 августа начальник Генерального штаба генерал Михаил Алексеевич Беляев писал начальнику штаба: «По имеющимся сведениям, в австрийском официальном сообщении от 19 текущего августа приведены цифры наших потерь пленными, достигающие якобы в последние дни в районе Владимира-Волынска 15 000 нижних чинов при 36 офицерах. В том же сообщении приводится, по-видимому, вымышленный подсчет взятых у нас в плен с начала мая месяца текущего года 2100 офицеров и 650 000 нижних чинов и упоминается о захваченных в боях за тот же период 394 орудиях и 1275 пулеметах. Передавший означенные сведения Министерству иностранных дел императорский российский посланник в Софии сообщает, что распространяемые в Болгарии преувеличенные данные о числе пленных производят весьма неблагоприятное впечатление, и находит желательным их опровергнуть. Кроме того, наш военный агент в Греции сообщает, что германский император сообщил по телеграфу своей сестре, греческой королеве, о том, что после овладения Новогеоргиевском германскими войсками взято в плен 90 000 пленных и 1500 орудий. Эти данные известны в придворных кругах и производят сильное впечатление. Вследствие этого полковник Гудим-Лев-кович полагает желательным принять возможные меры к ослаблению неблагоприятного впечатления, производимого означенными сведениями на общественное мнение Греции».

Справки дежурного генерала Ставки указывают следующие наши потери «без вести пропавшими» (здесь и все попавшие в плен) с 1 мая по 1 сентября 1915 г.:

Начальник штаба ответил Беляеву 13 сентября: «Значительность этих цифр, на мой взгляд, едва ли позволит успешно бороться с тем неблагоприятным впечатлением, которое производит в Болгарии распространение нашими врагами указанных вами данных о числе пленных, тем более что Болгария, видимо, уже определенно решила вступить на враждебный нам путь. Что же касается потерь наших пленными, взятыми в Новогеоргиевске, то, к сожалению, распространяемые немцами данные, вероятно, очень близки к действительности. Точных данных об этих потерях в моих руках не имеется, и я сужу о них, принимая в расчет общий состав гарнизона крепости и ее вооружение».

► Для лучшей ориентировки читателя в устройстве управления всем военным механизмом остановлюсь на этой стороне постольку, поскольку она может представить общий интерес.

Прежде всего, военный министр и все его министерство, как концентрационная канцелярия, продолжают функционировать и во время войны. Основа их деятельности, с одной стороны, укомплектование и снабжение, с другой – прохождение службы личного состава армии. Разумеется, во всем этом до некоторой степени участвует и армия.

Главный штаб – орган Военного министерства и, следовательно, также не оставляет своей работы. Управление армией, собственно, регулируется «Положением о полевом управлении войск в военное время», утвержденным 16 июля 1914 г.

Вот его основные общие положения.

Положение о полевом управлении войск в военное время применяется с объявлением мобилизации, не ожидая особых по сему распоряжений (ст. 3). Сухопутные вооруженные силы, предназначенные для военных действий, образуют высшие войсковые соединения – армии, в составе двух и более корпусов каждая. Армиям присваиваются номера или названия. Несколько армий, предназначенных для достижения одной стратегической цели и действующих на определенном фронте, могут быть объединены в еще более высоком войсковом соединении, образуя армии данного фронта. Армия, не входящая в состав армий фронта, получает название отдельной армии (ст. 4). Начальствование над каждой из армий вверяется командующему армией, начальствование над армиями данного фронта вверяется главнокомандующему армиями этого фронта (ст. 5). Высшее начальствование над всеми сухопутными и морскими силами, предназначенными для военных действий, вверяется, если государь не изволит предводительствовать войсками лично, Верховному главнокомандующему (ст. 6). При Верховном главнокомандующем для управления всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, предназначенными для военных действий, формируется штаб Верховного главнокомандующего. При главнокомандующем армиями фронта и при командующем отдельной армией для управления армиями этого фронта и отдельной армией формируются: полевое управление главнокомандующего армиями фронта и полевое управление отдельной армии. При командующем армией, входящей в состав фронта, формируется штаб армии. При командире корпуса и начальнике дивизии формируются управления корпуса и дивизии, причем существующие уже в мирное время штабы корпусов и дивизий переформировываются в соответствующие управления одновременно с объявлением мобилизации (ст. 7). Занятые области противника или присоединяются к ближайшим военным округам, или же, по мере надобности, из этих областей образуются самостоятельные военные генерал-губернаторства. Для управления в гражданском отношении занятыми по праву войны областями неприятеля формируются особые учреждения (ст. 11).

Все местности и все гражданское управление театра военных действий с объявлением мобилизации подчиняются главным начальникам соответствующих военных округов или военным генерал-губернаторам; при этом в местностях, объявленных на военном положении, взаимоотношения гражданских и военных властей определяются «Правилами о местностях, объявляемых состоящими на военном положении», в местностях же, не объявленных на военном положении, гражданское управление подчиняется главным начальникам военных округов на правах генерал-губернаторов. В тех военных округах, в коих в мирное время звание командующего войсками округа соединено со званием генерал-губернатора, права и обязанности, сопряженные с этим последним званием, при мобилизации переходят к главному начальнику военного округа. В тех же округах, в коих должность генерал-губернатора в мирное время занята особым лицом, последнее, с объявлением мобилизации, оставаясь в должности, подчиняется главному начальнику соответствующего военного округа, сохраняя присвоенные ему права по отношению к подчиненным ему органам управления (ст. 14).

О Верховном главнокомандующем

Верховный главнокомандующий есть высший начальник всех сухопутных и морских вооруженных сил, предназначенных для военных действий. Он облекается чрезвычайною властью, и повеления его исполняются на театре военных действий всеми без изъятия правительственными местами и общественными управлениями, а равно должностными лицами всех ведомств и всем населением, как высочайшие повеления (ст. 17). Ему подчиняются члены императорской фамилии, если они находятся в пределах театра военных действий (ст. 18). Он предназначается по непосредственному избранию государя; с объявлением мобилизации он назначается высочайшим приказом и указом Сенату (ст. 19). Он исключительно и непосредственно подчиняется государю и за свои распоряжения и действия ответствует только перед ним; во всех случаях, когда он признает это полезным или нужным, он имеет право обращаться непосредственно к государю. Никакое правительственное место, учреждение и лицо в империи не дает Верховному главнокомандующему предписаний и не может требовать от него отчетов (ст. 20). Никакое правительственное место, учреждение и лицо в империи не имеет права непосредственно сноситься с Верховным главнокомандующим, за исключением министров, главноуправляющих отдельными частями и лиц, непосредственно ему подчиненных (ст. 21). Руководствуясь преподанными ему высочайшими указаниями, он распоряжается военными действиями по своему непосредственному усмотрению, направляет усилия всех подчиненных ему сухопутных и морских вооруженных сил к достижению общей цели всеми способами, какие признает нужными (ст. 22). Министр иностранных дел тотчас по объявлении мобилизации обязан поставить его в известность о важнейших и могущих иметь значение во время войны дипломатических договорах с иностранными державами (ст. 23). Он может собственной властью заключать с неприятелем перемирие, когда военные обстоятельства вынуждают к тому безотлагательно, донося тотчас государю; если же в перемирии не представляется безотлагательной необходимости, то предварительно испрашивает высочайшее соизволение как на перемирие, так и на условия оного. Теми же правами он пользуется и в отношении прекращения перемирия (ст. 25).

Он не может вступать в переговоры о мире без особого по сему повеления государя (ст. 26).

Штаб Верховного главнокомандующего

Штаб состоит из следующих управлений:

1) генерал-квартирмейстера;

2) дежурного генерала;

3) начальника военных сообщений.

В случае наличия в составе вооруженных сил флота включается еще военно-морское управление. Сверх того, в состав штаба входит чиновник для ведения переписки по дипломатической части (ст. 32). План формирования штаба разрабатывается главным управлением Генерального штаба еще в мирное время по непосредственным указаниям начальника Генерального штаба (ст. 33). Начальник штаба предназначается по непосредственному избранию государя (ст. 34). Генерал-квартирмейстер, дежурный генерал и начальник военных сообщений избираются в мирное время с доклада государю военным министром по представлению начальника Генерального штаба, прочие чины из лиц военного ведомства избираются начальником Генерального штаба; избрание начальника и чинов военно-морского управления исходит от морского министра; чины гражданского ведомства избираются подлежащими министрами, по соглашению с военным министром (ст. 35). С объявлением мобилизации начальник штаба, генерал-квартирмейстер, дежурный генерал, начальник военных сообщений и начальник военно-морского управления назначаются на должности высочайшим приказом и указом Сенату; о назначении на должности всех прочих чинов штаба объявляется, по общим правилам, в высочайших приказах и в приказах лиц, властью которых назначение сделано (ст. 36).

Разумеется, начальник Генерального штаба Янушкевич в мирное время «не успел» дать указаний, и штат штаба Верховного был поднесен для высочайшего утверждения в таком виде, который им самим считался уже забракованным. Конечно, виноват был стрелочник – полковник Александр Карлович фон Нерике, непосредственно ведавший штатами… 25 июля, еще в Петербурге, приказом Верховного главнокомандующего штат был уже значительно переделан.

Прежде всего, вместо одного чиновника для ведения дипломатической переписки была сформирована дипломатическая канцелярия из директора, вице-директора, старшего и младшего секретарей, юрисконсульта и пяти нижних чинов. Во-вторых, в управление дежурного генерала были добавлены для делопроизводства и поручений один генерал-майор Генерального штаба, три штаб-офицера Генерального штаба и один штаб-офицер инженерных войск, а число писарей увеличено почти вдвое.

Штат, конечно, громадный, при котором офицеры и чиновники не только не обременены делом, что давало бы им право считать себя выше нареканий за «устройство» в тылу, но даже иногда и вовсе его не имеют. То же самое творится и в младших штабах, но о них я не говорю.

В общем состав офицеров и чиновников штаба такой:

Начальник штаба

Он есть ближайший сотрудник Верховного главнокомандующего по всем частям и должен быть в полной мере осведомлен во всех его планах и предположениях (ст. 38).

Он обязан представлять Верховному главнокомандующему соображения о направлении военных действий и о мерах по их обеспечению (ст. 39). В соответствии с указаниями Верховного главнокомандующего он разрабатывает и передает подлежащим войсковым начальникам распоряжения относительно ведения военных операций, также своевременно осведомляет их об обстановке и происходящих в ней изменениях (ст. 40). Он присутствует при служебных докладах Верховному главнокомандующему всех лиц, непосредственно подчиненных Верховному, высказывая по этим докладам свои соображения и заключения (ст. 42). В ведении его состоят все офицеры Генерального штаба, занимающие штатные должности Генерального штаба на театре военных действии (ст. 43). Все распоряжения Верховного, объявляемые начальником штаба словесно или письменно, исполняются, как повеления Верховного (ст. 45). Он имеет право осматривать все войска, крепости, учреждения и заведения, входящие в состав действующих армий (ст. 46). В случае болезни Верховного управляет всеми вооруженными силами его именем, а в случае смерти Верховного немедленно заступает его место впредь до назначения государем нового Верховного, хотя бы главнокомандующие армиями фронтов и командующие отдельными армиями были старше его в чине (ст. 47). По сношению с министром финансов определяет и объявляет обязательную на театре военных действий для населения, войск и флота сравнительную ценность денежных знаков, русских и иностранных, обращающихся на этом театре (ст. 27 в последующем изменении). Он имеет право формировать во время войны части войск, управления, учреждения и заведения, не предусмотренные высочайше утвержденными штатами, утверждать для них временные положения и временные штаты, представляя об этом Верховному (ст. 28, то же).

Управления

Генерал-квартирмейстера. Здесь сосредоточиваются: 1) сбор, содержание и обработка сведений о неприятеле и о районах военных действий, 2) данные о расположении, действиях и степени обеспеченности высших войсковых соединений, непосредственно подчиненных Верховному, 3) разработка всех оперативных вопросов и распоряжений по выполнению военных операций, 4) организация службы связи и заведывание таковой, 5) вопросы по службе офицеров Генерального штаба, состоящих на театре военных действий.

Общие сведения о численности высших войсковых соединений и о степени обеспеченности их главнейшими видами довольствия получаются из управления дежурного генерала, а необходимые данные о путях сообщения и устройстве тыла – из управления начальника военных сообщений (ст. 49).

Генерал-квартирмейстер является ближайшим помощником начальника штаба по разработке военных операций. По общим указаниям начальника штаба, он составляет соображения и расчеты относительно группировки и действий высших войсковых соединений, непосредственно подчиненных Верховному, и подготовляет необходимые для них распоряжения по выполнению военных операций (ст. 51). Сосредоточивая в своем управлении сведения о неприятеле и районах военных действий, получаемые им от соответствующих штабов, принимает меры к организации сбора таковых, к общей обработке и своевременному сообщению их полевым управлениям и войскам. По общим указаниям начальника штаба, расходует ассигнуемые на разведку суммы и наблюдает за ведением отчетности по ним (ст. 53). В случае временного отсутствия, болезни или смерти начальника штаба вступает во временное исправление его должности, хотя бы прочие начальники управлений были старше его в чине (ст. 56).

Дежурного генерала. Здесь сосредоточиваются: 1) разработка общих вопросов по укомплектованию вооруженных сил и сношения по этим вопросам с главными управлениями Военного министерства; 2) сбор и содержание общих сведений о численности вооруженных сил, о степени обеспеченности войск главнейшими видами довольствия, а также о санитарном и ветеринарном их состоянии и об общем ходе эвакуации; 3) переписка по всем вопросам, касающимся личного состава, восходящая к Верховному; 4) исчисление необходимых штабу кредитов, заведывание ими и отчетность по ним; 5) казначейская и журнальная части штаба (ст. 57).

Дежурный генерал составляет общие соображения по укомплектованию вооруженных сил, подчиненных Верховному, личным и конским составом, наблюдает за содержанием в управлении в готовности общих сведений о численности высших войсковых соединений, непосредственно подчиненных Верховному, а также о степени обеспеченности их всеми видами довольствия в соответствии с операциями (ст. 59). Ведет учет экстраординарным суммам и наблюдает за ведением по их приходу и расходу установленной отчетности (ст. 62).

Начальника военных сообщений. Здесь сосредоточиваются: 1) общее руководство эксплуатацией всех путей сообщения театра военных действий; 2) соображения о распределении между высшими войсковыми соединениями, непосредственно подчиненными Верховному, железных дорог, водных и шоссейных путей, а также подвижного и судового состава; 3) общие распоряжения по усилению пропускной способности железнодорожных линий, по восстановлению испорченных и устройству новых искусственных путей сообщения, по использованию железных дорог и водных путей, захваченных у неприятеля; 4) разработка и преподание к исполнению соответствующим начальникам военных сообщений общих оснований для выполнения массовых перевозок, требующих объединенных указаний; 5) общее направление этапной, транспортной и почтово-телеграфно-телефонной служб на театре военных действий, распределение соответствующих средств между высшими войсковыми соединениями, непосредственно подчиненными Верховному (ст. 75).

Начальника военно-морского управления. Это управление служит органом начальника штаба по разработке и передаче повелений Верховного, касающихся флота; в нем содержатся в обработанном виде сведения об общем ходе морских операций, о положении неприятельских морских сил, о составе и нахождении подчиненных Верховному действующих флотов и их частей, о степени их снабжения и мерах, принимаемых для обеспечения их боеспособности (ст. 86).

Главнокомандующий армиями фронта

Он есть начальник армий, крепостей и флота, предназначенного для совместных действий с армиями данного фронта (ст. 90). Распоряжения его исполняются в пределах подчиненного ему района всеми правительственными местами, общественными управлениями, должностными лицами всех ведомств и всем населением (ст. 91). Он подчиняется непосредственно Верховному. Никакое правительственное место, учреждение и лицо в империи не могут давать ему предписаний или требовать от него отчетов (ст. 93). Сверх прав, предоставленных командующему армией, он имеет право:

1. Изменять состав подчиненных ему армий и флота, образовывать новые армии, не нарушая при этом существующей организации, а также расформировывать армии, немедленно представляя о сем Верховному с изложением причин, вызвавших эти меры.

2. Устранять от должностей всех должностных лиц всех ведомств, состоящих в подчиненных ему армиях и флоте, а также на государственной, земской или городской службе в подчиненном ему районе, без различия их чина и звания. 3. Устанавливать в занятых неприятельских областях подати и налоги, а равно налагать контрибуции и подвергать имущество жителей конфискации (ст. 97). Он имеет право непосредственно сноситься с министрами (ст. 99).

Командующий армией

Командующий армией есть начальник всех войск, крепостей, управлений, учреждений, заведений и чинов, входящих в состав армии, не исключая и находящихся в ней членов императорской фамилии (ст. 409); избирается и назначается по непосредственному избранию государя; с объявлением мобилизации он назначается высочайшим приказом и указом Сенату (ст. ст. 410 и 19); непосредственно и во всех отношениях подчиняется главнокомандующему армиями фронта; никакое правительственное место, учреждение и лицо в империи не могут давать ему предписаний или требовать от него отчета (ст. 411); в направлении военных действий руководствуется указаниями главнокомандующего армиями фронта, избирая по собственному усмотрению способы к достижению поставленной ему цели (ст. 412). Сверх прав, предоставленных командиру корпуса, командующий армией имеет право: 1) назначать во время войны ко временному исполнению должностей командиров корпусов, начальников дивизий и лиц, пользующихся одинаковыми с ними правами; 2) награждать собственною властью за военные подвиги и другие отличия: а) орденом Святого Георгия 4-й степени и Георгиевским оружием согласно со статутом и не иначе, как по удостоению думы, учреждаемой соответственно из наличных кавалеров сего ордена или лиц, имеющих Георгиевское оружие; б) медалями и другими наградами, для сего установленными, – милиционеров и лиц, оказавших заслуги армии; 3) устранять от должностей всех должностных лиц всех ведомств, состоящих в армии, без различия чина и звания; 4) высылать из района армии всех лиц, присутствие коих будет им признано нежелательным; 5) воспрещать в районе армии удаляться из мест жительства таким лицам, коих по знанию ими ремесел или по занятию предполагается привлечь к работам для достижения целей войны; 6) воспрещать в районе армии вывоз необходимых для работ орудий и материалов, а также продовольственных и перевозочных средств, фуража, дров и т. п. предметов, могущих потребоваться для войск; 7) издавать в пределах района армии обязательные постановления, относящиеся:

а) к предупреждению нарушений общественного порядка и государственной безопасности; б) к постовым, телеграфным и телефонным сношениям; в) ко всяким вообще торговым и промышленным заведениям; г) к типографиям и прочим заведениям тиснения; д) ко всем произведениям печати и тиснения; 8) устанавливать за нарушение изданных обязательных постановлений взыскания, не превышающие заключения в тюрьме или крепости на три месяца или денежного штрафа до трех тысяч рублей в один раз; 9) подвергать собственною властью виновных в нарушении обязательных постановлений, изданных на основании п. 7 сей статьи, взысканиям, означенным в пункте 8; 10) назначать в районе армии общие и частные реквизиции; 11) подвергать в районе армий имущество жителей секвестру; 12) уполномочивать подчиненных ему военных начальников на принятие мер, означенных в пп. 5 и 6.

О лицах, удаленных от должностей или высланных, штаб армии доносит штабу армий фронта, причем о лицах, высланных во внутренние области империи, сообщает и Министерству внутренних дел (ст. 415).

В случае несогласия командующего армией с указаниями, исходящими от главного начальника снабжений армий фронта и управлений, ему подчиненных, командующий армией, в части, касающейся войск, управлений, учреждений и заведений, ему подчиненных, приостанавливает выполнение таковых указаний, донося о принятом решении и причинах, его вызвавших, главнокомандующему армиями фронта и сообщая о том же главному начальнику снабжений армий фронта (ст. 417). В обстоятельствах чрезвычайных, когда в районе действий армии признано будет необходимым для охранения государственного порядка или успеха ведения войны принять меры, не предусмотренные «Положением», делает распоряжения о принятии сих мер собственною властью, немедленно донося о том главнокомандующему армиями фронта (ст. 418).

Управление армией

Штаб армии состоит из отделов: генерал-квартирмейстера, дежурного генерала и этапно-хозяйственного (ст. 422); он формируется, согласно мобилизационному плану, из состава штаба и военноокружных управлений того военного округа, в котором формируется данная армии (ст. 423). С объявлением мобилизации начальник штаба армии назначается на должность высочайшим приказом и указом Сенату; о назначении на должности всех прочих чинов штаба объявляется, по общим правилам, в высочайших приказах или в приказах лиц, властью коих назначение сделано (ст. 424).

Права и обязанности начальника штаба и генерал-квартирмейстера армии в основе аналогичны указанным для штаба Верховного, причем начальники штабов сносятся преимущественно с начальниками штабов высших инстанций, а генерал-квартирмейстеры – с генерал-квартирмейстерами.

Все распоряжения командующего армией, объявляемые начальником штаба словесно или письменно, исполняются, как приказания командующего армией (ст. 430). В случае болезни последнего начальник штаба управляет армией его именем, а в случае смерти – немедленно заступает его место впредь до назначения нового командующего армией, хотя бы командиры корпусов были старше его в чине (ст. 431).

29-е, вторник

Петроградское телеграфное агентство получило из штаба Юго-Западного фронта и разослало сведения о бое под Грайворонкой раньше получения «сообщения» о том нашего штаба. Немедленно натянули нос генерал-квартирмейстеру фронта, прося его установить виновного и впредь таких штук не дозволять. Оказалось, что сообщил начальник фронтового цензурного отделения. Очень извинялись. Для нас это важно принципиально: печати все будет сообщаться только отсюда, иначе с нашими штабными головами возможны явления, очень вредные для успешного хода военных действий.

► Начиная с сегодняшнего «сообщения» (№ 435), мною самим составленного и только выправленного Носковым, начали указывать карту, иначе публика не знает, где ей найти все упоминаемые пункты и пр. Не все редакции газет поняли эту деталь, а главное управление Генерального штаба, от которого газеты получают экземпляры передаваемого ему отсюда по прямому проводу «сообщения», конечно, не догадалось разъяснить этот азбучный, чисто военный прием.

► «Сообщения» требуют особого навыка и… ловкости, чтоб не сказать больше. Наставления Носкова я могу сформулировать в ряд таких положений:

а) начатая нами и незакончившаяся операция по возможности должна обходиться молчанием, чтобы не обнаружить нашего плана;

б) разгаданная нами операция врага не должна быть выяснена ему, чтобы обмануть противника своим неведением об его замысле;

в) всякий наш успех должен быть сообщен вполне;

г) всякий наш неуспех в отражении удара – только в общих, неясных выражениях;

д) наши потери и неудавшиеся операции и маневры обходить полным молчанием;

е) когда мы бьем немцев – писать «германцев», а если австрийцев – «противника»;

ж) фамилий нашего командного состава и названий частей не упоминать;

з) взятых нами пленных подсчитывать почаще, на разные даты, чтобы создавать иллюзию более значительного успеха;

и) результаты действия неприятельских аэропланов обходить молчанием.

Из этого наставления, записанного мною дословно, видно, насколько наши «сообщения» соответствуют правде… Готовую рукопись «сообщения» Носков носит Борисову, и тот окончательно его утверждает, делая иногда выкидки и изменения, после которых и Носков возвращается иногда негодующий. Для царя, Алексеева и Пустовойтенко текст «сообщения» делается известным только после напечатания и передачи по телеграфу военному министру, управлению Генерального штаба, печати и фронтам.

► Американский корреспондент The Times Стенли Вашбурн (Stanly Washburn), допущенный в Ставку, по просьбе министра иностранных дел Сазонова, 20 сентября 1915 г., а в 1914 г. получивший разрешение на объезд нашего фронта, побывал во многих штабах и многое видел. Небольшого роста, веселый, бравый, он хорошо знает свое газетное дело.

Он обставлен переводчиком Фред Грэ (Fred Gray) и фотографом Мьюз (Mewes). У него около 2000 фотографических военных снимков; есть великолепные, но все хороши и исполнены очень художественно; вклеенные в альбомы, они дадут прекрасную иллюстрацию будущей его книге о войне. Сазонов просил Алексеева выслушать проект Вашбурна о доставлении ежедневно на передовые позиции последних военных новостей, рисующих нашу и союзническую работу, и о разбрасывании с аэропланов и другими способами открыток с картин Верещагина и др. из эпохи 1812 г., чтобы напугать немецких солдат предстоящей им зимней кампанией. Министр приложил и несколько открыток с текстом, составленным Вашбурном. Алексеев принял его, дал себя сфотографировать и отпустил на фронт.

Сегодня, по приказанию Носкова, я отправился к Вашбурну в гостиницу, чтобы выслушать его пожелания.

Я записал все то, что его интересовало, и сказал, что по возможности постараемся удовлетворить его желания. Конечно, он хочет знать многое: и надежды на целость Петрограда, Москвы, Киева, Риги и Двинска, и расположение 42—46-го корпусов, и величину атмосферических осадков на Западном фронте осенью и зимой, и план недавней Вильно-Молодеченской операции, и многое другое. Все это надо предварительно обсудить.

► Телеграмма царя начальнику штаба от 29 сентября из Царского Села: «Глубоко обрадован блестящими действиями 11-го корпуса. Прапорщика Немилова теперь же произвести в подпоручики. Союзные нам правительства настаивают на посылке хотя бы одной бригады русских войск на помощь Сербии через Архангельск и на бомбардировке укреплений у Бургаса и Варны несколькими судами Черноморского флота. Я дал на это свое принципиальное согласие. В состав будущей сводной бригады мог бы войти Стрелковый полк офицерской стрелковой школы и затем морской батальон, стоящий в Керчи. Прошу ко времени моего возвращения, 2 или 3 октября, подготовить предположения по обоим вопросам. Николай».

► Оказывается, я прибыл сюда как раз в тот день (25 сентября), когда мы оканчивали ликвидацию сделанного немцами громадного прорыва на правом фланге Западного фронта в направлении Свенцяны – Глубокое, снова сомкнули свой фронт и таким образом ловко вышли из того ужаса, который готовил нам противник. А как Алексеев был спокоен…

Судя по официальным «сообщениям» штаба Верховного, «почин в действиях в частных боях понемногу переходил на нашу сторону» (28 августа); это в значительной степени успокаивало общество – оно не имело достаточных данных, чтобы судить о том, на чью сторону одно время перешел почин в общем положении нашей армии, которой грозила страшная беда. Вот что давали в этом отношении довольно пространные тогда «сообщения»:

«На путях к Вильне, в общем, без перемен, и противник сильно укрепляется»; «в общем наши армии твердо и точно выполняют свое планосообразное движение и уверенно смотрят в будущее» (27 августа).

«Значительные силы противника наступают в районе восточнее Ширвинты, общим направлением от Вилькомира на Свенцяны» (29 августа).

«Между Свентой и Вилией неприятель перешел в решительное наступление вдоль правого берега Вилии, в общем направлении на железнодорожную станцию Подбродзе. Наши войска, несмотря на крайнее упорство немцев, продолжали задерживать их огнем и контратаками». «В общем, мы продолжаем выполнять наш план, с каждым днем улучшающий положение наших армий» (30 августа).

«У ст. Ново-Свенцяны железная дорога прервана неприятелем. Под натиском неприятеля, перешедшего в решительное наступление в промежутке между районами Ново-Свенцян и Вильны, наши войска отошли в район железнодорожной станции Подбродзе». «В общем, действия австро-германцев направлены к стремлению сохранить за собой видимость наступательных действий, что стоит им несоразмерных с результатами потерь» (31 августа).

«Мелкие части германской конницы появились в районе железной дороги Молодечно – Полоцк. Северо-восточнее Вильны противнику удалось переправиться на левый берег р. Вилии» (3 сентября).

«В стычке севернее Свенцян, у дер. Давгелишки, эта деревня осталась в руках противника. В районе Вильны и к востоку от нее уже продолжительное время завязавшиеся напряженные бои заметно развиваются. Палевом берегу р. Вилии, между железнодорожными участками Вильна – Н. Свенцяны и Молодечно – Вилейки, части противника местами достигли железной дороги Ново-Вилейск – Молодечно. Во многих местах этого района и в районе оз. Мядзиол, Нарочь и Свирь, юго-восточнее Свенцян, происходят столкновения значительных кавалерийских частей. Немцы ведут стремительные атаки в Виленском направлении, юго-восточнее Мейшаголы» (4 сентября).

«Передовые части противника заняли станцию Вилейки. На левом берегу Вилии, западнее Вилейки, на многих переправах идут упорные бои. Столь же напряженно протекают бои на средней Вилии в ближайшем районе гор. Вильны. Противник настойчиво стремится ворваться в город» (5 сентября).

«Отряд противника пытался овладеть ст. Молодечно, но был отбит. В бою у сел. Солы, на железной дороге Н.-Вилейск – Молодечно, противник был выбит из селения. В нескольких местах средней Вилии и в районе гор. Вильны отряды германцев переправляются на левый берег реки» (6 сентября).

«В Виленском районе наши войска, после боев на переправах средней Вилии, отодвинулись несколько на восток. В районе с.-з. линии Вилейки – Молодечно во многих местах бои за переправы на реке Вилии продолжаются. Во встречных боях с германцами наши войска постоянно выказывают высокие боевые достоинства, действуя спокойно и уверенно в самых тяжелых обстоятельствах» (7 сентября).

«В районе восточнее Вильны бои продолжаются» (8 сентября).

«Из м. Вилейки наши войска выбили противника штыковым ударом. Пока в этом районе нами взято у немцев более 8 орудий; до настоящего времени выяснено, что в числе их имеются 4 гаубицы. Кроме того, взято 9 зарядных ящиков и 7 пулеметов. Взятые орудия во время боя были повернуты против немцев и заставили уйти немецкий бронированный автомобиль. В районе Ошмян и далее на юг до верхнего Немана, равно как и в районе восточнее железной дороги Лида – Молчадь, по всему фронту идут упорные бои. Особенного напряжения бой достиг в районе д. Субботники, на р. Гавья, где неприятелю удалось переправиться на левый берег реки, и в районе юго-восточнее Молчади, где противник был отбит с большими потерями и отхлынул назад» (11 сентября).

«В районе р. Вилии, выше Вилейки, упорные бои продолжаются; д. Нестерки взята нами. Немцы произвели ряд атак в районе Вилейки, доводя неоднократно их до штыков. Все атаки отбиты. В районе северо-западнее Вилейки наши войска штыковым ударом овладели укрепленной деревней Остров и вернули обратно д. Гиры. На фронте Сморгони и южнее бои продолжаются» (13 сентября).

«Дух войск, ярко обнаруживший свою высоту в бесчисленных арьергардных боях, получил новый подъем в успехах, одержанных нами над германцами за последние дни в жестоких рукопашных боях и в удачных переходах против них в наступление, особенно частых на фронте восточнее линии Свенцяны – Ошмяны» (17 сентября).

«Восточнее Свенцян наша кавалерия отбросила немцев и заняла с. Поставы. После штыкового боя нами занято кладбище уд. Черемшица и д. Стаховцы (южная оконечность оз. Нарочь) и д. Бережная (район оз. Вишневское). С занятием вышеназванных пунктов противник оттеснен значительно к западу из района железной дороги Вил ейка – Полоцк».

Дополняя общее свое заключение от 17 сентября, штаб сообщал, что в результате энергично выполняемых, более чем 20-дневных и ныне еще не законченных, операций в районе Вилейка почин действий был вырван нашими войсками из рук противника. «Удар германцев в направлении Вилейки был решительно отбит, и план их расстроен. В многодневных тяжелых боях, о напряжении которых свидетельствуют предшествовавшие сообщения, противник был последовательно остановлен, поколеблен и, наконец, отброшен. Глубокий клин германцев, примерно по фронту Солы – Мол од еч-но – Глубокое – Видзы, был последовательно уничтожен, причем зарвавшемуся врагу нанесен огромный удар. Планомерный переход наших войск от отступления к наступлению был совершен с уменьем и настойчивостью, доступными лишь высокодоблестным войскам» (19 сентября).

Кто по таким данным мог думать, что на самом деле происходило именно в этот период у нас на правом фланге Западного и левом Северного фронтов? Общество поняло только, что штаб Верховного так и не решился произнести слово о сдаче Вильны, ограничившись приведенной детской недосказкой в сообщении от 8 сентября.

Между тем вот что было на самом деле².

Немцы хорошо знали, что наше снабжение в августе и сентябре было в самом ужасном положении; они видели, что почин действий был всецело в их руках. Стык Западного и Северного фронтов в районе озера западнее Свенцян был занят только слабыми отрядами кавалерии. Главнокомандующим Западным фронтом был недавно назначенный (19 августа) генерал Эверт, стратегические способности которого они также знали… Естественно, что ими был предпринят прорыв в направлении железной дороги Вильна – Двинск, на Свенцяны. Нам поневоле пришлось загнуть вовнутрь обнажившиеся фланги. В образовавшийся коридор немцами была брошена вся масса кавалерии, заранее сосредоточенной у Вилькомира. 1 сентября она захватила ст. Свенцяны, а вскоре сеть ее разъездов, поддержанных конной артиллерией, была уже на железном пути Молодечно – Полоцк. Немцам очень хотелось захватить первый пункт, имевший понятную весьма большую важность для обеих сторон. Но не только захват, а и просто порча молодеченского узла немедленно очень тяжело отразилась бы на всем нашем Западном фронте. Мы, однако, успели занять Молодечно и, как бы игнорируя окружение этого узла с трех сторон и бомбардировку его немецкой артиллерией, задерживали их наступление и отстаивали занятое.

4 сентября немецкая кавалерия зашла в наш глубокий тыл в направлении к Минску, чтобы сзади нас войти в связь с армиями Макензена, бывшими в районе Полесья.

Глядя на прилагаемую карту³, каждый понимает, что грозило армиям Западного фронта: они должны были бы пробиваться в узкий проход между Минском и Полесьем, неся страшные потери.

Алексеев, сидя в Могилеве, вовремя почуял приближавшийся ужас и властно принял энергичные меры, связав свое имя с операцией, так и оставшейся непонятой широкой публикой. Ввиду почти полного отсутствия резервов ему пришлось решить вопрос о переброске нескольких корпусов с позиций Западного фронта, закрыть ими путь противнику и податься назад по всему Западному фронту, одновременно задвигая прорыв вперед. Создана была новая армия, вверенная генералу Смирнову, который и выполнил все приказания начальника штаба Верховного, переданные ему в качестве приказаний Эверта. Армия (она сохранила номер II, которым именовалась армия Смирнова, переданная временно командующему I армией Литвинову) составилась из 36-го и 29-го корпусов; штаб ее перешел в Глубокое. На помощь главнокомандующему Северным фронтом (с августа 1915 г.) Рузскому был послан один корпус с Западного фронта.

Карта отлично поясняет все происходившее и в связи с приводимыми ниже документами вообще дает основание для оценки «сообщений» штаба Верховного за весь период операции, начавшейся 29 августа и кончившейся 25 сентября.

Привожу ряд документов, которые, помимо детализации описанной операции, дают массу и других интересных подробностей для иллюстрации тогдашнего периода кампании.

Ответная телеграмма Рузского Алексееву 30 августа:

«Усиление Двинского района за счет сил XII армии и Якобштадтской группы до сих пор не производилось по следующим причинам: 1) против участка Линден – устье ручья Пикстерн, по имеющимся сведениям, германцы усиливаются сосредоточением сюда пехоты и тяжелой артиллерии, а также сосредоточивают к Линдену средства переправы; 2) со стороны Бауска в направлении на тот же участок обнаружено движение около 10–12 батальонов германских подкреплений; 3) ввиду важности удержания Якобштадтского района для обладания нижней Двиной здесь развивались активные действия на левом берегу Двины, которые потребовали направления сюда прибывающего в Крейцбург 23-го корпуса и Кавказской стрелковой бригады. В настоящее время, с получением телеграммы № 3954, согласно повелению государя императора, указано принять следующие меры для усиления войск на Двинском направлении: 1) 79-й полк с двумя батареями 20-й артиллерийской бригады задержать и выгрузить в Двинске, но до сих пор полк еще не прибыл, и где он задержался в пути, неизвестно; 2) выясняется, какие части 23-го корпуса, находящегося в Якобштадтской группе, могут быть выведены из боя и приведены в Крейцбург для посадки и перевозки в Двинск; по исполнении этого от активных действий у Якобштадта придется отказаться и с прибытием подкреплений к германцам, быть может, придется отойти на правый берег Двины; 3) частям XII армии приказано перегруппироваться за счет 7-го Сибирского корпуса, занимающего Рижский укрепленный район, с таким расчетом, чтобы расположением резервов надежнее обеспечивался участок Двины от Линдена до устья ручья Пикстерн; при этом с уменьшением сил в Рижском укрепленном районе, весьма вероятно, придется сузить фронт, занимаемый частями 7-го Сибирского корпуса. Что касается Уссурийской бригады, входящей в состав конницы генерала Казнакова, то она задержана в отряде генерала Казнакова тем, что вместе с 1-й гвардейской Кавказской дивизией сдерживала наступление германцев на линии озер Плокис – Клики. Перевозка войск из Рижского района в Двинск по железной дороге невозможна, так как железная дорога в нижнем течении Двины, т. е. ниже Гингмундсгофа, находится под неприятельским огнем».

Телеграмма Эверта Алексееву 30 августа:

«Перевозка частей 3-й гв. дивизии задерживается неподачей в достаточной мере порожних составов. С 28-го, когда началась погрузка, до сего времени погружено всего 19 эшелонов, осталось погрузить 7 эшелонов этой дивизии, для чего необходимо усилить подачу порожняка. Для обеспечения своевременной перевозки 27-го и 29-го корпусов из Лиды и Барановичей необходимо принять меры для обеспечения перевозок составами, которых на фронте нет. Кроме перевозок корпусов, порожний состав в количестве до 200 вагонов ежедневно требуется в Барановичах для перевозки интендантских грузов и для подачи довольствия армиям, также крайне необходимых, не считая вагонов под погрузку вывозимого имущества. Для обеспечения в первую очередь перевозок войск на фронте запрещены впредь до отмены всякие перевозки, исключая интендантские грузы боевого значения. Вполне сознавая крайнюю необходимость скорейшей переброски 27-го и 29-го корпусов, прошу с вашей стороны содействия подачи подвижного состава, без чего своевременно она выполнена не будет».

Телеграмма начштаба IV армии генерала Баиова командирам 10-го, 24-го, 29-го, 3-го Кавказского, 3-го и 4-го конных корпусов 31 августа:

«Главные силы IV армии сегодня, в 8 ч вечера, начнут отход за реку Шару, а арьергарды в 5 ч утра первого сентября. Ввиду изложенного командующий армией приказал в 8 ч вечера начать отводить на правый берег части 10-го и 24-го корпусов, оставленные на левом берегу Шары. Отход произвести под прикрытием арьергардов, которым начать отход на правый берег Шары в 5 ч утра, после чего все мосты и переправы должны быть основательно взорваны и сожжены».

Телеграмма генерал-квартирмейстера Северного фронта генерала Бредова генерал-квартирмейстеру 31 августа:

«Начальник штаба V армии сообщает, что, по сведениям от офицера 2-го железнодорожного батальона, станция и местечко Ново-Свенцяны горят и заняты противником; паровоз, шедший из Игналино в Ново-Свенцяны с надсмотрщиком телеграфа, был обстрелян у блокпоста № 36 и вернулся в Игналино».

Телеграмма начальника штаба Северного фронта генерала Бонч-Бруевича Алексееву 31 августа:

«Генерал Баланин донес командующему V армией, что 27-й корпус сосредоточился для посадки в Лиде, но подвижного состава, по докладу коменданта станции, не имеется».

Телеграмма генерал-квартирмейстера Западного фронта генерала Лебедева генералу Пустовойтенко 31 августа:

«По сводкам штабов армий, представленным к утру 31 августа, выяснилось: Виленское направление железнодорожная станция Ново-Свенцяны занята противником, на направлении Вилькомир – Вильна неприятель энергично атаковал на участке Глинцишки – Мейшагола; на остальном фронте активности не проявлял; по показаниям пленных, на восточный берег Вилии, кроме обнаруженных частей, якобы переброшены 80-я резервная дивизия и 177-я бригада; таким образом, сосредоточение на правом берегу Вилии от 6 до 87 г Дивизии, т. е. целой армии, указывает на направление Вилькомир— Вильна, как на главное в настоящее время. В Лидском направлении противник продвигался за нашими отходящими частями, ведя атаки на левом берегу Немана в районе Неман – Пески. В общем за последний период на Лидском направлении из состава 8-й и

12-й германских армий не обнаружено до 8 дивизий, по-видимому оттянутых во вторую линию и, возможно, частью переброшенных на иные направления. На Слонимском направлении противник прекратил атаки к востоку пос. Зельва; судя по взятым пленным, существенных перемен в группировке его не обнаружено, и здесь по-прежнему развернуты в первой линии 8 дивизий пехоты; наступавшие к Пружанам четыре дивизии бывшей 4-й австрийской армии, давно не обнаруживаемые пленными, по-видимому, двинуты в иное направление. На Барановичском направлении противник вел наступление в районе к западу от пос. Косово, оставаясь совершенно пассивным к югу от Кобринского шоссе; судя по взятым пленным, 47-я германская резервная дивизия, бывшая в центре, передвинута на левый фланг 11-й германской армии, на участке Шкураты – Беловичи (к западу Косово), вдоль Кобринского шоссе наступает 41-я германская полевая дивизия, к югу – 25-я резервная; 35-я резервная дивизия, по всей вероятности, выведена в резерв; по-видимому, из 6 перволинейных дивизий 11-й германской армии к югу от Кобринского шоссе развернуто 5, а к северу только одна; в ближайшем тылу находится не менее двух дивизий, а считавшиеся в глубоком тылу армии входившие в ее состав 4 корпуса (гвардейский, 10-й и 22-й резервные германские и 6-й австрийский), по-видимому, двинуты в иное направление. На Пинском направлении противник вел атаки почти на всем фронте между Ясельдой и Пиной; судя по пленным, группировка противника в этом направлении без перемен: в первой линии находятся 4 германские дивизии, а во второй 22-я германская и 11-я баварская дивизии, причем последняя, давно не обнаруживаемая пленными, возможно, уведена в иное направление. Таким образом, на последних трех направлениях противником развернуто в первой линии и находится в ближайшем тылу 21-я дивизия пехоты, считавшаяся во второй линии; 13-я дивизия, давно не обнаруживаемая пленными, весьма вероятно, двинута в ином направлении, и Слонимское, Барановичское и Пинское направления, по-видимому, в общем ходе операций получают второстепенное значение».

Телеграмма Эверта генералу Радкевичу 31 августа:

«Обстановка в районе Двинска и Вильны за последние три дня сложилась следующая: около корпуса противника, наступавший на Двинск, занял 30 августа Догвели и Данейки; части, следовавшие южнее шоссе, заняли ст. Ново-Свенцяны; силы его здесь не определены: развернувшиеся против правого фланга X армии не менее 2 корпусов наступают на фронте Линцишки – Мейшагола – Лейцишки; район Янишки – Подбродзе занят противником, силы которого не определены. Под давлением противника части V армии отошли: 19-й корпус на фронте Ромейки, что 10 верст юго-восточнее Ганушишки, Лаше, 5 верст северо-западнее Крево, 3-й корпус, перешедший в наступление на Антолешки и встреченный контратакой немцев, отходит на двинскую укрепленную позицию; отряд генерала Казнакова Шукшты – Солоки – оз. Лодзи; в X армии

7-я Сибирская и 3-я гвардейская дивизии на фронте устье Жиляны – Рагуны, имея Кубанскую дивизию на правом фланге от Подбродзе до устья Жиляны; 8-й сибирский и гвардейский корпус на линии Бачуны – Глинцишки – Троки – Казимержево – Линдзиенишки. 7-й Сибирской и 3-й гвардейской дивизии приказано перейти в наступление на фронт Якубишки – Павлюканцы, а Кубанской казачьей дивизии на Подбродзе – Янишки. В район Свенцян направляются 36-й корпус (выступает 2 сентября из Вороново, прибывает: 2-го Кузники, 3-го Ошмяны, 4-го Солы, 5-го Жодзишки, 6-го Мухнишки, 7-го Ольшево), по железной дороге в район Докшицы перевозится 29-й корпус; высадка предполагается на станциях Кривичи, Парафьяново, сосредоточивается 8 сентября, откуда будет направлен на линию Поставь – Кобыльники в три перехода. Независимо от указанной задачи, через командующего II армией, действуя совместно с конницей генерала Тюлина и генерала Казнакова, прикрыть пути на Дриссу, через Глубокое на Полоцк и через Докшицу на Витебск, приказываю овладеть районом Свенцяны и, действуя в связи с 1-й Кубанской казачьей дивизией и поддерживая связь с отрядом генерала Казнакова, прикрыть сосредоточение 36-го и 29-го корпусов. До 7 сентября вы подчиняетесь мне и связь поддерживайте через X армию; кроме того, сегодня с вечера устанавливается телеграфный прямой провод моего штаба в Ошмяны, а с 7 сентября вы подчиняетесь генералу Смирнову, штаб которого предполагается к этому времени в районе Докшицы – Глубокое. Озаботьтесь заблаговременно установлением с ним связи. До 8 сентября довольствие от X армии, затем от II армии».

Телеграмма Эверта генералу Смирнову 31 августа:

«Обстановка, создавшаяся на правом фанге Западного фронта и на левом Северного, вам известна. По повелению государя императора в районе Докшицы – Глубокое – Свенцяны должна быть сформирована армия под вашим начальством. В состав ее первоначально поступают конный корпус генерала Орановского, 36-й и 29-й армейские корпуса. Конный корпус, направленный к Свенцянам, 1 сентября должен быть в Михалишках и получил задачу овладеть Свенцянами и, действуя в связи с конницей X армии на своем левом фланге и конницей генерала Казнакова на правом, задержать наступление противника и прикрыть развертывание 29-го и 36-го корпусов на линии Поставь – Кобыльники – Свирь и пути на Дриссу, Полоцк, Витебск; 36-й корпус, следующий походом, выступает 2 сентября из Воронова. Ночлеги намечены: 2-го Кузники, 3-го Ошмяны, 4-го Солы, 6-го Жодзишки, 6-го Мухнишки, 7-го Ольшево. 29-й корпус перевозится из Лиды по железной дороге; станции высадки назначены: Кривичи, Парафьяново. Головные эшелоны прибывают 4 сентября, сосредоточение заканчивается 8-го; дальнейшее движение намечается на фронт Кобыльники – Поставь:. В 12 ч ночи с 4 на 5 сентября все подчиненные ныне вам корпуса поступают в подчинение генерала Литвинова. 5 сентября должна быть произведена посадка вашего штаба в Лиде для перевозки по железной дороге в район Докшицы – Глубокое, в пункт по вашему выбору. Конный корпус до 12 ч ночи с 7 на 8 сентября будет подчинен непосредственно мне, а затем поступает в ваше распоряжение. 29-й и 36-й корпуса подчиняются вам с 12 ч дня 2 сентября. Об окончательном составе вашей армии и о времени прибытия корпусов, которые к вам будут назначены, последует указание. Задача вашей армии, согласно настоящей обстановке, намечается: овладеть Свенцянским узлом, а затем или оказать содействие своим наступлением X армии, или же, если к тому времени X армия остановит наступление на ее правый фланг, оказать решительное содействие V армии, оперируя на фланг противника, наступающего на Двинск. Окончательная задача будет определена 7 сентября в зависимости от обстановки. Разграничительная линия с 8 сентября ваша с V армией: Вилькомир – Уцины – Видзы – Друя – Себеж, с X армией: Неменчин – Михалишки – Докшицы – Ула – Городок – Велиж. До окончательного сформирования вашей армии в полном составе она будет в составе Западного фронта, а затем войдет в состав Северного».

Телеграмма Эверта Алексееву 3 сентября:

«Противник, оставаясь пассивным на Западном и Северном фронте, против X армии развивает наступление на крайний ее правый фланг с большой энергией. Конный корпус генерала Орановского в течение 2-го числа вел с большим упорством и самоотверженностью бой на левом берегу Вилии от Симанели (севернее Ворняны) до Шатерники (к северо-востоку от Гервят); боем выяснено, что противник успел перебросить на левый берег Вилии, на участке Тартак – Маркуны, не менее пехотной дивизии. Определенно выяснено, что не менее дивизии конницы проследовало от Жодзишки на Данюшево. Имеются сведения о движении сильной пехотной колонны от местечка Свирь на юго-восток. Из сводки Северного фронта № 173 видно о наступлении из Свенцян на Годуцишки не менее 2 батальонов с 3 эскадронами. Принимая во внимание нерешительное наступление немцев на Двинск, возможно предположить, что в этом направлении наступают две-три дивизии, много – два корпуса, а что главный удар направляется в обход правого фланга Западного фронта в общем направлении на Сморгонь – Молодечно. Высланный генералом Орановским для разведки в восточном направлении 9-й эскадрон проникнуть за густую завесу не мог, и силы противника, направленные в район оз. Свирь и Нарочь, не выяснены. Для парирования этого наступления, кроме конного корпуса, выслано 4 армейских корпуса и одна кавалерийская дивизия, из них два корпуса могут развернуться в районе Жодзишки не ранее 6 сентября, а 14-й корпус подойдет в Молодечно лишь 10-го. Принимая во внимание энергичное и беспрепятственное движение противника к востоку от Вилии, возможно допустить, что к тому времени значительные его силы будут южнее оз. Свирь и Нарочь. Кроме того, надо иметь в виду и слабый состав высланных корпусов: из них лишь один 36-й имеет до 15 тысяч, 14-й корпус – 9, 27-й корпус – 8, а 4-й Сибирский – 7 тысяч. Противник же, по обстановке, вполне сознавая, что перейти в решительное и продолжительное наступление мы не можем, ускоренно подтягивает против нашего правого фланга войска не только с нашего ближайшего Западного фронта, но и отведенные ранее в тыл более отдаленных участков. Наконец, нельзя вполне рассчитывать и на стойкую и упорную оборону занятой I армией в ее новом составе позиции к западу от Лиды. Протяжение фронта этой позиции 100 верст. Общий состав армии около 90 000. 21-й, 35-й, 38-й корпуса имеют всего около 2^т/₂ тысячи штыков, 1-й армейский – около 3½ тысячи. При отходе I армии, при одновременном нажиме на правый фланг X армии и при выдвинутом положении последней на ее Западном фронте, она может быть постановлена в крайне тяжелое положение. Поэтому я считаю необходимым сегодня в ночь отвести X армию на виленские позиции до г. Белая Вака и далее на Сорок Татар, оз. Полис, Ейшишки, одновременно выдвинуть весь гвардейский корпус на ее правый фланг. Вместе с тем надо иметь в виду и будущее положение. Подвоз для X армии через Молодечно прерван, и рассчитывать на прочность подвоза через Барановичи нельзя, Вильна потеряла для нас значение, положение армий фронта весьма серьезное. Дабы вывести армии фронта из опасного положения, полагаю необходимым теперь же решить вопрос относительно дальнейшего отхода или на линию Свенцяны— Ошмяны – Новогрудок, или на линию Свенцяны – Сморгонь – Несвиж. Вместе с тем, усиливая, насколько возможно, II армию и развивая ее наступление в северном направлении, имея в виду, что с нашим отходом противник, весьма вероятно, разовьет параллельное преследование на Глубокое – Докшице и далее на Дисна – Полоцк – Лепель, полагал бы необходимым перевозимый в Двинск 29-й корпус остановить в районе Полоцка. К этому считаю нужным прибавить, что генерал Леш донес, что попытка заболотить долину Шары взрывом Выгановского и всех прочих шлюзов не привела к серьезным результатам, вода спала, долина во многих местах проходима, и положение армии на длинном фронте при слабом составе он не считает прочным, а на мое настойчивое требование о более стойких и упорных действиях 31-го корпуса генерал Леш ответил, что в 4 дивизиях корпуса осталось лишь 13 тысяч штыков и что, по его мнению, удержать позиции перед Пинском корпус был не в силах. Сообщая об этом, прошу ответа по изложенным соображениям».

Телеграмма Рузского генералам Плеве и Горбатовскому 4 сентября:

«Германская пехота переправилась через реку Вилию в районе Михалишки – Быстрица. По данным 2 сентября, отряд неприятельской конницы силой, видимо, не менее дивизии действует в районе Жодзишки и Данюшева, выслав части для нападения на наши железные дороги между Молодечно – Вильно и Молодечно – Полоцк; другой конный отряд противника, поддержанный пехотой, двигается от Свенцян на Глубокое. По некоторым сведениям, можно предполагать, что в районе Свирь 2 сентября были значительные силы неприятельской пехоты, двигавшиеся отсюда в юго-восточном направлении вдоль оз. Свирь и Вишневское. Государь император повелел указать, что успех при настоящем положении дела может быть достигнут только энергичными и быстрыми ударами возможно большими силами Северного и Западного фронтов от Двинска и Неменчина совместно с наступлением II армии, сосредоточиваемой в районе Ошмяны – Молодечно. Для сосредоточения более значительных сил в районе Двинска наш 29-й корпус кружным путем через Оршу перевозится в Двинск. Во исполнение повеления государя императора, приказываю V армии: 1) прочно закрепить и удерживать за собою Двинский район; 2) с целью еще большего накопления сил в районе Двинска немедленно перевезти в этот район 78-й пехотный полк, чтобы вся 20-я пехотная дивизия была здесь сосредоточена; 3) для обеспечения района Двинска от обхода с севера прочно удерживать плацдарм на левом берегу Двины впереди Якобштадта и Глазманки и не допускать переправы германцев между Якобштадтской и Двинской группами; для обеспечения района Двинска от обхода с юга удерживать переправы и наблюдать левый берег Двины на участке от Двинска до Дриссы включительно; 4) с целью противодействовать накапливанию сил противника против Двинского района и отвлечения на себя двигающихся в этот район германских подкреплений XII армии возможно скорее перейти в одновременное, связное, решительное наступление возможно большими силами 7-го и 2-го Сибирских корпусов, обеспечив за собою Рижский укрепленный район, и не допускать переправы германцев на правый берег Двины на участке между Рижским укрепленным районом и правым флангом 2-го Сибирского корпуса. Разграничительные линии между армиями остаются прежние. 28-й корпус и конница князя Трубецкого остаются в подчинении командующему V армией. Время перехода в наступление Двинской группы будет указано дополнительно».

Телеграмма Эверта генералу Лешу 5 сентября:

«С доводами вашими согласиться не могу. Допускаю возможность, что позиция на массиве у сел. Былазы более удобна, но зато перед покинутой позицией была Ясельда, через которую переправляться под огнем трудно, подступы же к новой позиции, ввиду общей проходимости болот, доступны; отход 31-го корпуса от Ясельды обнажил фланг Хелмицкого, и весьма вероятно, что он не удержится на Супрасли и вынужден будет отходить за Стырь; отход его не может не оказать влияния на положение левого фланга 31-го корпуса; уже поэтому одному генералу Мищенко следовало упорно удерживаться на Ясельде; отход генерала Эрдели и 27-й дивизии тоже считал бы преждевременным, так как на линии Барановичи— Липск вы должны держаться не менее 3 дней, а может быть, и гораздо больше; приказания о дальнейшем отходе вы не получали, а дальнейшие рубежи намечены лишь для ваших общих соображений; во всяком случае, если бы потребовался ваш отход на линию Ляховичи – Медведичи, то отводить к тому времени 27-ю дивизию в Синявку нет никаких оснований, она могла остановиться в Хотеничи или, наконец, в Ганцевичи, прикрывая ваш левый фланг. К этому должен прибавить, что вам следует обратить особое внимание на положение отряда Хелмицкого и пути по правому берегу Припяти; в поддержке Хелмицкого всего только один батальон; если он не удержится на Супрасли и отойдет за Стырь и не удержится за ней, то это повлечет безостановочный отход 31-го корпуса под угрозой обхода его левого фланга. Позиции на Стыри и у Столина ему надо удерживать крепко, только при этом условии генерал Мищенко в состоянии будет удержаться на позиции у Лунинец, с дальнейшим же его отходом открывается и левый фланг остальных корпусов вашей армии; необходимо спешно усилить Хелмицкого, на что обратите внимание генерала Мищенко; при настоящей обстановке рассчитывать на возврат 3 полков 83-й дивизии трудно и, в случае отхода 31-го корпуса на меридиан Горыня, согласно директиве Ставки, 4-й конный корпус перейдет в состав Юго-Западного фронта. Дорога Барановичи – Лунинец должна удерживаться возможно дольше для проводки подвижного состава».

Телеграмма генерала Смирнова командирам 27-го, 14-го, 36-го армейских, 4-го Сибирского, 1-го конного корпусов и начальникам 6-й и 13-й кавалерийских, Уральской казачьей и 45-й пехотной дивизий 6 сентября:

«Государь император повелел: 1) Развить шире разведку как войсковую, так и агентурную, особенно через местное население и чинов полиции, для выяснения сил противника в районе озер Свирь и Нарочь, Поставь! и положения дел у Глубокое. 2) Возможно скорее сменить конный корпус генерала Орановского пехотными частями, возложив на него разведку, обеспечение правого фланга II армии и установление связи с Двинскою группою V армии. 3) Ускорить всеми способами прибытие в Полоцк 21-го корпуса, дабы образовать в этом пункте достаточно сильную группу как для обеспечения направления на Витебск и Невель, так и для содействия II армии наступлением на Глубокое. Для сего приказываю: 1) 1-му конному корпусу, 6-й и 13-й кавалерийским и Уральской казачьей дивизиям форсированными переходами выйти на правый фланг армии, отбросить конницу противника к западу от линии Придруйск – Поставы – Кобыльник, очистив от его разъездов все пространство к югу от этой линии, прикрыть железную дорогу Вилейка – Полоцк, восстановить связь с V армией и развить самые энергичные действия в тыл противника, наступающего на фронт р. Вилии и против Двинска. Для выполнения этих задач всем перечисленным частям армейской конницы, следуя кратчайшими путями в направлении на Молодечно – Речки, выйдя в район Кривичи – Будслав, куда прибыть 6-й кавалерийской дивизии 3 сентября, Уральской казачьей дивизии 11 сентября, 13-й кавалерийской дивизии в два перехода и 1-му конному корпусу в три перехода, после смены 13-й дивизии 1-й отдельной кавалерийской бригадой и конного корпуса частями X армии. 2) Начальствование над всеми частями армейской конницы возлагаю на генерала Орановского, а до его прибытия в район Кривичи – Буд слав на старшего из начальников кавалерийских дивизий. 3) Частям армейской конницы, по мере прибытия в район Кривичи – Буд слав, немедленно приступать к выполнению поставленных задач, обратив особое внимание на скорейшее выяснение сил противника в районе озер Нарочь и Свирь и местечка Поставы. 4) 27-му армейскому, 4-му Сибирскому, 36-му и 14-му армейским корпусам продолжать выполнение моей директивы № 1003, в частности: 27-му корпусу 6 сентября решительным энергичным наступлением отбросить противника к северу от Молодечно, дабы совершенно обеспечить этот важный железнодорожный узел от артиллерийского огня противника, 4-му Сибирскому корпусу 6 сентября выйти за линию Сморгонь – Заскевичи, войти в связь с соседними корпусами и оказать содействие продвижению правого фланга 36-го корпуса. Распоряжением командира 4-го Сибирского корпуса сменить первою отдельною кавалерийскою бригадою 13-ю кавалерийскую дивизию, которой немедленно после этого двинуться на правый фланг армии. 5) Напоминаю войскам армии исключительную важность выполняемых ими задач и требую от всех чинов полного напряжения сил и безостановочного стремительного наступления для нанесения врагу решительного удара. 6) О получении директивы донести».

Телеграмма генерала Эверта командующим I, II, III, IV и X армиями 6 сентября:

«Действия немцев отличаются энергией и дерзостью до нахальства. Наши наступательные действия вялы и нерешительны. Забыт суворовский завет: „быстрота и натиск“. Прошу внушить начальникам, что побеждает только тот, кто страстно к этому стремится и умеет внушить это своим подчиненным. Таких начальников буду высоко ценить».

Телеграмма генерала Рузского Алексееву 7 сентября:

«Повеление государя императора передано. Считаю долгом сообщить для доклада его величеству, что по занятии войсками Двинского района новых позиций, после отхода их вчера, 6 сентября, эти позиции также следует считать по своему протяжению не соответствующими силе занимающих их войск, так как общее протяжение, за выключением озер, не менее 50 верст, для обороны которых имеется в Двинском отряде 36 тысяч штыков, не считая около 3 тысяч ополченцев. В резерве генерала Плеве только два батальона. При таких условиях признаю положение Двинской группы неустойчивым и вновь ходатайствую о скорейшем прибытии в Двинск предназначенных туда подкреплений».

Телеграмма генерала Литвинова генералам Артемьеву, Плешкову, Шейдеману, Рещикову, Душкевичу и Ванновскому 8 сентября:

«При докладе общего положения дел и событий на фронтах армии государь император обратил внимание, что мы вообще утратили постепенно способность к свободному маневрированию, стали признавать возможность боя лишь плечо к плечу длинными растянутыми линиями. Опасаемся до болезненности прорыва и охвата и потому прорыв роты или батальона считаем законным предлогом для отступления корпуса. Его величество ожидает от всех начальников действий смелых, решительных и предприимчивых, проникнутых в то же время пониманием общей обстановки и согласованных с нею. Главнокомандующий приказал потребовать от всех начальников точного исполнения повеления государя императора».

Телеграмма Эверта генералу Орановскому 17 сентября:

«Государь император повелел на ближайшее время операции, впредь, до дальнейшего распоряжения, объединить под начальством генерала Орановского действия 1-го кавалерийского корпуса, сводного корпуса кн. Туманова, конного отряда генерала Казнакова, 3-й Донской дивизии и отряда генерала Потапова. Задача коннице: отбросить действующие против нее силы немцев, прорвать их расположение на Свенцяны – Подбродзе для последующих действий или в тыл Двинской группы противника или более глубокого вторжения на Поневеж – Вилькомир. Генерал Орановский подчиняется непосредственно мне. Обстановка: противник, начиная с 14 сентября, перед правым флангом и центром.

Вторая армия противника спешно отходит в северном и северо-западном направлениях, причем, видимо, стремится задержаться у Мядзиол, укрепляя этот район, и упорно задерживает за собой фронт Нарочь – Сморгонь. В Двинской группе наши 19-й, 23-й и 3-й корпуса, 1-я кавалерийская дивизия и бригада 5-й кавалерийской дивизии занимают фронт от Двины через Иллукст – Б. Гринвальд – оз. Свенто – Дрисвяты – Богиньское. В 1 ч дня 16 сентября отряд Казнакова должен был двинуться на Кобыльник, отряд князя Белосельского – на Слободку и Гули и далее в направлении на Мядзиол; конница князя Туманова 16-го была в районе Волколата. Корпуса нашей II армии вечером 16 сентября вышли на линию Калиновка (10 верст юго-восточнее ст. Мядзиол) – Лужи – Илжа – Половцы – Родзевичи – Кулеши – Перевоз, имея передовые части на линии Черемшица – Макаричи. К ночи на 17 сентября прибыли: 1-й армейский корпус в район верхнее оз. Вышнянское, 1-й Сибирский корпус в район Парафьяново; корпуса эти объединены под начальством генерала Плешкова, имеют задачей 17 сентября перейти на линию Кейзики – Дуниловичи – Петровичи – Мал – Петрелево; 14-й корпус к вечеру 17 сентября перейдет в район Бояра (16 верст южнее Дуниловичи).

II армия 17 сентября продолжает решительное наступление с фронта Калиновка – Перевоз на линию Черняты – озеро Нарочь— озеро Вишневское – Жодзишки. Во исполнение высочайшего повеления приказываю генералу Орановскому направить дружные усилия всей массы вверенной ему конницы, чтобы, разбив конницу противника, прорваться в направлении на Свенцяны – Подбродзе, развивая действия в тыл Двинской и Виленской групп противника. Напоминаю, что у хорошей конницы нет ни флангов, ни тыла; что остановки конницы из-за угрозы флангу недопустимы; что конницу отнюдь нельзя расходовать на фронтальную борьбу с пехотой; что ее поле действий – фланги и тыл противника, его обозы и что первым средством для производства беспорядка в тылу противника является густая сеть сильных разъездов. Связь держать через штаб 1-го Сибирского корпуса, с которым устанавливается от штаба фронта прямой провод до станции Крулевщизна. Примите все меры протянуть к ней проволоку, кроме того, держите связь по искре также через штаб генерала Плешкова. О получении этой директивы донесите. Ожидаю частых и полных донесений».

Телеграмма генерала Смирнова генералам Орановскому, князю Туманову, Душкевичу, Плешкову, Жилинскому, Иевреинову, Баланину, Короткевичу и Алиеву 17 сентября:

«Главнокомандующий сообщил мне: 1) что горячего и назойливого преследования неприятеля корпуса армии, несмотря на мои неоднократные требования, не проявили, причем 20-й корпус и группа генерала Жилинского продвигались по местности, уже оставленной противником, как бы потеряв с ним соприкосновение, и только в группе генерала Короткевича соприкосновение с противником не утеряно, но на этом участке противник не только удерживает свои позиции, но и сам переходит в наступление и потеснил сибирские полки; 2) что о деятельности конницы донесения самые смутные и главные силы князя Туманова к 12 ч дня только что выступили с места сбора. Вновь требую энергичного преследования неприятеля на всем фронте армии, особенно напоминаю об этом генералу Иевреинову, наступление которого должно быть решительнее и быстрее остальных корпусов. Нахожу действия 20-го корпуса до крайности вялыми, наступление крайне медленным и излишне осторожным. Ввиду указаний главнокомандующего приказываю: 1) 4-му армейскому корпусу завтра, 17 сентября, перейти не в Речки – Осовец, а в район Церешки – Лосевичи, 2) генералам Орановскому и князю Туманову развить самые энергичные действия в тыл противника между озерами Нарочь и Свирь и р. Вилией, 3) корпусам 4-му и 14-му армейским и 1-му Сибирскому, по выходе на указанные директивой № 1260 им фронт и район, вывести свои тылы на Полоцк, где для них подготовляется база».

Телеграмма генерала Рузского генералу Плеве 24 сентября:

«Дальнейшее усиление V армии за счет XII в настоящее время невозможно, усилить армию 21-м корпусом также нельзя, потому что этот корпус не укомплектован и не сколочен. Рассчитывать на усиление V армии из других фронтов при сложившейся там обстановке нет оснований. В вашем распоряжении пять корпусов такого же состава и другие корпуса соседнего фронта; из числа этих корпусов четыре в районе Двинска. На днях вам присланы полк офицерской стрелковой школы и бригада 110-й дивизии, последняя полного состава, и сегодня отправлено в Двинск 7 тысяч винтовок. Таким образом, в состав армии прибыло около 11–12 тысяч штыков. Имея в виду, что общее протяжение по фронту занимаемых нами под Двинском позиций, вследствие постепенного отхода частей к Двине, значительно сократилось и что его следует признать соответствующим общему количеству войск, собранных у Двинска, полагаю, что для удержания Двинского плацдарма необходимо побудить командиров корпусов и начальников отрядов управлять боем подчиненных им частей, не ограничиваясь лишь постановкой первоначальных задач, усилить войсковую и воздушную разведку, дабы знать своевременно сосредоточение сил германцев для удара на том или ином участке, что приведет к своевременному введению в бой наших резервов и сделает наши атаки более решительными и контратаки своевременными. Вместе с тем надлежит обратить большее внимание на усиление занимаемых войсками районов, потребовав более вдумчивой и энергичной работы от корпусных инженеров и подчиненных им саперных частей; необходимо создавать преграды наступлению противника, применяя всякого рода искусственные препятствия и закладывая по ночам фугасы. Борьбу за удержание Двинского плацдарма войскам необходимо вести более искусно и более упорно, так как удержание этого плацдарма необходимо безусловно. В частности, в последнее время, после каждой атаки германцами 38-й дивизии, мы уступали противнику 2–3 версты в глубину, что, конечно, вредно отразилось на обороне Двинского плацдарма. Наши контратаки в районе этой дивизии каждый раз запаздывали, вследствие чего германцы успевали закрепить за собой отнятое у нас. Эти факты совершенно определенно указывают на недостаточное управление боем со стороны командира 19-го корпуса; надо предложить генералу Долгову проявить больше энергии и внимания к управлению корпусом в бою, тем более что германцы, видимо, сосредоточивают на нем в значительной степени свое стремление прорвать наше расположение».

Телеграмма Эверта генералу Литвинову 24 сентября:

«Вы доносите, что и вами и командирами корпусов были приняты все меры для нанесения удара сосредоточенными силами и сосредоточенным артиллерийским огнем. Охотно верю, что необходимые распоряжения были сделаны, и тем не менее остаюсь при убеждении, что должного управления боем в минувшие дни не было. Из сводок вижу, что 158-й полк, накануне выбивший немцев из окопов севернее г. дв. Головск, 23-го числа атаковал этот пункт, прошел два ряда окопов, но затем был вынужден отойти. 22 сентября 158-й полк, пройдя три ряда немецких окопов с проволокой, ворвался в местечко Козяны, но затем тоже был вынужден отойти.

23-го числа кутаисцы и гурийцы при атаке Козин были встречены контратакой и вынуждены отойти. На участке Ракиты – Москалишки две роты, переправившиеся вброд и закрепившиеся на берегу р. Мядзиолка, не поддержанные вовремя, на следующий день должны были отойти. В I Сибирском корпусе части, занявшие г. дв. Загач, тоже вынуждены были к отходу. Все это указывает, что, несмотря на доложенное вами сосредоточение сил корпусов, удары наносились отдельными частями, разновременно, без поддержки, достигнутые успехи не развивались, а самоотверженно дравшиеся перечисленные части несли лишь большие, но бесплодные потери и вынуждены были оставлять то, чем овладели с большим трудом. Всякий бой, а тем более наступательный, даст действительные результаты лишь тогда, когда достигнутые успехи будут развиваться с величайшей энергией. Отсутствие этого, при условии требований с моей и с вашей стороны решительного наступления, указывает, что должного управления боем не было или таковое было с дальних мест по телефону, и противник успевал подводить свои резервы и выбивать наши части раньше, чем подходили наши подкрепления. Придавая управлению боем первостепенное значение, приказываю вам выяснить, почему и по чьей вине, несмотря на указанное вами сосредоточение сил, хотя бы в районе Козян, перечисленные выше части не получили своевременно поддержки, а достигнутый ими успех не был развит. Относительно артиллерийского огня обращает на себя внимание указание сводки за 23-е число, что в 1-м Сибирском корпусе за этот день велся лишь артиллерийский огонь. Мы не так еще богаты снарядами, чтобы вести бесполезную артиллерийскую перестрелку. Неоднократно указывалось, что артиллерийский огонь приносит громадную пользу лишь в том случае, если непосредственно за ним и под его прикрытием ведется наше наступление или отражается атака противника. 23-го числа корпус атаки не производил, а противник вел себя пассивно. Снаряды расходовались даром, в результате чего ко времени своей атаки или при отражении атаки противника снарядов могло и не хватить, как это случилось в том же корпусе 22-го числа. Прошу обратить на разумно-бережный расход снарядов самое серьезное внимание всех начальников».

Думаю, что Эверт просто забыл свой же собственный приказ от 20 сентября. Там все объяснено:

«Требую, чтобы начальствующие лица не ограничились управлением при помощи телеграфа и телефона, а избирали бы для себя такие места, с которых они могли бы следить за ходом боя на важнейших участках, могли бы не с чужих впечатлений управлять его развитием. Войска должны чувствовать присутствие начальника. Вместе с вводом последнего резерва начальники должны быть среди своих войск и личным примером вносить в ряды их мужество и энергию…»

Но мало ли что писалось и приказывалось, особенно, зная, что и выше будут часто судить именно по написанному, а не по сделанному… Каждый военный видит и понимает, что, не будь мелочного руководства со стороны Алексеева, вся операция должна была кончиться катастрофой.

На этом кончаю приведение документов, иллюстрирующих ход Вильно-Молодеченской операции, – этой, как я уже сказал, лебединой песни не только Алексеева, как стратега, но и русской армии: после она уже не знала ни побед, ни удачных выходов из трудных положений; царь ходил именинником, глубоко убежденный, что и его тут капля меду есть…

► Телеграмма царя начальнику штаба Верховного 24 сентября: «Разделяю соображения генерала Эверта о сборе частей гвардии в районе Вилейка – Молодечно. Николай».

► Телеграмма начальника штаба Западного фронта генерала Квецинского Алексееву 24 сентября: «Генерал Леш, по соглашению, с генералом Брусиловым, вошел с ходатайством об изменении разграничительной линии между III и VIII армиями, наметив ее по линии Чарторыйск – Сарны – Любяч. С вопросом разграничительной линии между фронтами связан вопрос, на какой фронт отойдет 4-й конный корпус с присоединенными к нему крупными пехотными частями, в случае нашего отхода за р. Горынь. До сего времени действует указание о переходе в этом случае конного корпуса на Юго-Западный фронт. Главнокомандующий признает более желательным, чтобы конный корпус не отделялся от Западного фронта и чтобы Полесье осталось в районе III армии; в этом случае многочисленная конница, поддержанная сильною пехотой, пользуясь возможностью скрытного передвижения, может появляться как на Сарненском, так и на Пинском направлениях. С удержанием 4-го конного корпуса на Западном фронте главнокомандующий признает возможным даже еще более уклонить разграничительную линию между фронтами к югу, однако, при условии сохранения Овручского района в районе Юго-Западного фронта».

► Телеграмма генерала Смирнова генералам Иевреинову, Балуеву, Баланину, Короткевичу, Вебелю и Регульскому 24 сентября: «Государь император повелел: II армии утвердиться в занятом районе, занять выгодные и удобные позиции, с полной энергией подготовиться к предстоящему переходу в наступлению, для чего широко и надежно укрепить свои позиции, чтобы положить действительный предел дальнейшему вторжению в нашу землю врага; по мере укомплектования войск образовать сильные резервы; начальствующим лицам и штабам обратить особенное внимание на подробное и основательное изучение местности настоящего театра действий, особенно по условиям осеннего и зимнего времени, дабы своевременно и умело воспользоваться степенью труднодоступности некоторых районов для наиболее расчетливого расходования войск и образования сильных резервов, в частности – изучить условия широкого наступления к Висле. Во исполнение этого повеления приказываю: 1) надежно и прочно закрепить за собой занятые позиции, развивая их в глубину, выбивая противника из тех пунктов и районов, которые будут необходимы для приобретения более выгодного положения, как в целях будущего наступления, так и на случай отражения наступательных попыток неприятеля; 2) постепенно увеличить полковые, дивизионные, корпусные и групповые резервы; путем регулярной смены дать возможность всем частям заняться обучением и воспитанием нижних чинов и прибывающих укомплектований, приведением в порядок материальной части и пр.; 3) укрепление позиций производить с полным напряжением сил, не успокаиваясь на достигнутых результатах. До какой бы степени совершенства усиление позиций доведено ни было, нужно продолжать работать с одинаковым напряжением, стремясь к созданию все новых улучшений как в отношении усиления препятствий для неприятеля и улучшения способов его поражения, так и в отношении мер, способствующих упорству обороны; 4) при укреплении позиций обратить особенное внимание на точное выполнение всех указаний главнокомандующего и моих приказов, копии которых высылаются одновременно с сим, и указаний, почерпнутых из опыта войны на французском фронте; 5) при занятии позиции группам, корпусам и дивизиям быть в самой полной, боевой связи; 6) начальникам групп и командирам корпусов о данных ими в развитие этого приказа войскам указаниях донести и доносить ежедневно в нечетные числа месяца о выполненных за отчетный период работах по укомплектованию и развитию в глубину позиций».

Не думаю, чтобы войска выполнили хоть половину из предписанного: уйдут в землю и будут там отогревать огнем костров ноги, разутые интендантством, желудки, им уже вовремя не согретые, и руки, нагреваемые им, но только свои собственные. Уверен, что к весне мы будем обставлены оборонительными средствами не лучше, чем теперь.

► Телеграмма генерала Дитерихса Пустовойтенко 24 сентября: «В настоящее время работы по заболочению Полесья к югу от р. Припяти в полном ходу, и, по свидетельству инженеров, окончание их можно ожидать через три недели. Но уже теперь более детальное исследование распространения заболачивания в связи с поставленными руководителями работ задачами может дать некоторые предварительные подробности, что будет представлять из себя район в пределах: на севере Припять, на восток железная дорога Мозырь— Коростень – Новград-Волынск, на юге р. Случь и на западе р. Случь до Сарн и далее железная дорога Сарны – Лунинец. Участок между Припятью и р. Мовства и Ствига затопляться не будет, почему дорога Столин – Давид Городок – Туров останется пригодной для всех родов оружия, причем мост на Горыни восстановлен для движения обозов и артиллерии. Дорога Стрельск – Клесово – Томашгрод – Ракитно – Олевск останется незалитой. Дорога Тынно – Чабель-Кисоричи – Олевск на участке Тынно – Кисоричи для обозов и артиллерии, вероятно, будет трудно проходимой. Дорога Березно – Воняча— Емельчин останется проходимой для всех родов оружия и обозов. Дорога вдоль реки Уборть будет сохранена годной для движения обозов и артиллерии, но при отсутствии потребности в этой дороге закрытие устроенных ныне плотин на мертвую в три дня зальет всю долину Уборти. Заболочение, по-видимому, распространится: 1) почти сплошным пространством между р. Льва, Мовства и Ствига, начинаясь на юге от дороги Рудня – Томашгрод; далее, на севере сплошная полоса заболочения распространится по правому берегу Ствиги и Припяти до нижнего течения р. Уборть. Дороги от устья Ствиги до устья Уборть по правому берегу реки Припяти, по-видимому, будут непроходимыми. Почти сплошные полосы заболочения пройдут с запада на восток от среднего течения реки Уборть с участка Осинец – Копище на Лученки – Скородное и далее по течению р. Славечна, полоса эта разовьется примерно шириной верст двадцать. Железная дорога Коростень – Мозырь будет сохранена. С севера на юг почти сплошная полоса заболочения пройдет с линии Осинец – Конище на оз. Коржа – Белокоровичи – Кривотин, ширина полосы между 10 и 20 верстами. В остальном районе южного Полесья, вследствие недостатка воды, заболочение разойдется только участками преимущественно по течению речек, южнее линии Березно – Емельчин – Коростень; в устье р. Уж, по-видимому, заболочение не разовьется. Более подробное исследование заболочения будет произведено по окончании работ».

Последующие операции на Юго-Западном фронте, надеюсь, докажут, что инженеры обманывали штаб фронта, а его генерал-квартирмейстер верил им и вводил Ставку в глубокое заблуждение.

► Телеграмма Эверта командующим I, II, III, IV и X армиями 25 сентября: «Я уже указывал, что, вследствие недочетов управления, постоянно повторяются случаи, что войска наши, занявшие позиции противника, затем огнем его или контратаками принуждаются к отходу. Необходимо добиться, чтобы войска умели прочно удерживать раз занятое; для этого нужно, чтобы наступающие не только продвигались вперед, а и принимали бы меры к закреплению пройденного; их начальники должны зорко следить за ходом дела и не упускать времени поддержать резервами развивающийся успех, подкрепить наступающего пулеметами, снабдить артиллерией для сопутствования продвигающейся пехоты, сосредоточить огонь другой части артиллерии по противнику, переходящему в контратаку, или по его артиллерии, взявшей под обстрел наступающего. Наконец, соседи успешно продвигающихся частей также обязаны помогать им всем, чем возможно: огнем артиллерии, пулеметов, своим наступлением и даже, если необходимо, своими резервами. Только при условии, что все начальники и войска проникнутся сознанием необходимости сделать все для развития и закрепления успеха, возможно достижение крупных и прочных результатов».

Снова и снова все азбука и азбука. Как Эверт не поймет, что поздно преподавать ее теперь, когда надо уметь читать a livre ouvert.

30-е, среда

Дал Вашбурну все возможные разъяснения; он был доволен, очень благодарил и подарил мне на память несколько своих снимков.

► Есть полки всего в 300 штыков и дивизии – в 800, например 14-го корпуса. Вообще, численный состав армии очень невелик сравнительно со штатами, что уже и было видно из приведенных телеграмм войсковых начальников. Управление прежней Ставки не жалело людей и мало заботилось о своевременном пополнении частей.

► Сегодня окончательно сформулировали с Носковым путь и способ совместной деятельности с печатью. Разумеется, печать левая совершенно исключена; работа с ней представляется настолько «не соответственной достоинству военной власти и Верховного главнокомандующего», что Носков не разрешил мне даже и заикаться о ней в проекте записки, которую он хотел представить Пустовойтенко. Я понимаю, что борьба с этим невозможна. Вот главные основания:

1. Ни одна сторона (штаб и печать) не делает этим одолжения другой.

2. Новые формы общения создаются в виде опыта.

3. Корреспонденты «Речи», «Русских ведомостей», «Биржевых ведомостей» и «Русского слова» живут в месте расположения штаба по одному от каждой газеты.

4. Ежедневно они получают от Бюро все те сведения, которые возможно сообщить печати. Носков или другой офицер Генерального штаба будут бывать в Бюро один час и давать темы, указания, разъяснения и т. п. Обработка сведений в любую форму предоставляется усмотрению самих корреспондентов.

5. Зная нелепость местных военных цензоров и вмешательство в военную цензуру гражданской власти, Бюро помогает пропускать в печать материал корреспондентов, ставя на нем особый разрешительный штемпель.

6. Придавая серьезное значение освещению некоторых вопросов и фактов под углом зрения штаба, чтобы таким образом влиять на общественное мнение нейтральных держав, которое, в свою очередь, оказывает иногда значительное влияние на общественное мнение противника, наши газеты не могут отказываться помещать подобные инспирированные статьи, но Бюро обязуется не только указать им в каждом отдельном случае на степень недостоверности допущенного освещения, но и каждый раз представить достаточную мотивировку самой необходимости такой инспирации.

7. Корреспонденты должны быть русскими подданными, без «политики» в прошлом и настоящем, скромны, корректны, осторожны.

8. Бюро оставляет за собой право просить редакцию заменить присланного корреспондента другим.

9. Вся их корреспонденция, при желании, посылается в СПб. с фельдъегерями штаба и таким же путем привозится им сюда.

10. Денежная чистота и неприкосновенность ни к суммам штаба их, ни к суммам редакций Бюро.

11. Корреспонденты живут здесь, как частные лица, на полном своем иждивении.

Понятно, что в эти условия кое-что пришлось ввести по настоянию Воейкова, имевшего продолжительную беседу с Пустовойтенко и Носковым, а кое-что по соображениям осторожности, внушенным Алексеевым, знающим горячую любовь Николая II к печати…

Завтра я еду в СПб. и Москву для личных переговоров с названными редакциями, предоставив «Новое время» и «Вечернее время» для Носкова; он там сотрудничает и сам будет вести переговоры. Пока обе эти «честные» газеты, опираясь на ссору их с Воейковым, я умышленно не включил в наш договор. Пустовойтенко одобрил нашу программу. Мне выдано на расходы 100 р.

Октябрь

1-е, четверг

Алексеев отправил всем главнокомандующим фронтами следующую очень характерную телеграмму:

«В данную минуту нам более, чем когда-либо, важно знать действительную силу и распределение находящихся перед нами австро-германских войск, имея в виду вероятность и возможность более или менее существенного ослабления их, как результат неудачи во Франции и нового предприятия против Сербии. Размеры ослабления и переброски вдоль нашего фронта остаются неизвестными; может случиться, что во многих местах мы стоим против обозначенного противника, особенно XIV, IV и III армии. До настоящего времени наша разведка не дает необходимых сведений, опросы пленных недостаточно тщательны и настойчивы, не выясняется число батальонов в полках, число людей в ротах и батальонах, что часто ведет к преувеличенным выводам о силе противника. Необходимо сосредоточить опрос большинства пленных в штабах армий, произвести тщательную поверку всех имеющихся сведений и устроить более энергичный захват пленных. Работу эту нужно выполнить в течение ближайшей недели, чтобы к 10 октября иметь результаты».

► Рузский, командуя армией в Галиции на Юго-Западном фронте, проделал штуку, которая очень характерна вообще для наших больших военных: во-первых, забыл об интересах русской армии и очень помнил об интересах генерала Рузского; во-вторых, не исполнил отданного ему приказания, сознательно его нарушив. Положение войск в Галиции перед взятием Львова см. схему.

Главнокомандующий фронтом Иванов, вернее, Алексеев, бывший его начальником штаба, долго подготовлял план охвата австрийцев и наконец достиг того, что главную их армию можно было захватить в ножницы. Наш фронт состоял из двух частей под углом; Иванов требовал, чтобы Рузский шел в направлении А во фланг и тыл главной австрийской армии, наседавшей на Люблин – Холм, в количестве 600 000 человек, на ходу оттесняя австрийский заслон, стоявший восточнее Львова, в количестве 200 000 человек. Рузский отказался, считая это громадной ошибкой, и продолжал идти прямо на Львов (В). Так как, по «достоверным» сведениям, имевшимся еще в мирное время и не проверенным Рузским, Львов представлял собой сильно укрепленный пункт с временными профилями, усиленными кое-где бетоном, Рузский будто бы боялся оставить эту крепость в тылу, тем более что тогда он уже связался боем с наступавшими на его фланг австрийцами. Следуя дальше, чем было приказано, он хотел отрезать пути сообщения австрийской армии, действовавшей против наших правых сил. Иванов не разделял всех этих его соображений и вторично приказал ему исполнить свое приказание. Тогда Рузский донес, что исполнит его… «в меру возможности», а сам все-таки пошел на Львов. Начальник его штаба генерал Владимир Драгомиров находил этот шаг громадной ошибкой и отказался писать приказ войскам о наступлении на Львов. «Хорошо! – сказал Рузский. – Я сам напишу!» – и написал и издал свой приказ. О взятии совершенно пустого города, а не о занятии его, как бы следовало, Рузскому и Ставке донес вошедший туда генерал Щербачев (его корпус). Ставка узнала об этом раньше, чем Рузский, сообщение с которым было «случайно» не вполне налажено…

В официальных «сообщениях» штаба Верховного вся львовская операция, случайная и по существу крайне вредная, изложена была так, что Рузский сразу сделался героем войны. «После семидневного боя наша армия овладела передовыми сильно укрепленными позициями Львова, вынесенными на 15–20 верст к востоку от города, и приблизилась к главным львовским фортам» (20 августа 1914 г.). «Отступление австрийской армии после поражения у Львова обратилось в бегство, и в наши руки попало около 200 орудий, обозы и масса пленных, число коих выражается в десятках тысяч». «Уже 20 августа наши войска подошли на пушечный выстрел к Львову, форты коего не остановили нашего натиска. 21 августа, в 11 ч утра Львов было охвачен нашими войсками и взят. Вместе с ним в наши руки попала большая военная добыча» (21 августа). Была и просто ложь: «Наши войска ворвались во львовский вокзал на плечах отступавших австрийцев» (23 августа): их там давно уже не было…

Один намек на суть задуманной, но неудавшейся громадной операции сделан лишь в «сообщении» от 21 августа: «Наши войска двинулись в направлении на Львов, чтобы разбить высланный здесь австрийский заслон и действовать во фланг и тыл главным силам австрийцев», – но заслон проскочил совершенно нечаянно; видя неудачу, штаб отдал все краски на описание львовской авантюры, а общественное мнение, ожидавшее результатов исхода операции, только намеком изложенной 21 августа, успокоил глухим указанием 25 августа: «Австрийская армия, действовавшая в Холмском направлении, отступает под натиском наших сил», усилив это успокоение 27 августа: «Австрийская армия, преследуемая нами, отступает в полном беспорядке».

…Но и до сих пор русский народ не знает, что австрийская армия в 600 000 человек преблагополучно выскользнула из приготовлившихся ей ножниц, не сжатых своевременно Рузским, который и виноват в ее спасении.

Между тем, стоило ему начать заходить левым флангом, слегка осаживая правый, – и план Алексеева, при поддержке Брусилова, был бы выполнен. Но это был бы триумф Иванова и Алексеева… Николай Николаевич грозил Рузскому преданием суду (эту телеграмму генерал тщательно скрывал), а тот продолжал выполнение своего ненужного, но дешевоэффектного движения.

Только после «взятия» Львова, в котором не было ничего подобного описанному услужливым корреспондентом «Киевлянина», Рузский повернул свой фронт и принял вместе с Брусиловым всю тяжесть боев отступавшей австрийской армии, которая, скользя своим левым флангом по их армиям, правый увела. Во время такого отхода австрийской армии очень хорошо работал корпус Радко-Дмитриева, никому не показавшего приказа Рузского об отступлении и так и не отступившего. Когда потом «триумфатор» Рузский уходил главнокомандующим на фронт, Драгомиров в присутствии офицеров штаба «сознался», что был не прав, отказавшись подчиниться Рузскому, удивлялся его мужеству и взятию на себя такой ответственности…

Когда через несколько дней, во время общего обеда, в штаб III армии фельдъегерь привез Рузскому от государя Георгиевский крест, Рузский сделал вид, что был удивлен, расстроен, вышел из столовой к себе и долго не решался надеть отличие…

Он сознательно раздувал дело в Галиции и сумел его раздуть, а когда мы стали отступать, он же говорил всюду и всем, что всегда советовал вовсе не ходить в Галицию.

Рузский умеет быть популярным, и только в этом действительно его большое искусство, особенно если послушать разговоры о его простоте и скромности. Он всегда умел поддержать выгодные для себя отношения с печатью, особенно с Немировичем-Данченко наших нетурецких дней – с Брешко-Брешковским… Немецкая пресса тоже отводила ему внимание. Вот, например, недавнее ее сообщение (12 сентября):

«Одновременно с принятием царем Верховного командования генерал Рузский занял выдающееся положение в русской армии. Он считается наиболее талантливым из русских генералов. Рузский был смещен великим князем, видевшим в нем опасного соперника. Теперь снова настало благоприятное для него время. Можно думать, что государь принял на себя Верховное командование исключительно чтобы получить возможность сместить великого князя, так как он не мог заменить Николая Николаевича никаким другим генералом, чтобы не повредить престижу царствующего дома. Среди всех генералов наибольшей любовью царя пользуется генерал Рузский. Собственно, надо видеть в Рузском нового Верховного главнокомандующего».

О прославленном генерале общество вообще имеет совершенно превратные представления. После Львова его знают еще и как героя Варшавы, но эта удача его была делом простого случая. Алексеев подготовил там все до мелочей, все предусмотрел, а затем левый фланг его фронта отделили на другой фронт, и таким образом варшавская операция прошла по его плану, случайно осуществленному не им, а Рузским, как командующим армией. Он и в выборе людей всегда держится правил брать все серенькое, чтобы выделяться на этом фоне, и не имеет около себя ничего заметного. Один его начальник штаба М.Д. Бонч-Бруевич чего стоит.

► Товарищ министра внутренних дел Джунковский уволен по личной, совершенно неожиданной для всех записке царя министру внутренних дел князю Щербатову: «Генерала Джунковского уволить от всех должностей». Обиженный, Джунковский подал прошение, в котором указал, что после такого увольнения он не может оставаться и в свите; царь пометил на прошении: «А в свите оставить»… Логика не очень-то дружна с Романовыми. А ларчик просто открывался: как только Джунковский вступил в должность товарища министра и командующего корпусом жандармов, он сейчас же стал подбирать документы о роли и влиянии Гришки Распутина. Когда их собрано было достаточно, Джунковский составил доклад и через министра двора Фредерикса представил его царю. (Умный Воейков не захотел участвовать в этом деле, где ему, кстати, могло очиститься место тестя.) Ответом на его одновременную просьбу о личной аудиенции для дополнительных к докладу сообщений и была записка князю Щербатову.

► Обер-прокурор Синода Самарин очень определенно выражался о прикосновенности Распутина к церковным сферам и тоже кончил карьеру французской запиской на блокноте Горемыкину: «Самарина уволить; нельзя служить человеку, так настроенному против императрицы и ее друга»…

► Все россказни о том, что здесь бывает и живет Гришка Распутин, официально именуемый Григорием Новых, что царь пьет и т. п., – сплошной вымысел. Не больше правды и в легендах о Николае Николаевиче и о том, как он неистово кричал на некоторых генералов, срывал с них погоны, убивал их и офицеров из револьвера; как на него покушались молодые отпрыски немецких (прибалтийских) фамилий; как он бил хлыстом офицеров, собравшихся в ресторане, и т. п. Великий князь знал обо всех этих баснях и, прощаясь с чинами штаба Верховного, сам указал, что, зная, чего от него ждали с первого дня назначения, он рад, что за 13 месяцев ни на кого ни разу даже не повысил голос. За все время своего верховного командования он кричал только один раз, и то на своего личного адъютанта Владимира Ивановича фон Дерфельдена. Он как-то долго вызывал его, а тот спал; искали, искали, наконец явился. Вот тут Николай Николаевич и разразился: «Я научу служить!» и т. д.

Это подтверждает мысль, как вообще складываются народные легенды. Объяснение очень простое. Народ и общество знают, какая масса мерзости делается и должна делаться при самодержавии в командном составе нашей армии. Все слышали в свое время о горячем, порывистом и несдержанном характере Николая Николаевича. Теперь ему придали благородные черты реформатора армии, ярого сторонника правды, решительного искоренителя лжи, удовлетворяя этим свой запрос на подобные положительные качества, – отсюда легенды не о том, что было и есть, а о том, что так хотелось бы, чтоб было.

До войны отношение к Николаю Николаевичу было двойственное: армия относилась к нему довольно сдержанно, особенно те части, в которые он в свое время приезжал не в духе, прогонял их с матерною бранью с места смотра и т. п., но ценила его элементарную честность, знание службы, умение подчиняться долгу, прямоту и серьезное отношение к своим обязанностям, порицая, однако, распущенную крикливость, несдержанность и неумение выслушать объяснение признанного виновным в нарушении порядка службы. Общество в лучшей своей части знало, что великий князь был деятельным членом черносотенных организаций и вдохновителем ряда реакционных мер, и этого было вначале достаточно, чтобы отношение к нему создалось совершенно отрицательное.

Между тем, по уверению небольшого, близкого к нему кружка лиц, в психологии Николая Николаевича произошел серьезный перелом после женитьбы на Анастасии Николаевне Черногорской. Этот брак сгладил якобы его характер, сделал его более вдумчивым в свою роль – роль старшего из всех родственников царя, и заставил взяться за изучение русской политической жизни.

С 20 июля 1914 г., когда великий князь был поставлен в то положение, в котором лицо делается предметом общего серьезного внимания, Николай Николаевич стал очень быстро приобретать симпатии сначала армии, потом народа и общества. Тут, говорят его апологеты, он шире обнаружил все то, что таилось в его изменившейся натуре; он показал, что старается понять нужды народа, что уже хорошо знаком с политикой нашего правительства, которой, под влиянием жены, сочувствовал-де все меньше и меньше. Прошло три-четыре месяца войны – и Николай Николаевич стал уже просто популярен. В армии о нем говорили не иначе как с восторгом, и часто с благоговением; всепрощающее общество охотно дарило ему свое искреннее расположение, правительство… правительство Горемыкина и К° вело интригу, делая вид внешнего преклонения, – это знаю и я.

Незадолго до выезда Ставки из Барановичей Распутин прислал великой княгине Анастасии Николаевне телеграмму в 80 слов, содержание которой сводилось к тому, чтобы она не была горда, а была бы покорна и смиренна. Великая княгиня пришла в аппаратную, серьезно спросила, с какого аппарата принята эта депеша, и, смеясь, предложила хорошенько его продезинфицировать…

Я не буду повторять все то, что известно читавшим газеты во время войны и следившим по ним за всевозможными приказами и распоряжениями первого Верховного главнокомандующего, а приведу лишь несколько неизвестных документов, рисующих фигуру русского полководца.

Из приказа по I армии от 23 августа 1914 г.: «Августейший Верховный главнокомандующий повелел: ввиду случая в Нейденбурге, когда жители, при вступлении наших войск в город, открыли по ним стрельбу, принять к руководству, чтобы в подобных случаях такие города сжигались и уничтожались совершенно. Все имущество, пригодное для военных целей, секвестровать и отвозить, остальное сжигать. Предварительно сего следует предупредить о том жителей и дать возможность женщинам и детям покинуть город. Однако к этим действиям надлежит приступать не иначе как по приказанию старшего из находящихся в данном месте начальников, и только после того, когда действительно установлено, что жители обстреливали наши войска».

Из приказа по III армии 28 февраля 1915 г.: «На донесение главнокомандующего о том, что командующие австрийскими армиями угрожают за каждого австрийского солдата, пойманного с разрывными пулями и за это нами расстрелянного, расстреливать двух русских пленных, Верховный главнокомандующий повелел за каждого невинно расстрелянного нашего пленного расстреливать четырех австрийцев, добавив, что у нас австрийских пленных на это хватит. Вышеизложенное повеление Верховного главнокомандующего принять к точному исполнению и при посредстве летчиков и разведчиков довести до сведения неприятеля».

16—18 августа 1914 г. VIII армия (Брусилова) выдержала бои и провела их очень успешно. Верховный главнокомандующий прислал телеграмму: «Государь император, получив телеграмму с донесением о ходе боев последних дней и больших потерях, повелел мне ответить: „Да будет воля Божья. Вечная слава павшим в бою. Поблагодари и ободри моим именем геройские войска, – сердцем и душою с ними и с тобой. Будь тверд, Господь нас не оставит милостью своей. Претерпевший до конца, спасен будет“. Государю императору, державному вождю нашему, „ура!“, а врагам его поражение! Воодушевленные царским словом, с новыми силами смело вперед и порадуем его новыми победами! Генерал-адъютант Николай».

8 ноября 1914 г. Николай Николаевич послал телеграмму командующему III армией: «В наступившие решительные дни военных действий взываю к вашей твердости. Необходимо, чтобы вверенные вам войска были осведомлены о важности ведущихся боев и напрягли все свои силы и энергию, дабы победа была нашей. Не сомневаюсь, что раз герои наши будут об этом знать, то в сознании, что с нами Бог, они с полным воодушевлением и самоотверженностью пополнят свой долг и оправдают надежду на них царя и России. Верую, что Бог нам в этом поможет. Передайте сегодня же вверенным вам войскам об изложенном и о том, что я горячо благодарю их за самоотверженную боевую их работу последних дней».

Внимание к работе войск действительно отличало первое Верховное командование. Я видел до сотни телеграмм, в которых великий князь, чаще собственноручно, спешил поблагодарить ту или иную войсковую часть за совершенную работу, и всегда с той теплотой и подъемом, которые так действуют на войска. Чаще случалось, что на великого князя действовало первое впечатление, что внимательный анализ, и притом спустя некоторое время, указывал ошибочность его восторженности, но ошибки в этом направлении вполне простительны, как диктует военная наука, когда имеется в виду плохая организованность армии…

► Военное счастье Н.И. Иванова поколебалось с уходом от него Алексеева, сейчас у него неудачи.

► Царь с наследником поехал из Царского Села в Псков к Рузскому.

► Недавно при обыске в Петрограде в квартире Генриха-Андрея Фишера найдены следующие документы, устанавливающие, как иногда принималось русское подданство.

1. Телеграмма из Москвы в Коканд Фишеру от 3 июня 1914 г: «Должность оплачивается вознаграждением несколько тысяч. Телеграфируйте, согласны ли перейти в русское подданство. Кланяюсь».

2. Письмо Г.-А. Фишера брату Людвигу Фишеру на немецком языке: «Дорогой Леля, меня выбирают на днях директором пивоваренного завода „Соловьев и К°“ и мне для этого надо сделаться русским подданным, а потому похлопочи мне следующие документы (время не терпит): а) метрическое свидетельство или выпись о крещении, б) свидетельство об отбывании воинской повинности и в) еще документ (не знаю, как он называется), чтобы я снова мог без затруднений вернуться в германское подданство. Мои матрикулы в СПб. генеральном консульстве, № 5386, 28/10 августа 1907 г., на 10 лет».

3. Из письма Л. Фишера Г.-А. Фишеру от 27 сентября 1911 г. из Петербурга по-немецки: «Любезный Андрюша, вследствие твоего письма посылаю тебе ответ, вложив в него твою метрику, которую я приобрел из кирхи. В консульстве мне сказали, что там не выдают особого удостоверения, чтобы вновь вступить в германское подданство; ты остаешься германцем настолько времени, насколько указано в матрикулах, хотя бы ты в промежуток этого времени был русским подданным, и ты можешь возобновить матрикулы, когда срок их истечет, еще на 10 лет. Поэтому для безопасности сними с них нотариальную копию, так как, вероятно, их у тебя отнимут, когда получишь русский паспорт. Воинское свидетельство ты из консульства получил, а когда потребуется тебе новое, то тебе надо написать об этом самому не в консульство, а в комиссию округа 15-й пехотной бригады, и можешь сослаться на прежнее свидетельство, которое помечено 26 октября 1888 г.».

Я выехал в Петроград.

2-е, пятница

Был у редактора «Речи» Иосифа Владимировича Гессена. Он очень заинтересовался моим предложением и вполне его приветствует. Просит дать ему несколько дней подумать о деталях осуществления и пригласил позавтракать 7 октября, когда я вернусь из Москвы. Гессену принадлежит мысль об устройстве собеседования редакторов с Алексеевым для взаимного ознакомления и для получения сведений, могущих уяснить обоюдные надежды и планы. Общением с Алексеевым необходимо, по его мнению, поднять доверие общества к печати, которая, следуя за «высокоавторитетными источниками» главного управления Генерального штаба, поневоле изолгалась.

3-е, суббота

Фактический редактор «Биржевых ведомостей» Михаил Михайлович Гаккебуш (по новой моде – Горелов) принял меня у себя на дому с подчеркнутой любезностью и мещанской деликатностью. Он похож на человека, который во время помпезного обеда жует из рук колбасу, веря больше в то, к чему привык с нищего детства, чем в семиблюдный обед, который готов глотать только для поддержания тона, ему совершенно чуждого. Вся его небрежная фигура, костюм, повадка не согласуются с грубой роскошью обстановки его квартиры, где все кричит нежилой расставленностью приготовленной сцены и вдруг разбогатевшим parvenu. Он не преминул сказать мне, что получает от Проппера 30 000 р. в год. Шумский (псевдоним Константина Марковича Соломонова, военного обозревателя) получает у них по 3000 р. в месяц и еще в «Ниве» 1000 р. за четыре обзора в месяц. Заведующий хроникой в «Биржевке» получает 1000 р. в месяц, средний репортер – 500, порядочный – 800. Да, за десять лет после революции 1905 г. газетное дело стало выгодным, обратилось в доходную профессию неучей и окончательно выкинуло за борт мечты об общественной кафедре, с которой еще недавно люди моего времени работали за вдесятеро меньшие гонорары и были горды своей деятельностью.

Проппер получает с газеты 300 000 рублей в год чистого.

Приведенную статью, написанную с одобрения Сухомлинова, отказались напечатать даже такие падкие на всякую рекламу газеты, как «Русское слово», а «Биржевка» напечатала и этим обеспечила себе поддержку Сухомлинова. Гаккебуш просил меня о сотрудничестве, говоря, что и раньше часто напоминал об этом А. Измайлову, но тот все как-то не удосуживался поговорить со мной.

► Назначенный недавно министр внутренних дел Хвостов имел особый разговор с Борисом Сувориным и Гаккебушем и сделал им визиты. Он обещал убрать Катенина (что и сделал) и назначить на его место начальником главного управления по делам печати того, кого ему укажут газеты. Вообще, Хвостов заигрывает с печатью.

4-е, воскресенье

Был у меня петроградский представитель «Русского слова», маг и чародей, Аркадий Вениаминович Руманов, ловкий делец, говорящий одновременно языком чиновников центральных учреждений и залихватского провинциального адвоката. Казалось, он давно со мною на дружеской ноге и глубоко меня уважает, а на деле просто я им нужен, потому что оказался в положении, которого им нельзя не проэксплуатировать. Военный министр Поливанов, ухаживая за «Новым временем» и «Русским словом», недели две назад уже обещал устроить их корреспондентов в Ставке и организовать там же и цензуру их статей.

6 сентября, при докладе его царю, в присутствии Алексеева, «была установлена необходимость более широкого осведомления отечественной печати и прессы дружественных России иностранных государств о ходе военных действий». Поэтому Поливанову тогда же и было дано разрешение предложить более значительным органам послать своих корреспондентов в Ставку. Когда начальник штаба вдумался в этот вопрос, он и решил организовать непосредственное общение с печатью без вмешательства военного министра.

► Из 90—100 человек, служащих в Ставке (считая сверхштатных, фельдъегерей, конвой и т. д.), только служащие в управлении генерал-квартирмейстера, значит, не больше 22 человек, знают содержание телеграмм с фронтов и из армий, а все их и ежедневно читают только Алексеев, Пустовойтенко и Борисов, часть же, и значительную, – Носков и я. Все служащие в остальных управлениях не знают и двадцатой доли оперативного материала, но им известны назначения, переводы, укомплектования и т. п., словом, все то, что не составляет нерва и души военных событий. Военный министр знает то, что Ставка сообщает для публики, и еще не более 100–200 слов, составляющих дополнительную к нему телеграмму, в которую Носков включает только такие вещи, которые должны побуждать его к энергичной доставке укомплектований и военных припасов и снаряжения. Главное управление Генерального штаба, Главный штаб и вообще все петроградские канцелярии и штабы знают войну только по «сообщениям». Между тем полковник Александр Михайлович Мочульский, служащий в управлении Генерального штаба и ежедневно рассылающий по редакциям наше «сообщение», все еще собирает репортеров и диктует им сведения «из высокоавторитетного источника», высасывая их теперь одновременно из своего пальца, своей фантазии, из запаздывающих фронтовых «сводок» и частью из слухов, которыми Петроград всегда так богат. При Николае Николаевиче, особенно в первую половину первого года войны, Генеральный штаб почти ежедневно получал еще текст особых сообщений, которые ему надо было развить и затем инспирировать печать, обнаруживавшую колоссальное невежество в военных вопросах, теперь хоть немного уменьшившееся. Ныне такое осведомление Ставкой совершенно прекращено. Как пример прежних особых сообщений, приведу лишь одно.

14 июля 1915 г. генерал-квартирмейстер Ставки Ю.Н. Данилов писал начальнику Генерального штаба Беляеву, что необходимо неофициальными статьями подготовить русское и заграничное общество к возможности оставления нами Варшавы и линии р. Вислы. «Против нас огромные силы, почти вся австро-венгерская армия и 70 германских дивизий почти со всей германской кавалерией. Запас огнестрельных припасов у врага неистощим. В несколько часов он выбрасывает по одному пункту много тысяч снарядов». «Нашей основной линией обороны, еще до войны, была избрана линия среднего Немана и на юг до Бреста. Случайно армия оказалась сначала гораздо западнее, но теперь, когда противник собрался с силами, нам приходится стать в это положение». Развитие этого лживого откровения и было в разных газетах около 20 июля 1915 г.

Подобная инспирация в штабе Верховного была возложена на полковника Свечина, в Петербурге – на полковника Мочульского. Поэтому, когда последний, оставаясь в пределах особого сообщения штаба, говорил такое, чему никто потом не верил, он только исполнял свой служебный долг и приказ высшего начальства. Печать на практике изверилась в этот источник, но и до сих пор не порывает с ним связи; естественно, что общество изверилось в печать. Теперь надо поднимать это доверие – работа не маленькая.

► 23 июля начальник цензурного отделения Юго-Западного фронта полковник Попов запрашивал Ассановича: «Прибыли из Варшавы корреспонденты английских газет и просят разрешить протелеграфировать в свои газеты о взятии Варшавы немцами. Благоволите срочно уведомить, можно ли разрешить такую телеграмму и когда предположено объявить о взятии Варшавы в телеграммах Ставки?»

► Кстати, о варшавской эпопее. Приведу выдержку из письма санитара резерва санитаров Красного Креста С. Лебедева от 9 июля: «В окрестностях Варшавы жгут деревни, фабрики, взрывают мосты. У нас в резерве все казенные вещи погружены в поезд, ждем только приказа отправляться. И между тем в такое тревожное время наши офицеры, и в особенности заведующие, проводят почти все время в ресторанах, и все с дамами. Днем процветает пьянство, езда на автомобилях, а ночью офицеры проводят время с сестрами. Водки и вина достают сколько угодно. Спирт они получают бочками. Бочонок разобьют и говорят, что в дороге пропало. Упомяну и о передовых отрядах. Нет такого отряда Красного Креста, где бы не было веселого дома, на который тратят наши трудовые гроши, пожертвованные на Красный Крест».

► Выехал в Москву.

5-е, понедельник

Приехав в Москву, позвонил о своем адресе Сытину, и не дольше как через полчаса, он уже сидел у меня в номере грязного «Гранд-отеля»; нигде ничего лучшего, благодаря туче беженцев, достать нельзя, и то я плачу 9 рублей. Очень мил, учтив, словом, – Сытин, чующий поживу на рознице газеты.

Он рассказал мне, между прочим, что Прохоров нажил на своей мануфактуре за год войны столько, что покрыл банковых обязательств на 6 миллионов рублей и еще 7 милионов припрятал.

► В редакции «Русских ведомостей» виделся с редактором Александром Аполлоновичем Мануйловым, Владимиром Александровичем Розенбергом и Александром Николаевичем Максимовым. И здесь полное сочувствие к моему предложению. Розенберг все подшучивал, на что я променял своего мирного «Герцена». Максимов – этнограф, теперь их военный обозреватель, человек совершенно и глубоко штатский, но, после некоторой, хотя и не очень продолжительной, подготовки к новому делу, немного ознакомлен со стратегией и тактикой, – гораздо лучше, чем «стратег» «Русского слова» Михайловский. Разумеется, многие его замечания просто потешны, особенно когда они высказываются с авторитетностью самоучки в специальном деле.

6-е, вторник

Встретил приехавшего к своей жене Василия Петровича Денисенко, дивизионного контролера 7-й кавалерийской дивизии. Рассказывает, что в полевой контроль армии никто никаких сведений не представляет, стараются его обойти, что наши грабили везде, что и как только могли, особенно казаки, которые вообще, по отзывам многих участников войны, потеряли все свое прошлое обаяние и превратились просто в «вольницу». В приказах по Северо-Западному фронту можно найти документальное подтверждение словам Денисенко. Так, 8 октября 1914 г. было объявлено, что «части войск не всегда сообщают управлениям полевого контроля сведения об отбитом у неприятеля имуществе»; 7 декабря 1914 г.: «войсковые части продают казенное имущество тоже без уведомления полевого контроля»; 6 апреля 1915 г.: «при ревизии чинами полевого контроля внутреннего хозяйства некоторых войсковых частей обнаружены значительные остатки сумм, отпущенных при мобилизации по особым бланкам из наличных фондов казначейств, достигающие в некоторых корпусах сотен тысяч рублей».

► Приезд царя в Галицию был так обставлен, что всем видевшим его порядочным людям просто было обидно за этот гнусный водевиль.

► Обедал с Сытиным, его зятем Федором Ивановичем Благовым и секретарем редакции «Русского слова» Николаем Федоровичем Пономаревым. Благов вспомнил наш обед в апреле 1902 г., когда они с Сытиным приглашали меня редактировать «Русское слово», но я отказался от этой чести, не получив согласия их товарищества на немедленное удаление из редакции всех сотрудников, не исключая, конечно, Кугеля и в первую голову беспринципного Власа Дорошевича. Теперь Благов – призванный военный врач в окружном санитарном управлении. Он констатирует глупость инспектора Миртова, хаос, полный упадок настроения среди раненых, воровство и все подобное, всем уж хорошо теперь знакомое…

О деле сговорились быстро.

► Вечером выехал обратно в Петроград.

► Ехал в одном купе с горным инженером Мечиславом Альбиновичем Буйневичем, главноуправляющим Выксунскими горными заводами в Нижегородской губернии. Человек дела, он сообщил мне очень много интересного о положении рынка, создавшемся благодаря преступной нелепости министра путей сообщения Рухлова.

7-е, среда

Почти прямо с вокзала поехал завтракать к И.В. Гессену. Меня внимательно слушают, – к этому надо привыкать, сами говорят мало, чтобы не потерять возможности узнать еще что-нибудь интересное из первых рук.

Были у меня приехавший сюда Мануйлов и петроградский представитель «Русских ведомостей» Константин Васильевич Аркадагский с намеченным ими корреспондентом Панкратовым. Я дал им все практические указания.

8-е, четверг

Выехал в Ставку.

► Об Алексееве в России все говорят немного, но хорошо, что, однако, многим не мешает смешивать его с адмиралом, так позорно наместничавшим в Японскую войну на Дальнем Востоке.

► Сегодня в «Петроградском листке», «Петроградской газете» и «Вечернем времени» появилась фотография царя, принимающего доклад Алексеева в присутствии Пустовойтенко. До этого царь подарил обоим генералам по небольшому снимку на открытках, а придворный фотограф дал им по два больших снимка.

9-е, пятница

Вернулся в Ставку. Носков очень доволен удачным исходом моей поездки. Он не был уверен в нем: настолько армия старалась порвать связь с печатью, чем пользовались Рузские и прочие господа, падкие на рекламу.

► Алексеев получает по должности 40 000 р. в год, Пустовойтенко – 25 000.

Из приводимой ниже телеграммы генерал-квартирмейстера VI армии генерала Бориса Петровича Баженова к генерал-квартирмейстеру Северного фронта генералу Николаю Эмилиевичу Брелову узнал участь своей дивизии:

«В районе VI армии без перемен. Боевых столкновений не было. Последние эшелоны 109-й дивизии отбыли со станции Валк: вчера в 7 ч вечера 2-й эшелон дивизионного обоза, в 11 ч вечера 2-й эшелон 434-го полка и в 6 часов утра сегодня третий эшелон 434-го полка. 109-й парковый дивизион со станции Юрьев отбыл: первый парк двумя эшелонами: в 11 ч вечера и в 2 ч ночи сегодня, и третий эшелон, пушечное отделение второго парка в 5 ч утра сегодня. Таким образом, все части 109-й дивизии, за исключением ружейного отделения второго парка, из района армии выбыли. Ружейное отделение второго парка по окончании формирования выступит из Царского Села 14 октября».

10-е, суббота

Носков дежурит сегодня по управлению. Как юнкер на свидание, собирался молодой полковник к царскому завтраку, – дежурный штаб-офицер Генерального штаба нашего управления приглашается всегда. После завтрака он рассказывал, что наследник сыпал соль в сладкое великому князю Георгию Михайловичу, мазал ему нос маслом и вообще вести себя не умеет. Все, конечно, очень рады его шалостям, все пресмыкаются, а царь останавливает недостаточно твердо. Разговор за столом не общий и пустяковый. Алексеев и Пустовойтенко завтракают у царя через день; он хотел, чтоб ежедневно, и притом завтракать и обедать, но они отговорились, потому что вся эта процедура требует немало времени. Придворные не понимают таких людей и таких решений.

► Рузский прислал начальнику штаба большую телеграмму, в которой, видимо недовольный, но имеющий право быть им после высочайшего проезда, указывает на важность своего фронта и просит заменить второочередные полки первоочередными.

► Видел дворцового коменданта свиты его величества генерал-майора Владимира Николаевича Воейкова, бывшего командира л. – гв. гусарского полка, хозяина «Куваки», носящего громкий титул «главнонаблюдающего за физическим развитием народонаселения Российской империи»… Из-за этого-то титула он и ходит к Носкову. Алексеев и Пустовойтенко не хотят решительно оттолкнуть его проекты о «мобилизации спорта» и передали их Носкову для умасливания и всяческой оттяжки в проведении их в жизнь. Вот копия доклада, представленного Воейковым Алексееву:

Общие соображения о значении физической подготовки для молодежи, долженствующей быть призванной в ряды действующей армии

Цель допризывной подготовки – создать материал, наилучше приспособленный для усвоения специальных знаний и требований военно-походной жизни и службы, а потому допризывную подготовку долженствующих быть призванными необходимо начать интенсивной, разумной физической выработкой (гимнастикой) и тренировкой, хотя бы в самом необходимом для будущего солдата, то есть в ходьбе и беге. Кроме прямой очевидной практической пользы от этого, известно, что всякий нормально физически развитый, подготовленный (здоровый) человек гораздо быстрее усваивает и требования теоретического курса, ибо в здоровом теле здоровый дух. Не следует смущаться никаким сроком, как бы краток он ни был. Тренировка должна быть только разумно ведена, чтобы и в самый короткий срок дать необходимые результаты. Последовательная нормальная тренировка для пробегов даже на самые дальние дистанции ведется всего около месяца; ясно, что необходимое в этом отношении нашему солдату потребует и времени значительно меньшего, польза же и преимущество в получении укомплектований, умеющих свободно, ловко и уверенно владеть своими членами, легко, быстро и неутомимо ходить и бегать, правильно дышать, живо и смело соображать при всякой обстановке, – говорят сами за себя. Необходимость подобной тренировки даже в маршевых запасных батальонах действующих армий создана из указаний горькой практики, так как укомплектования прибывали до сих пор физически совершенно не приготовленными; это сказывалось, очевидно, и на их общей подготовке, начиная с внешнего вида, вялости, неуверенности в своих действиях, а потому в самих себе, быстрой утомляемости физической и нравственной и на общем состоянии духа. Несомненно, эти качества в бою не могли вести за собою уверенности в победе, а потому и дать самую победу. Исходя из этого запасные бригады сами ввели у себя тренировку в беге во время движения на занятия и возвращаясь с таковых; успех не замедлил сказаться в последних укомплектованиях. Дополняя этим столь существенный пробел предварительной подготовки, запасные батальоны предпочитали, ради сознанного значения тренировки, жертвовать для нее даже специальным временем, столь ценным в маршевых батальонах.

Предлагаемая мобилизованным спортом программа даст возможность заполнить этот важный пробел нашей военной подготовки предварительным допризывным обучением и тренировкой на местах молодых людей, имеющих быть призванными, не отнимая на нее специального времени от работы в запасных батальонах и тем оказывая неоценимую услугу общей подготовке нашей армии. Указанные в ней также отделы и строевой подготовки дадут молодым людям те необходимые основные знания, наличность которых представит возможность в запасных батальонах заниматься лишь их практическим боевым применением, тем колоссально облегчив, а потому и улучшив работу запасных батальонов.

20 сентября 1915 г.

Из приложенной при записке программы занятий ясно, что досрочный призыв требует полутора месяца. Алексеев очень сократил этот аппетит и придал своему докладу в этом отношении мягкость необязательности учения и притом по возможности на своих местах и по желанию призываемых. Царь согласился.

При Воейкове по делу мобилизации спорта состоят начальник офицерской фехтовальной школы полковник Мордовии и Вячеслав Измайлович Срезневский. Оба пресмыкаются, чтоб создать себе еще по лишнему жизненному благу, а он с ними – очень покровительственно. Как дико все это видеть мне, совершенно не бывшему в атмосфере какой бы то ни было «службы».

► Слышал из соседней комнаты доклад начальника штаба царю. Он очень ясно и громко читает по заранее изготовленному конспекту; царь переспрашивает и интересуется не делом, а мелочами, фамилиями близких и т. п. Доклад делается Алексеевым в присутствии Пустовойтенко только в первой, оперативной части, а потом тот выходит и ждет конца, чтобы вместе с начальником штаба проводить царя вниз. В соседней комнате идет штабное безделье, только все ходят тихо и разговаривают шепотом.

► Получена шифрованная телеграмма о крайней растерянности сербского Верховного командования и об отчаянном положении сербской армии. Да, это так…

► Никогда еще в мировой истории не выступали такие колоссальные армии, как в нынешнюю войну. Все цифры прошедшего побледнели. Наполеоновская «великая армия», представлявшаяся современникам такой громадной, насчитывала 600 000 человек. Самая большая, по числу участников, битва XIX столетия была под Кенигрецом, где сражалось 200 000 австрийцев против немного большего числа пруссаков. По окончании войны 1870–1871 гг. на французской земле находилось 569 000 человек. Теперь же небольшая армия болгар состоит из 300 000. Генерал Френч имеет под своей командой армию в 1 000 000 англичан. Наша армия потеряла только одними пленными около 2 миллионов.

Современная война дала и другое новое: позиционную войну, войну окопов. Если представить себе, что на европейском фронте, уже более года, от Северного моря до швейцарской границы тянутся две беспрерывные параллельные друг другу линии окопов, мало изменяющиеся от обоюдных атак, то нужно сказать, что и в этом отношении до сих пор не было ничего подобного. То же самое мы видим на нашем фронте, но только в более колоссальном масштабе: от Риги до румынской границы тянется изрытый окопами боевой фронт. Следствие – беспрерывная борьба на коротких дистанциях, дающих возможность каждой из сторон поразить снарядами как пехоту в ее окопах, так и артиллерию в ее несколько удаленном от окопов расположении. Редко приостанавливающийся ружейный огонь по всей линии, ручные гранаты и взрывы неприятельских окопов минными галереями – вот обычная картина этой борьбы. Постоянное напряженное состояние нервов, вызванное угрозой ежеминутной возможности смерти в передовой линии, сделало войну значительно более возбуждающей и истребительной, чем прежде.

Чем же вызвано такое широкое применение окопов, дающее войне в тактическом отношении еще небывалый характер? Очевидно, это – реакция против современного огневого эффекта, скорострельного ружья и пулемета, могущих в течение короткого срока смести тысячи бойцов, против необыкновенно увеличившейся скорости и точности стрельбы артиллерии и разрушительного действия ее тяжелых снарядов. В первый раз окопы получили широкое применение во время Маньчжурской войны, под Ляояном и Мукденом, где Куропаткин, в «терпеливом» ожидании подкреплений, углублял свои войска в землю. То же самое сделали и японцы. Прежняя маневренная война исчезла по недостатку места как для тактического, так и стратегического охвата. При наличии таких обширных театров войны, как современные, это может показаться парадоксальным, но оно так. Начиная с октября 1914 г. на Западе никакое тактическое предприятие не может вестись иначе, как только фронтальным напором, имеющим целью вдавить фронт противника; натиск, при удаче, поведет к прорыву. В таком же положении находится дело и на нашем фронте. Этот недостаток пространства – явление, никогда еще не имевшее места в военной истории, – одна из величайших для нас неожиданностей, принесенных настоящею войною. Он тесно связан с системой окопов, потому что только их применение дает возможность как бы герметически закупорить фронты на таком громадном протяжении.

И в этом отношении наша армия оказалась приспособленной хуже других. Военное дело вообще хромало у нас всегда; обучение ему велось преимущественно словами, а командный состав не был приготовлен к пониманию его неизбежности и важности. Все наше военно-инженерное искусство ушло в постройку крепостей, бросив поле, а крепости, как доказала война, – зарытые в землю миллионы рублей, взятые в плен десятки тысяч людей. Военные инженеры оказались лишними в армии, их знания никому не нужны, а нужное в них совершенно отсутствует.

До какой степени вся полевая фортификационная работа была нова для нашей армии, насколько она нуждалась в азбучном толковании, видно из двух приказов Иванова по Юго-Западному фронту. Каждый военный будет поражен, если вдумается, насколько элементарны все данные там указания, насколько они просто повторяют «Наставление к самоокапыванию» и горько подчеркивают нашу преступную неподготовленность в мирное время.

«I. Предписываю во всех армиях фронта, при занятии и укреплении позиций, придерживаться следующего порядка выполнения фортификационных работ:

1. Всегда начинать с расчистки впереди лежащей местности, чтобы открыть по всему фронту обстрел, по возможности, на версту и никак не менее, как на полверсты вперед, потому что впоследствии неприятель может не позволить того сделать.

2. Окопы и укрепления тщательно применять к местности, имея в виду наибольший обстрел, настильность его, маскировку с поля, взаимную поддержку перекрестным огнем и отвод воды из внутренних рвов, обращая при этом внимание, чтобы окопы не подвергались анфиландному огню противника. Пехотные окопы строить каждый на роты и только в частных случаях на части роты.

3. Одновременно с постройкой окопов возводить, шагах в 50— 150 впереди них, под своим фронтальным, лучше фланговым огнем, искусственные препятствия и располагать их укрыто (маскированно), по возможности в треугольных рвах, чтобы препятствия не выдавали нашего расположения; лучше, как показал опыт, исполняет свое назначение маскированный проволочный забор, чем широкая полоса искусственного препятствия, устроенного на горизонте и ясно видимого противнику. Срубленным лесом пользоваться и для устройства засек, перепутывая их колючей проволокой. Если время и обстановка позволяет, следует сразу же доводить полосу препятствия до трех саженей ширины, потому что впоследствии удастся, быть может, только по ночам, постепенно и с трудом уширить эту полосу до требуемой ширины.

4. На позиции вдоль и поперек разрабатывать пути сообщения, укрытые (хотя бы масками) с поля, и по открытым местам ходы сообщения, для подвода во время боя резервов, подноса патронов и выноса раненых.

5. Укрепленной позиции в плане придавать групповой характер, с промежутками; подступы к группам и промежутки должны обязательно обстреливаться перекрестным ружейным огнем.

Обращать внимание на подготовку опорных пунктов в группах, использование с этой целью местных предметов и особенно на образование второй линии обороны за слабыми участками позиции, обязательно в огневой связи с первой, но опорных пунктов не обносить полосой искусственных препятствий со всех сторон, чтобы не обращать их этим в „ловушки“ для гарнизонов, а продолжать препятствия за линию горжи и подводить под фланговый огонь из специально для того устроенных окопов.

6. Затем, с течением времени, окопы, укрепления и ходы сообщения усовершенствовать доведением их до полных профилей, устройством козырьков и блиндажей, для уменьшения потерь от шрапнельного огня, а там, где этого избежать нельзя, устройством добавочных траверсов, покрытий и убежищ для отдыхающих людей вблизи окопов и опорных пунктов и отхожих мест (по возможности блиндированных). Отхожие места чаще засыпать землей и отрывать новые (7 февраля 1915 г.)».

«II. Не во всех корпусах фронта при укреплении позиций придерживаются указаний, изложенных в моем приказе от 7 февраля с. г. за № 171, и, видимо, до многих начальников, особенно младших, приказ этот не доходит и сейчас.

Местность перед фронтом укрепленных позиций не всегда расчищается для должного обстрела, а ограничиваются подчас 100–150 шагами. Окопы не располагаются группами, как требуется, а часто вытягиваются в длинные и непрерывные линии.

Также нередко вдоль всего фронта можно наблюдать и сплошную полосу искусственных препятствий почти исключительно применяемой проволочной сети, почему, при таком взгляде на дело, приходится ограничиваться шириной полосы препятствия в одну, много в полторы сажени, так как при этих условиях для более широкой полосы никаких запасов проволоки не хватит; между тем при этом затрудняется переход в наступление обороняющегося и занятие заблаговременно укрепленной позиции отходящими с боем войсками.

Часто укрепленная позиция не имеет глубины и состоит из одной линии окопов; между тем следует группы окопов, рощи и местные предметы, приведенные в оборонительное состояние, комбинировать так, чтобы в плане эти группы располагались в две линии в уступном или шахматном порядке и в расстоянии взаимной действительной ружейной (прямым выстрелом), преимущественно перекрестной и фланговой поддержки.

О маскировке забывают, а между тем при нынешней губительной силе артиллерийского огня на маскировку в широком смысле и на приемы, заменяющие ее, надо обращать самое серьезное внимание.

К таковым приемам надо отнести передвижение резервов с места на место и вывод гарнизонов из укреплений в убежища, специально для этой цели устраиваемые сзади и несколько в стороне от укреплений, соединяя их ходами сообщения и обучая войска по сигналу быстро занимать банкет.

При малейшей возможности окопы доводить до полных профилей, устраивать бойницы и козырьки, ходы сообщения, а также и прочие усовершенствования, указанные в приказе № 171, не жалея труда и пота работающих, чтобы сберечь впоследствии много человеческих жизней и обеспечить успех доблестной службы войск.

Предписываю начальникам дивизий обходить свои укрепленные позиции и требовать от подчиненных знания и исполнения всех имеющихся указаний неукоснительно, а командирам корпусов – лично наблюдать за целесообразным применением „Наставления“ и этих указаний и тщательным и своевременным осуществлением инженерного усиления позиции, прибегая, когда то потребуется, к законным мерам воздействия на нерадивых.

Командирам же корпусов проверять учет действительного прихода, расхода и хранения проволоки, нередко разбрасываемой войсковыми частями по разным хранилищам, а при уходе даже оставляемой неприятелю или раскрадываемой жителями» (22 мая 1915 г.).

► Помогая Носкову, как дежурному, дешифрировал телеграммы наших послов. Все шифры хранятся в дежурной комнате, в железном ящике, прикрепленном к столику, в свою очередь прикрепленному к полу.

► Дворцовая полиция окружает дом царя, солдаты гвардейского сводного полка стоят тоже кругом него; особый пропускной пост дворцовой полиции и жандармов при калитке сада, через которую только и можно ходить и к царю, и к нам в управление. Всякое новое лицо должно быть кем-нибудь проведено; на пропускном посту должно быть о нем известно заранее.

► Видел, как царь и наследник катались в автомобиле; сзади них еще несколько автомобилей с великими князьями и свитой; в последнем сидит матрос разухабистого вида, с нахальной рожей; это – «дядька» наследника Деревенько. Он спас его во время крушения «Штандарта». Когда раздался треск судна и все подумали, что сели на мину, матрос яхты Деревенько схватил мальчика и бросился с ним в воду… С тех пор он – персона; с ним все очень внимательны, заискивают, одаривают, угощают папиросами и т. п. Наследник – уже большой мальчик, ходит с палочкой. И царь и он в солдатских шинелях. Народ стоит возле выезда, но не в очень-то большом числе.

► На доклад начальника штаба царь ходит к нам из своего подъезда, мимо нашего дома, в наш подъезд. Его сопровождают дворцовый комендант, дежурный флигель-адъютант и казак конвоя. Когда он выходит от себя, там звонят; наш дежурный штаб-офицер встречает его снаружи у нашего подъезда, рапортует и провожает наверх. Алексеев и Пустовойтенко, при оружии, встречают его на верхней площадке. Николай Николаевич, Янушкевич и Данилов встречали его у подъезда. Когда царь идет, уж никто не попадается ему навстречу, – не принято, чтобы не ставить царя в «неловкое» положение, когда он не будет знать, как отнестись к встретившемуся вне установленного для всех случаев церемониала…

► Насколько мы бедны оружием, видно из приводимых телеграмм.

Телеграмма начальника штаба Северного фронта генерала Бонч-Бруевича начальнику штаба 10 октября:

«6-й Сибирский корпус прибыл в состав Северного фронта без тяжелой артиллерии, и в настоящее время на 12 корпусов фронта имеется всего 8 полевых (и осадных) тяжелых дивизионов. В Рижском укрепленном районе тяжелых дивизионов нет, а во всей XII армии таковых имеется всего два, в составе V армии состоят остальные 6 дивизионов, из которых 5-й тяжелый, вооруженный японскими орудиями, не имеет снарядов и, согласно телеграмме генерала Кондзеровского, 12-сантиметровые гаубицы дивизиона подлежат сдаче после израсходования снарядов, запас которых для них очень невелик. Во всех 8 тяжелых дивизионах по списку числится 16 скорострельных 42-линейных пушек, но налицо из них имеется всего 11, из которых некоторые сильно поношены. Таким образом, снабжение армий Северного фронта тяжелой артиллерией оставляет желать многого, а между тем наступать без тяжелой артиллерии невозможно. Ввиду изложенного и принимая во внимание, что наступление с нижней Двины, благодаря нашему выгодному охватывающему положению, весьма желательно, главнокомандующий приказал вновь ходатайствовать о спешной присылке тяжелой артиллерии».

Телеграмма начальника штаба Кавказской армии генерала Болховитинова дежурному генералу Ставки 10 октября:

«Кубанский казачий атаман донес, что седьмые маршевые сотни собраны окончательно и будут готовы к выступлению 25 октября, при условии своевременного получения винтовок. В настоящее время, после выкомандирования шестых маршевых сотен, у войска остается всего 293 винтовки казанского склада. 7 октября получено 1178, ожидается из Москвы 322, но этого количества винтовок достаточно для вооружения запасных пеших сотен, седьмые же маршевые сотни остаются невооруженными. Возбуждено ходатайство мобилизационным отделом о спешном отпуске в распоряжение кубанского атамана не менее 3000 винтовок, так как, помимо вооружения седьмых маршевых сотен, крайне необходим некоторый запас оружия для высылаемых войском пополнений на Кавказский фронт, а также для обеспечения большого количества эвакуированных, скопляющихся при запасных пеших сотнях».

К этому положению наша армия велась систематически и давно. Ни артиллерийское ведомство великого князя Сергея Михайловича, ни отдел по устройству войск главного управления Генерального штаба, как будто даже не предвидели явление, совершенно обычное у нас в каждую войну: никто не ценит своего оружия, его бросают где попало, а в критическую минуту тысячи людей сдаются в плен с голыми руками. Ни то ни другое учреждение совершенно не позаботилось в мирное время настойчиво и глубоко провести в воспитание армии бережливость оружия, которая так нужна именно нам. Только русский человек не может осознать собственность, если она принадлежит казне. Казенное – ничье.

Когда началась война, схватились, но было уже поздно: бережливость не создается приказами вдруг, а между тем ими-то только и пробовали бороться.

13 августа 1914 г. Верховный приказал собирать винтовки после убитых и раненых.

20 сентября в приказе по V армии сказано: «Выяснилось, что много русского и австрийского оружия, патронов, предметов артиллерийского имущества, одежды, обуви и снаряжения находится у местных жителей и в складах торговцев. Главнокомандующим Юго-Западным фронтом приказано объявить, чтобы теперь же все лица, имеющие у себя указанные вещи, представили их в месячный срок местным военным и гражданским властям, причем будет выплачиваться вознаграждение: наша винтовка 6 р., без затвора – 4р., австрийская – 5р., без затвора – 3 р., патрон – 1 коп., орудия или лафеты – по 1 р. за пуд, ранец – 1 р., патронная сумка – 30 коп.».

17 октября в приказе по I армии сказано уже, что «укомплектования, направляемые в войска, будут приходить впредь частью невооруженными и без снаряжения; обязываю принять самые решительные меры к сбору на полях сражений ружей и снаряжения».

22 октября главнокомандующий Северо-Западным фронтом приказал привлечь обывателей к сбору оружия на полях сражений с платою по 5 р. за неприятельскую винтовку и по 6 р. за нашу.

Из приказа по IV армии от 16 декабря 1914 г.:

«Установленный приложением 10 к ст. 536 Положения о полевом управлении войск в военное время сбор винтовок мало достигает цели, оружие задерживается в госпитальных и этапных складах и поэтому поздно попадает по назначению, а между тем нужда в оружии, для снабжения им укомплектований и выздоровевших, настоятельна.

Ввиду изложенного, по приказанию главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, приказываю все имеющееся в госпиталях и в этапных складах оружие и снаряжение с получением сего приказа сдать заведующему артеллерийскою частью этапно-хозяйственного отдела, которому указать место сдачи собранного оружия и организовать починку его.

На будущее же время приказываю командирам корпусов установить постоянный и тщательный сбор оружия и снаряжения на полях сражений и все собранное безотлагательно отправлять с порожними повозками обозов и с зарядными ящиками парков.

Госпиталям оставлять самое минимальное количество оружия для выздоровевших, а все остальное сдавать в склады оружия».

23 февраля 1915 г. главнокомандующий Северо-Западным фронтом объявил: «За истекший период войны войсковыми частями было утеряно весьма значительное количество винтовок, причем в будущем, в случае непринятия соответственных мер в отношении правильного сбора оружия, нельзя будет рассчитывать на надлежащее пополнение утери, так как для этого уже недостает имевшихся запасов винтовок и не будет достаточно тех, которые вновь изготовляются».

А месяцем позже Сухомлинов и его помощник Вернандер заверяли в частном собрании членов Государственной думы, что вот-вот все снаряжение придет в полный порядок…

Тем же приказом по тому же фронту дано обширное наставление по сбору винтовок, еще раз доказывающее, как эта мысль была нова. Помимо самого сбора и его очень сложной организации, предписаны были еще следующие общие меры:

«1. Установить строжайшие наказания за каждую утерянную нижним чином винтовку, в особенности при нахождении нижних чинов в различных командировках в тылу.

2. Установить, чтобы легко раненные отправлялись на перевязочные пункты или лазареты со своими винтовками. Легко раненные, не принесшие винтовок, должны быть отправляемы обратно за винтовкой. Об изложенном должно быть поставлено в известность начальство перевязочных пунктов и лазаретов.

3. Установить, чтобы санитары, вынося тяжело раненных, захватывали бы и их винтовки.

4. Установить выдачу денежного вознаграждения в размере 50 коп. за каждую исправную винтовку тем легко раненным нижним чинам, которые, кроме своей винтовки, принесут на перевязочный пункт еще винтовки своих убитых или тяжело раненных товарищей. Такое же вознаграждение, в случае если по обстоятельствам командир полка признает это возможным, может быть выдаваемо и при позиционной войне, когда винтовки после атак остаются впереди наших окопов и сбор их связан с известным риском».

► 10 февраля 1915 г. Янушкевич писал начальнику главного артиллерийского управления генералу Смысловскому: «Крайне заинтересован в выяснении фактического успеха принятых мер. Время идет. Ждать нельзя. Убежден, что содействие прибывших должно дать реальный толчок интенсивности работ. Все иностранное бесконечно запутывается. Лорд Китчнер категорически заявляет, что официально, определенно, твердо ему ничего не сообщено. Нет знающего и, главное, полномочного представителя артиллериста. Тимченко совершенно бесполезен, если не больше, хотя в своей отрасли мог быть незаменим. В данном случае универсальность представительства только вредна. Необходимо кончить так или иначе с винтовками, усилив производство наших хотя бы до 100 000, равным образом усилить производство пулеметов и легких пушек. Возможность доказывается результатами противников и союзников. Постоянное искание лучшего только вредит. Происходящие события вызывают усиленный расход пушечных патронов. Прошу срочного ответа».

► 25 марта 1915 г. к приказу по Северо-Западному фронту была приложена следующая инструкция по укомплектованию пехоты в армиях фронта:

«§ 1. Недостаток материальной части вызывает необходимость установить особый порядок укомплектования войсковых частей.

§ 2. Опыт бывших боев показал крайнюю необходимость тотчас же после боя немедленно пополнять войсковую часть, неимение же под рукою укомплектования вызывает нежелательную приостановку боевых действий.

§ 4. Это делает желательным, чтобы при каждом пехотном полку состояло известное число безоруженных, всегда готовых заполнить ряды полка.

§ 7. Кроме вышеозначенного полкового запаса безоружных, в каждой армии состоит армейский запас безоружных при запасных батальонах».

Из приказов по тому же фронту видно, что при контрольном осмотре оружия в некоторых частях войск обнаруживалось до 30 % с неисправной подачей патронов, невыбрасыванием гильз, заржавевших и вообще негодных к употреблению. «Замечено мною, – писал командующий IV армией, – что оружие в частях войск находится в крайне запущенном виде – винтовки не чистятся, и, благодаря такому обращению, большинство их побито и поцарапано и сплошь покрыто ржавчиной» (приказ 19 декабря 1914 г.). И опять-таки в корне вина не солдата, вина в убеждении, сложившемся в армии еще со времен Суворова: «Пуля – дура, штык – молодец», вина в крайне ненормальной постановке обучения стрельбе в мирное время, в отсутствии в войсках достаточного числа офицеров, теоретически и практически хорошо знакомых с ружейным огнем. Солдат палит, иногда закрывши глаза, потому что совсем не обучен как стрелок.

► Стрелковое дело проходилось у нас в мирное время настолько неудовлетворительно, что боевая обстановка сразу выяснила все недочеты смотрового обучения. Все смотровые «проценты» остались где-то далеко, далеко сзади. В ноябре 1914 г. в приказе по IV армии было объявлено, что «наш ружейный огонь малодействителен, так как пули летят через головы»; в декабре главнокомандующий Юго-Западным фронтом объявил, что «по сведениям, полученным от вашего военного агента в Бельгии, немцы, указывая на отличную действительную стрельбу нашей артиллерии, говорят, что стрельба пехоты слишком высока, по-видимому, вследствие того, что люди при перебежках не переставляют прицелов или же стреляют из окопов без прицеливания».

30 марта 1915 г. в приказе по IV армии объявлено: «В целом ряде перехваченных секретных документов противника упоминается о том, что пехота наша стреляет слишком высоко, то есть стреляет через головы противника, не прицеливаясь, причиняя германцам сравнительно с расходом патронов небольшие потери. То же говорится и про нашу артиллерию, стреляющую главным образом на высоких разрывах, причем артиллерия даже систематически обстреливает все участки местности, где она только предполагает появление артиллерии или пехоты, и доходит до того, что обстреливает одиночных людей противника».

С самого же начала войны выяснилось также, что пехотные и кавалерийские начальники имели весьма примитивное представление об артиллерийской подготовке атаки, а между тем и до настоящего времени эта простая, казалось бы, вещь все еще не усвоена ими сколько-нибудь прочно. В этом отношении очень симптоматичен секретный приказ по II армии от 5 апреля 1915 г., который я привожу буквально, именно как серьезный исторический документ, доказывающий, какой азбуке приходилось учить высших начальников по истечении почти года беспрерывной войны. Ясно, что не знали даже складов боевого дела.

Приказ № 175

Несмотря на вполне ясные, точные и обоснованные указания «Наставления для действия полевой артиллерии в бою», среди войсковых начальников разных степеней до настоящего времени существует довольно сильное разномыслие об использовании артиллерии в бою, особенно по вопросу об артиллерийской подготовке атаки.

Дабы раз навсегда положить этому конец, считаю необходимым, в дополнение и разъяснение приказания по войскам армии от 8 февраля сего года за № 26, объявить нижеследующее:

Пушенная дистанционная шрапнель назначается и действительно очень хороша для поражения исключительно открытых живых целей.

Пушечная ударная шрапнель производит лишь ничтожное и весьма капризное действие, и рассчитывать на нее как на надежное средство для поражения даже слегка укрытых живых целей (за плетнями, дощатыми заборами и т. п.) трудно.

Пушечная граната назначается для разрушения легких построек, отчасти земляных сооружений и по щитовой артиллерии (комбинированная стрельба); хорошо действует по селениям и людям, находящимся в закрытых помещениях. На необстрелянные войска производит значительное моральное действие.

Для достижения ощутительных результатов во всяком случае требует точной пристрелки и, следовательно, большого расхода.

Таким образом, трехдюймовая полевая скорострельная пушка отлично бьет всякого рода открытые живые цели, по закрытым же (даже слегка) живым целям, щитовой артиллерии (даже открытой), земляным сооружениям и проволочным заграждениям действие ее очень слабо, и необходим громадный расход снарядов, чтобы по целям такого рода получить хотя бы только несколько ощутительные результаты. Моральное действие гранаты значительно, но только на необстрелянные войска (п. 75 Наставлений для действия полевой артиллерии в бою).

Навесная шрапнель легкой полевой гаубицы (12-см, 48-лин. калибра), благодаря сравнительно малой меткости, слабой окончательной скорости, малой глубине поражения и трудности хорошей пристрелки ею, – тоже не может служить надежным средством для поражения живых целей, укрытых окопами.

Стрельба фугасной бомбой легкой полевой гаубицы по целям мелким, представляющим небольшую поверхность, как отдельные полевые окопы, небольшие их группы, отдельные строения и т. д., благодаря незначительной вероятности попадания, потребует для получения необходимого числа удачных выстрелов слишком много снарядов, почему, прежде чем решиться на такой их расход, следует хорошо рассчитать, «стоит ли игра свеч».

Посему главными задачами легкой полевой гаубицы будут: разрушения всякого рода построек и земляных сооружений (в том числе искусственные препятствия), имеющих сравнительно значительные размеры (фугасная бомба), и обстреливание войсковых масс (напр., накапливающиеся резервы), укрытых крутыми скатами высот, берегами оврагов и т. д. (навесная шрапнель, п. 85 Наставлений…).

Кроме того, хотя в этом направлении опытов в мирное время и не производилось, но можно с уверенностью полагать, что, благодаря своим баллистическим качествам, полевая легкая гаубица может огнем своей навесной шрапнели значительно ближе подвести атакующие войска к противнику (до 40 сажен).

Для устройства дымовой завесы тоже, очевидно, значительно выгоднее огонь легких полевых гаубиц, нежели 3-дюймовой пушки.

Главное назначение орудий тяжелой артиллерии: разрушение прочных построек и сооружений всякого рода, борьба с тяжелой артиллерией противника и вообще цели, находящиеся вне досягаемости 3-дюймовой скорострельной пушки и легкой полевой гаубицы.

Причем тяжелая пушка значительно метче и дальнобойнее гаубицы, гаубица же значительно разрушительнее пушки.

Ко всему этому в заключение необходимо еще прибавить: огонь, не наносящий поражения, кроме громадного расхода патронов, имеет еще тот серьезный минус, что подбадривает противника.

Сражения выигрываются пехотой. Единственная задача артиллерии – помочь пехоте быть победоносной. Следовательно, согласование действий обоих родов оружия всегда сводится к поддержке пехоты артиллерией.

Главнейшая обязанность полевой артиллерии в бою – самая решительная поддержка своей пехоты. Ее действия должны быть строго сообразованы с действиями пехоты как во времени, так и в пространстве (§ 304 Германского устава легкой артиллерии 1907 г.).

Основное назначение артиллерии – содействие в бою войскам других родов (п. 1 Наставлений…).

И наконец, общая задача артиллерии в наступательном бою – проложить путь пехоте и облегчить ее боевую работу (п. 127 Наставлений…).

Основываясь на всем этом и сказанном выше о свойствах снарядов разного рода орудий полевой артиллерии, каждому войсковому начальнику необходимо твердо себе уяснить, что пехота может потребовать от артиллерии и что, когда и при каких условиях артиллерия может и обязана дать пехоте в главнейших фазисах наступательного боя.

При сближении с противником (авангардный бой), для выяснения обстановки, артиллерия обязана открыть огонь частью своих батарей – иногда отдельными взводами.

Части эти часто меняют позиции, стараются ввести противника в заблуждение; сфера их деятельности обязательно вне важных направлений будущей атаки и подальше от главного ядра артиллерийских позиций; общий характер действий – энергичный, смелый, решительный (п. 129 и 130 Наставлений…).

Если противник не выдержит и откроет огонь – он обнаружит себя, то есть все, что и требовалось; если нет – единственным побудительным к тому средством может быть только начатое одновременно с артиллерийским огнем наступление нашей пехоты.

Это последнее рано или поздно, но уже обязательно заставит противника раскрыть свои карты, чтобы не позволить нашей пехоте водвориться без потерь вблизи позиции.

Где бы и чем бы противник ни высказался, необходимо сейчас же открыть по нему огонь, но огонь этот должен быть скорее характера демонстрации, чем серьезного действия: намерения его – принудить войска обороняющегося, и особенно его артиллерию, ввязаться в дело.

Наконец, под прикрытием действия авангарда выдвигается артиллерия главных сил. Наша пехота вступает в сферу действительного артиллерийского огня – задача нашей артиллерии потушить артиллерийский огонь противника.

Артиллерийской дуэли, как это понималось ранее, то есть когда в борьбе участвовала лишь одна артиллерия, а пехота безмолвно созерцала эту борьбу, не принимая в ней активного участия, в настоящее время нет и быть не может, так как такая борьба ощутительных результатов не может дать, и благоразумная артиллерия уклонится от такого состязания, побережет свои силы и снаряды для более интересных эпизодов, которые наступят, как только пехота начнет движение.

Остановить наступление пехоты, маневрирующей вне сферы ружейного огня, может только артиллерия противника, а чтобы она этого не делала, надо подавить ее огонь, привлечь на себя: артиллерия противника станет отвечать – завяжется артиллерийский бой, жестокий, упорный, усиливающийся в зависимости от того, насколько артиллерия противника мешает наступательному движению нашей пехоты (п. 136 Наставлений…).

При современных условиях (щиты, окопы) уничтожить артиллерию противника невозможно, – щитовая батарея, хотя и умеренно укрытая окопами, не должна опасаться полного уничтожения даже под самым бешеным ураганом огня.

Ввиду всего этого «артиллерийская дуэль, ведущаяся из-за закрытий, вызывая огромный расход боевых припасов, будет приводить, по всей вероятности, к весьма незначительным результатам…» и, во всяком случае, «не должна начинаться преждевременно, но лишь весьма незадолго до настоящего решительного действия» (генерал Ланглуа).

«Если можно подавить неприятеля артиллерийским огнем, то наступление пехоты совершается беспрепятственно. Но так как трудно своевременно добиться действия артиллерийского огня против неприятеля, благоприятствуемого местностью и занявшего укрепленную позицию, то пехоте не следует выжидать успеха артиллерийской борьбы. Ей следует наступать уже во время артиллерийской борьбы – тогда лишь она может рассчитывать на содействие артиллерии» (японский устав для пехоты).

Ввиду всего этого главнейшая забота артиллерийских начальников заключается в том, чтобы в течение всего боя поддерживать правильную соразмерность между действиями по неприятельской артиллерии и неприятельской пехоте и соответственно сему распределять задачи своих частей (п. 137 Наставлений…).

Характерная черта деятельности артиллерии в период подготовительного боя – прерывчатость огня. Действительно, противник избегает показываться, особенного упорства не проявляет, дабы сэкономить свои силы, а потому и артиллерии наступающего не приходится поддерживать непрерывного интенсивного огня, открывая его лишь по мере необходимости, чтобы придавить артиллерию или пехоту противника к земле. Ту же прерывчатость вызывает и вопрос о необходимости экономить снаряды, дабы в решительную минуту иметь их достаточный запас.

Вторая характерная черта – некоторая разбросанность. Протяжение фронта слишком велико, чтобы можно было сплошь обстрелять последний во всю его ширину; сосредоточивать же по определенным меньшим участкам рано, так как еще не выяснено, где главные усилия обороны и куда будет направлен решительный удар.

По мере развития операций и втягивания в бой все большего и большего количества войск обстановка станет все больше выясняться и начнет назревать момент решительного удара, который состоится, очевидно, не по всему фронту, а только против известного участка неприятельской позиции.

Раз этот участок окончательно определен, необходимо против него и ближайших к нему подступов сосредоточить огонь превосходящего над противником числа орудий. Кроме того, ввиду особого морального и материального действия флангового огня необходимо стремиться не только к приобретению количественного перевеса на намеченном для удара участке, но и придать своим батареям охватывающее расположение, стараясь расположить их по объемлющей дуге.

Вместе с тем время притянуть и тяжелую артиллерию для действия по укреплениям, разрушения закрытий, уничтожения искусственных препятствий и т. п. (п. 138 и 139 Наставлений…).

К этому времени безусловно вся артиллерия вводится в бой, но, как и во все время сражения, ведет свой огонь одновременно с движением вперед пехоты.

Только угроза удара пехоты вновь оживит некоторые из уже подавленных батарей противника, откроет новые, до сих пор скрытые, и вызовет его пехоту на банкеты, – и тем даст нашей артиллерии благодарные цели для огня (п. 142 Наставлений…).

Иначе артиллерия может стрелять целые часы и целые дни, и в результате будет только опустошение зарядных ящиков, причем если после такой артиллерийской подготовки наша пехота, – сочтя такую подготовку достаточной, – и двинется вперед, то ее ожидает то же, что случилось с нашей пехотой при атаке Плевненских редутов, когда ее встретил ружейный огонь свежего противника, не тронутого ни материально, ни нравственно и ободренного безрезультатной стрельбой нашей артиллерии.

Не точно ли то же повторилось с австрийцами при последней их вылазке из Перемышля, когда артиллерийская подготовка опередила движение пехоты на целые сутки?

Необходимо твердо помнить, что преждевременная бомбардировка влечет лишь к колоссальной трате снарядов и раскрытию своих намерений.

Характеристика артиллерийского огня во время решительного периода боя: а) малая прерывчатость и б) полная сосредоточенность громадного числа орудий по сравнительно небольшому пространству, являющемуся объектом удара.

Во время самого удара, когда дальнейшее сопровождение пехоты огнем уже становится опасным, все усилия артиллерии должны быть направлены в тыл и на фланги атакуемого участка, чтобы отвратить всякую попытку подкрепления или помешать отступлению (п. 147 Наставлений…).

Успешно действующую артиллерию следует на все время атаки, т. е. пока не произойдет где-либо прорыв, оставить на первоначальных позициях.

Наилучшее действие шрапнели в 800—1500 саженей и начинает заметно уменьшаться лишь с З^х/₂—4 верст, почему передвижение артиллерии вперед не только делу не поможет, но может его и значительно ухудшить, так как поведет к обнаружению ее взорам обороняющегося, который, очевидно, не преминет это использовать.

Но раз только пехота наша заняла какое-либо сравнительно значительное пространство у противника, сейчас же необходимо части артиллерии податься вперед, чтобы помочь закреплению выигранного пространства за нами. Надо твердо помнить, что пехота может надежно утвердиться в захваченном пункте лишь при помощи артиллерии (п. 148 Наставлений…).

С прибытием этих батарей у наступающего создается исходный пункт для дальнейшего развития действия. Необходимо торопиться, не давать обороняющемуся опомниться и с помощью подходящих резервов врываться в новые позиции и, таким образом, перейти к последнему акту наступательного боя – преследованию.

Здесь от артиллерии требуется лишь не отставать от других, быть смелой, дерзкой, не брезговать любой позицией, лишь бы скорее сняться с передков и открыть огонь; грубая пристрелка – и сейчас же несколько очередей беглого огня, цель которого не столько материальный ущерб, сколько моральное воздействие (п. 149 и 150 Наставлений…).

Из всего изложенного выше ясно, что артиллерийской подготовки атаки, как особого периода боя, предшествующего наступлению и атаке, т. е. периода, когда артиллерия ведет огонь, а пехота еще не наступает, нет и быть не может за все время боя, с самого его начала и до конца.

Даже термина – «артиллерийская подготовка атаки» – при всем желании не отыскать ни в одном из пунктов «Наставлений для действия полевой артиллерии в бою».

И если исключение возможно, то лишь при особых обстоятельствах, подобных тем, в каковых находятся войска армии в настоящее время, и то только по отношению орудий больших калибров, т. е. возможно, что на некоторых участках батареям мортирных и тяжелых дивизионов (или их части) придется открыть огонь до удара пехоты, с целью разрушения местных предметов, окопов, укреплений, закрытий, порчи искусственных препятствий, производства пожаров и т. п.

Огонь этот (имеющий только что указанные цели) должен быть веден с места с полной интенсивностью, возможно более кратковремен и начат обязательно с таким расчетом, чтобы его заключительный период (а не окончание) слился с начальным периодом (а не началом) атаки, то есть не только не может быть речи о малейшем перерыве между окончанием огня и началом удара, но даже и о прекращении огня в момент начала удара.

Командующий армией, генерал от инфантерии Смирнов.

► Ручные гранаты были для нас тоже неведомой новостью, хотя и употреблялись еще в Крымскую кампанию. В декабре 1914 г. командующий IV армией издал такой приказ (вообще, Эверт писал больше других, не стесняясь обнаружить недостатки организации, за которую, конечно, часто сам не мог не отвечать):

«Из получаемых мною донесений видно, употребление ручных гранат совершенно не налажено, причем в корпусах их возят в обозах или при саперных батальонах, а потому это новое средство (!!!) к отражению неприятельских и поддержке своих атак, как ручные гранаты, может остаться неиспользованным до конца войны. Приказываю ручные гранаты выдать в полки и иметь в ротах офицеров и нижних чинов, обученных употреблению ручных гранат, причем при обороне или атаке опорных пунктов таковых снабжать ими в достаточном количестве. Случаи неожиданных взрывов, имевшие место в пехотных частях, всецело отношу к неумелому снаряжению и обучению, а потому и то и другое предписываю производить под руководством саперных офицеров».

► Когда с начала второго года войны нашу армию стали вооружать японскими винтовками, войска приняли на веру официальное «Наставление» для стрельбы из них, полное самых грубых ошибок в отношении баллистических свойств ружья. Я утверждаю это на основании полигонного испытания, которое сделал в учебной команде 436-го пехотного полка. Мною были собраны все поправки и изменения и представлены генерал-квартирмейстеру Ставки Пустовойтенко в сентябре 1915 г., но еще в июле 1916 г. моя рукопись мирно покоилась в артиллерийской части нашего дежурства, а Северный фронт стрелял себе и стрелял в воздух… Я утверждаю, что только сознательные преступники могли выпустить такое «Наставление», которое совершенно гарантировало неприятеля от прицельной, а не шальной стрельбы из японских винтовок. Сухомлинов, конечно, подмахнул его на докладе соответствующего «специалиста».

► Что сказать о современном Могилеве на Днепре (губернском)? Из многих вымирающих губернских городов (Смоленск, Калуга, Пенза) он не лучший. Небольшой, грязный, лишенный примитивных удобств, с четырьмя (!) вагонами одноконной тяги, идущими не шибче молодца-солдата из стрелкового полка, пыльный, населенный еврейской беднотой, управляемый разнузданной полицией под предводительством солдафона, сгибающегося перед каждым придворным лакеем, – вот и все. Теперь, при Ставке, грязь немного повычистили, полиция подтянулась и приоделась, но это и все. Интеллигенция как-то совершенно невидна, да, судя по хроническим крахам драматических трупп, даже при Ставке, по отсутствию библиотек и книжных магазинов, надо думать, что ее и вовсе нет. Зато усиленно работают два кинематографа. Торговля самая жалкая, местной промышленности никакой. Учебные заведения поставлены на опереточную ногу, с какими-то допотопными учителями, а педагогическое начальство – все из разряда самого серого чиновничества 20-го числа. Учащаяся молодежь шляется по улицам, развратничает и хулиганствует.

В прошлом Могилев видел тоже несколько царственных особ. Здесь был с своей армией Карл XII; земляные валы говорят о былых боях. В «Карловой долине» он обедал. В 1780 г. в Могилеве произошло свидание Екатерины II с австрийским императором Францем I, в память чего ими двоими и произведена закладка кафедрального собора. В 1839 г. здесь провел несколько недель наследник, впоследствии император Александр II. Заболев, он не мог продолжать своего путешествия, пока не поправился.

► Мне удалось подобрать несколько отзывов разнородных газет наших противников, союзников и нейтральных по поводу вступления царя в Верховное командование. Приведу их в наиболее интересных отрывках.

«Великого князя Николая Николаевича удаляют потому, что он, несмотря на несомненно проявленные им способности при отступательном движении, отвечает за русские катастрофы в Польше и Галиции, а также потому, что после этих неудач его влияние сломлено». «Ни для кого не секрет, что царь и многие члены царской семьи неохотно подчинялись воле великого князя. Его терпели, его не могли удалить, так как он пользовался авторитетом и имел много сторонников в армии и в политических кругах. Теперь слава его исчезла, и явилась возможность удалить его» (Berliner Tageblatt).

«Падение великого князя Николая Николаевича произведет сильное впечатление и вне России, особенно в Париже, где его обожали. Мы не можем не признать, что наш бывший противник был храбрым и честным врагом. Может быть, и он был лишь жертвою отсутствия системы и царящих в России беспорядков, последствия которых, вероятно, сказались сильнее, чем несомненная энергия великого князя. Судьба его незавидная. Когда-то всеми чествуемый любимец и национальный герой, он ныне с глубокой горестью покидает европейский театр военных действий, чтобы стать во главе Кавказа. Может быть, в глубине его души таится надежда вернуться когда-нибудь в роли спасителя отечества от внутреннего врага» (Berliner Local-Anzeiger).

Та же газета характеризует великого князя как полководца. «Он обладал не только огромной энергией, но доказал свою талантливость в составленных, не без его участия, военных планах. Его план – вступить в Пруссию с двумя армиями и соединить их в одну неотразимую силу – был так же умен, как план нашествия на Восточную Галицию, чтобы парировать удар, направленный против русской территории. Но великий князь обладает и большим упрямством, которое и заставило его вцепиться в идею взять Карпаты». «Его престиж достиг апогея, когда армия заняла почти всю Галицию и Буковину и когда он, к удивлению всего мира, пожертвовал тысячами людей в Карпатах. Вместе с тем тайный ужас охватил союзников. В газетных статьях чувствовалось, что великий князь внушал им страх. Он – идеальный тип для драм Шекспира. После его ухода поля сражений очистятся, но удастся ли царю найти человека, который мог бы заменить энергию великого князя, сомнительно. Не следует забывать, что русская армия привыкла к его железной руке».

«У него не было друзей, многие боялись его, и многие относились к нему с пренебрежением. К числу людей, отрицавших его стратегические способности, принадлежал и г. Сазонов. В начале войны он добивался назначения двух главнокомандующих. Эти старания чуть не привели к министерскому кризису. Великий князь велел передать г. Сазонову, что он чувствует себя вне сферы власти министра иностранных дел и не желает влияния дипломатии на ведение войны». «Когда поражения участились, английская и французская дипломатия заявили г. Сазонову, что Франции и Англии грозит быть втянутыми в эти поражения, если не удастся убедить великого князя согласовать свою тактику с планами французов и англичан. Великий князь, в конце концов, согласился посоветоваться с выдающимся французским генералом, но оставил за собою свободу действий и на будущее время. После этого ему прислали генерала По. Великий князь водил его в театры, устраивал балетные спектакли, обеды, но не пускался в обсуждения общих операционных планов. Генерал По предостерег великого князя от настойчивого штурма Карпат, но великий князь обиделся и, говорят, обошелся с генералом очень резко. После последних событий на русском театре военных действий Англия и Франция предприняли новый шаг, чтобы добиться ухода великого князя, причем поставили в зависимость от этого открытие новых кредитов. После этого царь стал во главе армии и назначил великого князя на Кавказ» (Schlesische Zeitung).

Hamburger Nachrichten указывает на политические причины удаления. Когда начались либеральные преобразования, великий князь пытался выступить против них. «От него исходят все стремления образовать черный блок, объединивший реакционные силы. Всем известно, что в последнее время великий князь хотел выступить против Думы». «Знаменательно, что теперь, после ухода великого князя, открыли заговор на его жизнь. 50 человек арестованы».

«Великий князь видел в генерале Рузском опасного соперника. Как неохотно царь отпустил Рузского, видно из того, что он написал ему письмо в самых теплых выражениях, благодаря Рузского за оказанные услуги. В Петрограде Рузский, помимо своей воли, стал центром враждебных великому князю кругов. Когда началось беспрерывное бегство русских, настал час генерала Рузского.

«Что происходило на совещаниях верховного военного совета, мы, вероятно, никогда не узнаем. Есть основание предполагать, что царь вступил в Верховное командование лишь для того, чтобы удалить великого князя. Среди новых полководцев генерал Рузский командует самой важной группой войск на линии от Риги до Гродно; он состоит доверенным лицом царя и – самый влиятельный из его советников». «Нам нечего бояться будущего, так как генерал Рузский уже показал, что он стоит ниже наших полководцев» (Post).

«Едва ли перемена в Верховном командовании изменит исход войны. Выступление самодержца всея России скорее является доказательством предстоящего развала армии и государства. Падение великого князя, довольно удачно руководившего в течение года армиями царя и достигшего некоторых успехов, нельзя объяснить одними военными соображениями. Правительство было вынуждено уступить все более и более настоятельному требованию видеть новых людей прежде всего во главе армии. Политическая роль, которую играл великий князь, вероятно, облегчила решимость царя на такой шаг». «Немецкие военные писатели избегали говорить о русском Седане. Теперь же, когда смещение великого князя – совершившийся факт, политики имеют полное право упоминать о Седане, ибо это событие единственное, с которым можно сравнить уход великого князя. Последний, несомненно, был представителем системы, которая на четвертом месяце наступления австро-германцев пала, как пала наполеоновская система под Седаном» (Vossische Zeitung).

«Великий князь Николай Николаевич был убежденным панславистом и ярым ненавистником немцев. Уже в 1913 г. он находил политику Сазонова слишком слабой. В течение первых 6 месяцев войны германофильская партия, с графом Витте во главе, действовала против великого князя, причем Витте, говорят, рассчитывал на влияние государыни. Но великий князь взял верх; в России говорили, что двор – в Петрограде, а Россия – в главной квартире великого князя. Он был истинным руководителем политики, даже внешней. К нему ездили г. Сазонов и французский посол перед каждым важным решением».

«В качестве панслависта великий князь был против планов Италии относительно Далмации. Бывший хорватский депутат Супилло и сербский посол Сполайкович на коленях умоляли царя защитить Сербию против Италии; их поддерживал великий князь. Г. Сазонову и г. Палеологу лишь с трудом удалось добиться согласия великого князя на союз с Италией».

«Бывший вице-губернатор в Черновцах, Геровский, уговорил великого князя не соглашаться на уступку Румынии Северной Буковины. Изгнав полмиллиона евреев из русской Польши, великий князь разрешил Геровскому изгнать их и из Буковины. Такие же полномочия получил и граф Бобринский в Галиции, но воспользовался ими лишь в ограниченных размерах» (там же).

«Великий князь в нынешнюю войну был не только Верховным главнокомандующим всеми русскими армиями: его считали фактическим повелителем России, перед которым совершенно стушевывалась личность его племянника, царствующего императора. В качестве победителя, он после войны, быть может, захватил бы в свои руки верховную власть, которой он фактически уже обладал. Ныне, когда судьба отвернулась от него, он пал жертвой не столько собственных ошибок, сколько вечного расстройства и беспорядка во всей государственной организации России» (Dziennik Berlinski).

Matin называет решение царя началом «священной войны», в течение которой произойдут чудеса. Такие же надежды питает и Temps.

«Принятие царем Верховного командования означает, что немцы должны оставить навсегда надежду на тот мир, который они собирались заключить, до зимы, с Россией. Немцы теперь знают, что этот торжественно обещанный кайзером мир они могут получить, только уничтожив всю Европу, потопив английский флот, прорвав линию французского фронта и взяв Лондон, Москву, Рим и Париж, что кажется несоразмерным с талантами маршала Гинденбурга и адмирала Тирпица. Отступление русской армии нисколько не повлияло на уверенность союзников в окончательной победе» (Figaro).

Corriere della Sera говорит, что это – не отчаянный жест или последняя карта России. «Царь чувствует себя обязанным прекратить войну лишь после победы. Обновление русской армии не может произойти сразу; могут наступить и критические минуты, но улучшение положения заметно уже теперь».

Times уверяет, что царь отправляется в армию с целью устранить внутренних и внешних врагов и освободить народ от немецкого засилья.

«Неизвестно в точности, чем вызвана эта перемена в командовании. Можно только думать, что в настоящий момент, когда не только от русской армии, но и от русского народа требуются огромные жертвы, место царя во главе своих войск. Великий князь Николай Николаевич был искусным стратегом; ему удалось соединить северную и центральную армию. Вся Англия верила в него».

Та же газета описывает любовь солдат к великому князю Николаю Николаевичу, которую он приобрел как в мирное время, так и на войне. Она говорит, что Николай Николаевич был железным человеком и отличался необычайным умением присутствовать именно в тех местах, где это требовалось. «Войне была посвящена вся жизнь великого князя. Никто не сделал для русской армии более, чем Николай Николаевич».

«С прозорливостью, делающей честь высокому политическому разуму государя и его трезвому взгляду на положение вещей, он счел, что наступил час уничтожить средостение между царем и народом, созданное бюрократической камарильей. Царь понял, что для спасения России необходимо единение его с народом. Русский народ будет благодарен своему повелителю за то, что он разделил с ним опасность и принял на себя тяжелую ответственность защищать священную территорию родины. Русский народ так же, как и мы, увидит в этой благородной решимости лишнее подтверждение несокрушимой веры в окончательную победу. Принятие государем Верховного командования доказывает, что стратегическое положение не только не безнадежно, но и находится накануне перемены к лучшему. Действительно, положение русской армии улучшается с каждым днем, благодаря увеличению количества боевых припасов и постоянному притоку подкреплений» (Gaulois).

«На днях пришла приятная новость, что сам царь стал во главе своих войск с намерением сохранить за собой командование до тех пор, пока поражение не превратится в победу. Моральное и военное значения решения, принятого императором, различны; легче оценить первое, чем второе. Присутствие царя в рядах сражающихся армий и сосредоточение Верховного командования в его руках преисполнит Россию доверием, воодушевлением и решимостью, причину которых вряд ли в состоянии постичь англичане. Нельзя больше сомневаться в единении и решимости, повсюду царящих в России.

«Новый начальник Генерального штаба, генерал Алексеев, в течение настоящей воины уже доказал, что достоин репутации, приобретенной им в Турецкой (?!) и Японской кампаниях. Сейчас, впрочем, еще неуместно сравнивать его способности со способностями великого князя» (Daily News).

«Принятие царем Верховного командования еще более придаст решимости его храбрым солдатам отстаивать родину. До сих пор русские крестьяне считают особу царя священной, а потому сознание, что он разделяет их судьбу и, до некоторой степени, лишения, вызовет сильное впечатление» (Daily Telegraph).

«Государь принял на себя тяжелую ответственность Верховного командования армиями не в качестве военачальника или любителя-специалиста. Для исторического романа достаточно присутствия на поле сражения одного такого государя. Между Николаем II и Вильгельмом II нет ничего общего. Последний постоянно прибегает к театральным эффектам и нуждается в одобрении галерки; о первом, избегающем всех феерических эффектов, у многих современников сложилось, вероятно, совершенно ошибочное мнение. Но Николай II может быть уверен, что приговор нелицеприятной истории будет в его пользу. Желание германцев исполнилось: великий князь не руководит более армиями, выставленными против них. Известно, что немцы несколько раз покушались на жизнь великого князя; эти покушения лучше всего характеризуют тевтонскую „культуру“» (Morning Post).

«Царская власть обладает какими-то мистическими и отеческими свойствами, неотразимо действующими на душу русского народа. Решение царя вновь свидетельствует о тесных узах, существующих между народом и царем-батюшкой. Принимая на себя Верховное командование, царь ясно доказал, что не может быть сомнения в решимости России довести войну до конца» (Daily Chronide).

«Уход великого князя наводит на печальные размышления. Берлин, вероятно, будет ликовать, а весь мир сочтет это доказательством абсолютной неудачи бывшего Верховного главнокомандующего. Но такая точка зрения глубоко ошибочна: великий князь не потерпел неудачи; наступление и отступление русских не было стратегической ошибкой. Причина русских неудач кроется в недостатке боевых припасов» (там же).

«Перемена Верховного командования указывает на серьезность положения. Великий князь Николай Николаевич оказал союзникам огромные услуги. Он внушал доверие всем, с кем встречался. Его искренность, простота и отвага снискали ему симпатии и преданность русских армий и восхищение русского народа. Его уважение к Англии и Франции сравнимо лишь с ненавистью, которую он питал к германским влияниям, причинившим России столь много зла. Цивилизация должна быть ему признательна за то, что он в течение долгих месяцев сдерживал немецкие полчища, особенно за вторжение в Восточную Пруссию, которое в самом начале войны оказало заметное влияние на ход военных действий на Западном фронте. Если впоследствии ему пришлось отступить, это объясняется двумя факторами, в которых он неповинен: недостатком боевых припасов и мало развитой железнодорожной системой» (Daily Mail).

«Для всех русских война сделалась национальной, и поэтому неудивительно, что царь, по примеру героя Альберта Бельгийского, стал во главе своих армий. Двух Верховных главнокомандующих не может быть. С того момента, когда ход событий потребовал присутствия императора во главе войск, уход великого князя Николая Николаевича стал неизбежным» (Gazette de Hollande).

«Великий князь доказал свои военные способности, руководя в чрезвычайно трудных обстоятельствах отступлением русских армий. Ныне окончательно исчезла надежда австро-германских полководцев охватить или уничтожить русскую армию. Она сохранила свою неприкосновенность, и огромные жертвы, принесенные австро-германцами, были тщетны. Этот блестящий результат достигнут великим князем» (Journal des Balkans).

Другая бухарестская газета La Politique говорит: «С самого начала военных действий великий князь Николай Николаевич сумел одержать верх над оппозиционным течением, которое его политика встречала в высших придворных сферах и в лоне правительства, но его противники не сложили оружия. Неудачный ход военных событий в течение последних 4 месяцев способствовал торжеству противников великого князя». «В настоящее время положение г. Сазонова окрепло; последние перемены в высшем командовании подтвердили то, о чем говорили с самого начала войны. Антагонизм между великим князем Николаем Николаевичем и г. Сазоновым кончился торжеством последнего. Некоторые хорошо осведомленные круги утверждают, что к довольно неожиданным для посторонних людей переменам причастны и союзнические дипломатические круги. Как бы то ни было, нельзя отрицать, что великий князь впал в немилость по чисто политическим причинам, ибо поражения русских нельзя приписывать всецело высшему командованию, так как недочеты в организации могут свести к нулю лучшие распоряжения верховного начальника».

► Царь с наследником поехал на Юго-Западный фронт.

► Приехал полковник л. – гв. Семеновского полка Семен Иванович Назимов, когда-то нашумевший и снискавший высочайшее благоволение организацией «потешных»; сейчас он комендант этапного пункта. Какой-то развинченный, с мягкой чувствительностью, с женскими манерами и голосом и, видимо, добрый человек, что не мешает ему быть типичным карьеристом. Приехал, как выразился, в наше «святое святых»; это действительно общее на словах ощущение приезжающих. Рассказывал, как грабят казаки, как нелепо был обставлен наш совершенно неожиданный для него отход от Ново-Свенцян. Никто ничего не знал, не знал и он сам, этапный комендант! Бывшие у него казаки, по обыкновению, доносили, что все обстоит благополучно, а к вечеру пришлось бросить все это благополучие и стремительно удирать.

Привожу дословно привезенную им «записку», которую он представил начальнику штаба.

Оборона и эвакуация ст. Ново-Свенцяны

«29 августа сего года, находясь с двумя ротами вверенного мне этапного батальона и управлением в местечке при станции Ново-Свенцяны для открытия того же числа сборного этапа, согласно распоряжению этапно-транспортной части штаба X армии, я около четырех часов дня совершенно случайно узнал от сотника, прибывшего в местечко с сборной сотней 1-го Нерчинского полка, что Кукинишки заняты противником, который, двигаясь вперед, находится уже верстах в 15–20 от станции Ново-Свенцяны, причем, по словам казаков, на всем своем пути до станции Ново-Свенцяны они не встретили ни одного нашего солдата. Сам сотник с двумя офицерами и 80 казаками оторвались от своего полка, входившего в состав отряда генерала Казнакова. Получив данное сообщение, я, во избежание могущей произойти паники и в целях предупреждения опасности, угрожающей станции, немедленно задержал казаков и привлек все находившиеся в районе станции и местечке военные силы для совместного действия против надвигающегося неприятеля, организовав из них оборону станции. В моем распоряжении оказалось: 1) две этапные роты вверенного мне батальона, в числе около 300 человек, вооруженных японскими винтовками, с 60 патронами на каждого солдата, 2) 3-я рота 367-й пешей Минской дружины, находившаяся в распоряжении начальника жандармского полицейского управления железной дороги, в числе около 200 человек, вооруженных берданками, 3) взвод от 2-й роты 390-й пешей Минской дружины, находившийся в том же ведении, числом 50 человек, из них: 30 вооруженных берданками, остальные без винтовок, 4) три взвода от 4-й роты 382-й пешей Минской дружины, обслуживавших тыловой этап фронта, в числе около 100 человек, вооруженных карабинами, 5) 80 человек казаков 1-го Нерчинского полка Забайкальского войска. Всем означенным частям отряда мною были даны указания о мерах обороны станции, выставлены от рот полевые заставы и караулы по обе стороны станции, как это видно из прилагаемого при сем плана, и высланы вперед казачьи разъезды, причем, ввиду заявления командира сборной сотни, сотника Жуковского, о невозможности произвести должную разведку из-за чрезмерного утомления лошадей, мною было приказано заведующему, прибывшему в Ново-Свенцяны с конским запасом гвардейского корпуса, предоставить казакам 15 лошадей из этого запаса, которые и были на следующий день ему возвращены обратно. Одновременно мною были даны распоряжения об отправке этапного имущества по узкоколейной дороге в Свенцяны и эвакуации находившихся в местечке госпиталей, казенных учреждений и местного населения. Поручику 4-го понтонного батальона, присланному накануне и начавшему с утра 29-го, по приказанию начальника штаба гвардейского корпуса, постройку моста через реку Женманы, протекающую близ станции с западной стороны, я приказал приостановить постройку впредь до выяснения создавшегося положения. С ночи на 30-е стали поступать донесения о движении неприятеля, из коих выяснилось следующее: около 12 ч ночи в 8 верстах от станции в сторону Подбродзе на блокпосту № 37 (южнее Ново-Свенцян) неприятельский разъезд силою около 40 человек пытался перейти речку с целью подойти к полотну железной дороги, но вовремя был обнаружен, обстрелян и принужден был отступить, оставив на берегу: бикфордов шнур, 14 пик, немецкий мундир и одну пару сапог. К утру 30-го возвратился посланный на Маляты и Лабонары казачий разъезд, который донес, что он был обстрелян значительной кавалерийской частью неприятеля у деревни Стырленко, отчего не мог продвинуться дальше и отошел на Лабонары, где узнал от ночевавшего там разъезда л. – гв. Конного полка, что этот разъезд сжег у деревни мост, отступая под давлением больших неприятельских сил, направляющихся на линию железной дороги в сторону Ново-Свенцян, в числе около двух полков кавалерии и пехоты с артиллерией. В 12-м ч дня другой казачий разъезд по дороге на Маляты атаковал конный разъезд неприятеля из пяти человек, зарубив трех из них и захватив трех оседланных лошадей, с притороченными к седлам шинелями, на погонах которых стояла цифра «10». В том же часу в 4 верстах от ст. Ново-Свенцян неприятельский разъезд обстрелял шедший на Ново-Свенцяны паровоз с двумя вагонами, на паровозе были видны следы пуль; этот разъезд был казаками отогнан. В час дня было сообщено об обстреле поезда, шедшего из Ново-Свенцян на Подбродзе у блокпоста № 37, причем в вагоне 1-го класса оказалась пробита стена, а у паровоза колпак. Около 3 часов дня телефонное и телеграфное сообщение в направлении к ст. Подбродзе прекратилось. Эвакуация станции шла весьма успешно, и управление станции к 3 ч дня перешло в ведение 2-го железнодорожного батальона. В 4 ч ушел со станции Ново-Свенцян последний поезд с железнодорожным батальоном, к каковому времени вполне закончилась и эвакуация обеих станций Ново-Свенцяны: все аппараты телеграфов, телефонов и сигналов сняты, медные котлы и фонари вывезены. В 5-м часу наши цепи вошли в соприкосновение с неприятелем, обстреливая появившуюся германскую конницу, а около 5 ч на нашем правом фланге заметно стало приближение германской пехоты и артиллерии, которая открыла огонь. Одновременно с левого фланга начальник заставы донес, что хотя своим частым огнем ему и удалось слегка оттеснить наступавших спешенных германских кавалеристов, числом около 100 человек, но, заметив, что противник предпринял обход фланга с целью зайти в тыл и тем самым угрожал совершенно отрезать его взвод, он вынужден был начать отход по заранее намеченному направлению к узкоколейной дороге. Сообразуясь с этими донесениями, принимая во внимание совершенно законченную эвакуацию станции и местечка и видя, во-первых, наступление весьма значительных неприятельских сил из трех родов оружия и созданную начавшимся охватом нашего левого фланга угрозу преградить отряду путь отхода к г. Свенцяны, во-вторых, отсутствие телеграфной и телефонной связи и полную неизвестность, подойдет ли поддержка строевых частей, и, наконец, в-третьих, явный недостаток в патронах при совершенной невозможности их пополнения, – я был вынужден для спасения вверенных мне этапных рот и всего отряда, плохо и разнотипно вооруженного, начать отход в направлении на Глубокое, согласно ранее данному мне указанию штабом армии. Начав отход под прикрытием казаков, все роты с мерами охранения двигались в полном порядке под сильным огнем неприятеля. Германская батарея, меняя позицию, все время обстреливала дорогу по пути следования рот; шрапнели и гранаты рвались шагах в тридцати, но, к счастью, безрезультатно, благодаря удобной местности, дававшей людям возможность укрываться. С правой стороны дозор указал на неприятельский разъезд в лесу у деревни Кохановки, в одной версте от дороги, который был отогнан нашим взводом, вступившим в перестрелку. Дальнейшее движение рот продолжалось походным порядком по указанному направлению до местечка Глубокое».

Так X армия охраняла и обеспечивала одну из главных станций…

► «Армейский вестник», орган штаба Юго-Западного фронта и «Наш вестник» – Западного фронта, более или менее известны. Но в армии есть еще издания, например «Известия штаба XI армии», «Боевые новости» X армии, «Последние армейские известия» III армии, которые почти никому не известны, и комплекта их не имеется даже в Ставке, потому что здесь ими ровно никто не интересовался и не интересуется. Я хотел наладить это дело, но его окунули предварительно в такую канцелярщину, что я сразу же устранился.

Вопрос о том, что армию нужно занять чтением, обратил на себя внимание еще в самом начале войны. 8 августа 1914 г. Янушкевич сообщил главнокомандующим фронтами, что Верховный приказал озаботиться скорейшим снабжением войсковых частей газетами, конечно, «патриотического», направления и бюллетенями о событиях на всех театрах военных действий. 16 декабря 1914 г. начальник штаба Северо-Западного фронта выпустил объявление: «В городе Москве издается патриотическая газета „Голос русского“. С разрешения главнокомандующего (ген. Рузского) все части войск, входящие в состав фронта, могут получать эту газету бесплатно». К чести и уму частей войск надо прибавить, что эта слякоть не была ими принята, а где выписывалась, лежала нетронутой, получая потом чисто бумажное употребление…

► 24 июля 1915 г. начальник Генерального штаба Беляев просил Янушкевича разрешить распространять «Московские ведомости» в армии без просмотра их нумеров в цензуре фронтов и был поддержан начальником главного управления по делам печати Катениным. Янушкевич, просветленный все-таки годом войны, 17 августа ответил, что не находит возможным делать исключение для газеты, так как указываемое ее патриотическое направление отличает и многие другие органы.

► Царь, беседуя с Алексеевым и Пустовойтенко, часто говорит о своей жене, давая понять, что она участвует в жизни страны и интересуется ею.

► Начальник штаба держится при дворе очень скромно, но с большим достоинством.

► Опять приехал генерал д’Амад и скоро уезжает домой; он будет заменен генералом По, как постоянным представителем французской армии в Ставке. На такую же роль во французской главной квартире от нас посылается генерал Яков Григорьевич Жилинский, бывший начальник Генерального штаба, варшавский генерал-губернатор и главнокомандующий Северо-Западным фронтом; он приехал сюда, чтобы получить все необходимые сведения. Все встречают его со злобой, вполне им заслуженной и по командованию фронтом, и по его неумению быть человеком. Рассказывают, что на фронте он обставлял себя всей той роскошью и недоступностью, до скороходов включительно, какая окружала его в Варшаве до войны. Его надменность, важность и петушиная надутость рельефно подчеркиваются простотой Алексеева, который, однако, сохраняет всю видимость большого гостеприимства и некоторой доли почтительности (Все такие приезжие завтракают и обедают с нами, если не приглашены к царю.) Надо же было царю догадаться послать этого индейского петуха во Францию, где так ценят ум.

► Здесь еще и второй отставленный – бывший командир гвардейского корпуса генерал Владимир Михайлович Безобразов. Е(арь очень расположен к нему. Это – развалина (род. в 1857 г.), едва таскающая свои ноги-бревна, с тупым взглядом гурмана, снисходящего ко всему окружающему. Когда у него на фронте были столкновения с командующим армией Лешем, Алексеев, зная близость Безобразова ко двору, просто посылал копии телеграмм их обоих в штаб Верховного и таким образом остался в стороне при устранении его от корпуса, происшедшем в середине июля этого года; впрочем, Безобразова командировали в распоряжение Верховного.

► По словам Носкова, состав нашего управления таков, что Пустовойтенко готов всех выгнать, кроме него и полковника Щепетова, но это не так-то просто, потому что у некоторых из них есть связи, которых нельзя игнорировать, желая сохранить свое собственное положение.

► Чтобы оформить все наше с Носковым новое дело, написал для Пустовойтенко следующий его доклад начальнику штаба. Поправки сделаны самим генерал-квартирмейстером.

«В последнее время от редакций газет „Русское слово“, „Русские ведомости“, „Биржевые ведомости“ и „Речь“ поступили ходатайства о разрешении их корреспондентам прибыть в штаб Верховного главнокомандующего.

До настоящего времени русская печать относилась к армии и войне с чувством истинного патриотизма. Между тем целым рядом условий она поставлена в такое положение, при котором совершенно не имеет возможности удовлетворить запросов общества, вследствие крайней скудости, туманности и неверности даваемых ею сведений и освещения всего, относящегося к ходу военных действий. Главная причина такого положения печати – отсутствие необходимого руководительства, а это последнее происходит, в свою очередь, вследствие полного отсутствия какой бы то ни было связи между печатью и единственным компетентным для нее органом – штабом Верховного главнокомандующего.

Развитие и поддержание интереса к войне в широком обществе настоятельно побуждают принять возможные меры к тому, чтобы⁴ печать не оставалась неиспользованною, и притом наиболее интенсивно и широко. Пример наших противников в этом отношении заслуживает серьезного внимания, как давший исключительно благоприятные результаты.

Исходя из изложенного казалось бы не только возможным дать разрешение на прибытие в штаб указанным корреспондентам, но и попытаться войти через них в постоянную связь с названными выше большими и влиятельными газетами для возможно более широкого ориентирования общества в ходе военных действий, которое, при соблюдении военной тайны, было бы, однако, в состоянии поддерживать в нем все время живой интерес к войне и рассеивать те неверные сведения, которые распространяются в обществе частью по невежеству, частью по злонамеренности ⁵. Подобная постановка дела могла бы пригодиться штабу и в таком, например, случае, когда оперативные соображения потребовали бы отвлечения внимания противника в определенную сторону, в целях демонстративных.

Наиболее подходящим способом осуществления такой задачи представляется нахождение в месте расположения штаба нескольких корреспондентов наиболее влиятельных газет столиц и провинции, руководимых в области оперативной самим штабом. Избранные своими редакциями и ими же вполне оплачиваемые, такие корреспонденты пользовались бы наибольшим доверием своих читательских кругов, и с их помощью можно рассчитывать побороть недоверие, неизбежное всегда, когда какой-либо официальный орган берет на себя опубликование данных, излагаемых для всех газет в одних и тех же выражениях под видом „неофициальных^ или сообщаемых из „высокоавторитетных“ источников.

Организация всего дела могла бы быть осуществлена на следующих основаниях, детали коих будут подсказаны уже на опыте:

1. Руководство всеми корреспондентами вверяется особо избранному и соответственному лицу.

2. Все корреспонденты живут в месте пребывания штаба как совершенно частные лица и отнюдь не входят в его состав, находясь на полном иждивении своих редакций.

3. Корреспонденты, допускаемые в район штаба, должны удовлетворять необходимым требованиям корректности, осторожности и сдержанности, и за штабом остается право просить редакцию о замене их другим лицом, в случае нарушения ими указанных условий своей деятельности.

4. Все совещания, выдача материалов и сведений, обсуждение необходимых шагов в печати и т. п. производятся по усмотрению лица, руководящего корреспондентами, в назначенные им часы и дни, но, как правило, обязательно вне помещения штаба.

5. Все статьи находящихся при штабе корреспондентов подлежат окончательной цензуре штаба Верховного главнокомандующего, и на разрешаемых к печатанию ставится штемпель: „Штаб Верховного главнокомандующего препятствий к напечатанию этой статьи не встречает“. Разрешение подписывается лицом, руководящим корреспондентами, и лежит на его ответственности».

11-е, воскресенье

Привожу полученные сегодня телеграммы. Первая интересна своей описательностью, вовсе не отразившейся в очередных «сообщениях» 11 и 12 октября, – и таких бывает немало, – треплют все еще здорово; вторая да послужит документом, который впоследствии, при сравнении с данными германцев и австрийцев, по всей вероятности, докажет, какими мы были плохими разведчиками.

Телеграмма начальника штаба V армии генерала Миллера генералу Бонч-Бруевичу 11 октября:

«Бой 10 октября в 19-м корпусе протекал при следующих условиях: с 10 ч утра немцы начали развивать огонь по участкам 67-го, 150-го и правого фланга 151-го полков (дача Затишье, дом рабочих западнее мызы Шлосберг); к часу дня артиллерийский огонь противника, в котором участвовали многие тяжелые орудия калибров 18, 21 и 30 сантиметров, достиг необычайной силы; окопы 150-го Таманского полка были сметены, защитники их уничтожены, и в образовавшийся южнее мз. Шлосберг прорыв проникла пехота противника, стремившаяся распространиться в направлении на Танненфельд и обойти в направлении на Иллукст левый фланг 17-й дивизии. Для противодействия распространению противника на восток были направлены из корпусного резерва сначала 149-й, а потом 152-й полки, которые задержали противника на линии речки Иллукст. В это же время густые колонны немцев повели наступление на 66-й и 67-й полки, занимавшие окопы западнее Иллукста, охватывая их левый фланг, и на участок 151-го полка, на фронт Нейласен – Катринка. Части 17-й дивизии не могли сдержать немцев на своих позициях и отошли к Иллуксту, на улицах которого завязался штыковой бой, но сдержать натиск противника 17-й дивизии не удалось, несмотря на самоотверженную поддержку артиллерии, стрелявшей под ружейным огнем противника, и полки дивизии были последовательно вытеснены из Иллукста и из окопов нашей второй линии обороны; бой завязался на опушке большого леса восточнее Иллукста. 151-й Пятигорский полк также не сдержал натиска противника и отошел за дорогу из Иллукста к оз. Сасали, где занял участок между железной дорогой и первым домом лесника; севернее этой дороги противник к этому времени занял м. Иллукст и всю дорогу к югу до правого фланга 151-го полка, захватил здесь дом лесника и окопы нашей второй линии; двинутым на поддержку 2-м стрелковым полком противник был выбит из занятых им окопов и из дома лесника, и к 12 часам ночи дальнейшее распространение противника было остановлено. К этому времени положение корпуса было таково. 17-я дивизия: 65-й полк – состав 1200 штыков, в 66-м полку осталось всего 70 человек, 67-го полка не было совсем и в 68-м полку насчитывалось 400 штыков. Этими людьми и учебной командой 150-го полка была занята позиция по линии Борская – мз. Казимиришки – Мунде, шоссе на Двинск. Для артиллерии позиции совершенно нет, вследствие чего часть ее отведена на правый берег реки и может поддерживать пехоту, лишь стреляя на пределе. К противнику подошли значительные подкрепления и усилена тяжелая артиллерия. В 38-й дивизии осталось: в 149-м полку до 900 человек, в 150-м полку 30 человек, в 151-м полку около 370 человек, в 152-м полку 650 человек; дивизия занимала линию: кладбище юго-восточнее Иллукста – излучина р. Иллукст под надписью Танненфельд и далее вдоль большой дороги до линии железной дороги. В 4 ч ночи генералу Долгову было передано следующее приказание: государем императором было приказано удержать двинскую позицию во что бы то ни стало. Ввиду сего командующий армией приказал: задерживать дальнейшее продвижение противника с помощью тех поддержек, кои к вам подтянуты от соседей, и упорно шаг за шагом отстаивать свои позиции до последнего человека, впредь до прибытия ожидаемых подкреплений. Волю государя императора вновь напомнить войскам. В крайнем случае, в зависимости от слагающейся обстановки, частям 17-й дивизии отходить на предмостные укрепления у мостов 19-го корпуса, отнюдь не теряя связи с частями 38-й дивизии и подготовляя и поддерживая отражение атак противника возможно более сильным артиллерийским перекрестным огнем. Вам надлежит поддерживать непрерывно самую тесную связь с генералом Лисовским. С утра 11 октября противник перешел в наступление от Иллукста на учебную команду 150-го полка и 68-й полк, занимающие позицию от Козлишки до шоссе Иллукст – Двинск, а также на правофланговые полки 38-й дивизии; атака противника отбита ружейным и пулеметным огнем с большими для него потерями; противник окапывается в 600 шагах от наших окопов. В районе железной дороги спокойно. У дома лесника, севернее оз. Сасали, взято два пленных 18-го резервного полка».

Телеграмма начальника штаба Северо-Западного фронта генерала Квецинского генералу Пустовойтенко 11 октября:

«Принятыми за последнюю неделю мерами для поверки данных о противнике выяснилось следующее.

На фронте оз. Деммен – Мядзиол в первой линии установлены: на участке Деммен – оз. Дрисвяты 88-я дивизия и 33-й полк 2-й дивизии; на участке оз. Дрисвяты – Видзы 177-я бригада Ценгера, 2-я кавалерийская и 87-я дивизии; на участке Видзы – Тверчь 4-я кавалерийская дивизия и бригада Эзебека; на участке Тверечь— Поставь: 3-я дивизия, баварская кавалерийская и 42-я дивизия, на участке Поставь – оз. Мядзиол 58-я дивизия. Во второй линии предполагаются бригада 2-й пехотной дивизии и 1-я, 3-я и 9-я кавалерийские дивизии. Кроме бригады Эзебека, оба полка которой имеют лишь по два батальона, все остальные полки нормального трехбатальонного, 12-ротного состава; число штыков в ротах, в зависимости от прибытия последних укомплектований, колеблется от 100 до 200, например, в ротах 88-й дивизии 150 штыков, в 177-й бригаде 100–120 штыков, в 87-й дивизии 150 штыков, в бригаде Эзебека 170 штыков, в 3-й дивизии 150 штыков, в 42-й дивизии 80— 200 штыков; таким образом, в среднем состав роты около 150 и батальона около 600 штыков. Число сабель в эскадронах также ниже нормального: в эскадронах 2-й кавалерийской дивизии от 80—120 сабель, в эскадронах 4-й кавалерийской дивизии около 130 сабель, в эскадроне баварской кавалерийской дивизии около 90—100 сабель. Всего на фронте оз. Деммен и Мядзиол в первой линии установлено 6½ пехотной и 3 кавалерийских дивизии, или 70 батальонов и 72 эскадрона, во второй линии предполагается бригада 2-й пехотной дивизии и 3-я кавалерийская дивизия; считая батальон в 600 штыков и эскадрон в 120 сабель, на этом фронте будет 42 000—45 000 штыков и 8500—17 000 сабель.

На фронте от оз. Мядзиол до реки Вилии в первой линии установлены: в промежутке между оз. Мядзиол и Нарочь 62-я бригада

31-й дивизии, между оз. Нарочь и Вишневское 75-я резервная дивизия и 9-я ландверная бригада, между оз. Вишневским и Вилией 10-я ландверная и 3-я резервная дивизии; полки нормального состава, число штыков в ротах неодинаково; в ротах 31-й дивизии около 175, в 75-й дивизии от ПО до 200, в 10-й ландверной дивизии 115, в 3-е резервной дивизии 180–200, в среднем, вероятно, не выше 150, так что в батальоне можно считать около 600 штыков. Всего на фронте оз. Мядзиол – Вилия в первой линии установлено 4 дивизии, или 45 батальонов, во второй линии предполагается 32-я бригада 31-й дивизии; всего в среднем 27 000—30 000 штыков.

На фронте между Вилией и Неманом в первой линии установлены: на участке Перевоз – Крево 79-я резервная дивизия, бригада Пфейля, 76-я резервная, 80-я резервная и Кёнигбергская ландверная дивизия; на участке Крево – Букатов 89-я дивизия, 11-я ландверная и 83-я дивизии; от Букатова до Неровы 169-я бригада 85-й дивизии и далее до Делятичи 86-я дивизия; все полки нормального состава, число штыков в ротах колеблется от 120 до 200, так что в среднем в роте нужно считать около 170 штыков, а в батальоне 700. Всего между Вилией и Неманом в первой линии установлено до 9 дивизий, или около 93 батальонов, во второй линии предполагаются 21-я ландверная бригада и 170-я бригада 85-й дивизии, всего в среднем 65 000— 73 000 штыков.

В более глубоком тылу у противника можно предположить только 50-ю и 77-ю резервные дивизии, так как условно считавшиеся во второй линии 115-я, 54-я, 37-я, обе гвардейские дивизии и обе дивизии 17-го корпуса, судя по агентурным данным, переброшены на французский фронт, а 1-я ландверная дивизия, по-видимому, обнаруживается на Северном фронте (пленные 49-го ландверного полка).

На Минском направлении 9-я германская армия, из состава которой в первой линии развернуты: на участке Делятичи – Пегневичи 84-я германская дивизия, далее к югу до Корелицы включительно

5-я резервная германская дивизия, от Корелицы до Кайшовка 49-я германская резервная дивизия, Кайшовка – Скробов германская ландверная дивизия Бредова без 19-го ландверного полка, передвинутого в район к югу от Барановичей; к югу дивизии Бредова до Тарчицы, южнее которой до Одоховщизна 4-я германская ландверная дивизии. Во второй линии считается условно 119-я германская дивизия, по агентурным данным отправленная на французский фронт. Таким образом, всего на Минском направлении на фронте Делятичи – Одоховщизна 80 верст находится от 6 до 7 дивизий пехоты, или 64–73 батальона; состав полков и батальонов в полках нормальный, в ротах 100–160 штыков; так, в 3-й ландверной 100 штыков, в 4-й ландверной 125 штыков, в 5-й резервной – 120, в ландверной Бредова и 49-й резервной по 150 и в 84-й германской дивизиях 160 штыков на роту, всего же на Минском направлении сосредоточено от 34 000 до 41 000 штыков.

На Бобруйском направлении развернуты в первой линии части бывшей 11-й германской армии: на участке Одоховщизна – Лабузы 35-я, а южнее до Ганцевичи 16-я австрийская дивизия с 51-м австрийским ландштурменным полком; в полках указанных дивизий по 6 батальонов, за исключением 50-го пехотного и 51-го ланд-штурменного полков, имеющих по 3 батальона; число рот в батальонах нормальное, в ротах 140–150 штыков, но необходимо принять во внимание потери, понесенные 12-м австрийским корпусом в только что прошедших боях, и состав его не превысит, по-видимому, 13 000 штыков; в резерв за 12-й корпус в район Барановичей были передвинуты 9-й и 19-й ландверные полки 35-й германской резервной и ландверной дивизии Бредова; на участке Ганцевичи— Залужье развернута 47-я германская резервная дивизия; состав германских полков и батальонов нормальный, в ротах по 140 штыков. Таким образом, на Бобруйском направлении на фронте Одоховщизна – Залужье всего развернуто 37 г пехотной дивизии, или 49 батальонов, до 24 000 штыков.

На Мозырьском направлении продолжают действовать части бывшей армии Лиизингена, и в первой линии находятся: к югу от Шары по Огинскому каналу до Телеханы 35-я резервная германская дивизия без 9-го ландверного полка, передвинутого в район Барановичей; от Телехан на юг по каналу Ясельда – Припять до Невельских переправ развернуты 81-я и 82-я резервные дивизии 41-го резервного германского корпуса и 4-я германская дивизия; во второй линии считаются условно давно не обнаруживаемые пленными 107-я германская и гвардейская германская кавалерийская дивизии, по-видимому двинутые в иные направления. Всего на Мозырьском направлении на фронте в 120 верст развернуто противником от 4 до 5 пехотных и одной кавалерийской дивизии, или 37–47 батальонов, 24 эскадрона; состав полков и батальонов нормальный; в ротах, по показаниям пленных 35-й резервной дивизии, 130, а в остальных 150 штыков, в эскадронах по 100 сабель, следовательно, всего на указанном направлении действует 21 000— 29 000 штыков и 2400 сабель.

На Сарненском направлении части армии Пухалло: от Нобель до оз. Белое развернуты 5-я германская, 11-я и 9-я австрийские кавалерийские дивизии, поддержанные батальонами 22-й германской дивизии; от оз. Белое до Оптово части 11-й австрийской пехотной дивизии, к югу от которой до железной дороги Ковель— Сарны у Медвежка 1-я германская дивизия и, наконец, во второй линии условно считается 106-я австрийская дивизия и 1-я бригада польских легионеров. Таким образом, на Варненском направлении на фронте Нобель до указанной выше железной дороги в 70 верст действуют 2—37 г пехотной и 3 кавалерийских дивизии, или 30–50 батальонов и 72 эскадрона; состав германских пехотных полков и батальонов нормальный, в ротах 100–150 штыков, в австрийских дивизиях: в 11-й – в полках 15 и 55 по 4 батальона, в 58-м и 95-м полках по 3 батальона, в 106-й дивизии в 80-м пехотном, 6-м, 31-ми 32-м ландверных полках по 3 батальона, в 30-м пехотном 2 батальона, в полках польских легионеров по 2 батальона, в ротах австрийских частей, по показанию пленных, до 130 штыков, в кавалерийских дивизиях состав полков нормальный, в эскадронах германских по 100, а в австрийских по 80 сабель; учитывая только что изложенное о боевом составе, на Сарненском направлении действует от 15 000—26 000 штыков и 6240 сабель».

► Вчера я узнал, что вопрос о корреспондентах в армии вообще, а в штабе Верховного в частности имеет уже свою историю, которую можно исследовать по делам, находящимся в общем делопроизводстве нашего управления, у полковника П.Л. Ассановича. Мое сообщение об этом не тронуло Носкова; ему хотелось отдалить от Пустовойтенко даже мысль о том, что раньше что-нибудь делалось в этом же направлении, и таким образом держать его в убеждении, что, претворяя полученную общую директиву, он затевает нечто совершенно новое, а для этого не надо было ни ворошить старых дел, ни побуждать Ассановича напоминать об этом генерал-квартирмейстеру.

Я был иного мнения и взял эти «дела» для прочтения. Теперь вижу, что там хранится если не очень большой, то очень важный по своему историческому значению материал.

Прежде всего надо остановиться на анализе того взгляда на печать и корреспондентов, который создался в нашем Генеральном штабе за два года до войны. Он прекрасно выявляется из «Положения о военных корреспондентах в военное время», которое и воспроизвожу почти полностью.

Положения общие

Ст. 1. Военным корреспондентом на театре военных действий считается лицо, особо уполномоченное редакцией издания или телеграфным агентством, для сообщения сведений с театра войны и утвержденное в этом звании начальником Генерального штаба порядком, в настоящем Положении указанным.

Ст. 2. Кроме утвержденных начальником Генерального штаба военных корреспондентов, ни одно лицо не имеет права посылать с театра войны какие-либо сведения, предназначенные для печати.

Ст. 3. Число военных корреспондентов, допускаемых на театр военных действий, ограничивается десятью русскими и десятью иностранными. Таким образом, всего на театр военных действий может быть допущено лишь двадцать военных корреспондентов.

Ст. 4. Военным корреспондентам разрешается пользоваться ручными фотографическими аппаратами.

Ст. 5. Кроме военных корреспондентов (ст. 3), на театр военных действий могут быть допущены три русских военных фотографа (из профессионалов), утверждаемых в этом звании начальником Генерального штаба порядком, в настоящем Положении указанным.

Ст. 6. Военным фотографам безусловно воспрещается корреспондирование; им разрешается лишь помещать под фотографиями (иллюстрациями) краткие подписи-разъяснения.

Ст. 8. Взыскания и наказания, налагаемые на военных корреспондентов и фотографов за нарушение установленных для них правил, а равно порядок наложения на них взысканий и предания их суду определяется настоящим Положением.

Ст. 9. Военные корреспонденты и фотографы утверждаются в этих званиях лишь после выдачи ими подписки в том, что содержание настоящего Положения им в точности известно и что они обязуются беспрекословно подчиняться всем его требованиям, а также и соответствующим взысканиям, в случае нарушения этих требований.

Ст. 10. Утвержденные в своем звании военные корреспонденты и фотографы получают от главного управления Генерального штаба особые о том удостоверения и нарукавные повязки. Ношение последних для них безусловно обязательно в тех местностях, в которых действует Положение о полевом управлении войск.

Ст. 12. Список военных корреспондентов и фотографов распубликовывается главным управлением Генерального штаба во всеобщее сведение и сообщается начальнику штаба главнокомандующего (начальнику штаба отдельной армии) для отдания его в приказе.

Список должен заключать в себе:

1) Имя, отчество, фамилию военного корреспондента (фотографа).

2) Номер его нарукавной повязки, соответствующий тому номеру, за которым военный корреспондент (фотограф) занесен в список главного управления Генерального штаба.

3) Представителем какого издания (агентства) является военный корреспондент (фотограф). Если издание иностранное, то также название страны, в которой выходит издание.

Ст. 13. Время отправления военных корреспондентов и фотографов на театр военных действий, а также лица и учреждения, коим они должны явиться тотчас по прибытии на театр военных действии, устанавливаются начальником Генерального штаба.

О военных корреспондентах

Ст. 14. Военный корреспондент должен быть подданным того государства, в коем издается представляемое им издание (агентство).

Ст. 15. Лица, желающие быть утвержденными в звании военных корреспондентов, подают в главное управление Генерального штаба прошение на имя начальника Генерального штаба, оплаченное двумя гербовыми марками 75-копеечного достоинства.

При прошении должны быть приложены:

1. Удостоверение редакции (агентства) о том, что соискатель на звание военного корреспондента действительно уполномочен на сие редакцией.

2. Документ, удостоверяющий личность просителя.

3. Три фотографические карточки с собственноручной подписью просителя, надлежащим образом засвидетельствованные.

4. Свидетельство о благонадежности для русских подданных, а для иностранных – рекомендация нашего дипломатического представителя и военного агента в соответствующем государстве.

5. Залог в виде денежной наличности в размере:

1) для русских военных корреспондентов – двадцати пяти тысяч рублей и 2) для иностранных военных корреспондентов – семидесяти пяти тысяч франков.

Примечание. В случае утверждения просителя в звании военного корреспондента представленный им залог хранится при суммах главного управления Генерального штаба для удержания из него штрафов, если таковые будут налагаемы на военного корреспондента. В случае же неутверждения просителя залог возвращается ему вместе с остальными документами, приложенными при прошении.

6. Нотариальное обязательство редакции (агентства) в том, что, в случае уменьшения залога путем удержания из него штрафных сумм до половины первоначального размера редакция немедленно доводит залоговую сумму до нормы, указанной в пункте 5 сей статьи.

7. Нотариальное заявление просителя о том, что настоящее Положение в точности ему известно и что он беспрекословно подчиняется указанным в нем требованиям, а также и наказаниям, положенным за их нарушение, если таковые нарушения им будут допущены.

Ст. 16. Лицам, утвержденным в звании военного корреспондента, выдаются от главного управления Генерального штаба, за подписью начальника Генерального штаба, особое удостоверение, заключающее в себе сведения согласно ст. 13, нарукавная повязка, а также из числа представлявшихся документов: а) документ, удостоверяющий личность военного корреспондента, и б) две посвидетельствованные главным управлением Генерального штаба фотографические карточки.

О военных фотографах

Ст. 17. Военный фотограф должен быть русским подданным.

Ст. 18. Военный фотограф избирается и утверждается в этом звании начальником Генерального штаба.

Ст. 19. Лицо, желающее быть утвержденным в звании военного фотографа, обязано подать в главное управление Генерального штаба прошение на имя начальника Генерального штаба, оплаченное двумя гербовыми марками 75-копеечного достоинства.

При прошении должны быть приложены документы, перечисленные в пп. 2, 3, 4 и 7 статьи 15 сего Положения, а также залог в размере десяти тысяч рублей денежной наличностью.

О пребывании военных корреспондентов и фотографов на театре войны

Ст. 21. Военные корреспонденты и фотографы на театре военных действий состоят в ведении начальника военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего, коему они обязаны явиться немедленно по прибытии на театр войны и предъявить ему документы, полученные от главного управления Генерального штаба.

Ст. 22. Из числа документов возвращаются, по их проверке, военному корреспонденту: 1) удостоверение главного управления Генерального штаба об утверждении военным корреспондентом (фотографом),

2) документ, удостоверяющий личность, 3) одна фотографическая карточка, посвидетельствованная начальником военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего.

Все эти документы должны быть всегда при военном корреспонденте и немедленно предъявляться им для контроля по первому требованию военного начальства.

Ст. 23. Военные корреспонденты могут начать корреспондировать или работать ручным фотографическим аппаратом, а военные фотографы – начать работу по съемке сюжетов лишь по получении на то разрешения от начальника военно-цензурного управления при штабе главнокомандующего.

Примечание. Нарушение сего требования карается как нарушение правил, установленных Положением о военной цензуре.

Ст. 24. Военные корреспонденты (фотографы) для отвода им помещений обращаются к коменданту главной квартиры.

Ст. 25. Военные корреспонденты (фотографы) могут иметь при себе для личных услуг прислугу, но не более, как одного человека на каждого. Свидетельство для прислуги на право проживания в районе расположения штаба главнокомандующего выдается комендантом главной квартиры по наведении им соответствующих справок.

Ст. 26. Военным корреспондентам (фотографам) и их прислуге воспрещается отлучка за пределы района расположения штаба главнокомандующего.

Примечание. Границы района расположения штаба главнокомандующего указываются военным корреспондентам (фотографам) комендантом главной квартиры.

Ст. 27. Военные корреспонденты (фотографы), допущенные на театр военных действий, могут сложить с себя звание военного корреспондента (фотографа) лишь по особому о сем ходатайству перед начальником штаба главнокомандующего. Прошение о желании сложить с себя звание военного корреспондента (фотографа) подается через начальника военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего.

Сложивший с себя звание военный корреспондент (фотограф) обязательно высылается с театра военных действий, причем до перехода им границы театра военных действий он подлежит действию правил сего Положения.

Правила корреспондирования для военных корреспондентов (фотографов)

Ст. 28. Военные корреспонденты (фотографы) осведомляются о ходе дел начальником военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего.

Ст. 29. Военные корреспонденты, при составлении корреспонденции, и военные фотографы, при составлении иллюстраций, обязаны в точности руководствоваться «Положением о военной цензуре» и одновременно опубликованным «Перечнем сведений, не подлежащих оглашению во время действия военной цензуры».

Ст. 30. Нарушение военными корреспондентами (фотографами) правил военной цензуры карается на основании Положения о военной цензуре.

Ст. 31. Вся корреспонденция, предназначенная военными корреспондентами к отправке с театра войны для печати, представляется предварительно начальнику военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего для цензурования.

Примечание. 1) Представляемая для цензурования корреспонденция должна быть написана четко и разборчиво; 2) каждая отдельная корреспонденция должна представляться в двух экземплярах, один из коих остается при делах отделения; 3) иностранные военные корреспонденты должны представлять свои корреспонденции лишь на французском, немецком или английском языке. Корреспонденции на иных языках не пропускаются.

Ст. 32. Все фотографии, рисунки и прочее, предназначенное для изображения в печати, представляются военными корреспондентами и военными фотографами также в двух экземплярах, один из коих остается при делах отделения.

Примечание. При каждом изображении обязательно должна быть четко написанная объяснительная надпись. Иностранными корреспондентами надписи делаются лишь на французском, немецком или английском языках.

Ст. 33. Отправление военными корреспондентами (фотографами) какой-либо корреспонденции или изображений, предназначенных для печати, без предварительного предъявления их начальнику военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего безусловно воспрещается.

О взысканиях, налагаемых на военных корреспондентов и фотографов

Ст. 34. Кроме общих взысканий, налагаемых за нарушение правил военной цензуры, на военных корреспондентов (фотографов) могут быть налагаемы особые взыскания за нарушение требований настоящего Положения, в размере и порядком ниже сего указанными.

Ст. 35. Военный корреспондент (военный фотограф), замеченный в неимении на левом рукаве присвоенной ему повязки, подвергается за сие штрафу: в первый раз в размере от 25 до 100 р., во второй раз от 100 до 300 р., в третий и последующие разы штрафу 500 р.

Ст. 36. Военный корреспондент (фотограф), отправивший без предварительного представления начальнику военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего корреспонденцию или иллюстрацию, предназначенную для печати, или хотя для печати не предназначенную, но затем напечатанную, подвергается за сие: в первый раз штрафу в 300 р., во второй раз лишению звания военного корреспондента (фотографа).

Ст. 37. Военный корреспондент (фотограф), отлучившийся без соответствующего на это разрешения начальника военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего за пределы района расположения штаба главнокомандующего, пробывший в отлучке не более трех суток и затем возвратившийся в район расположения штаба, подвергается за сие: в первый раз штрафу от 3000 до 5000 р., во второй штрафу от 5000 до 10 000 р. и в третий раз лишению звания военного корреспондента (фотографа).

Ст. 38. Военный корреспондент (фотограф), отлучившийся без соответствующего на это разрешения начальника военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего за пределы района расположения штаба главнокомандующего и пробывший в отлучке более трех суток или же совсем не явившийся обратно, подвергается за сие: лишению звания военного корреспондента (фотографа) и сверх сего: 1) если он во время отлучки будет пребывать в местностях, на кои распространяется действие Положения о полевом управлении войск, – заключению в тюрьму гражданского ведомства на срок от шести месяцев до одного года, 2) если он будет пребывать во время отлучки вне местности, на которую распространяется действие Положения о полевом управлении войск, – заключению в тюрьму гражданского ведомства на срок от трех до шести месяцев.

Ст. 30. Если военный корреспондент (фотограф) умышленно передастся на сторону противника, то подлежит за сие заключению в тюрьму гражданского ведомства на срок от 3 до 5 лет, если же, умышленно передавшись противнику, военный корреспондент (фотограф) даст ему какие-либо из сведений, перечисленных в опубликованном «Перечне сведений, не подлежащих оглашению во время действия военной цензуры», то предается суду на основании 108, 111, 111¹, 111⁴, 112, 118² и 119 ст. Уголовного уложения.

Примечание. Наказанию, установленному настоящей статьей, виновный может быть подвергнут не иначе как по приговору военного суда. Предание виновного военному суду производится распоряжением начальника штаба главнокомандующего, по представлению о сем начальника военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего.

Ст. 40. Военный корреспондент (фотограф), уличенный в шпионстве, предается на основании ст. 108, 109, 110, 111, 111¹, 111², 111⁴, 112, 112¹, 113¹, 118, 118² и 119 Уголовного уложения, военному суду распоряжением начальника штаба главнокомандующего.

Ст. 41. За преступления общие военные корреспонденты (фотографы) ответствуют на основании общих или исключительных законов, действующих в местности, в которой преступление совершено.

Ст. 42. Взыскания за нарушение требований военной цензуры, указанные Положением о военной цензуре, а также взыскания, перечисленные настоящим Положением, за исключением наказаний, указанных в ст. 39 и 40 сего Положения, налагаются на военных корреспондентов (фотографов) в административном порядке властью начальника штаба главнокомандующего, по представлению начальника военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего.

Ст. 43. Наложенные на военных корреспондентов (фотографов), согласно статье 42 сего Положения административные взыскания обжалованию не подлежат.

Ст. 44. О каждом взыскании, наложенном на военного корреспондента (фотографа) и сопряженном с денежным штрафом, начальник военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего обязательно сообщает Главному управлению Генерального штаба для удержания соответствующей суммы из залога виновного корреспондента.

Ст. 45. Штрафные суммы (ст. 44), удержанные из залогов военных корреспондентов (фотографов), вносятся главным управлением Генерального штаба в государственное казначейство в доход казны.

Ст. 46. Лишение военного корреспондента (фотографа) его звания (ст. 36, 37 и 38) сопряжено с высылкой с театра войны в одну из внутренних губерний России и с отдачей под гласный надзор полиции до прекращения действий военной цензуры.

Ст. 47. С прекращением действий военной цензуры военные корреспонденты (фотографы) должны лично явиться в главное управление Генерального штаба для получения залогов полностью, если из них не производилось удержания штрафных денег, или в сумме, оставшейся за вычетом из залога штрафных денег.

Примечание. 1) При обратной выдаче залогов проценты на залоговую сумму или часть ее не причитываются. 2) Залог возвращается не военному корреспонденту (фотографу), а соответствующей редакции, если при внесении залога была сделана соответствующая о сем оговорка.

Ясно, что Генеральный штаб 1912 г. не сумел подняться даже до высоты, на которой стоял штаб главнокомандующего нашей армией в Турецкую кампанию 1877–1878 гг., с генералом Непокойчицким во главе… Не могу удержаться от исторической справки, которую делаю, благодаря привезенной мною сюда книге М. Газенкампфа «Мой дневник 1877–1878 гг.».

Вот основные положения тогдашней постановки дела в полевом штабе главнокомандующего:

1) потребность общества в постоянном получении свежих известий с театра войны нельзя не признать подлежащею удовлетворению;

2) устранить корреспондентов фактически невозможно;

3) чем дальше они от армии, тем более недостоверный материал ими сообщается;

4) предварительная цензура их корреспонденций, равно как и требование дружественного тона последних, будут вредны: то и другое получит немедленную огласку и положит прочное основание недоверию публики к допущенным корреспондентам;

5) каждый корреспондент обязуется не сообщать никаких сведений о передвижениях, расположении, численности наших войск и о предстоящих действиях;

6) словом, так как общественное мнение – такая сила, с которою нельзя не считаться, корреспонденты же влиятельных органов – могущественные двигатели и даже создатели этого мнения, то вообще лучше постараться расположить их в свою пользу, не ставя им таких требований, которым не согласятся подчиниться именно самые влиятельные и талантливые.

Вот как здраво и просто сорок лет назад смотрели на вопрос, теперь принявший такую нелепую форму. Конечно, изменились способы и методы войны, приемы разведки, оживился телеграф, везде пробежали железные дороги и пр., и пр., все это значительно меняет дело, но, в сущности, оно остается тем же.

А нынешние военные верхи уже в Японскую войну 1904–1905 гг. пошли по пути полного игнорирования печати и запросов общества. Нынешним Генеральным штабом вполне одобрен нелепый и грубо ретроградный опыт Куропаткина с тем привнесением «своего», которое должно было создать протекшее десятилетие страшной русской реакции. Это привнесение прекрасно формулировано в телеграмме начальника штаба Верховного от 20 июля 1914 г. (то есть в первый день фактического вступления Янушкевича в свою должность), посланной начальникам штабов военных округов: «Корреспонденты в армию допущены не будут…»

16 августа 1914 г. главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов «приказал принять к исполнению, чтобы ни в какие штабы и войсковые части не допускались никакие посторонние лица, особенно корреспонденты».

Печать, конечно, не могла примириться с таким положением «постороннего», если не в армии, то в стране; она хорошо понимала, что военное начальство вправе и даже должно фильтровать личный состав корреспондентов с фронта и таким образом гарантировать честное соблюдение военной тайны, но никак не могла примириться с мыслью о своей «посторонности» вообще.

13 августа 1914 г. просился в армию известный нововременец Николай Александрович Демчинский, сообщив, что в Турецкую войну он состоял корреспондентом при Николае Николаевиче Старшем, был принят им с полным доверием, умел держать все известные ему по штабу секреты, мучается в данное время бездействием и хочет на седьмом десятке послужить родине пером военного корреспондента, как сыновья послужили в Японскую войну своей жизнью, и пр. Письмо длинное, очень «патриотически» приподнятое (и удивительно безграмотное, не говоря уже об умышленном неписании «Г»). Разумеется, генерал-квартирмейстер Верховного Ю.Н. Данилов отказал.

16 августа 1914 г. Михаил и Борис Суворины, как редакторы «Нового времени» и «Вечернего времени», просили великого князя о допущении в армию их корреспондента Кравченко. На их телеграмме Янушевич пометил: «Отклонить в самых мягких выражениях, с указанием, что великий князь, высоко ценя значение прессы, и особенно „Новое время“, и понимая руководившие Сувориными побуждения, тем не менее в настоящую минуту признал это еще несвоевременным и поэтому не подлежащим удовлетворению ходатайство. При первой к тому возможности Кравченко будет вызван».

Вскоре поступили просьбы от «Вестника Европы», «Нивы» и других изданий, но также были отклонены. Курьезна телеграмма, полученная в Ставке 28 августа 1914 г.: «Разрешите корреспонденту лучшей народной газеты выехать в действующую армию. Одесская почта». 31 августа просился, также телеграммой, Василий Иванович Немирович-Данченко, но и он не удостоился. Издатель «Газеты-копейки» Михаил Городецкий просил дать редакции право иметь своего корреспондента в армии, так заканчивая телеграмму: «Беззаветно служа всеми силами высоким идеалам, одушевляющим все доблестное русское воинство и весь русский народ, мы берем смелость просить высокомилостивого внимания вашего императорского высочества к нашему всепредданнейшему ходатайству, диктуемому горячим желанием послужить всеми своими силами царю, непобедимому русскому воинству и великой нашей родине». Напрасно Городецкий дал такой документ в архив будущей России…

Гони природу в дверь – она влетит в окно… Корреспонденты, конечно, нашлись в изобилии среди самих офицеров и разного рода тыловых работников. 7 сентября 1914 г. в приказе по I армии было объявлено: «В некоторых газетах появляются телеграммы и заметки под рубрикой: „От собственных корреспондентов из действующей армии“. Ввиду того что, по повелению Верховного главнокомандующего, корреспонденты в действующую армию не допущены, появление в печати корреспонденций из армии недопустимо. Подтверждаю всем офицерам, под строгой ответственностью и угрозой расследования, не посылать из армии никаких корреспонденций и писем о военных действиях. Равным образом раненые и больные участники кампании не должны помещать в газетах своих воспоминаний, не имея на то разрешения от соответствующих начальствующих лиц. Печатание корреспонденций из действующей армии должно быть совершенно прекращено».

18 сентября князь Павел Николаевич Енгалычев просил Янушкевича предоставить служащим Николаевской главной физической обсерватории А.А. Фридману и М.М. Рыкачеву, находящимся при наших авиационных отрядах, право сноситься с обсерваторией о своих метеорологических наблюдениях помимо цензуры, и притом по специальному шифру. Усмотрев и здесь «корреспондента», Ставка ответила отказом…

Очевидно, недовольство общества плохо понятой военными государственной тайной, под мраком которой творилась, например, «экспедиция» в Восточную Пруссию, дошло до военных властей. В приказе по той же I армии от 20 сентября 1914 г. находим уже нечто совершенно другое: «Вследствие выяснившейся острой необходимости в сообщении печати не только сухих отчетов о передвижениях наших войск и взятых трофеях, но и описаний подвигов наших частей и отдельных лиц и других материалов, дающих картинное представление о деятельности войск, приказываю во всех штабах корпусов и отдельно действующих отрядов назначить особых офицеров, которым был бы поручен сбор соответственных материалов и присылка их в штаб армии для дальнейшего представления этих материалов в штаб армий Северо-Западного фронта в целях официального или неофициального помещения этих данных в печати». Ясно, что давление было сделано из штаба фронта.

Тогда же великий князь Николай Николаевич разрешил отправить в армию десять корреспондентов, из них трех русских (!), по выбору начальника главного управления по делам печати гр. Татищева, указав, что в числе последних могли бы быть просившиеся особенно настойчиво: Немирович-Данченко, Кравченко и Демчинский. В конце концов поездка была составлена из С.Ф. Бельского, Н.И. Кравченко, В.И. Немировича-Данченко, К.Н. Соломонова (Шумский), С.Н. Сыромятникова («Сигма» от «Правительственного вестника»), А.М. Федорова, японского журналиста Оба, английских Вильтона, Перса и Мьюза, американского Вашбурна и французского Нодо (Демчинский незадолго до этого умер). Они выехали из Барановичей, где была Ставка, под руководством полковника Ассановича, 26 сентября 1914 г. и совершили в 14 дней следующий маршрут: Ровно, Броды, Львов, Рава-Русская, Оскаль, Владимир-Волынский, Ковель, Сарны, Барановичи, Варшава, Козеницы, Варшава и Петроград. Стоимость казне всей поездки – 1150 рублей.

Заслуживает внимания формальная сторона этой затеи.

26 сентября генерал-квартирмейстер Данилов представил Янушкевичу переработанные Ассановичем «правила» Генерального штаба, которые в тот же день и были утверждены.

Правила для русских и иностранных корреспондентов, допущенных в действующую армию

1. По прибытии в штаб Верховного главнокомандующего корреспонденты представляют документы, удостоверяющие их личность, и удостоверение от редакции тех периодических изданий, корреспондентами коих они являются.

2. Корреспондентами даются подписки в том, что во все время пребывания их в районе действующей армии они будут строго соблюдать настоящие правила и подчиняться всем требованиям, которые могут быть сверх того предъявлены через назначенного состоять при корреспондентах штаб-офицера Генерального штаба.

3. Поездки совершаются всеми корреспондентами вместе по заранее разработанному в штабе Верховного главнокомандующего маршруту и по указаниям состоящего при корреспондентах штаб-офицера Генерального штаба.

4. Отделяться во время поездок и следовать отдельно строго воспрещается.

5. Назначается состоять при корреспондентах Генерального штаба подполковник Ассанович, в помощь ему корнет князь Тундутов.

Кроме того, при корреспондентах состоит от Министерства иностранных дел титулярный советник Солдатенков.

6. Каждый корреспондент получает от штаба Верховного главнокомандующего удостоверение, которое должен всегда иметь при себе; корреспонденты обязаны иметь нарукавную повязку, ношение которой обязательно во все время пребывания в пределах театра военных действий. Нарукавная повязка представляет собою полосу белой материи. Посредине полосы нашиваются из тесьмы буквы: В. К. (военный корреспондент) или В. Ф. (военный фотограф).

7. При каждом корреспонденте может состоять мужская прислуга – по одному человеку на каждое лицо. На прислугу представляются документы, удостоверяющие их личность.

8. Корреспонденты дают подписку не писать ни в настоящем, ни в будущем ничего, могущего быть использованным нашими противниками во вред нашей армии; все свои записки, заметки, фотографии, чертежи, рисунки, художественные эскизы и тому подобные собранные ими во время поездки материалы, касающиеся действий наших войск или войск противника или вообще касающиеся вопросов, имеющих военный характер, они обязаны представить по окончании объездов на просмотр в управление генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем через состоящего при корреспондентах штаб-офицера Генерального штаба.

9. Все отправляемые корреспонденции – письма и телеграммы должны сдаваться штаб-офицеру Генерального штаба и подвергаться его цензуре. Решениям в этом отношении штаб-офицера Генерального штаба корреспонденты должны беспрекословно подчиняться и после его цензуры могут или вовсе не отправлять корреспонденций, писем и телеграмм, или отправлять таковые лишь в том виде, в каком посылка их будет разрешена. Все письменные материалы, представляемые корреспондентами для просмотра, могут быть написаны только на одном из трех языков: русском, французском или английском.

Употребление шифра безусловно воспрещается.

Все сделанные во время поездок фотографии, по их проявлении лично корреспондентом-фотографом или фотографом штаба Верховного главнокомандующего, подвергаются цензуре в этом штабе.

10. При составлении корреспонденций, записок, заметок, рисунков, художественных эскизов, фотографий и других материалов военного характера, предназначающихся для опубликования или распространения, корреспонденты и фотографы обязаны руководствоваться опубликованным в № 203 Собрания узаконений и распоряжений правительства от 26 июля 1914 г. «Перечнем сведений и изображений, касающихся внешней безопасности России и ее военно-морской и сухопутной обороны, оглашение и распространение коих в печати воспрещается на основании ст. 1-й отдела II закона 5 июля 1912 г.», копия какового перечня выдается каждому корреспонденту вместе с экземпляром настоящей инструкции.

11. В случае нарушения сих правил или других требований, предъявленных через штаб-офицера Генерального штаба, корреспондент, по представлению названного штаб-офицера, подлежит немедленной высылке из пределов театра военных действий и, сверх того, подвергается ответственности по закону.

12. Расходы по передвижению, квартирному размещению и продовольствию корреспондентов во время их поездок, в размере не свыше 10 р. в сутки на каждое лицо, штаб Верховного главнокомандующего принимает на себя, причем все хозяйственные заботы возлагаются на состоящего при корреспондентах штаб-офицера Генерального штаба.

А вот и копия коллективной «подписки»:

«Я, нижеподписавшийся, согласно правилам для русских и иностранных корреспондентов, допущенных в действующую армию, утвержденных 26 сентября 1914 г. начальником штаба Верховного главнокомандующего, даю подписку:

По п. 2 правил: во все время пребывания в районе действующей армии строго соблюдать настоящие правила и подчиняться всем требованиям, которые могут быть, сверх того, предъявлены через назначенного состоять при корреспондентах штаб-офицера Генерального штаба.

По п. 8 правил: не писать ни в настоящем, ни в будущем ничего, могущего быть использованным нашими противниками во вред нашей армии; все свои записки, заметки, фотографии, чертежи, рисунки, художественные эскизы и тому подобные собранные во время поездки материалы, касающиеся действий наших войск или войск противника или вообще касающиеся вопросов, имеющих военный характер, обязан представить но окончании объездов на просмотр в управление генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем через состоящего при корреспондентах штаб-офицера Генерального штаба.

Stanly Washburn. Константин Сололгонов.

Bernard Pares. С. Сыромятников.

Mewes. Ludovic Naudeau.

Н. Кравченко. А. Федоров.

К. Оба. С. Бельский».

Вас. Немирович-Данченко.

Редактор «Правительственного вестника» князь Урусов, уже во время поездки, просил Янушкевича поставить «Сигму» в условия работы, «которые вполне справедливо выдвигали бы его из ряда корреспондентов других газет»; письмо было послано из Ставки Ассановичу для сведения; никаких преимуществ Сыромятников не получил. Вскоре в письме на имя гр. Татищева он очень неодобрительно отзывался о поездке, называя ее «военным пикником русской и иностранной печати», «пансионом благородных девиц» и т. п. Письмо это было… перлюстровано и подшито к делу о поездке.

Bernard Pares уже на пути просил выделить его из общей поездки, но получил отказ. Корреспондент «Русского инвалида» поручик В.В. Даманский (тоже поехавший) самовольно съездил на автомобиле в Перемышль и чуть не понес за это серьезного дисциплинарного взыскания, которое потом было отменено.

Отмечу характерную деталь, на которую в Ставке было обращено внимание: единственный из всех участвовавших в поездке А.М. Федоров прислал Ассановичу 150 р. для лазарета, как бы в благодарность за расходы казны во время поездки.

1 октября генерал Беляев, по просьбе редактора «Русского инвалида», просил допустить корреспондентом в действующую армию уже известного нам полковника А.А. Носкова. Янушкевич отказал, сославшись, что газета уже имеет Даманского. Беляев отметил, что не считает последнего подходящим для этой роли, – статьи его не подходят к тону казенной газеты, – а Носков все-таки допущен не был.

После общей поездки корреспондентов директор дипломатической канцелярии князь Кудашев выхлопотал Вашбурну право быть хронологически первым корреспондентом в армии. Это не помешало ответить отрицательно генералу Минкевицу на запрос его о командировании в армию английских корреспондентов.

27 ноября Е.А. Ганейзер просился от редакции «Русских ведомостей» в армию Радко-Дмитриева, указав, что он сам – с детства обруселый поляк, любящий Россию и Польшу; отказано.

В феврале 1915 г. в штабе Кавказской туземной дивизии при великом князе Михаиле Александровиче состоял английской службы капитан Симпсон, делавший бытовые фотографии.

Корреспондент-художник журнала London Illustred News Сепинг Райт просил у великого князя Михаила разрешение прибыть в дивизию для зарисовывания эпизодов, иллюстрирующих ее боевую жизнь и быт. Великий князь согласился, если он представит разрешение, но таковое Ставкой дано не было.

Кстати, о корреспондентах. 1 апреля 1915 г. генерал Беляев писал Янушкевичу, что просьба Брянчанинова о прикомандировании его к нашей военной агентуре в Лондоне отклонена; был против этого и Сазонов, находя, как и Беляев, «совершенно несовместимым для названного публициста какое-либо официальное положение при нашем дипломатическом представительстве в Англии с прикосновенностью к организации какой-либо пропаганды в названном государстве».

► В мае 1915 г. на фронты, не исключая и Кавказского, был отправлен особый военно-художественный отряд, сформированный с высочайшего соизволения. Начальник отряда – делопроизводитель военно-походной канцелярии гвардии полковник В.К. Шенк, состав: профессор батальной живописи Н.С. Самокиш, ученики высшего художественного училища при академии Петр Котов, Петр Митурич, Петр Покаржевский, Карп Трофименко и Рудольф Френц, фотограф А. Штюрмер, матросы А. Герасин и П. Линник, ратники А. Селиверстов и А. Молодцов.

В июне 1915 г. была организована вторая поездка корреспондентов из Ставки на фронт, но сведений о ней я почерпнуть из дела не успел.

12-е, понедельник

6 октября в «Собрании узаконений» был опубликован манифест об объявлении войны Болгарии, фактически подписанный только 7 октября.

5 октября Горемыкин телеграфировал царю в Ставку: «Долгом поставляю всеподданнейше испросить всемилостивейшего соизволения вашего императорского величества на опубликование во всеобщее сведение с пометкой от 5 октября сего года одобренного Советом министров и одновременно с сим препровождаемого почтой нижеследующего проекта манифеста об объявлении войны Болгарии». Дальше следовал известный всем теперь текст манифеста.

Царь одобрил его содержание, о чем и телеграфировал председателю Совета министров вечером того же дня.

► Изложу собранные мною сведения о начальнике штаба Верховного генерала от инфантерии Михаиле Васильевиче Алексееве. Он родился 3 ноября 1857 г. в трудовой, небогатой семье. Окончив тверскую классическую гимназию, поступил в Московское юнкерское училище, откуда был выпущен в 64-й пехотный Казанский полк; 1 декабря 1876 г. произведен в прапорщики. Вскоре молодой офицер получил и боевое крещение, пройдя в рядах своего полка весь тяжелый поход Турецкой кампании. Девять лет он нес службу субалтерн-офицера, а в 1885 г. стал ротным командиром. Тогда тридцатилетний штабс-капитан решил готовиться в Академию Генерального штаба, в которую и поступил в конце 1887 г.

Служа 11 лет в строю пехотного армейского полка, Алексеев считался отличным офицером, товарищи знали его как человека большой энергии, выдающейся трудоспособности и твердости воли в преследовании поставленных – тогда, конечно, небольших – военных задач.

За долголетнюю службу обыкновенного строевого офицера Алексеев хорошо изучил русского солдата, сознательно и глубоко воспринял своей чуткой и простой душой богатство его духовных качеств, отлично узнал и русского офицера, убедившись на деле в его большой потенциальной силе. На себе самом и около себя Алексеев испытал и увидел недочеты военной организации, отражающиеся на спине солдата и на шее офицера совсем иначе, чем это кажется в штабных кабинетах. Таким образом перед профессорами академии Алексеев предстал во всеоружии опыта и знания, которых так недостает громадному проценту молодежи, поступающей в академию сразу по истечении обязательного трехлетнего строевого стажа.

Окончив курс академии по первому разряду в 1890 г., Алексеев пошел уже по обычной дороге офицеров Генерального штаба, но вскоре же стал занимать положения, уготованные судьбой далеко не для всех из них. С 1898 по 1904 г. был любимым офицерами профессором той же академии, а ныне состоит почетным членом ее конференции.

В Японскую войну Алексеев показал свои способности, будучи генерал-квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии, а окончательно убедил в них в 1912 г., когда, при известии о мобилизации Австрии, в СПб. была устроена «военная игра» созванных туда командующих пограничными военными округами и их начальников штабов. Его решение поставленной тогда задачи показало, насколько он выше других, и тогда же было решено, что, на случай войны с Австрией, Алексеев будет начальником штаба фронта армий, направленных против нее. Он деятельно стал готовиться к этой роли. Таким образом, назначение в июле 1914 г. не застало его врасплох – за эти годы им все было изучено, все было подготовлено. Жена его, Анна Николаевна, помогла ему собрать вещи обихода, а диспозиции, директивы, документы и карты неожиданно для нее оказались приготовленными и уложенными в нескольких чемоданах, скрыто стоявших в кабинете. Алексеев выехал из Смоленска, где командовал 13-м армейским корпусом, через 3 часа после получения телеграммы о своем назначении.

В год смерти Столыпина государю хотели показать маневры под Киевом. Командующий войсками Киевского округа Н.И. Иванов и бывший у него начальником штаба (1908–1912 гг.) Алексеев выбрали место в 40 верстах от города. Приехал Сухомлинов, основательно занялся вопросами о парадах и торжествах, и потом поинтересовался все-таки районом маневров. Узнав, что это «так далеко», военный министр возражал и предложил Иванову ограничиться наступлением на Киев, начав его с 5–6 верст. Иванов, поддержанный Алексеевым, тут же заявил министру: «Ваше высокопревосходительство, пока я командую войсками округа, не допущу спектаклей, вместо маневров» – и сделано было по его настоянию и выработанной Алексеевым программе.

Как командир корпуса, Алексеев вел себя также необычно; например, за два года командования корпусом он ни разу не пропустил мимо себя войск церемониальным маршем, боясь, что иначе на подготовку этой театральной стороны дела будет отрываться время боевого обучения. Приезжая в полки, Алексеев никогда не прерывал текущих занятий и смотрел то, что делалось до него по имевшемуся в полку расписанию занятий.

Среди людей, понимавших, что из себя представляет мало известный тогда широкому обществу Алексеев, на него не раз указывали как на кандидата при высоких военных назначениях. Так было и тогда, когда генерал Жилинский был назначен командующим войсками Варшавского военного округа, освободив пост начальника Генерального штаба. Редактор «Русской старины» генерал Воронов поехал к Сухомлинову и сказал ему:

– В настоящее время освободился пост начальника Генерального штаба, и все знающие русское военное дело люди просят, чтобы был назначен генерал Алексеев, который вполне этого достоин и имеет на то все права.

На это был получен следующий ответ:

– Генерал Алексеев не может быть назначен!

– Почему?

– Он не знает языков. Ну, как же он поедет во Францию на маневры и как он один будет разговаривать с начальником французского Генерального штаба?

На эти слова Воронов возразил: «Никак не полагал, что назначение начальника Генерального штаба зависит от языка». Слова его были прерваны Сухомлиновым, резко заявившим: «Вопрос решенный, и назначение генерала Алексеева не состоится». Был назначен Янушкевич… («Русская старина», 1915, XII).

17 марта 1915 г. Алексеев был назначен главнокомандующим Северо-Западным фронтом, а с 18 августа фронт был разделен: Северный отдали Рузскому, а Западный – оставлен Алексееву.

20 августа 1915 г. Алексеев был уже на своем новом посту, сдав фронт Эверту, и принимал доклады. Генерал-квартирмейстером при нем несколько дней был еще Данилов; он не хотел, как предполагалось, быть назначенным в распоряжение военного министра и добивался корпуса. Пришлось это устроить, чтобы поскорее поставить на дело приехавшего уже Пустовойтенко, который гулял себе по городу.

При внимательном знакомстве с формулярным списком этого талантливого стратега нельзя не остановиться прежде всего на мысли, что, за отсутствием во всю свою службу какой бы то ни было «руки» или протекции, Алексеев обязан всем своим положением исключительно самому себе: у него оно действительно «заслужено», он выделился исключительно своим упорным трудом в избранной специальности, обладая природными военными способностями.

Когда беседуешь с людьми, видящими Алексеева 15 месяцев войны изо дня в день, вполне понимаешь, какая гигантская рабочая военная сила заключена в этом среднего роста человеке. Многие годы неведомый широким кругам общества, Алексеев работал над вопросами стратегии, приобрел в этой области выделяющую его компетентность и – война родит героев – явил себя России в роли главнокомандующего армиями самого серьезного нашего фронта.

И теперь все время Алексеев работает неутомимо, лишая себя всякого отдыха.

Скоро он ест, еще скорее, если можно так выразиться, спит и затем всегда спешит в свой незатейливый кабинет, где уже не торопясь, с полным, поражающим всех вниманием слушает доклады или сам работает для доклада. Никакие мелочи не в состоянии отвлечь его от главной нити дела. Он хорошо понимает и по опыту знает, что армии ждут от штаба не только регистрации событий настоящего дня, но и возможного направления событий дня завтрашнего.

Удивительная память, ясность и простота мысли обращают на него общее внимание. Таков же и его язык: простой, выпуклый и вполне определенный, – определенный иногда до того, что он не всем нравится, но Алексеев знает, что вынужден к нему долгом службы, а карьеры, которая требует моральных и служебных компромиссов, он никогда не делал, мало думает о ней и теперь. Дума его одна: всем сердцем и умом помочь родине.

Если, идя по помещению штаба, вы встретите седого генерала, быстро и озабоченно проходящего мимо, но уже узнавшего в вас своего подчиненного и потому приветливо, как-то особенно сердечно, но не приторно улыбающегося вам, это – Алексеев.

Если вы видите генерала, внимательно, вдумчиво и до конца спокойно выслушивающего мнение офицера, это – Алексеев.

Если вы видите пред собой строгого, начальственно оглядывающего вас генерала, на лице которого написано все величие его служебного положения, – вы не перед Алексеевым.

Е(арь немало мешает ему в разработке стратегической стороны войны и внутренней организации армии, но все-таки кое-что М.В. удается отстоять от «вечного полковника», думающего, что командование батальоном Преображенского полка является достаточным цензом для полководца. Многое Алексеев делает и явочным порядком, то есть докладывает царю уже о совершившемся факте, и поневоле получает одобрение – иногда с гримасой, иногда без нее. Иное дело – личный состав: здесь царь имеет свои определенные мнения, симпатии и антипатии и сплошь и рядом решительно напоминает, что назначениями хочет ведать сам. Разумеется, такое вмешательство в значительной степени мешает и меняет все дело, всю мысль, а результаты получаются плачевные.

Алексеев понимает, что при царе, как главнокомандующем, он не может рисковать, так как неудача задуманного им риска сделает ответственным за него самого царя. Последнее время Николай становится особенно упрям и подозрителен.

Янушкевич и Алексеев – это два полюса и по характеру, и по темпераменту, и по своему отношению к делу. Янушкевич – человек гостиной, мягкий до корня, где такой же воск и безволие, как на поверхности; веселый, оживленный собеседник на темы салонов Петербурга, человек внешних радостей легко складывавшейся для него жизни; военный и администратор по случаю, который толкнул его туда, а не в Министерство двора, финансов или департамент герольдии; без проникновения в чуждое ему по существу дело, знающий его постольку, поскольку оно освещено соответствующим докладчиком; теоретик до ногтя, типичный офицер нашего Генерального штаба, преисполненный внешней недоступности, заботы о декоруме своего высокого положения, по существу лентяй и, разумеется, как это должно быть при всех указанных качествах, – человек, ведущий не всегда заметную политику по адресу своих возможных заместителей.

Алексеев – человек рабочий, сурово воспитанный трудовой жизнью бедняка, мягкий по внешнему выражению своих чувств, но твердый в основании своих корней; веселье и юмор свойственны ему скорее как сатирику; человек, не умеющий сказать слова с людьми, с которыми по существу не о чем или незачем говорить, военный по всей своей складке, природный воин, одаренный всем, что нужно руководителю, кроме разве умения быть иногда жестоким; человек, которого нельзя себе представить ни в какой другой обстановке, практик военного дела, которое знает от юнкерского ранца до руководства крупными строевыми частями; очень доступный каждому, лишенный всякой внешней помпы, товарищ всех подчиненных, неспособный к интригам.

В моем распоряжении имеются копии небольшой переписки этих двух разных людей, и, по-моему, она удивительно рельефно рисует обоих в отношении к делу, которому они служат. В нее надо только вчитаться, войти в тон – и тогда все станет ясно.

Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, генерал Алексеев – начальник штаба Верховного главнокомандующего генералу Янушкевичу 13 июня 1915 г.:

«Милостивый государь Николай Николаевич. Приведение в исполнение намеченных преобразований по обращению пехотных полков в трехбатальонный состав и по обращению ополчения в боевые части обусловливается:

а) соблюдением ст. 28 Положения о полевом управлении войск по утверждению штатов Верховным главнокомандующим, и

б) необходимостью согласовать нумерацию вновь формируемых частей в общем порядке по всей русской армии, что может быть указано лишь штабом Верховного главнокомандующего.

При всем сознании крайней необходимости намеченных преобразований выполнение их в присутствии противника, особенно ныне, после законченной им львовской операции, требует особого внимания, особых предосторожностей и последовательности в действиях, чтобы не быть застигнутым во время передвижений, ничего общего не имеющих с оперативными целями.

Отсюда ясно, что предварительное представление окончательного проекта по ст. 28 Положения и затем ожидание выхода приказа и вытекающей из него неизбежности действовать в точно определенных рамках – все это затруднит приведение намеченного в исполнение и потребует многих, может быть временных, отклонений от утвержденного.

Вследствие этого и крайней необходимости теперь же, без замедления приступить к исполнению прошу:

1) смотреть на представляемые соображения как на намеченную программу действий, отдельные пункты которой, по мере приведения их в жизнь, будут представляемы на утверждение в приказах Верховного главнокомандующего;

2) установить по прилагаемой ведомости общую номерацию формируемых частей;

3) разрешить теперь же переименовать и переномеровать, в порядке допущения, впредь до утверждения Верховным главнокомандующим, ополченские части в пехотные. Это даст возможность теперь же направить офицеров на упрочнение ополченских частей, находящихся в боевой линии, – иначе офицеры неохотно идут в ополчение;

4) разрешить, не теряя времени и периода временного затишья, приступить к намеченной программе.

Обстановка ныне, в присутствии деятельного противника, настолько сложна, что всякая формальность, не вызываемая сущностью дела, может повести ко вреду, а потому ходатайствую о предоставлении полной свободы работы по переформированию, в пределах намеченных программой, с условием представления принятых мер на утверждение Верховного главнокомандующего.

Вопрос об артиллерии будет разработан в зависимости от утверждения основных положений настоящего доклада. Нужно перейти к батареям четырехорудийного состава и из полученного излишка материальной части и личного состава формировать новые бригады».

При этом был приложен подробный план, выработанный самим Алексеевым, при проведении которого в жизнь наша армия, в частности – армии Северо-Западного фронта, незаметно для противника была бы приведена в порядок без новых сколько-нибудь больших расходов и практически, в административном отношении дала бы большую гибкость и подвижность воинским частям.

Янушкевич – Алексееву 18 июня 1915 г.:

«Предложенная Верховным главнокомандующим мера перехода к трехбатальонным полкам имелась в виду главным образом в целях экономии офицеров и винтовок, ибо как некомплект офицеров, так и недостаток винтовок, особенно в армиях всего бывшего Южного фронта, заставляют признать в этих отношениях положение критическим; между тем предположенная вами мера перехода к трехбатальонным полкам в связи с созданием большого количества новых полков требует прежде всего значительного числа новых командных лиц и увеличения числа офицеров, из коих весьма много уйдут на штабы. В то же время эта мера отнюдь не даст экономии в винтовках. Поэтому Верховный главнокомандующий, признавая предположенную вами реорганизацию пехоты весьма желательной в будущем, не находит возможным осуществление ее в настоящее время в отношении увеличения числа полков и дивизий. На переход к четырехорудийным батареям Верховный главнокомандующий не находит возможным согласиться, считая, что этим артиллерия, несомненно, потеряет в могуществе. Реорганизацию гвардейского корпуса Верховный главнокомандующий не находит желательной, но признает крайне необходимым переход стрелковых полков в трехбатальонный состав как гвардейских, так и всех прочих. Резюмируя это, казалось бы, намечается следующее: полки III и XIII армий, пришедшие в крайне незначительный личный состав, укомплектовать не до четырехбатальонного, а лишь до трехбатальонного состава; полки, находящиеся ныне в четырехбатальонном составе, хорошо укомплектованными, оставить так и лишь при необходимости использовать четвертые батальоны некоторых для развертывания всех двухбатальонных стрелковых полков, а равно и отдельной бригады в трехбатальонные полки; что касается ополчения, то мера эта, конечно, вполне желательна в отношении частей, вооруженных трехлинейными винтовками, что же касается вооруженных берданками, а также японскими, которые не обеспечены патронами, то на переформирование их, казалось бы, следует смотреть с осторожностью, ибо такие части вряд ли могут признаваться вполне боеспособными».

Телеграмма Алексеева Янушкевичу 20 июня 1915 г.:

«Те или другие меры очень необходимы для скорого образования полевой, наиболее боеспособной части крепостных гарнизонов шести, с Брестом – семи крепостей, для чего нужно не менее 108 или 156 полевых батальонов. Из них не менее 48 полевых батальонов требуется неотложно предназначить для Новогеоргиевской крепости, каждый момент могущей подвергнуться изолированию при предусматриваемом сокращении длины фронта. В этом случае, который всегда будет внезапен, придется или включить крепость в целый боевой организм, именно 27-й корпус, с придачею ему еще одной, вероятно, 50-й полевой дивизии, что образует 48 батальонов, или набрать 48 отдельных полевых батальонов. Последнее всегда считал и считаю наносящим меньший ущерб боевой годности вверенного мне фронта, чем запирание в крепости столь трудно создаваемых боевых маневренных организмов. Только крайность или положительное повеление Верховного главнокомандующего побудят принять последнее решение и лишиться полутора корпусов из живой столь необходимой силы фронта. В той же мере я лишусь 68-й, 63-й, 73-й, 79-й, 57-й дивизий и еще трех для Бреста. Всего лишусь в поле 11 полевых дивизий. Недостаток винтовок и пополнений не позволяет рассчитывать на восстановление силы войсковых организмов III и XIII армий. Отсюда ясно, какого громадного количества боевых организмов в поле лишается вверенный мне фронт. Вот главный мотив переформирования. Что касается ополчения, то, повторяю, один факт переименования в полевые полки поставит все дружины фронта на путь улучшения в связи, конечно, с тем, что через два-три месяца волью в их ряды до 400 подготавливаемых собственным попечением молодых офицеров. Французы ведут всю войну четырехорудийными батареями, не жалуясь на недостаток могущества; германцы теперь постепенно переходят к таким же батареям. Могущество скорострельной артиллерии зиждется на количестве снарядов, а не на числе орудий в каждой батарее. В конечном выводе передо мною стоит неотложный важный вопрос предназначения почти всем крепостям гарнизонов. Разрешайте вопрос, или фронт лишится примерно пяти корпусов из шести своих основных армий, не считая растрепанных III и XIII армий, или же создаст эти гарнизоны из четвертых батальонов, сохраняя все боевые организмы. Решение это не допускает промедления».

Все на время было исполнено по проекту Алексеева, который и не считал предлагавшуюся им организацию постоянной. Не надо забывать, что, имея на своем фронте 8 армий из 12 и 7 крепостей, Алексеев, в сущности, был наполовину фактическим Верховным главнокомандующим.

И при всем том, что я сказал об Янушкевиче, он заслуживает все-таки меньшего презрения, чем высказанное общественным мнением. Он сам всегда говорил, что стратегии не знает и оперативная часть – не его специальность. Когда ему дали Георгиевский крест, он созвал штаб и повторил это во всеуслышание, указав, что всеми оперативными успехами (?) обязан Ю. Данилову и помогавшим ему офицерам управления генерала-квартирмейстера, а потому считает себя награжденным незаслуженно. Конечно, он должен бы был категорически отказаться от своего ответственного поста, а не только часто «отказываться», но только за это его и нужно судить. Когда Янушкевич покидал Ставку для Кавказа, он сказал собравшимся недавним подчиненным: «Во всем происшедшем я один виноват» – и дважды повторил свои слова.

Великий князь Николай Николаевич ценил Алексеева, как глубокого знатока военного и стратегического дела, подчеркивал свое к нему расположение, называл его на «ты», что в их обстановке значит много. Когда надо было распутывать лодзинскую операцию, Николай Николаевич вызвал Алексеева с Юго-Западного фронта в Варшаву и, устранив своих «стратегов», Данилова и Щолокова, принял весь его план.

Николай Николаевич несколько раз ездил сам или отправлял Янушкевича и Данилова (или ездил с ними же) на Северо-Западный фронт к Алексееву за советами и потом писал царю, что, благодаря ему, поступили так-то или так-то, вышли из такого-то положения. Николай Николаевич послушал бы Алексеева и позже, весною 1915 г., когда он был так нужен для благополучного окончания галицийской авантюры, и просил не давать ему Северо-Западного фронта раньше ее окончания, но фронт надо было взять у Жилинского и возможно скорее передать наконец в надежные руки, чтобы хотя с весны сохранить его армии.

Не произошло бы даже и этого назначения, если бы Николай Николаевич не был так преступно церемонен в отношении людей, с которыми он связывает свою судьбу. Великий князь уже на пятом-шестом месяце войны хорошо понял, насколько неверна была его оценка Янушкевича, как трагически обманулся он в его знаниях и понимании существа военного дела; ему стала ясна и вся стратегическая безграмотность Данилова, заменявшего Янушкевича во всех оперативных вопросах. Не раз, выслушивая соображения этого «стратега», Николай Николаевич говорил ему: «Вздор, Юрий, вздор…» И великий князь в любви к России не нашел сил для немедленной ликвидации опереточного состава Ставки. Он знал, что начальник штаба Юго-Западного фронта Алексеев – единственный настоящий заместитель Янушкевича, но не имел сил разрубить затянутый временем узел. И когда царь, не высказав еще всего своего решения, под давлением Государственной думы потребовал удаления Янушкевича, Николай Николаевич внутри себя легко вздохнул, – узел был разрублен без его участия, нравственной ответственности перед Янушкевичем не существовало. Ну а нравственная ответственность перед страной? Они к ней все еще не привыкли.

► В Петрограде, этом кладезе всяких сплетен, салонных и политических, уже и об Алексееве начали распространять анекдоты, столь же правдоподобные, как и о многих других. Например, завтракая у царя, Алексеев будто бы не дождался кофе, потому что не знал, что таковой всегда полагается, встал из-за стола раньше хозяина и т. п. Салонная сторона его жизни, конечно, самая слабая – он не человек тонкого общества, которое не может простить ему его плебейского происхождения и никогда не простит искренности. Начальник его штаба на Северо-Западном фронте, генерал Арсений Анатолиевич Гулевич (бывший командир Преображенского полка), говорил, что, когда Алексеева лишат его высокого поста, он станет ничто, а он, Гулевич, даже и после отставки останется Гулевичем… Все это очень характерно для России, где высокие посты в тяжелые моменты народной жизни занимали люди не из дворцовых сфер, а после своего падения они как бы вычеркивались из списка больших людей, не имея поддержки в верхах, с которыми не связаны воспитанием и прошлым.

Кстати, о Гулевиче. Алексеев с ним почти ни о чем не советовался, а с Пустовойтенко был связан постоянным телефоном, по которому иногда они беседовали целыми ночами.

Алексеев глубоко религиозен; он всегда истово крестится перед едой и после нее, аккуратно по субботам и накануне больших праздников ходит к вечерне и т. д. Глубокая и простая вера утешает его в самые тяжелые минуты серьезного служения родине. Отсюда же у него неспособность всегда предвидеть чужую подлость; он готов в каждом видеть хорошее. Это не мешает ему часто в разговоре с близкими называть кого следует «скотами», «мерзавцами», «сволочью» и т. п.

Жена его очень симпатична, проста, деятельна и внешне до сих пор красива и моложава. Единственный их сын, Николай Михайлович, корнет л. – гв. Уланского его величества полка, все время в строю. Этот вопрос разрешен тоже по-алексеевски: он не хочет, чтобы его сын подал пример «устройства» при безопасных штабах, а сын понимает это еще лучше.

Алексеев неприхотлив и обходится тем, что есть. Если ему подают за столом что-нибудь плохое, он говорит, что плохо, но ест. В мелочной повседневной жизни он нуждается в опеке, которая всегда была на обязанности жены, а теперь – Сергея Михайловича Крупина.

Как умный человек, Алексеев отнюдь не разделяет курс современной реакционной политики, чувствует основные ошибки правительства и ясно видит, что царь окружен людьми, совершенно лишенными здравого смысла и чести, но зато преисполненными планами устройства личной своей судьбы. Он не раз высказывал, что манифест об устройстве самостоятельного Е(арства Польского должен был быть опубликован не тогда, когда вся Польша уже была отдана немцам, а в самом начале войны.

Память Алексеева изумительна. Как главнокомандующий Северо-Западным фронтом, он, бывало, сидел и часами изучал карту и получаемые телеграммы. Затем садился к письменному столу и, уже не глядя ни на карту, ни в телеграммы, писал своим бисерным почерком директиву на трех-четырех листах, точно означая место каждого корпуса и дивизии, все пункты и т. п.

Имея орден Белого орла, вернее – право на него, он не носит его, потому что сам еще не купил, а казенного не прислали. Он глубоко презирает всех, кто не знает, что служит родине, но хорошо знает двор и помнит свою карьеру. И он убежден, что когда, к весне 1916 г., дела должны поправиться, его удалят, чтобы дать закончить войну людям из «своих». А так как он ничего не добивается, то и служит по совести, пока нужен.

► Адъютант Алексеева поручик граф Петр Ипполитович Капнист – человек очень несдержанный, нервный, совершенно не подходящий к занимаемому им месту, даже при Алексееве, который совсем не дает ему никаких поручений и вообще не нуждается в адъютанте, как это принято понимать, не зная, собственно, что он должен делать. Капнист попал к нему адъютантом еще в начале войны, будучи призванным из запаса, когда Алексеев был начальником штаба фронта. Он постоянно жил в Париже и совершенно не приспособлен к какой бы то ни было службе и работе. Преданность Алексееву – единственное, что связывает последнего по рукам всегда, когда он наконец хочет отделаться от графа. С Капнистом было несколько инцидентов.

Раз на Северо-Западном фронте Алексеев слышал, как он в соседней комнате кричал на какого-то офицера, позвал Капниста и приказал немедленно ликвидировать эту историю. Офицер, однако, не согласился покончить так просто. Тогда Алексеев, встретив его на улице, сказал, что все знает, советует ему не придавать значения выходке Капниста и сам просит извинения за своего адъютанта.

Кстати, расскажу случай, характеризующий Алексеева как человека и начальника.

Он послал командующему какой-то армией приказание быть самому на месте и смотреть, чтобы офицеры в бою были тоже там, где надо, а не придерживались задов. Командующий армией отдал соответствующий приказ. Тогда командир одного из корпусов, который по своему и своих офицеров поведению в бою имел право не принять такого приказа, донес об этом Алексееву. Михаил Васильевич ответил телеграммой, что в пылу горячности сделал ошибку, не выделив чинов этого корпуса, и просил его извинить.

► Не желая сближаться с дворцовой челядью, Борисов несколько раз, под предлогом болезни, уклонялся от приглашений к высочайшему завтраку. Наконец государь спрашивает Алексеева, действительно ли Борисов по болезни не может ходить к нему. Алексеев искренно ответил, что, конечно, болеть долго нельзя, иначе Борисов не ходил бы с Пустовойтенко и Носковым гулять по городу (что государь видит из окон), но что он дикарь и просто боится незнакомого общества. «А вы можете меня уверить, что это не чувство, направленное против меня?» – «Могу, ваше величество». На этом пока и кончилось.

► Увольнение великого князя от должности Верховного главнокомандующего произошло совершенно для него неожиданно. Хотя в именном высочайшем указе о его назначении от 20 июля 1914 г. и было сказано: «Не признавая возможным, по причинам общегосударственного характера, стать теперь же во главе наших сухопутных и морских сил, предназначенных для военных действий, признали мы за благо всемилостивейше повелеть нашему генерал-адъютанту великому князю Николаю Николаевичу быть Верховным главнокомандующим», и таким образом царь тогда же подал надежду на личное командование войсками, и хотя, с другой стороны, при первом разговоре его в начале августа 1915 г. о смене Янушкевича можно была догадаться о предстоящей смене и самого Николая Николаевича, – но тогда великий князь все еще думал, что царь ограничится сменой Янушкевича, тем более что приезжавший в начале августа в Ставку военный министр Поливанов говорил только с Янушкевичем и ездил в Волковыск для переговоров с Алексеевым.

Потом через несколько дней Николай Николаевич понял, что царь лично вступит в Верховное командование, но предполагал, что оно будет только внешне и до известной степени фикцией, что вызывалось, как ему говорили, соображениями чисто политического характера и желанием стать ближе к армии в момент наибольших ее неудач. Когда великий князь попросил царя назначить Янушкевича на Кавказ, он вовсе не думал, что создавал там помощника именно себе. Он полагал, что останется при царе фактическим главнокомандующим, и очень радовался назначению Алексеева, как своего непосредственного сотрудника. Полученные им две телеграммы не опровергали этих предположений.

1. 16 августа 1915 г., 10 ч 38 мин дня из Царского Села: «До моего приезда прошу тебя распоряжаться всеми войсками по-прежнему. Перерыва в этом быть не может. Желаю, чтобы генерал Эверт вступил немедленно в командование Западным фронтом, а генерал Алексеев отбыл в Могилев для занятия должности начальника штаба. На назначение генерала Янушкевича помощником по военной части на Кавказе согласен. Николай».

2. 18 августа, 3 ч 50 мин дня из Петрограда: «Государь император соизволил подписать сегодня указы о назначении генерала Янушкевича помощником по военной части наместника на Кавказе и генерала Алексеева начальником штаба Верховного главнокомандующего. Определение времени для отбытия генерала Янушкевича по сдаче им должности государь император предоставляет вашему императорскому высочеству, изъявляя желание принять генерала Янушкевича, если он поедет через Петроград. Генерал Поливанов».

Алексеев прибыл в Ставку вечером 19-го и тоже, будучи уверенным, что фактически ему придется работать с великим князем, находил эту комбинацию очень удачной для пользы дела.

Царь приехал в Ставку 21 августа. На этот раз свой разговор с великим князем он начал странным вопросом:

– А когда же ты уезжаешь?

Николай Николаевич изменился в лице и, поняв все сразу же, ответил:

– Когда прикажете, хоть завтра.

– Нет, завтра не надо, поезжай позже.

– Слушаю. А быть мне завтра при докладе?

– Да, завтра будь.

На следующий день, 22 августа, царь уже не звал его на доклад 23-го числа. За эти дни и Николай Николаевич, и главным образом Алексеев очень отговаривали государя от принятия на себя Верховного командования, но их доводы не изменили его упрямого решения.

26-го великий князь выехал вместе с Янушкевичем.

Истинная причина его удаления – внушенная обеими императрицами и Горемыкиным боязнь, что при надвигающейся революции чрезвычайно популярный в армии и народе великий князь неожиданно для всех займет первенствующее положение. Каждый его шаг давно рассматривался именно под этим углом будущей узурпации трона; немало масла подлила в тлевший огонек интриги и известная телеграмма Николая Николаевича, в которой он, благодаря за поздравления с днем ангела, на первом месте поставил рабочих… Лишенная ума Александра Федоровна, вся ушедшая в болезненный разврат, и боящаяся потерять свое небольшое влияние Мария Федоровна, очень не любящая великую княгиню Анастасию Николаевну, не поняли, что великий князь из всего их дома единственный принципиальный и глубокий монархист, который именно поэтому никогда не займет трона незаконным образом. Тупоумный Горемыкин психологом не был, а логикой также никогда не отличался.

Кстати, приведу телеграмму, отправленную Николаем Николаевичем наследнику 30 июля 1915 г.: «От всего сердца и всей души поздравляю с днем рождения. Горячо молю Бога ниспослать на тебя великие радости. Дядя Николаша».

► По проекту главнокомандующего Северо-Западным фронтом Эверта из многочисленного состава безоружных людей в пехоте создаются особые гренадерские взводы с саперным инструментом и ручными гранатами. До сих пор все эти безоружные болтались в обозах и только увеличивали их беспорядочность и малую подвижность.

► Генерал Безобразов скоро получит командование над образуемыми 1-ми 2-м гвардейскими корпусами. Николаю Николаевичу надо было удалить его от командования одним корпусом, чтобы царь дал два… Алексеев возражал, но был убит великолепной царской характеристикой: «Ну что вы, Михаил Васильевич! Он такой милый и такой веселый рассказчик и анекдотист!»

► Жилинский все еще здесь, получает от Алексеева всякие сведения и наставления. Он многого не понимает, и его просто насвистывают, как военно-дипломатического скворца. Воображаю, что он там натворит, если только ему дадут большую самостоятельность.

13-е, воскресенье

Приезжал командир л. – гв. Семеновского полка генерал-майор Пороховщиков; так, бесцветность.

► Назимов был очарован приемом Алексеева и говорил, что всюду и везде будет твердить о том, что здесь у нас атмосфера совсем другая, чем была прежде.

► Князя Трубецкого и генерала В.А. Орановского, которые командуют большими конными отрядами, в армии называют «истребителями пехоты», но не неприятельской, а своей собственной, с ними действующей. Лестная репутация…

► Для устройства помещения под Бюро печати мне пришлось иметь дело с комендантом главной квартиры жандармским генерал-майором Саханским и… «агентом» Краюшкиным, который состоит еще и в должности вахтера комендантского управления и, по выражению Саханского, одновременно «наблюдает и приобретает». Саханский молод, любезен, но очень мало развит.

► 15 октября будет призвано под ружье 400 000 человек.

1 декабря будет призвано под ружье 600 000 человек.

1 января 1916 г. будет призвано под ружье 400 000 человек.

1 февраля будет призвано под ружье 700 000 человек.

► Представитель итальянской военной миссии Марсенго приходил узнать у Носкова о роли генерала Борисова – она для них все еще непонятна. Разъяснили. Сербский представитель полковник Леонткиевич глуповат. Вчера хотели поместить в «сообщении» сведения о действиях сербской армии, но, посоветовавшись с ним, решили запросить их правительство, что и сделано. Ждем ответа.

► Французский представитель Д’Амад опять поехал на наш фронт, а потом через Архангельск на французском крейсере едет домой. С ним «ловчится» (армейское выражение) ехать Жилинский.

14-е, понедельник

Жилинский получил большой пакет всяких инструкций и сведений, который с важностью носит сегодня целый день при себе. Завтра он едет. Надоела эта фигура.

► Сегодня начальник штаба положил резолюцию на приведенном мною докладе Пустовойтенко о нашем Бюро: «Согласен. При дальнейшем развитии и ознакомлении с личностями работающих корреспондентов можно разрешить и поездки на фронты».

► В управлении Генерального штаба Ю.Н. Данилов был душителем всего живого, человеком, развратившим все около себя. Отсюда и такой состав его сотрудников в управлении генерал-квартирмейстера.

► Сегодня долго беседовали с Пустовойтенко. Чего не знает этот человек!

► На фронт к Алексееву приезжало еще больше народу, чем здесь, ищущего мест и повышений, потому что все назначения делаются по представлению главнокомандующих фронтами, но часто ничего не получали и уезжали, скрипя зубами.

Уже в Ставку к Алексееву приезжал князь Енгалычев, бывший варшавский генерал-губернатор, просить места «не меньше» начальника штаба фронта. Когда ему сказали, что эти места несвободны, он нашелся: «Так прогоните кого-нибудь, ну, хоть Бонч-Бруевича. Государь обещал поговорить об этом с Рузским…» Объяснили, что так не делается.

Когда он ушел, Алексеев его обругал. Этот молодец-князь все еще получает жалованье по прежней должности (а за ним – и все подчиненные) и даже выпросил себе 6500 р. на представительство в 1916 г…

► Воейков был недоволен назначением Пустовойтенко; они хотели провести кого-нибудь из своих. Пустовойтенко как-то сказал ему, что не дорожит этим постом, знает, что Алексеева и его прогонят, что ничего не ищет и совершенно удовлетворится дивизией, о которой и мечтает. Он хочет послужить еще два года и затем выйти в отставку, чтобы пожить еще для себя, то есть сделать то, чего не мог сделать раньше.

► При докладе начальника штаба о том, что такой-то начальник испортил боевое дело или обнаружил свою преступную нераспорядительность и пр., когда, казалось бы, надо было возмутиться, царь выслушивает все совершенно спокойно, как будто осенью говориться о пошедшем дожде.

► Скажу о С.М. Крупине. До войны он был прапорщиком кавалерийского запаса и служил чиновником особых поручений при смоленском губернаторе Кобеко, живя в Смоленске и часто наезжая в имение в Рославльском уезде, принадлежащее его родителям. Это – молодой человек, очень прямой и честный, получивший образование в Лицее, сохраняющий внешний лоск, но не зараженный фанфаронством и самомнением. Он давно знаком с семьей Алексеева и друг его сына. Алексеев держал его при себе на фронте, перевел и сюда. Фактически Крупин исполняет обязанности адъютанта по очереди с графом Капнистом, гуляет с Алексеевым после завтрака, пьет у него днем чай и т. п. Человек провел меньше года в боевом строю, но производит впечатление знающего кавалерийского офицера. Он как-то сразу понравился мне, и симпатия наша, по-видимому, взаимна. По нему видно, что сделала эта война. По его собственным словам, до войны он был настоящим чиновником, националистом, человеком, не особенно глубоко задумывавшимся над условиями русской жизни. Теперь он понял, что общество и правительство – два полюса, что в новейшей истории России был единственный момент, когда умное правительство, сохраняя свое внешнее достоинство, могло подать руку народу и создать страну, подобной которой не было бы в мире. Этого сделано не было, все упущено, правительство без созидающей власти, без творческой программы, но с большой злой волей; революция совершенно неизбежна, но она будет дика, стихийна, безуспешна, и мы снова будем жить по-свински. Во всем этом он признался мне, видя, что до известной степени я могу разделить его мысли, иначе, однако, представляя себе революцию: она создаст настоящую жизнь, пройдя тяжелый путь болезненного процесса… Да, и таких Крупиных теперь десятки тысяч. Он говорит, что сам знает многих, уму и сердцу которых ничего не сказал 1905 г., но все сказали 1914 и 1915 гг… Страшно думать о будущем, но и приятно, что можно его ждать.

► Сегодня написал Д.И. Багалею, харьковскому профессору и городскому голове, чтобы он помог нам войти в сношения с редакцией «Южного края». Я считаю совершенно необходимым привлечь в наше Бюро либеральных представителей Харькова, Киева и Одессы, а Носков очень боится большого числа корреспондентов, и потому решено пока ограничиться Харьковом, который, по его мнению, представляет из себя значительно больший центр, чем другие. Выбор газеты сделан им, несмотря на мои протесты.

► Отказали редакции нотовичевского «Петроградского курьера» в присылке сюда корреспондента. Решено пока не выходить за пределы больших газет.

► Натянули нос военному обозревателю «Русского инвалида» полковнику Клерже за включение в «обзоры» сведений, которые именно у него-то, в официальном источнике, и неуместны.

► Японский и черногорский военные представители, оба генералы, только что вернувшиеся с фронта, по словам сопровождавшего их графа Замойского, ходили в атаку вместе с нашими войсками и вообще держали себя очень храбро, за что и получили по Владимиру на шею.

► На телеграмму от 9 октября Рузскому сообщено, что больше ему ничего дано быть не может. Отсюда его сегодняшнее распоряжение по войскам, обороняющим Ригу – Двинск:

«По уведомлению начальника штаба Верховного, на дальнейшее усиление Северный фронт рассчитывать не может. Необходимо собственными силами наилучшим образом выполнить поставленную нам государем императором задачу. Обстановка не позволяет, до укомплектования армий всем необходимым, задаваться планом общего наступления армиями фронта. До этого времени предписываю принять все меры к удержанию занимаемых позиций, предпринимая частичные активные действия, где нужно, для занятия более выгодного положения, и вообще при каждом удобном для сего случае. Для сего необходимо образовать в каждом участке боевого расположения достаточные резервы, а также и армейские резервы с целью нанесения коротких ударов для занятия выгодных в интересах обороны участков или с целью своевременной поддержки атакованных противником участков нашего расположения. Первую из этих задач надо выполнить по основательно выработанному плану. В частности, при разработке этих планов обращаю внимание:

В V армии на необходимость коротких ударов в районе Двинского плацдарма для постепенного расширения его и для занятия более выгодного расположения впереди ныне занимаемого, на необходимость также выработать меры воспрепятствования попыткам противника переправиться через Двину между Якобштадтским и Двинским плацдармами; расположенная здесь конница, поддержанная пехотными частями, приданными к ней, должна дать первый отпор противнику до подхода резерва, который должен быстро передвигаться к угрожаемым пунктам.

В XII армии необходимо обратить внимание на расширение Рижского плацдарма на тех же основаниях, как и Двинского плацдарма, обратив в этом отношении особое внимание на район около Икскюль; короткие удары должны быть направлены в сторону железной дорога Митава – Крейцбург, дабы немцы не могли ею пользоваться как линией подвоза боевых и продовольственных запасов, а также войск и артиллерии, в целях переброски их вдоль фронта своего расположения. Ожидаю от командующих армиями представления мне разработанных планов действий на вышеуказанных основаниях».

15-е, четверг

В 12 ч дня приехал царь с Александрой Федоровной, наследником и тремя дочерьми. Выйдя из автомобиля у губернаторского дома, наследник скатал снежок и побежал в прихожую – запустить кому-нибудь из своих за шиворот.

► Командир корпуса генерал Владимир Александрович Ирманов прислал начальнику штаба проект: невзирая на некомплект, послать в Болгарию десантом 24 корпуса и все уничтожить… Так они, крупные начальники, прошедшие кампании 1877–1878, 1900–1901 и 1904–1905 гг., понимают обстановку!.. А бедный Алексеев не знает, можно ли свободно располагать хотя бы двумя корпусами.

► Ординарец Верховного корнет граф Адам Станиславович Замойский исполняет довольно низменные обязанности, часами находясь на площадке в том же выжидательном положении, что и дворцовая полиция.

► Положение сербской армии становится очень критическим. Расположение ее противника на сегодня – см. схему.

► Почти в самом начале войны немецкая печать уверенным тоном заявляла, конечно не без надежды быть прочтенной в России, что война требует не только геройства воинов и талантов руководителей, но и граждан – устроителей мирной жизни. Она предрекла нам то, в чем Россия уже имела мужество сознаться и что случилось на деле: Россия будет иметь все у себя дома и нуждаться во всем этом каждый день и в каждом углу. Немецкая печать хорошо знала, что мы не готовы к мобилизации нашей промышленности, знала, что мы не готовы к мобилизации своих путей сообщения. Так и случилось.

Народ знает все это по своему домашнему хозяйству, он страдает от недостатка в обиходе самых насущных продуктов вроде муки, сахара, соли и т. п. Люди не столь широкой массы, но стоящие у русла производительных сил России знают еще и многое другое.

Известно, что берлинская биржа совершенно игнорирует теперь массу наших коммерческих и промышленных предприятий, еще так недавно привлекавших ее постоянное внимание. Известно зато и другое: она высоко котирует некоторые наши предприятия, и в том числе акции товарищества Нобель. Знатоки финансов утверждают, что такая котировка может служить бесспорным признаком заинтересованности в этих предприятиях немецких финансистов.

Министр торговли и промышленности принял своевременно меры, чтобы русская нефть не поднималась чрезмерно в своей цене. Баку ответил на это распоряжение видимой покорностью: пуд нефти на месте стоит только 42 коп.

Но перевозкой нефти по Волге занимаются сами же нефтяники – товарищества Нобель, «Мазут» и Черноморско-Каспийское. Доставка нефти удорожилась на 400–500 % и, например, в Нижнем Новгороде, вместо прежних 12 коп. с пуда, теперь поднялась до 70 коп. Таким образом, в Нижнем Новгороде нефть стоит уже не 56–55 коп., а 1 р. 12 коп.

Требование министра торговли соблюдено так же точно и неуклонно, как петроградские дровяники не смели ослушаться таксы градоначальника. Потребитель нефти познакомился с фрахтом, потребитель дров – с содержателями ломового извоза.

Земства озабочены сейчас созданием возможности изготовить к лету 1916 г. нужный запас полевых кос и ничего не могут сделать за отсутствием в Центральной России чугуна, так мощно прослаивающего уральский район.

Россия вступает, пока не очень остро и не для всех заметно, в железный голод. Чугун на Урале стоит без движения, обычное добывание его значительно сократилось. А ведь это всегда значит, что и старое железо стоит в таком же количестве без употребления: в новый хороший продукт оно идет вполовину с новым чугуном.

Благодаря этому возможны такие факты, что, например, пуд подковочных гвоздей стоит теперь 40 рублей, а еще недавно цена его не превышала 3 р. 50 коп. Недаром ковка лошади стоит теперь вместо 1 р. 75 коп. – 5 р. 50 коп. или 6 р. (Петроград, Москва). Гвозди эти и теперь, в сущности, не стоят дороже, но немногие заводы, делающие этот, казалось бы, простой, а на самом деле очень капризный продукт, знают, как мало их осталось для торгового рынка – все остальное закуплено в производстве казной для военных надобностей.

Недавно нашумевшая история с лопатами, прославившая имя г. Сироткина, получает еще более пикантный характер, если знать, что один из заводов Нижегородской губ. предлагал изготовить лопаты по 45 коп., вместо 75, не скрывая большой еще выгоды и при такой цене, но… получил отказ.

В промышленных кругах называют имена фабрикантов и заводчиков, получивших за год войны, при неувеличившемся производстве, в пять – восемь раз большую против обычного прибыль. А уж о таких, которые могли увеличить производство, и говорить нечего. Называют фабрикантов, поднявших цены на прежде, до войны изготовленный товар, считавшийся подлежащим бухгалтерскому списыванию в убыток, на 300–400 %…

И эти самые Минины 1915 г. несут «на алтарь отечества» сотые части своих лихвенных прибылей, выражая свои высокие чувства суммами вроде 32 351 рубля, где самое отсутствие круглых цифр надо понимать как сбор всего своего достояния…

Кстати, надо отметить явление, совершенно ускользающее от внимания общества: промышленные синдикаты, немало повинные в мирное время, показали себя неизмеримо выше выступивших из них, под разными предлогами, отдельных предприятий; я знаю много случаев, когда синдикаты категорически воспрещали своим членам неестественно поднимать цены и твердо держатся прежних цен с надбавкой лишь 10–15 %.

В Сибири стоят овес, рожь, масло и многое другое.

На 1 октября под жилье беженцев было занято 120 000 товарных вагонов.

На каждой сколько-нибудь значительной станции стоят неделями порожние товарные составы.

Города, не исключая Петрограда и Москвы, не могут добиться подвоза съестных продуктов.

Широкое русское общество и тем более народ с каждым днем все острее и острее ощущают полную дезорганизацию в ведомстве путей сообщения. Они знают, что Россия богата всем: что в ней есть все, притом в громадном изобилии; они знают, что постепенное материальное разорение растет; они же понимают, что истинная любовь к родине сейчас обязывает к молчаливому перенесению тяжелых материальных невзгод… Они все это знают и, сколько могут, молчат, но – будем говорить правду до возможного конца – они начинают страшиться одной действительно страшной мысли, понимая, как она ужасна для родины.

Мысль эта уже созревает, она близка к претворению в сознании и тем болезненнее в нем нарождается. Нашим врагам она является хотя и невооруженным, но верным и чрезвычайно сильным союзником. Велико преступление перед родиной людей, которые заставят ее стремиться к возможно скорому приближению конца народной войны, – ведь эти мерзавцы знали бы и раньше позорный конец, если бы хотели знать и не хотели спекулировать.

Но люди, дела которых я представил здесь лишь в беглом перечне, думают другое. Для них война выгодна, она рождает не только героев, но эксплуататоров; она создает богатства, которые оплачиваются кровью воинов и слезами мирных обывателей. Однако, боясь за свое будущее, они и сами готовы отречься от этого завета и толкают страну на пагубный шаг. Вот эти-то воротилы жизни, закупившие сотни людей, всегда будут страшиться конца войны, – им надо быть оборонцами до безумия, до полного потопа в нищете.

Преступление министров и окружающих их негодяев страшно, им всем – виселица на Марсовом поле.

16-е, пятница

Весь наш штаб снимался группой с царем и наследником. Сегодня я мог близко рассмотреть их обоих и долго наблюдать. Царь некрасив, цвет бороды и усов желто-табачный, крестьянский, нос толстый, глаза каменные. Наследник – очень женственный лицом, довольно красивый мальчик, походка его с заметным припадением на одну ногу; он все время молчал. После фотографирования царь пошел принять доклад от Алексеева, а Воейков – к нам в комнату. Он просил допустить в Бюро печати представителя «Петроградского курьера», издаваемого Николаем Александровичем Нотовичем. Когда последний просил его вообще о покровительстве возникающей газете, Воейков спросил его: «А мне что будет? Какая гарантия, что я что-нибудь от этого выиграю? Напишите о том, что мне надо, – о „Куваке“, и я пойму, что вы не будете травить меня в компании с „Новым временем“…»

Вообще, взгляд дворцового коменданта на прессу очень нагл: «Все это без исключения мерзавцы, кто больше, кто меньше, и никому нельзя верить, пока не получишь печатную черным по белому гарантию, после которой обратный поворот уже менее возможен». Выступающее против «Куваки» «Новое время» он характеризует как газету, которая подрывает законность власти государя… Да уж подлинно: Суворины не знают, на какую ногу припадают. Если бы мы захотели пустить в Бюро их корреспондента, то он не пустил бы или потребовал бы, чтобы сначала газета напечатала статью, в которой все, прежде сказанное о «Куваке», было бы опровергнуто…

Воейковское определение наших администраторов: «Гучков в корню, Поливанов и Барк на пристяжке; что первый хочет, то последние и делают. Когда пристяжные на всем галопе сломают шею, коренник подхватит других. Эти люди сейчас делают то, о чем мечтали большевики и меньшевики…» Какое глубокое понимание общественной группировки!

«Я, знаете, большой психолог; я всегда и каждому могу сказать такое, после чего человек поймет, что меня не проведешь, нет! Я давно занимаюсь психологией, и прав генерал Газенкампф, который говорил, что вся разница между умным и дураком состоит в том, что дурак повторит глупость, а умный не повторит…»

Такой разговор мы с Носковым выдерживали молча, иначе нельзя, надо вести политику для спасения своего нового дела, к которому сей лакей-психолог начинает очень присматриваться, заподозревая Алексеева в каких-то кознях против двора и царя.

► Приехали в Бюро первые корреспонденты: Константин Маркович Соломонов (псевдоним К. Шумский) и Григорий Григорьевич Перетц (псевдоним Г. П.).

Первый – отставной подполковник, носит форму офицера действительной службы, как имеющий золотое оружие за Порт-Артур; усики в унтер-офицерскую стрелку, сальная улыбочка; говорит очень авторитетно и сам смеется, что ежедневно должен писать две статьи – для утреннего и вечернего выпусков «Биржевки». Малый ловкий, умело учел момент, а статьи печет как блины.

Перетц – полковник военно-юридического ведомства в отставке, ходит в штатском, – сотрудник «Речи».

Оба поначалу довольны. Что будет дальше?

► Послали телеграмму начальнику Генерального штаба, чтобы сообщил, откуда Клерже взял сведения, использованные в № 226 и 229 «Русского инвалида». Он опять пишет о том, о чем писать нельзя и что неверно, а публика, видя это в официальном органе, конечно, придает значение. С этим органом Военного министерства и раньше были неприятные столкновения. В июле 1915 г. между Янушкевичем и Беляевым шла переписка о несуразностях в обзорах «Инвалида», составлявшихся тогда редактором полковником Анатолием Дмитриевичем Шеманским. Он был отставлен и смещен на должность помощника редактора, редактором же назначен генерал Алексей Иванович Звонников, председатель Петроградской военно-цензурной комиссии. Но Шеманский не внял этой мере и не унимался. Тогда военный министр Поливанов решил вовсе прекратить обзоры впредь до приискания более подходящего лица. Этим последним и явился теперь полковник Клерже.

► Прибывший сюда командир л. – гв. Уланского его величества полка Павел Александрович Офросимов завтракал сегодня с нами полковником, а обедал уже генерал-майором свиты, – царь произвел его лично.

► Какой-то тенью ходит симпатичный Генерального штаба генерал-майор Евгений Андреевич Искрицкий, состоящий для поручений при начальнике штаба.

► Сегодня я перевез Бюро печати из здания штаба в духовную семинарию и сам переехал из грязного «Метрополя». Моя квартира там же, в двух особых комнатах. Завтра начинается работа.

Вот уже который день в телеграммах с фронта констатируют, в сущности, переход противника к положению, которое так понятно для всех формулируется словами «без перемен». «Без перемен» и на нашем фронте. Можно надеяться, что пройдет еще несколько дней, максимум недели две, – и мы станем свидетелями начала периода той тишины, которая так продолжительно отмечалась в свое время в полосе франко-германского фронта.

Не буду анализировать существо причин этого «без перемен», не буду гадать, кто и когда создаст повод заговорить о той или другой степени активности. Здесь это «без перемен» заставляет задумываться с другой стороны.

Родина напрягала свои нервы, свои силы и свою бодрящую нервность в течение пятнадцати месяцев. Нервы поистрепались, силы поизносились, но их много – и еще как много! – в потенциале русской мощной души; бодрое настроение имеет шансы на возрастание.

И однако, не знаю, как другим, но мне делается жутко, да, именно жутко.

Русский человек не в состоянии слишком долго поддерживать в себе то или другое настроение, сказывающееся в подъеме или упадке нервной чувствительности. Это – и наш плюс, и наш минус в одно и то же время. Когда мы непосредственно не видим всех ужасов войны; когда мы начинаем видеть меньше раненых, – когда списки убитых уже не так многочисленны, а нужда в сестрах милосердия и санитарных поездах слабеет, – когда, словом, мы можем, хоть немного, «отдохнуть» от пережитых ужасов, зная, конечно, что волна их, и не одна еще, впереди, – мы инстинктивно, в силу именно своей русской природы, проявляем меньшую нервность творчества, меньшую энергию в самоотверженной работе, меньшую, наконец, щедрость в отчуждении от себя материальных благ.

Между тем долг каждого русского, больше или меньше затронутого настоящей войной, – использовать наступающий сравнительный нервный покой на наибольшую продуктивность личной и общественной работы по содействию армии.

И прилив пожертвований для улучшения и расширения довольствия армии теплой одеждой, санитарной помощью и т. п., и участие личным трудом, и напряжение общественной, не говоря уже о промышленной, деятельности – все это должно быть развито и ведено с крайним напряжением энергии, с полной безостановочностью в эксплуатировании всех наших сил и средств.

Настанет время, когда все сделанное в полосу затишья пойдет в дело, и тогда мы все с гордостью скажем: тыл работал, когда армия так или иначе отдыхала.

И вот хочется крикнуть: «Не складывайте рук, работайте во всю ширь, враг не дремлет, не отдыхает, он умело пользуется каждой минутой затишья и непрерывно, всесторонне и активно заботится о своей армии!»

С радостью нужно признаться, что этот призыв не может быть обращен ко всему русскому обществу, нет, он адресован только к тем, кто очень устал, кто много переиспытал, кто очень уж многое отдал… А с каким бы невыразимым чувством радости встречена была бы мною весть о прекращении войны! Ясно, что наши шансы на победу очень слабы, а на разорение – уже все налицо.

17-е, суббота

Быв на днях на Юго-Западном фронте, царь и наследник находились в 3–4 верстах от передовых линий, видя около себя артиллерийский огонь противника. Иванов просил разрешить наградить наследника Георгиевской медалью. Сегодня мальчик пришел с отцом на доклад Алексеева и, как рядовой, получил в его присутствии медаль. Очень довольный, он в восторге побежал домой, ну а царю – развлечение в его ничегонеделании.

► Дежурный по управлению полковник Корсун рассказывал, что сегодня за завтраком великий князь Дмитрий Павлович наводил серебряной тарелкой зайчиков на сидевших за столом великих княжон и других. Все принимали это молча, наследник очень смеялся, а японский военный представитель (все они едят у государя) отвечал зайчиками же своей тарелки и делал это очень оживленно. После завтрака, когда царь и его жена обходили присутствующих, наследник нетерпеливо повторял: «Мама, пойдем» – и тянул ее к себе в комнату.

► Курьезную иллюстрацию русской бюрократической жизни нарисовал генерал Борисов. Садится писарь с машинкой на площади у Александровской колонны и пишет во все военные учреждения: «Сего числа я сел у колонны». Получив такой входящий, все учреждения выпускают по исходящему с запросом, зачем сел такой-то и почему он уведомил об этом. При массе полученных входящих писарь просит уже дать ему помощника для подшивки бумаг, отвечает всем, что все будет сообщено дополнительно, и т. д. Опять получает запросы: предполагается ли своевременное оповещение в скором времени?.. Снова отвечает, прося уже второго помощника. Словом, скоро писарю прибавляют нескольких писарей с машинками, дают помещение, а года через три строят каменный дом для создавшегося таким образом нового департамента.

► Сегодня Бюро печати начало функционировать. Корреспонденты работали; я уже просматривал их писания с точки зрения весьма неопределенной и увилистой военной цензуры Носкова. Дикое ощущение для историка общей российской цензуры, но его выкупает цель учреждения и обстановка войны.

18-е, воскресенье

Вчера царь приказал генерал-лейтенанту барону Юлию Эдуардовичу фон-дер-Роопу осмотреть дороги «для выяснения причин неправильного движения и способов их устранения, согласовав на месте все необходимые распоряжения с подлежащими управлениями железных дорог». Сюда вошли участки дорог: Риго-Орловской, Либаво-Роменской, Полесских, Николаевской, Московско-Виндаво-Рыбинской, Московско-Киево-Воронежской, Рязанско-Уральской, Александровской, Сызрано-Вяземской и Московско-Курской. Ясно, что положение Рухлова пошатнулось.

► Для угрозы Балканскому театру и одновременно на случай присоединения Румынии к нашим союзникам в районе Бессарабии сосредоточивается VII армия, задачи которой пока точно мне неизвестны; состав ее значительно обновлен и пополнен.

► Телеграмма начальника штаба Юго-Западного фронта генерала Саввича командующим VIII и IX армиями от 17 октября:

«Государь император повелел из состава войск фронта назначить бригаду конницы, начав немедленно посадку по подводе к избранным станциям и направляя эту бригаду в район Бендер, откуда дальнейшее назначение будет указано своевременно. Бригаде придать конную батарею. Перевозку производить, используя возможно полнее ныне существующие средства железных дорог. Главнокомандующий приказал назначить 2-ю отдельную Донскую казачью бригаду из состава VIII армии и 21-ю Донскую казачью батарею из состава Терской казачьей дивизии IX армии. О времени прибытия к станциям посадки донести».

Телеграмма Эверта начальнику штаба от 17 октября:

«Предназначаю 2-й армейский корпус в составе: 26-й и 43-й пехотных дивизий, 2-го мортирного артиллерийского дивизиона,

4-го саперного батальона, 31-го Донского казачьего полка и 27-й отдельной Донской казачьей сотни. Состав дивизий, по сведениям на 12 октября, 10 933 вооруженных, 1350 безоружных и 61 пулемет (в обеих), более точные сведения дополнительно. Прошу сообщить, требуется ли посадка 2-го корпуса вслед за строевыми частями

5-го Кавказского корпуса с их полковым и дивизионным обозом или же после полной погрузки 5-го Кавказского корпуса со всеми его обозами. Гвардейский корпус оставляю на занимаемых местах и выдвижение его к югу считаю нежелательным. Ввиду же ослабления X армии в резерве за ней временно задержку 3-ю гвардейскую дивизию».

Телеграмма генерал-квартирмейстера Западного фронта генерала Лебедева штабу VII армии:

«Сообщаю боевой численный состав частей, отправляемых с Западного фронта в Одесский округ: 1) 3-я Туркестанская стрелковая бригада: 99 офицеров пехоты, 2890 штыков, 10 пулеметов и 8 легких орудий; 2) 16-й армейский корпус: 41-я дивизия – 9 батальонов, 161 офицер пехоты, 4919 штыков, 24 пулемета и 33 легких орудия; 47-я дивизия – 8 батальонов, 157 офицеров пехоты, 5026 штыков, 19 пулеметов и 32 легких орудия; 2-й дивизион 5-й тяжелой артиллерийской бригады – 12 тяжелых орудий, и 16-й мортирный дивизион – 12 гаубиц; 3) 5-й Кавказский корпус: 2-я Финляндская дивизия – 8 батальонов, 117 офицеров пехоты, 5834 штыка, 27 пулеметов и 15 легких орудий; 4-я Финляндская дивизия – 6 батальонов, 122 офицера пехоты, 5619 штыков, 35 пулеметов и 11 легких орудий, и 3-й Туркестанский артиллерийский дивизион – 12 легких орудий; 30-й мортирный дивизион – 12 гаубиц; Сводная казачья бригада – 12 сотен, 30 офицеров, 1098 шашек; 4) 2-й армейский корпус: 26-я дивизия – 7 батальонов, 139 офицеров пехоты, 6532 штыка, 38 пулеметов, 28 орудий; 43-я дивизия – 11 батальонов, 158 офицеров пехоты, 6140 штыков, 20 пулеметов и 34 легких орудия, 2-й мортирный дивизион – 12 гаубиц».

19-е, понедельник

Поливанов, приезжая в Ставку, был у Алексеева; они в хороших отношениях; да и все министры, приезжая, бывают у начальника штаба; каждому из них, помимо разнообразного дела, хочется увидеть человека, который играет такую большую роль.

► Сегодня Воейков долго развивал теорию, как нам держать в руках корреспондентов. Например, через месяц надо инсценировать приход к ним околоточного с требованием немедленно выехать из Могилева. Они, конечно, прибегут в Бюро; мы скажем Воейкову, а он милостиво оставит их в покое, – вот они и будут дорожить своим положением… и, пожалуй, окажут поддержку «Куваке», как думает ее ловкий хозяин.

► Вчера начальник штаба написал «Главнонаблюдающему за физическим развитием народонаселения Российской империи»:

«Ознакомившись с высочайше одобренным всеподданнейшим вашим докладом по вопросу о мобилизации спорта, я, со своей стороны, могу только еще раз, в дополнение моего всеподданнейшего доклада 12 сентября сего года № 4422, подтвердить крайнюю необходимость всех мер, ведущих к развитию допризывной подготовки мужского населения России. Следующим шагом должна быть общеобязательность допризывной подготовки. Всякая организация, увеличивающая число инструкторов, облегчающих трудную работу запасных батальонов, может быть только приветствуема, как существенно усиливающая боевую готовность наших армий».

► Когда вчера царская семья садилась в автомобиль, чтобы ехать на вокзал, наследник все вертелся снаружи и шалил; когда влезала Ольга Александровна, он шутя ткнул ее кулаком в задние мягкие части…

► Командующий V армией генерал Павел Адамович Плеве полез 18-го на немцев под Двинском; Эверт поставил его в известность о своем отрицательном отношении к такой затее, справедливо на этот раз указывая, что результатов ждать нечего. Потом Плеве его разубедил. Чем-то кончится эта операция?

Телеграмма Эверта начальнику штаба 17 октября:

«Генерал Плеве предполагает 18 октября перейти в наступление для оттеснения немцев от Двинска. Генерал Литвинов приказал группе генерала Жилинского⁶ также перейти в наступление в связи с V армией и овладеть районом Ниткелишки, Шилнишки, Ужвертыни, озеро Дрисвяты. Не препятствуя этому распоряжению генерала Литвинова, считаю необходимым высказать следующие соображения. Ведущие наступление на Двинск немцы достаточно сильны, чтобы выдержать натиск ослабленных войск V армии вместе с группой генерала Жилинского. Неоднократный опыт показал, что частные переходы в наступление без должной подготовки и сбора превосходных сил приводят лишь к бесплодным жертвам людьми и трате снарядов. Если даже допустить, что намеченная атака будет вначале иметь успех, то, во всяком случае, на развитие его сил не хватит, и приобретенное небольшое пространство не улучшит нашего положения настолько, чтобы окупить потраченные на него силы. По этим соображениям, а также имея в виду, что главную задачу настоящего времени составляет восстановление наших сил и средств, я полагал бы более целесообразным отказаться от намеченного наступления. Если же положение V армии требует оттеснения противника во что бы то ни стало, то для этого необходимо собрать для удара свежие силы, например подвести в район генерала Жилинского гвардию в составе 3½ дивизии, 78-ю дивизию и 1–2 дивизии от V армии, подтянуть туда сильную артиллерию и этой группой, почти армией, нанести удар в связи с наступлением V армии».

Телеграмма начальника штаба V армии генерала Миллера генерал-квартирмейстеру Северного фронта Бонч-Бруевичу 17 октября:

«Завтра, 18 октября, части Двинской группы V армии, а также 4-й и 14-й корпуса перейдут в наступление с целью разбить противника, расположенного перед Двинской укрепленной позицией, и отбросить его от Двинска. Для главного удара в направлении между озерами Свентен и Ильзен назначаются 21-й корпус в полном составе, два полка 53-й пехотной дивизии и 1-я кавалерийская дивизия; артиллерия для подготовки атаки – 80 легких, 23 тяжелых орудия и 10 гаубиц – установлена: пристрелка батарей произведена сегодня. 4-й и 14-й корпуса будут атаковать на фронте Ниткелишки – Ф. Грезенталь в связи с левым флангом 23-го корпуса; на остальную часть 23-го корпуса, а также 19-й и 29-й корпуса возложена пассивная задача удерживать занимаемые позиции и содействовать атакующим частям артиллерийским огнем и поисками разведчиков».

Телеграмма генерала Одишелидзе генералу В.М. Жилинскому 17 октября:

«Генерал Плеве считает, что успех наступления завтра, 18 октября, во многом зависит от решительности наступления войск, подчиненных генералу Жилинскому, во фланг и, по возможности, в тыл немцам, стоящим против Двинской позиции. Командующий армией требует от вас особенной решительности действий и напоминает вам важность задачи, которая выпадает в предстоящих боях на войска вашей группы».

► В Яссах 16 октября было тайное совещание городского магистрата; решено предложить городские помещения под русские лазареты… Ясно, что лукавые румыны пойдут с нами в самый последний момент.

► Генерал-лейтенант Муррей, начальник приехавшей сюда на днях особой английской военной миссии, имеет лицо умного человека и удивительно штатскую наружность, по виду это – что-то ужасно невоенное. Алексеев с ним очень почтителен и любезен, но искренно, не так, как с Жилинским. Цель миссии – ознакомление с размерами и силами русской армии и устройством ее тыла.

20-е, вторник

Третьего дня председатель Государственной думы Родзянко прислал Алексееву печатную копию обращения некоего Арди о том, чтобы распространить среди болгар в десятках миллионов краткое, но сильное воззвание, для чего прибегнуть к помощи французских летчиков. «Спешите, спешите, пока не задушена Сербия!» – заканчивает свое обращение Арди. Начальник штаба написал: «Мысль правильная, хотя на богатые результаты рассчитывать нельзя. Прошу разработать порядок осуществления». Генерал-квартирмейстер запросил мнение командующего VII армией.

21-е, среда

Великий князь Борис Владимирович, устроивший себе через мать место походного атамана при царе, отнятое для него у войскового наказного атамана казачьего войска Василия Ивановича Покотило, назначенного 8 марта 1915 г., явился недавно к Алексееву и заявил, что царь приказал отпускать ему на представительство 25 000 рублей в год. Алексеев спросил у царя, – оказалось, ничего подобного. Конечно, теперь это – враг… Ну и семейка.

► Генерал Борисов, человек очень властолюбивый в смысле влияния на стоящих на виду людей, в последнее время в несколько колких отношениях с Алексеевым, который не дал ему возможности простирать далеко свое влияние на ход здешних дел. Он слишком заметно для всех влиял на Алексеева на Северо-Западном фронте, и потому последний, перейдя сюда, решил отбросить это влияние, ставившее его иногда в очень неудобное положение; помогла еще и жена, которая боится, что влияние Борисова будет создавать мужу неприятности с царем. В результате Борисов сразу был отдален; так, он хотел жить рядом с комнатами Алексеева, а пришлось поселиться рядом с Пустовойтенко; утром он пил чай с Пустовойтенко, но все добивался пить кофе с Алексеевым; наконец последний сказал Пустовойтенко: «Ничего с ним не поделаешь, – говорит, что не может не пить кофе; ну, пусть приходит ко мне». А Борисов, не зная об этом разговоре, уверяет Пустовойтенко, что начальник штаба просил его бывать по утрам… Все эти мелочи мало кто знает и замечает, но Борисов остро и больно чувствует охлаждение, никуда не показывается и никого не видит.

► Полковники Генерального штаба нашего отделения Скалой и Базаров не берут полков, которые им предлагали уже несколько раз, как самым старшим в нашем управлении. Обвинять их, именно их двоих, было бы, однако, несправедливо: оба совершенно незнакомы с строевой службой, потому что все время были вне ее. Виноваты те устроители русской армии, которые создали тысячи таких невоенных военных, и те, которые не могут понять, что такие люди не должны быть привлекаемы в строй во время войны, когда поздно учиться на чужой крови.

► Корнет Н.М. Алексеев имел разговор с Пустовойтенко, который, по совету Борисова и Носкова, решил сам переговорить с ним. Пустовойтенко убеждал молодого человека выйти из строя, чтобы успокоить отца, который нервничает и тем иногда, может быть, портит дело государственной важности. Он все выслушал, очень достойно заявил, что из строя не уйдет, и вчера же отправился в свой полк.

► Непонятная слабость великого князя Николая Николаевича, начальник военных сообщений Ронжин искусственно раздул свое управление, преобразованное теперь в главное управление военных сообщений; он получил помощника в лице генерал-майора Николая Михайловича Тихменова, сотню чиновников и т. д.; оклады громадные, словом, помпа полная, а дело все-таки не двинется, потому что в основе сконструировано глупо и кабинетно.

► Бюро наше не скоро наладится, благодаря Носкову, который идет уж очень ощупью и с излишней осторожностью и боязливостью. Пустовойтенко сам уже заметил это и хочет, чтобы как-нибудь начальник штаба поговорил прямо со мной; конечно, это было бы полезно. Разумеется, и в конструкции Бюро есть существенные дефекты: боязнь печати, как таковой, непонимание права страны знать в значительной мере истину положения и неумение поставить Бюро вполне искренно; выделение крайней левой печати вовсе за пределы общения с нею – еще более горшая ошибка, но этого здесь уж просто некому усвоить, даже и с поправками, оговорками и т. п.

► Помощник нашего журналиста поручик Николай Иванович Давыдов женат на родной сестре жены Алексеева. Человек очень скромный, он никогда не говорит об этом и вообще держит себя относительно товарищей отлично и корректно. Он написал много стихотворений из военной жизни и одно дал мне на просмотр. Я посоветовал исправить размер и отдать в печать, – очень недурно.

► Шумский – типичный газетчик нашей пореформенной эпохи, когда идеи стали дешевы, а информация, сенсация и наглое, но авторитетное невежество заполонили прессу. Это – фокусник-китаец, который как-то на моих глазах в Екатеринославе тянул изо рта бесконечную телеграфную ленту, тянул, тянул и напутал такие ее клубы, что заполнил всю громадную сцену городского театра… Так пишет Шумский, типичный водолей, сдабривающий свою воду таким количеством просто выдуманных цифр, соотношений, «фактов», «законов стратегии» и т. п., что назавтра сам верит, как Хлестаков, в свои 30 000 стратегических доказательств. Промышленник от начала до конца, человек вполне стоящий, по нашим временам, своего министерского оклада. Данное ему конфиденциально, сказанное только для его личного сведения – все идет в дело…

Перетц пока вполне корректен, добросовестно относится к своим обязанностям, но, по-видимому, под влиянием нужды часто в одной и той же статье повторяет одни и те же длинные слова… Он печатает свои «обзоры» и в «Дружеских речах» Бафталовского…

Корреспондент «Русских ведомостей» Николай Андреевич Панкратов, чистый человек, мало понимающий военное дело, очень тоскует в вовсе для него непривычной обстановке.

Константин Владимирович Орлов от «Русского слова» – ремесленник, редакционный газетчик, человек, прошедший огонь, воду и медные трубы, но сохранивший живую душу, которую так мало ценят у Сытина, что, в противоположность Суворину, даже и не покупают.

► Комендант Ковенской крепости генерал Владимир Николаевич Григорьев отдачей под суд обязан Алексееву.

► Замечательно, что и наша и германская главные квартиры одновременно создают Бюро печати; мой проект, как оказывается, почти полностью осуществлен немцами, но с той их грубостью и прямолинейностью, которые делают их бюро властным и давящим всю печать.

► В организации штаба до Алексеева и Пустовойтенко царил ужасный хаос, не велось даже журналов для записи всех бумаг и телеграмм, а записывалось только то, что поступало до 9 ч вечера… На Северо-Западном фронте они застали те же порядки. Однако и теперь, как при Данилове, нет людей, назначенных ведать сколько-нибудь самостоятельно тем или другим делом; все получают только поручения и состоят именно делопроизводителями. Благодаря этой системе ни один вопрос не получает быстрой и основательной разработки или даже подготовки; Пустовойтенко самому думать некогда; дела об одном и том же предмете часто поручаются разным лицам (например, иностранные корреспонденты и у Ассановича и у Базарова). При этом соседство кабинета Пустовойтенко с одной стороны через дверь с Борисовым, с другой – через тонкую переборку с Носковым многим затыкает рот, и важные вопросы остаются невыясненными. Как только кто-нибудь начинает какой-нибудь серьезный доклад, оба соседа, особенно Носков, ревниво оберегающий генерал-квартирмейстера от всех наших полковников, сейчас же появляются в кабинете… Сплошь да рядом я заставал Носкова сидящим у своего стола и напряженно слушавшим, что говорится у Пустовойтенко, взятого им под гнетущую опеку.

► Пользующийся расположением царя генерал Дмитрий Григорьевич Щербачев получает, вместо своей XI, VII армию, как более значительную по размеру и получившую более серьезные задачи. Царь хотел назначить его в августе генерал-квартирмейстером Ставки, но, по настоянию Алексеева, назначил Пустовойтенко.

► Н.И. Иванов начинает терять все свои симпатичные стороны и обращается в дипломата, притворяющегося мужичком. Он так дорожит сохранением своего положения, что уж совсем перестал рисковать, без чего боевого фронта вести нельзя.

► Приказ по штабу Верховного главнокомандующего 21 октября: «Государю императору благоугодно было осчастливить меня сего числа телеграммой следующего содержания:

«Благодарю вас и всех чинов моего штаба за молитвы, благопожелания и за готовность служить и впредь, не щадя сил и здоровья. Передайте вашим сотрудникам, что я глубоко ценю их ревностное служение в нынешнюю небывалую войну. До скорого свидания. Николай».

Телеграмма эта явилась ответом на посланную мною всеподданнейшую телеграмму следующего содержания:

«Государю императору. Сегодня, в высокоторжественный день восшествия вашего императорского величества на всероссийский престол, чины штаба вашего величества, вознося Господу Богу горячие молитвы о даровании здравия и многолетия вашему величеству, ее величеству государыне императрице и его императорскому высочеству наследнику цесаревичу, всеподданнейше повергают к стопам вашего императорского величества их верноподданнические поздравления и заверения работать, не щадя сил и здоровья, на благо вашего величества и Родины. Генерал от инфантерии Алексеев».

22-е, четверг

Телеграмма генерала Александра Ивановича Литвинова по I армии: «Приказываю: завтра, 23 октября, генералу Жилинскому продолжать наступление, дабы решительными и полными напряжения действиями содействовать развитию успеха, достигнутого войсками Двинской группы V армии, и сломить сопротивление упорного, но уже сильно поколебленного неприятеля. Наступление вести в тесной связи с войсками V армии. Остальным корпусам армии выполнять прежние задачи».

Телеграмма генерала Плеве командирам корпусов V армии:

«Приказываю: завтра, 23 октября, Двинской группе V армии и войскам, подчиненным генералу Жилинскому, продолжать выполнение поставленных им задач. Ожидаю от войск полного напряжения энергии для того, чтобы развить завтра достигнутый успех и окончательно сломить сопротивление упорного, но уже сильно поколебленного врага».

► Телеграмма генерал-квартирмейстера Юго-Западного фронта Дитерихса Пустовойтенко:

«Число и организация партизанских отрядов указаны в телеграмме начальника штаба фронта от 28 августа № 1768 на имя генерала Алексеева. Ввиду плохого знания чинами туземной конной дивизии местного языка в Полесье сформированный из состава этой дивизии партизанский отряд расформирован, почему в настоящее время имеется всего 11 партизанских отрядов. Присвоение означенным отрядам определенных штатов представляется нежелательным: кратковременный опыт действия этих отрядов выяснил необходимость постоянного видоизменения их состава; условия местности и обстановки заставляют действовать то исключительно конных, то исключительно пеших, то тех и других вместе; в партии и отряды выделяются соответствующие лучшие офицеры и нижние чины; присвоение определенных штатов не отвечало бы идее организации партизанских отрядах, делая их как бы регулярною частью».

► Мне поручено Пустовойтенко оценить значение рукописи «Существует ли русская опасность», присланной начальником штаба инженером путей сообщений Николаем Борисовичем Емельяновым. Резолюция Алексеева на объяснительной записке автора: «Брошюру изучить. Готов дать средства для отпечатания на шведском языке и широкого распространения, если она может рассеять страх опасения шведов в отношении России».

В мае 1915 г. Ставка издала на шведском языке брошюру «Svar på» «Ett varnin gsord» af Sven Hedin. Ryssalard framträngande t ill Atlanten och de Rysk-Svenska relationernas framtid», Ingeniör Nicolaj Emeljanoff, 1915 (Ответ на «Слово предостережения» Свена Гедина), в количестве 30 000 экземпляров. Теперь автор написал вторую, по-моему совершенно ненужную; написана она очень хлестко, но без серьезных данных, а в отношении Финляндии и вовсе неблагоприятно. Я так и высказался в своей записке генерал-квартирмейстеру.

► В апреле 1915 г., по повелению Верховного, штабом VI армии была напечатана на средства военного фонда брошюра «Кайзер без маски» и вскоре после того переведена на шведский и французский языки. Этим же летом Военный совет, по представлению отдела по устройству и службе войск управления Генерального штаба, отпустил известному издателю В.А. Березовскому 1000 р. на издание на немецком языке «Воюющей Германии», которую имелось в виду распространить продажей в нейтральных государствах. Позже Ставка уведомила Березовского, что брошюра будет разбросана в Германии. К сентябрю 1915 г. было отпечатано 11 000 экз.

► Шумский показывал мне доверенность американского оружейного завода А. Вейса на имя его и какого-то «князя Михаила Михайловича» (кажется, грязного афериста Андроникова) на принятие ими от русского правительства заказа на ружья. Это дело провалилось, потому что теперь, после поездки министра финансов Барка, все заказы пойдут в Англию, а до того дело тянулось. Шумский очень жалеет, что сорвался хороший куш за такую «литературную» комиссию…

► Встретил того Владимира Михайловича Черемисинова, ныне полковника, с которым в 1895 г. мы поручиками держали в Москве предварительные экзамены для поступления в Академию Генерального штаба. Вспомнили гостиницу «Брест», где жили вместе пять дней. Я не мог тогда вынести атмосферы, созданной съехавшимися будущими «моментами»; мне были глубоко противны их разговоры о личной карьере, о баллах, их подсиживания друг друга во время диктовок и сочинений и т. п.; я как-то вдруг прозрел тогда и, несмотря на прекрасные баллы, полученные мною на первых трех экзаменах, решил бежать из этого омута, экстренно подал рапорт и вернулся в полк. Велико было удивление полковых товарищей, а я сам был рад, как удачно бежавший от степного пожара. Начальник штаба VII армии генерал Головин привез его сюда, как будущего помощника генерал-квартирмейстера VII армии.

► Очень приятное впечатление производит главный интендант генерал Дмитрий Савельевич Шуваев.

► Какая везде и во всем стройная система лжи! И как она постигается в своем центре – в штабах больших единиц. Все, положительно все основано на лжи. Лжет начальник отряда, когда доносит, что с боем взял такой-то населенный пункт, – он был очищен неприятелем еще за двое суток раньше и взят без всякого сопротивления, а стреляли только для вида, чтобы написать об этом и не получить подвоха от артиллерии… Лжет генерал, когда сообщает о подвиге в своем присутствии рядового Иванова, беззаветно храбро бросившегося в немецкий окоп и там заколовшего с десяток немцев, – генерал не был на месте, но тонкое указание на свое присутствие на передовых позициях уже гарантирует ему боевую награду, как находившемуся у окопов неприятеля… Лжет захвативший 1000 пленных, а фактически сдавший всего 500, – 500 недостающих не были и взяты, а показываются как убитые во время сражения при неизбежной суматохе… Лжет тот, кто трижды в течение двух суток сообщает о постепенном взятии такой-то позиции, желая этим обратить внимание на трудность своего положения и на свою решимость и твердость, – позиция была взята сразу, хотя, может быть, и не без некоторого сопротивления… Лжет тот строевой начальник, который представляет штабного офицера за отличие при передаче приказания или при выработке плана атаки, – надо помочь штабному, чтобы заручиться его помощью по проведению своей собственной награды… Словом, все систематически врет… И все это знают, многие осуждают, некоторые смеются и сами врут… Нескончаемая цепь лжи и подлости! Не врет только рядовой Иванов – тот делает свое дело молча и никому не доносит о своих подвигах, а они громадны, сказочны, потрясающе безумны в этом хаосе неустройства, голода, босоножия, болезней.

Такое тяжелое обвинение, конечно, надо подтвердить документами. Вот их несколько из сотен мне известных.

«Часто получаю, – писал командующий IV армией Эверт в приказе от 10 июля 1915 г., – преувеличенные сведения о силах противника и интенсивности боя. Такие донесения дают совершенно неправильное представление об обстановке и могут повлечь за собой несоответственные распоряжения. Было, например, донесение о наступлении значительных сил противника на якобы открытый фланг корпуса; в действительности оказалось, что никакого наступления не было, и это сведение получено от проезжающего казака».

Приказ не подействовал – сделали вид, что не поняли его. Эверт пишет другой (24 июля 1915 г.):

«Последнее время замечается частное повторение выражений „яростные атаки“, „адские атаки“, „адский огонь“ и т. п., между тем как в результате были случаи, когда одна-две роты отбивали эти атаки одним огнем. Такие выражения излишне затемняют обстановку. Мужественная стойкость наших войск не нуждается в сгущении красок; между тем все эти выражения заполняют телеграммы, делают их многословными и перегружают телеграф, на что уже обращалось внимание».

Человек правды, Алексеев писал в приказе по Северо-Западному фронту 27 июня 1915 г.: «В войсковых донесениях очень часто умалчивается о потерях, понесенных во время боев в людях, и особенно в материальной части. Иногда говорится, что „потери выясняются“, но только в виде исключения я получал результаты этого выяснения. И только спустя месяц, даже более, из требовательных ведомостей, отправляемых начальникам снабжений, приходится уяснять размер утраты, иногда трудно объяснимой. Требую, чтобы в будущем от меня не были скрываемы потери. Неудачи всегда возможны, и, если часть честно выполнила свой долг, потеря в людях и утрата материальной части не могут лечь на нее пятном. Зная истинное состояние части, можно составить своевременно соображение о пополнении. Рассчитываю, что более не повторятся случаи умолчания о потерях и утратах от начальников, на обязанности и ответственности которых лежит решение вопросов о боевом применении частей. В основе отношений должна быть положена полная откровенность частей и полная осведомленность начальников».

► Сегодня у нас было совещание с начальниками цензурных отделений трех фронтовых штабов о том, какие сведения печатать во фронтовых и армейских периодических изданиях, как их передавать сюда, не давать помимо Ставки петроградскому телеграфному агентству и пр. Сумбурный, развинченный Носков поразил всех своей бестолочью, полной неосведомленностью и явным непониманием цели организованного им самим совещания. Во всяком случае, эта беседа дала мне еще очень ценные новые сведения. Везде видна полная неорганизованность, как будто вся армия живет первый месяц. Нигде ни в чем нет устройства, никакой взаимной работы. Как пример укажу лишь на одно. «Боевые эпизоды» в газетах Юго-Западного и Западного фронтов излагаются так, что при сопоставлении двух-трех номеров каждой из них с другой делается ясен стык фронтов; а так как это, конечно, самое слабое место, то немец туда и бьет. Начальникам цензурных отделений все это известно, они сами и рассказывают, но и из них никто до сих пор не догадался сговориться с редакцией газеты соседнего фронта и нарочно печатать у себя некоторые эпизоды соседнего фронта, чтобы сбить с толку противника. А между тем из беседы видишь, что бывшие у нас на совещании подполковники Смирнов, Терехов и Сахаров и подпоручик Дашкевич – еще лучшие офицеры, не погрязшие в тине. План издания фронтовых и армейских газет точно так же не выработан; на Юго-Западном фронте «Армейский вестник» издается более года, а еще теперь штаб никак не может решить, для какого, собственно, читателя он печатается… Это видно и из каждого номера.

► С принятием Алексеевым нашего штаба началась реорганизация работы штабов вообще. Для иллюстрации приведу телеграмму Пустовойтенко генерал-квартирмейстеру Западного фронта от 9 сентября: «По соображениям оперативного характера, начальник штаба Верховного нашел нужным повременить с оглаской в печати данных о боевых действиях в районе верхней Вилии, исключив таковые из сообщения для печати 8 сентября. Между тем эти данные появились в обзоре „Нашего вестника“ 7 сентября, а оттуда проникли в другие газеты. В том же обзоре есть выражения и фразы, слишком неосторожные при известной близости этой газеты к первоисточникам, как, например: „Немцы против Якобштадта пассивны, продолжают укреплять свои позиции; на линии Ворняны— Сморгонь развивается встречное сопротивление“. Во избежание дальнейших несогласованностей начальник штаба приказал, чтобы в печатных изданиях штаба фронта помещались лишь данные из сообщений штаба Верховного, без всяких толкований к ним. Мелкие эпизоды и подробности могут быть печатаемы, строго, однако, сообразуясь с духом и сущностью сообщений штаба Верховного».

23-е, пятница

Сегодня наше продолжавшееся совещание было посвящено вопросу о военной цензуре на театре военных действий. Здесь хаос и неурядица прямо потрясающи! Все приехавшие единогласно констатировали, что совершенно не понимают своей задачи и вместе с тем лишены всякого надлежащего руководительства.

► Граф Д.А. Олсуфьев присылает начальнику штаба Юго-Западного фронта Саввичу воззвание правых организаций, прося оказать содействие через цензоров к напечатанию; правый Саввич возвращает его, говоря, что не знает теперь ни левых, ни правых. Губернаторы, начальник Главного управления по делам печати и многие другие предписывают военным цензорам всякие стеснения, ежедневно отменяют закон и пр. Начальники цензоров, бывшие у нас, сразу согласились со мной, что гражданские власти явно прячутся за их спину в массе своих беззаконий, и потому вполне одобрили мою мысль организовать при Ставке центральный по управлению военной цензурой орган, который точно проводил бы закон о военной цензуре, но ничего больше, не входя ни в какие политические соображения.

► О генерале Михаиле Дмитриевиче Бонч-Бруевиче рассказывают как о человеке совершенно невоспитанном, крикуне, дерзком, не пользующемся репутацией умного человека. Начальник штаба Западного фронта Михаил Федорович Квецинский – молодец, человек с инициативой и очень вдумчивый.

► Подполковник Сахаров хвалит Щербачева, говорит, что он из тех немногих, которые и сейчас еще готовы идти вперед; было время, когда его XI армия очень растянулась и ей угрожал прорыв; Щербачев стоял, стоял на позициях, наконец донес: «Не имея сил стоять, вынужден атаковать». Сегодня Щербачев был у нас на завтраке – худой, выше среднего роста, скромный.

► Второй день корреспонденты (Шумский уехал на Северный фронт) сидят почти без материала; Носков в своей бездельной суете и интригах не успевает подумать о них, а мою помощь в приготовлении достаточного материала как-то систематически устраняет. Человек постепенных мер, он совершенно не склонен делать что-нибудь решительно и до конца, он все понемножку, – ну, и материал хочет давать им понемножку. Ругаюсь я с ним целыми днями, говорю, что так делать нельзя, что если ему все еще неясен общий план нашей работы, то не надо было и приглашать людей, давая редакциям обещания, и пр.; говорю, что нельзя прятать по-страусовски свою голову от немецкого шпионажа, не желая обнаружить существование Бюро тем, чтобы не разрешать представленным у нас четырем газетам одновременно говорить об одних и тех же фактах, если сами корреспонденты ничего не имеют против такого совпадения их сообщений, совершенно к тому же отказываясь делить их между собою или получать разное поодиночке, в каких-то «полусекретных» беседах. Носков твердит свое: «Нельзя в видах военных обнаруживать одновременное снабжение нескольких газет одним и тем же материалом». Потом он сразу же переходит в тон начальника и говорит, что этот вопрос решен им без каких бы то ни было уступок корресподентам. Вместе с тем его уже «утомляет» чтение их корреспонденций, занимающее у меня, а значит, и у него не более… часа в сутки. Он нервничает и ничего не додумывает до конца. Причина ясна: он весь ушел в личное дело. Он сознался мне, что хочет спихнуть полковника Скалона с занимаемого им места генерала для делопроизводства и поручений при генерал-квартирмейстере и сесть на него, чтобы больше получать и увеличить таким образом свою пенсию, теперь определяемую для него, если бы оказалось нужным, из оклада 100 р. в месяц, получаемого им в мирное время в качестве преподавателя военного училища. (Весь гонорар его по преподаванию был до 500 р. в месяц; а это только штатный.) Вот это-то спихивание и заставляет его ежедневно лакейски ходить с Пустовойтенко в кинематограф от 8½ до 10½ вечера, а днем от 2½ до 4½ гулять с ним или с Алексеевым и затем в течение дня несколько раз ловить время, чтобы забежать к Пустовойтенко и убеждать его, что на месте штаб-офицера для делопроизводства и поручений, на котором ему приходится дежурить по управлению и не иметь в своем распоряжении офицеров Генерального штаба (Скалой не дежурит и имеет таких офицеров), он не в состоянии, по неимению времени, вести Бюро печати как следует… Все это меня возмущает до крайности. Как сметь говорить такие вещи, имея свободными 23 часа в сутки… Видит все это и Пустовойтенко, от которого я слышу о Носкове самые нелестные отзывы.

С сегодняшнего прочтения ставлю на одобренных Носковым корреспонденциях и статьях штемпель:

«Штаб Верховного главнокомандующего препятствий к печатанию этой статьи не встречает. «__»__________191_ г.

Генерального штаба полковник».

На более решительное одобрение Носков не пошел. Вообще, все боятся обнаруживать Бюро. Скромный аншлаг о нем продержался на дверях во дворе семинарии только… три дня: Воейков не очень-то одобряет…

Сегодня корреспонденты так были обескуражены неожиданным предложением Носкова последовать примеру Шумского и поехать на фронты или в… Петроград, что решили выяснить свое положение вообще. После ухода Носкова они обратились ко мне за советом, говоря, что думали написать ему коллективное письмо, но отложили эту мысль до переговоров со мной.

Мне ценно доверие, которое я заслужил своим вниманием к их профессиональным интересам и сообщением им целого ряда таких сведений, которые крайне важны и сами по себе, и для последующей их здесь сознательной работы. Я посоветовал приготовить тезисы для беседы и пригласил Носкова в Бюро, куда он и пришел в 11 ч вечера из… кинематографа. Как я и думал, увидев, что эти люди не будут долго молчать, он сразу же струсил. Уполномоченный ими Перетц говорил спокойно, и в конце концов Носкову были поставлены «пожелания»: 1) осведомлять их ежедневно, и не на лету в столовую собрания, о ходе событий, подробно комментируя «сообщение» штаба; 2) давать материал для очерков операций, уже отошедших в прошлое, и 3) не предлагать им уезжать, так как в свободе своего передвижения они и не сомневались… Он говорил много, эти разговоры – просто болезнь его, но обещал все исполнить.

► Пользуюсь «сводками сведений о противнике» на 21 октября, присланными из штабов фронтов.

Северный фронт. Против него расположена неманская армия Белова (почему-то фронт везде пишет «Белов») в составе 149–171 батарей и 95 эскадронов; из них около 53–57 батарей и 23 эскадрона стоят от Рижского залива до п. Сетнен и около 96—114 батарей и 72 эскадрона от п. Сетнена до оз. Дрисвяты; штаб Белова в Шавли, причем ближе к озеру расположены дивизии Бекмана и Ценгера.

Западный фронт. От оз. Дрисвяты до оз. Нарочь стоит 10-я германская армия (72 батальона и 71 эскадрон); от оз. Нарочь до Вселюба 8-я германская армия (126–147 батальонов); от Вселюба до оз. Выгоновского 9-я германская армия (116–117 батальонов и 24 эскадрона); от оз. Выгоковского до Любашева армейская группа Гейдельброка (31 батальон и 24 эскадрона); от Любашева до железной дороги Ковель – Сарны части 4-й австрийской армии Пухало (17–29 батальонов и 72 эскадрона).

Юго-Западный фронт. От железной дороги Ковель – Сарны до Нового Почаева 190–200 батальонов, от Нового Почаева до Подгайца 115 батальонов, от Подгайца до Черновиц 125–130 батальонов и 80 эскадронов; между всеми этими австрийскими войсками кое-где вкраплены германские части.

Высшее командование немецкими армиями распределено так: от Рижского залива до Вселюба – фронт Гинденбурга, от Вселюба до Любашева – фронт принца Леопольда Баварского, от Любашева до Черновиц – фронт Линзигена.

24-е, суббота

К.В. Орлов сегодня уехал в Москву, поняв, что ему, репортеру, у нас дела гораздо меньше, чем обозревателю военных событий «Русского слова» Михайловскому, который, однако, сюда не приедет. Панкратов написал о своем сомнении в редакцию. То и другое, конечно, правильно.

Орлов рассказывал, что Дорошевич за последние годы держит себя вдали от сотрудников, но их материальные интересы всегда отстаивает перед Сытиным, который его побаивается, и притом его одного. Никакой единоличный редактор в «Русском слове» невозможен, потому что с каждым приездом Дорошевича в Москву он должен будет стушевываться: Дорошевич не терпит ничьего мнения и всех заставляет делать все по-своему.

«Волшебник» наживает большие деньги не только потому, что, получая от Москвы крупные суммы, сам расплачивается со всеми неизвестными Москве петроградскими сотрудниками, но и потому, что имеет еще всякие другие ресурсы, неизбежные при малой разборчивости популярной газеты. В делах «политики» он вообще ведет дело так, что Москва вполне в его руках, и, уйди он сегодня, завтра газета надолго останется без «большой политики».

► Начальник штаба III армии писал 21 октября начальнику штаба Западного фронта, что при опросе в плену наших нижних чинов они очень охотно рассказывают немцам все, что знают «о недостатке снарядов, о месте, где обучались, и т. д.». «У многих нет сознания позорности плена, и по пути в места постоянного содержания редко у кого возникает желание бежать; наиболее пассивным элементом являются ратники старших возрастов, которые открыто говорят: «Слава богу, что попались в плен, теперь останемся живы». На предложение бежать из сотни находится один, и то после долгих уговоров и доказательств о том, что безразлично, умирать ли от голода или от неприятельской пули. Пользуясь отсутствием патриотизма и сознанием долга у наших солдат, германцы и австрийцы широко комплектуют пленными свои тыловые учреждения. Многие из бежавших из плена показали, что видели обозы от 200 до 300 повозок, где исключительно были наши пленные; для присмотра за ними назначалось по одному германцу на 10–15 человек… Все этапы, хлебопекарни, кухни, как полевые, так и местные, обслуживаются нашими пленными. Доходит до того, что немцы переодевают наших пленных, ездящих при полевых походных кухнях и обозах, в германскую форму, на что те безропотно соглашаются».

Больно приводить эту бумагу; но одна правда должна руководить мною. Зло сознанное – уже половина зла. Да, сдача была, и иногда позорная, не имевшая никаких извинений для армии в целом. Приведу несколько документов из прошлого.

В конфискованном военной цензурой письме из 3-го парка I гренадерской парковой артиллерийской бригады от 3 ноября 1914 г. находим: «Киевский полк отличается бегством, иногда без серьезного повода; соседние полки просили даже заменить Киевский полк другим, так как они таким поведением открывают фланг соседей. А надо просто убрать командира полковника Веревкина, фаворита начальства».

В письме неизвестного от того же дня: «Я поднялся из окопа, и моим глазам представилась невероятная картина: роты справа и слева, подняв белые флаги, сдаются немцам. Нечто невероятное! Из другого полка, сидящего рядом с нами, также попало в плен 8 рот».

Из письма служащего в 5-й Сибирском мортирном дивизионе на имя Н.Н. Ч.: «Потери у нас громадные. 14-я Сибирская дивизия в составе 16 000 человек ввязалась в бой 2 ноября 1914 г., 11-го в ней было 2500. 13-я Сибирская вступила в бой 2 ноября, 16-го в ней оказалось, вместо 64 рот, всего 3 роты; некоторые роты состоят всего из 15 человек. Почти одна треть сдалась в плен. Идет усиленный обстрел пулеметами, много убитых. Вдруг какой-то подлец кричит: „Что же, ребята, нас на убой сюда привели, что ли? Сдадимся в плен! “, и моментально чуть ли не целый батальон насадил на штыки платки и выставил их вверх из-за бруствера».

Из приказа по IV армии от 21 ноября 1914 г: «Мною усматривается из полученных донесений слишком большое количество без вести пропавших нижних чинов, из числа которых большая часть, несомненно, попавших в плен. Приказываю произвести и впредь производить в полках строжайшие расследования об обстоятельствах, при которых могли иметь место подобные недопустимые случаи, и по данным расследований составлять списки всех нижних чинов, сдавшихся, не использовав всех средств к сопротивлению, до штыков включительно, для предания их, по окончании войны, суду по законам военного времени. Копии списков препровождать в штаб армии для надлежащего направления, в случае если по возвращении из плена эти нижние чины не попадут в свои части, а также сообщать на родину о позорном поведении не исполнивших свой долг перед царем и родиной».

Из приказа по II армии от 19 декабря 1914 г.: «Стойкость, мужество и геройская храбрость русского воина была всем известна с самых древних времен, и имя русского чтилось и уважалось даже нашими врагами. За полтораста лет до этой войны мы также дрались с немцами, но тогда о сдаче не было речи, напротив, немецкий король говорил тогда: „Русского солдата мало убить, надо еще повалить“. Такова была русская стойкость. К великому стыду, теперь замечается, что в эту войну русские сдаются в плен. Неужто мы, сыновья и внуки героев, дошли до того, что, забыв присягу, забыв позор, который пленные приносят своему полку, армии, родной матери, святой Руси, измалодушествовались до страха перед врагом? Не может этого быть! И этого нет: главная масса армии – честные солдаты, и они свято несут свой долг перед родиной. Попадаются же только отдельные трусы, забывающие, что они носят честное русское имя, и позорящие его. Не будет же им ни пощады, ни милости! Предписываю начальствующим лицам разъяснить всем чинам армии смысл статьи 248 кн. XXII Свода военных постановлений. Предписываю подтвердить им, что все, сдавшиеся в плен, какого бы они ни были чина и звания, будут по окончании войны преданы суду и с ними будет поступлено так, как велит закон. Требую, сверх того, чтобы о всяком сдавшемся в плен было объявлено в приказе по части с изложением обстоятельств этого тяжкого преступления – это упростит впоследствии разбор их дела на суде. О сдавшихся в плен немедленно сообщать на родину, чтобы знали родные о позорном их поступке и чтобы выдача пособия семействам сдавшихся была бы немедленно прекращена. Приказываю также: всякому начальнику, усмотревшему сдачу наших войск, не ожидая никаких указаний, немедленно открывать по сдающимся огонь орудийный, пулеметный и ружейный».

Через полгода Смирнов дает новый секретный приказ II армии (4 июня 1915 г.):

«Величайший позор, несмываемое пятно, гнуснейшее предательство, перед которым блекнут самые низкие, чудовищные преступления, это – измена отчизне.

Солдат – защитник Престола и Родины.

Солдат – мощь и гордость отчизны.

Кто из нас, от первого генерала и до последнего рядового, смеет даже мыслить о бегстве перед врагом, уступая ему наши цветущие поля и города с родным, близким нам населением?

Какой честный воин может дойти до низкого, гнусного малодушия и добровольно сдаться в плен, имея еще силы сражаться?

Ни одной минуты мы не можем, не должны забывать, что наше малодушие есть гибель для святой, для единственной по глубине и силе материнского чувства матушки-России.

В настоящей войне с вековым врагом славянства – с немцами, мы защищаем самое великое, что только когда-либо могли защищать, – честь и целость Великой России.

А тех позорных сынов России, наших недостойных братьев, кто, постыдно малодушествуя, положит перед подлым врагом оружие и сделает попытку сдаться в плен или бежать, я, с болью в сердце за этих неразумных, безбожных изменников, приказываю немедленно расстреливать, не давая осуществиться их гнусному замыслу; пусть твердо помнят, что испугаешься вражеской пули – получишь свою, а когда, раненный пулей своих, не успеешь добежать до неприятеля или когда после войны, по обмене пленных, вновь попадешь к нам, то будешь расстрелян, потому что подлых трусов, низких тунеядцев, дошедших до предательства родины, во славу же родины надлежит уничтожать.

Объявить, что мира без обмена пленных не будет, как не будет его без окончательной победы над врагом, а потому пусть знают все, что безнаказанно изменить долгу присяги никому не удастся.

Предписываю вести строгий учет всем сдавшимся в плен и безотлагательно отдавать в приказе о предании их военно-полевому суду, дабы судить их немедленно по вступлении на родную землю, которую они предали и на которой поэтому они жить не должны.

Приказ сей прочесть во всех ротах, батареях, сотнях и отдельных командах с подробным разъяснением и приложить специальное старание, дабы смыслом его особенно прониклись ратники ополчения, поступившие в ряды армии».

21 января 1915 г. главнокомандующий Северо-Западным фронтом Рузский, идеал начальника штаба: «К прискорбию, случаи добровольной сдачи в плен среди нижних чинов были и бывают, причем не только партиями, как сообщаете вы, но даже целыми ротами. На это явление уже давно обращено внимание, и предписано было объявить всем, что такие воинские чины по окончании войны будут преданы военному суду; кроме того, о сдавшихся добровольно в плен сообщается, если это оказывается возможным, на их родину. Указания Верховного главнокомандующего будут вновь подтверждены. Хотя после принятых мер число случаев добровольной сдачи в плен значительно уменьшилось, и были даже примеры, когда пытавшиеся сдаться расстреливались своими же в спину, но тем не менее случаи эти будут повторяться и в будущем, пока не устранится главная причина их – отсутствие офицерского надзора, являющегося следствием крайнего недостатка офицеров. Необходимо принять самые энергичные меры к возвращению вылечившихся офицеров, находящихся ныне во внутренних губерниях России. Об этом я просил уже несколько раз, но офицеров до настоящего времени возвращают очень туго. Войсковые части, случайно узнававшие о своих офицерах, которые, будучи здоровы, медлят возвращением в строй, от себя принимают посильные меры, побуждая к возвращению путем угрозы представлять их в будущем к увольнению без пенсии и мундира».

Приказ по IV армии от 4 июня 1915 г.:

«Одна из женщин-врачей, вернувшаяся из германского плена, привела в своих показаниях случай массовой сдачи в плен нижних чинов одного из полков, главным образом ратников, которые в разговоре с ней объяснили причину сдачи тем, что им „надоело сидеть в окопах и они измучились“. Главнокомандующий, сообщая мне об этом позорном факте, приказал поставить о нем в известность всех войсковых начальников, с тем чтобы они использовали этот случай для своих приказов и соответствующих бесед с нижними чинами.

Пора нам, наконец, откровенно признаться, что рядом с примерами высокого мужества, высокоразвитого чувства долга и самоотверженности замечаются примеры малодушия, отсутствие преданности долгу и любви к Родине, что и сказывается на числе без вести пропавших. Необходимо добиться, во что бы то ни стало развития у нижних чинов сознания, что сдача, до использования всех средств борьбы с противником, представляет с их стороны измену, а наряду с этим необходимо также пресечь возможность сдачи в плен людей с недостаточно развитым чувством долга, укоренив у всех нижних чинов убеждение, что сдающиеся добровольно будут уничтожены огнем собственных пулеметов, ибо к трусам и изменникам другого отношения быть не может. Приведенный выше эпизод имел место не во вверенной мне армии, но и среди частей IV армии случаи преждевременной сдачи также, к сожалению, бывали.

Так, во время майских боев в окрестностях Опатова в одном из полков произошло следующее. Наступавший на неприятельскую укрепленную позицию батальон залег перед проволочными заграждениями в ожидании приближения соседей. Когда выяснилось, что соседи не подойдут, батальону приказано было отходить назад. Но так как отход приходилось совершать под огнем противника, то часть отошла, а часть предпочла, вместо этого, остаться лежать на местах и сдалась в плен неприятелю. Все это произошло на глазах нижних чинов 300-го пехотного Заславского полка, находившихся под начальством штабс-капитанов Ильичевского и Кочкина, которые, будучи возмущены столь очевидным нарушением сдававшимися своего долга, приказали открыть по ним огонь. Штабс-капитанам Ильичевскому и Кочкину, проявившим вполне правильный взгляд на дело и необходимую для данного случая решительность, объявляю от лица службы благодарность. Такими же правильными взглядами, а равно твердостью и решительностью приказываю проникнуться и прочим войсковым начальникам и, отбросив в сторону всякие гуманные соображения, совершенно недопустимые при условиях настоящей войны, безмилосердно расстреливать забывших присягу. Наряду с этим приказываю пользоваться каждым удобным случаем для ознакомления нижних чинов с такими эпизодами из боевой жизни войсковых частей, которые могут послужить примером для остальных.

К числу последних может быть отнесен, например, случай с батальоном 187-го пехотного Аварского полка, который в бою 8 и 9 ноября 1914 г. у с. Льгота Мала и Виклов, действуя под командой полковника Заря и будучи окружен австрийцами, не только не сложил оружия, но перешел в наступление, отбросил неприятеля, взял в плен 27 офицеров, 826 нижних чинов, 8 пулеметов и захватил более 1500 винтовок».

Истинные причины этого позорного и ужасного явления, по моему мнению, не совсем те, на которые указано в приведенных документах.

Все базируется на страшном общем народном недовольстве своей жизнью, на сознании, что все равно никакими жертвами во время войны не купить новой жизни, нового ее строя; в России человек потерял себя и сделался крайним индивидуалистом, не видя ничего от общества и ближних; совершенно атрофировал он в себе сознание связи общего блага с огромным целым, он сознает, что в этом целом им никто не дорожит, что он стоит только в счету вагонов пушечного мяса… Ведь любовь к родине отходит в нашем внутреннем сознании все дальше и у многих миллионов совершенно атрофировалась, заменившись самым свинским эгоизмом. Если бы не это ужасное отмирание высокого чувства, у нас не было бы повального воровства, повального игнорирования общих интересов, повального устройства своих собственных личных благ, чего бы они ни стоили родине.

25-е, воскресенье

► Мнения о Щербачеве различны; Пустовойтенко, Носков и Давыдов отрицательного, Сахаров, Терехов и Крупин положительного. Терехов рассказывает, что Щербачев, будучи начальником Академии Генерального штаба, дал в ней свободу научным течениям, не душа молодое течение, которое отстаивало необходимость отказаться от детального изучения войн Юлия Цезаря и т. п. и обратить особенное внимание на войны 1870–1871, 1877–1878 гг. и Японскую. В числе молодых бунтарей против стратегической схоластики был и Головин, взятый теперь Щербачевым на должность начальника штаба армии, – кстати, она будет расположена около Одессы.

► Пустовойтенко очень хочет придерживаться закона, особенно в назначениях офицеров Генерального штаба, но видит, что вообще в России по этому пути идти не рекомендуется…

► Рузский ведет интригу против Алексеева, пользуясь для этого председателем Государственной думы Родзянко.

Кое-какие меры против интриги Алексеев принял – не знаю только пока, какие именно.

► Резолюция Алексеева на моем заключении о рукописи Емельянова: «Отклонить предложение г-на Емельянова и вернуть ему рукопись. Думаю, что не дело штаба искать подходящее лицо для составления труда, это дело Министерства иностранных дел. Если же будет предложение ценного труда, я готов дать средства на его издание».

Приведу, кстати, письмо какого-то сумасшедшего Вольфрида Унгера к великому князю Николаю Николаевичу от 5 сентября 1915 г. из Сердоболя, написанное на шведском языке вперемежку с английским, и притом довольно безграмотно на обоих. По его мнению, России нужен диктатор, которого он и видит в лице великого князя; против немцев надо использовать все русские войска, а потому следует вывести их из Финляндии и тем показать ей полное свое доверие; надо организовать в Финляндии производство военных предметов, провозгласить автономию страны. «Я хочу сообщить в. и. в. следующее: я люблю только ее королевское высочество принцессу Марию Английскую, и если ее высокие родители, их величества король Георг V и император и королева Мария дадут свое согласие на наш брак, то мы отдадим себя в распоряжение России и Финляндии». «Моя Мария – это победа для Англии, Франции, России, Италии и Бельгии! Ваше и. в., дайте Финляндии автономию под нашим и наших детей управлением на вечные времена, и мы сделаем все, чтобы на деле помочь союзным государствам добиться победы! Дайте мне власть принять меры, которые я признаю возможными в Финляндии, и я клянусь вам в верности как Финляндии, так и нас самих!»

► Носков уехал сегодня в Петроград по своим личным делам. Пользуясь этим, Пустовойтенко приказал мне составить проект доклада начальника штаба государю о том, что надо сделать для печати, чтобы поднять интерес к ней в обществе в области освещения военных событий. Я написал, кончив в 37 г ч ночи:

«Из бесед с разнообразными представителями русского общества за последнее время становится все яснее и яснее, что общество и народ начинают утомляться впечатлениями войны, впадая даже в некоторое к ней равнодушие. Между тем это обстоятельство не может не иметь серьезного значения для армии и для всей страны, так много делающей по собственной инициативе для борьбы с врагом. И утомление и равнодушие нельзя не отнести в значительной степени к малой осведомленности общества и народа в области, естественно, ему очень близкой и родной, – в области войны, ставшей народной и охватившей все классы и сословия империи без исключения.

Единственный широкий и наиболее надежный источник осведомления – печать – лишена возможности, с одной стороны, получать интересные, но совершенно верные сведения, с другой – предавать их гласности. Целым рядом условий печать поставлена в такое положение, при котором она совершенно не имеет возможности удовлетворить запросов общества, вследствие крайней скудости, туманности и неверности даваемых ею сведений и освещения всего относящегося к ходу военных событий. Главная причина такого положения печати – отсутствие необходимого руководительства, а это последнее происходит, в свою очередь, вследствие полного отсутствия какой бы то ни было связи между печатью и единственным компетентным для нея органом – штабом Верховного главнокомандующего.

Развитие и поддержание интереса к войне в обществе и в народе настоятельно побуждают принять возможные меры к тому, чтобы громадная сила печати не оставалась неиспользованной, и притом наиболее интенсивно и широко. Пример наших противников в этом отношении заслуживает серьезного внимания, как давший исключительно благоприятные результаты. Вместо сколько-нибудь правдивых и интересных для страны сведений в населении создается масса всевозможных слухов, часто очень нелепых и далеких от истины, а потому и крайне вредно отзывающихся на интересах армии и упорной борьбе с врагом.

Между тем до настоящего времени русская печать в течение пятнадцати месяцев, независимо от своих направлений, дружно и единодушно призывает общество и народ к борьбе до конца, к бодрости духа и к упорной работе на благо родины.

Для предоставления русской печати нового круга интересных и полезных сведений представляется целесообразным нахождение в месте расположения штаба нескольких корреспондентов наиболее влиятельных столичных и провинциальных газет, руководимых в этом отношении самим штабом.

Насколько выясняется из имеющегося в распоряжении штаба данных, в настоящее время интерес населения к войне мог бы значительно возрасти, если бы было найдено возможным предоставить печати, при основном условии, что все сообщаемое ею должно зависеть каждый раз от соображений военного характера и никоим образом не приносить какого бы то ни было вреда ходу наших военных действий, права помещения следующего рода сведений и материалов:

1. Опровержения лживых и злонамеренных измышлений иностранной печати о русской армии, отношениях к ней населения и т. п.

2. Упоминание в связи в современными событиями имен главнокомандующих армиями фронтов, командующих армиями и командиров корпусов, с приведением в некоторых случаях названия и номеров наиболее отличившихся подчиненных им частей войск, если есть полное убеждение, что эти сведения уже безусловно известны противнику.

3. Биографии и черты из боевой, прошлой и настоящей, жизни командного и руководящего состава нашей армии.

4. Описание подвигов наших многочисленных героев, которые, будучи известными народу, быстро поднимут его настроение и станут близки его сердцу.

5. Более подробные сведения о действиях нашего флота.

6. Сведения о действиях нашего воздушного флота и бронированных автомобилей, особенно интересующие общество.

7. Описание таких наших операций, которые отошли уже в прошлое, но все еще живо интересуют общественное внимание, независимо от своего положительного или отрицательного для нас результата.

8. Ознакомление с лживо составляемыми сообщениями штаба Верховного командования неприятельскими армиями.

9. Биографии и черты из боевой жизни неприятельского командного состава.

10. Указания фамилий неприятельских военачальников.

11. Указания на названия неприятельских частей войск, несущих большие потери от наших боевых действий.

12. Подробности внутреннего быта неприятельских армий.

13. Описание фактов, указывающих на расстройство неприятельских армий.

14. Указания на расстройство в хозяйственной и общественной жизни неприятельских стран.

15. Схемы фронтов расположения противников, обнаруженного в боевых столкновениях, но отнюдь не при разведке.

16. Сведения, которые могли бы поддержать русских людей в мысли, что наша армия хотя и понемногу, но, благодаря народу, снабжается всем тем, чего прежде была временно лишена.

17. Рисунки, чертежи и описания наших ружей, снарядов, орудий, понтонов и т. п., хорошо известных противнику, но совершенно незнакомых очень ими интересующемуся русскому читателю.

18. Ознакомление путем описаний и чертежей с приемами ведения войны (сторожевое охранение, боевая разведка, самоокапывание, служба связи, стрельба и пр.), которые также хорошо известны противнику и также незнакомы и очень интересны для общества и народа.

19. Элементарные сведения из стратегии и тактики, которые облегчили бы читателям сознательное понимание боевой обстановки, помещаемой в ежедневных сообщениях штаба Верховного главнокомандующего.

20. Статьи, в которых авторы, осведомленные о событиях в пределах, допускаемых военными соображениями, имели бы возможность высказывать свои личные мнения о возможном ближайшем будущем и тем создавали бы интерес среди любящих такого рода статьи читателей.

21. Обвинительные акты и приговоры военных судов в отношении всех должностных лиц, о привлечении и осуждении которых в обществе, и особенно в народе, ходят самые темные слухи.

Все эти сведения должны помещаться после одобрения их штабом Верховного и таким образом ни в коем случае не смогут принести вреда армии.

Для осуществления второй задачи – облегчения печати предавать гласности подобного рода сведения и материалы – необходимо коренное исправление особого „Перечня сведений и изображений, касающихся внешней безопасности России и ее военно-морской и сухопутной обороны“, рассмотренного Советом министров 24 июля 1915 г.

Уже 31 июля 1915 г. Верховный главнокомандующий обратил внимание на многочисленные случаи неправильных действий военной цензуры, зачастую допускающей произвол в своих отношениях в печати, и предложил военным цензорам осмотрительно пользоваться статьей 31 „Временного положения о военной цензуре“, предоставляющей цензорам право не допускать в печати сведений, вредных, по мнению самого цензора, для военных интересов, не переходить в произвол и проявлять в отношении печати особенно осторожное обращение (телеграмма начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Янушкевича от 31 июля 1915 г. главнокомандующим армиями фронтов и главнокомандующим и командующим отдельными армиями).

С значительно меньшей строгостью и большей разборчивостью военной цензуре следует относиться к пунктам 2, 3, 14, 19, 20 и 29 названного Перечня и тверже помнить примечание 2 к п. 30».

26-е, понедельник

Пустовойтенко одобрил этот проект, не согласившись только с 15-м пунктом, взятым мною – и притом единственным – из мыслей Носкова.

► Наконец-то вчера царь возложил на себя Георгиевский крест. Подробности получения его расскажу позже, когда сам хорошо узнаю.

Сегодняшняя телеграмма его главнокомандующему Юго-Западным фронтом Иванову: «Сегодня свиты моей генерал-майор князь Барятинский передал мне орден Святого великомученика и победоносца Георгия четвертой степени и просьбу Георгиевской думы Юго-Западного фронта, поддержанную вами, о том, чтобы я возложил его на себя. Несказанно тронутый и обрадованный не заслуженным мною отличием, соглашаюсь носить наш высший боевой орден и от всего сердца благодарю вас, всех георгиевских кавалеров и горячо любимые мною войска за заработанный мне их геройством и высокою доблестью белый крест».

► Наши полковники Генерального штаба получили уже 4-й раз за войну «пособие» в 800 р. При окладе в 800 р. в месяц это – пособие очень существенное. Зачем-то в больших штабах выдают его и в мирное время. Впервые утверждавший такую выдачу Алексеев отказался получить что-нибудь лично, и потому неудобно было получить и Пустовойтенко, и Кондзеровскому, а последний очень прицеливался на солидный куш. Янушкевич – не Алексеев, он не отказывался от пособия и, получая по 5000 р., давал Данилову, Кондзеровскому и Ронжину по 1200 р.

27-е, вторник

Уж который раз Пустовойтенко говорит мне о неприятном влиянии на Алексеева его жены, указывая, что, несмотря на свою близость, он бессилен бороться с ним. Это значит, что делается кое-что такое, чего сам Алексеев, человек излишне мягкий, не сделал бы, а потому вряд ли влияние отрицательное. Влияние Борисова падает очень заметно. Начальник штаба вообще не любит не чувствовать своей самостоятельности.

► Вот история получения царем Георгиевского креста. В день отъезда его отсюда, когда выяснилось, что на Юго-Западном фронте нами занято твердое положение, начальник штаба в своем докладе сказал, что такое командование дает царю право считать себя кавалером Георгия 4-й степени. Неимение им этого единственного ордена, бывшего у отца и деда, всегда было неприятно Николаю, что он очень непрозрачно, и притом несколько раз, давал понять Алексееву. Царь ответил: «Ну, полно! Что вы, зачем?» Иванов как-то узнал об этом (вероятно, через кого-нибудь из придворных), собрал фронтовую Георгиевскую думу, а та, конечно, постановила, и он, как старший из всех кавалеров ордена (2-ю степень имеют он и великий князь Николай Николаевич, получивший ее после него), донес об этом царю. Последний был очень доволен и 25 октября сам телеграфировал об этом оттуда Алексееву.

Вот и льстивое постановление думы, как один из типичных документов нашей военной среды:

«Георгиевская дума Юго-Западного фронта в заседании 21 октября 1915 г. сочла своим священным долгом иметь суждение о высоком значении изложенного в телеграмме Верховной ставки от 16 октября сего года события посещения 12 и 13 октября его императорским величеством и наследником цесаревичем Юго-Западного фронта, при сем Георгиевская дума усмотрела:

что присутствие государя императора на передовых позициях вдохновило войска на новые геройские подвиги и дало им великую силу духа;

что, изъявив желание посетить воинскую часть, находящуюся на боевой линии, и приведя таковое в исполнение, его императорское величество явил пример истинной воинской доблести и самоотвержения;

что, пребывая в местах, неоднократно обстреливаемых неприятельской артиллерией, государь император явно подвергал опасности свою драгоценную жизнь и пренебрегал опасностью в великодушном желании выразить лично войскам свою монаршую благодарность, привет и пожелания дальнейшей боевой славы.

На основании вышеизложенного Георгиевская дума Юго-Западного фронта единогласно постановляет:

повергнуть через старейшего георгиевского кавалера генерал-адъютанта Иванова к стопам государя императора всеподданнейшую просьбу: „Оказать обожающим державного вождя войскам великую милость и радость, соизволив возложить на себя орден Святого великомученика и победоносца Георгия 4-й степени, на основании ст. 7-й статута“».

Председатель – командир 12-го армейского корпуса генерал-лейтенант Каледин.

Состоящий в распоряжении главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Баташев.

Командующий 15-й пехотной дивизией

генерал-майор Ломновский.

Командующий 10-й кавалерийской дивизией

генерал-майор Марков.

Командующий 2-й Заамурской Пограничной дивизией генерал-майор Ступин.

Свиты его величества генерал-майор князь Барятинский.

Генерал-квартирмейстер штаба VIII армии генерал-майор Стогов.

И. д. генерала для поручений при главнокомандующем армиями Юго-Западного фронта полковник Духонин».

Телеграммой на имя царя Иванов просил о награждении наследника серебряной медалью 4-й степени на Георгиевской ленте в память посещения им вечером 12 октября раненых в районе станции Клеван, в сфере дальнего огня неприятельской артиллерии, а также пребывания 13 октября в районе расположения корпусных резервов XI и IX армий. Но это было только оформлением той медали, которую, как я рассказывал, наследник уже носит.

► Закон 5 октября 1915 г. об особых преимуществах для строевых офицерских чинов действующей армии, состоящих в частях армейской пехоты, от начала до конца есть дело рук Алексеева, который говорил, что день 5 октября для него светлый праздник. Это делает ему большую честь; армейская пехота действительно несет на себе три четверти тяжести всей войны, особенно те батальонные и ротные командиры и младшие офицеры, о которых закон, в сущности, и позаботился.

► Автограф адъютанта начальника штаба Верховного главнокомандующего:

«Личный адъютант начальника штаба

Верховного главнокомандующего

27 октября 1915 г. № 41090.

Штабс-капитану Лемке.

С разрешения генерала Борисова покорнейше прошу Вас, господин капитан, соблаговолите наложить на две прилагаемые фотографии разрешительные надписи для напечатания их в приложении „Русского слова“ „Искры“.

Поручик граф Капнист».

Откуда такой громадный исходящий номер? Неужели граф Капнист пишет в день более 1000 бумаг? Нет. Он рассылает тысячи печатных воззваний о присылке подарков для армии, и каждый экземпляр имеет свой №…

► Царь спрашивает иногда у приходящих к его завтраку или обеду такие вещи, что люди теряются в ответах, чтобы не обнаружить незнания. Так, раз он спросил Пустовойтенко, на какую дистанцию стреляют немецкие 42-сантиметровые орудия. «На 15–18 верст…» Адмирал Нилов подбавил: «А под каким углом они стреляют?» – «Не знаю». Возможно, что это была легкая проверка знаний генерал-квартирмейстера. В таком случае он ее не выдержал.

28-е, среда

Прежняя Ставка «играла в войну», как здесь выражаются, живя в вагонах, помещая канцелярии в сараях и прачечных, когда можно было помещаться в удобных домах. Эта театральность – выдумка кабинетного Янушкевича, думавшего, что «походная» обстановка штаба придает ему больший военный характер. А на деле она только вредила ходу занятий и стоила немало денег; специально выстроенные железнодорожные ветки в Барановичах и Могилеве обошлись в несколько сот тысяч рублей; при этом могилевская так и стоит без всякого употребления, потому что решено было занять в городе казенные здания…

► Мой последний доклад о печати начальник штаба вполне одобрил; в субботу приедет царь, в воскресенье он будет ему доложен. По возможным от него результатам дело большое.

► Пустовойтенко говорит, что, когда он прибыл с Алексеевым на Северо-Западный фронт, в разведывательном отделении штаба уже служил и работал прапорщик Владимир Григорьевич Орлов, призванный из следователей по особо важным делам округа Варшавской судебной палаты. Он тогда же потребовал у него доклад по делу шпиона Мясоедова, и якобы оказалось, что во всем обширном деле не было ни одного документа, объективно доказывающего виновность повешенного. Все инкриминированное Мясоедову было таково, что никоим образом не доказывало чего-нибудь неопровержимого. Вместе с ним судили еще несколько человек и часть их принуждены были оправдать, а впоследствии члены суда узнали от поливановцев, что этот шаг не пройдет им даром. Дело Мясоедова, по словам Пустовойтенко, нужно было прежде всего именно Поливанову, чтобы утопить Сухомлинова.

Перетц говорит, что знает от своего товарища Потапова, бывшего членом суда, что действительно юридически дело было обосновано плохо и Поливанов вел сплошную интригу.

Орлов состоит теперь в прикомандировании к нашему управлению и работает в верховной следственной комиссии, где всячески ищет улик против Сухомлинова. Сегодня он приехал сюда – лицо белобрысого Мефистофеля. Когда Пустовойтенко прибыл в Ставку, он застал Орлова здесь и очень был рад откомандированию его в комиссию; пользуясь этим, он отчислил его от управления в распоряжение Западного фронта, где Орлов официально занимает должность переводчика при разведывательном отделении. Сегодня Орлов приехал, чтобы допросить Кондзеровского как свидетеля по делу Сухомлинова. Говорят, что Орлов из таких юристов, что если ему человек кажется виновным, то он не прочь и создать улики. Таково его убеждение. Честные штабы любят его присутствие: оно наводит страх на негодяев в области воровства.

► Рузский – ставленник Сухомлинова. Царь любит последнего и очень не симпатизирует Поливанову, назначение которого было уступкой Государственной думе, а таких министров самодержец, конечно, не жалует.

► Бонч-Бруевич выделился благодаря изданиям «Тактики» Драгомирова после смерти автора; вдова была ему очень признательна, ввела его к Сухомлинову, – отсюда его положение.

► Был сегодня генерал-майор Александр Михайлович Крымов, командир Уссурийской казачьей бригады. Человек большого роста и грузной комплекции, говорят, очень умный, дельный и ловкий. Алексеев относится к нему очень тепло и долго с ним беседовал у себя в кабинете.

► Телеграмма Рузского Эверту 28 октября:

«В телеграмме генерала Квецинского сказано, что ваше высокопревосходительство находите, что решительного содействия от правого крыла вашего фронта без перегруппировки ожидать нельзя; корпуса подойдут лишь к проволочному заграждению, понесут большие потери и не в состоянии будут сбить противника даже с первой его позиции. Генерал Квецинский заканчивает свою телеграмму общим выводом, что ваше высокопревосходительство считаете возможным оказать содействие на своем правом крыле только более сильными поисками команд разведчиков. Отсюда естественное заключение, что на решительное содействие со стороны Западного фронта рассчитывать было нельзя. По имеющимся сведениям, наступления значительными силами Жилинского проявлено не было, да и не могло быть, так как даже не было надежды, по словам генерала Квецинского, дойти до проволочного заграждения. По-видимому, вышло какое-то недоразумение».

Когда операция Плеве под Двинском, одобренная Рузским, провалилась, Рузский вдруг «недоразумевает»…

Это обыкновенно бывает, когда кто-нибудь захочет отличиться, не считаясь с другими. А столько народу погубили – около 15 000 человек!

► Вчера французский генерал де Лягиш одобрил план Арди обращения к помощи французских летчиков, посоветовал телеграфировать текст прокламации к болгарам нашему военному агенту во Франции и там же напечатать ее и сдать французской главной квартире для распространения; то же, что будет отпечатано у нас, – послать штабу Черноморского флота для наших гидропланов.

29-е, четверг

Начальник штаба разгорячился на докладе начальника военно-морского управления контр-адмирала Дмитрия Всеволодовича Ненюкова. По плану Алексеева, нужен десант для Сербии; Ненюков доложил ему, что в Черном море ходят три немецкие подводные лодки, которые совершенно аннулируют всякую десантную операцию… Тут начальник штаба стал раздражаться и очень повышать голос: «Что мне за дело до этих лодок, когда там целый флот! Что вы мне докладываете?! Если боятся и не умеют, я их сниму с кораблей и сформирую из Черноморского флота пешие бригады! Это бог знает что!» Ненюков примолк.

► Сегодняшняя телеграмма Рузского начальнику штаба:

«Для успешной борьбы с нашим противником, обильно снабженным пулеметами, я считаю необходимым иметь не менее 8 пулеметов на каждый пехотный полк. В настоящее же время в армиях Северного фронта на 105 пехотных полков состоит налицо всего 503 пулемета, то есть на 337 пулеметов менее необходимой нормы. Поэтому прошу не отказать в распоряжении об отпуске недостающего числа пулеметов, причем если невозможно отпустить теперь же все 337 пулеметов, то настоятельно необходимо возможно скорейшее снабжение полков, хотя бы до нормы по 6 пулеметов на полк, то есть отпуск недостающих до этой нормы 127 пулеметов. Прошу также распоряжений об отпуске Северному фронту японских винтовок для перевооружения частей, имеющих берданки, и австрийских или германских пулеметов».

Документ очень важный как потому, что бесспорно устанавливает количество наших полков на Северном фронте, так и потому, что доказывает, как Рузский, зная о приезде к нему царя, делает вид наивного прапорщика и просит того, чего вовсе нет в России, о чем и ему хорошо известно.

► Когда Пустовойтенко, поговорив с начальником штаба, решил сбывать здешних полковников Генерального штаба в полки, они обратились к кому-то во дворце; на днях на докладе царь, достав свой портсигар, вынул оттуда записочку, прочел ее и спросил о полковниках. Начальник штаба и Пустовойтенко доложили, что этот шаг надо сделать для пользы дела. «Ну, если для дела и без них никак нельзя обойтись, тогда конечно», – сказал царь и разорвал памятную записку.

► Телеграмма помощника военного министра Беляева начальнику штаба:

«Телеграммой 13 октября № 33273 я просил командующего VII армией сообщить мне общую потребность в недостающем имуществе для предназначенной к отправлению на Балканы войсковой группы с учетом того имущества, которое может быть для сего выделено из запасов Юго-Западного фронта и Одесского округа, с тем чтобы, на основании этих сведений, сделать распоряжение о высылке всего недостающего. В телеграмме 24 октября № 16531 главный начальник Одесского военного округа, приводя общую потребность войск балканской группы, без учета выделяемого из запасов Юго-Западного фронта и Одесского округа, независимо от пополнения недостающего в частях штатного имущества, возбуждает вопрос об образовании для балканской группы особых армейских запасов, принимая за основание нормы, указанные вашим высокопревосходительством в сношении 4 октября № 4901 и относящиеся к обеспечению 3-й Туркестанской бригады, предназначавшейся для отправки на Балканы через Архангельск. Исчисленная генералом Эбеловым в соответствии с этими нормами потребность представляется настолько значительной, что удовлетворение ее без существенного ущерба снабжению остальных фронтов произведено быть не может; так, например, потребность в ружейных патронах определена почти в 25 миллионов, что при ежемесячной выработке этих патронов в 105–110 миллионов должно повести к полному прекращению более чем на месяц подачи патронов на остальные фронты; равным образом удовлетворение заявленного требования на орудийные патроны сократить на 9 парков подачу таковых к прочим армиям. Если нормы снабжения в 1000 патронов на пехотную винтовку, 75 тысяч на пулемет и 1200 на орудие могли быть признаны соответственными для 3-й Туркестанской бригады, предназначавшейся для действий вне связи с тылом нашей действующей армии, то для балканской группы, имеющей общий со всей армией тыл, казалось бы, эти нормы должны быть признаны чрезмерными. Общая потребность в пулеметах генералом Эбеловым определена в 333, из коих 59 предназначаются для пополнения недостающих до штатов в полках, 224 для доведения до двойного против положенного числа пулеметов и 50 в запас группы. При ежемесячной производительности Тульского завода в среднем около 400 пулеметов удовлетворение означенной потребности повело бы к прекращению в течение месяца подачи пулеметов на остальные фронты. Свои соображения по снабжению балканской группы пулеметами я уже имел случай сообщить дежурному генералу при Верховном главнокомандующем. К изложенному присовокупляю, что даже отпуск балканской группе означенных пулеметов не решит вопроса об увеличении числа действующих пулеметов в полках, так как, кроме пулеметов, потребуются еще станки, двуколки, упряжь, вьюки и прочая пулеметная материальная часть, производство коей значительно отстает от изготовления пулеметов. По моему мнению, наилучшим решением этого последнего вопроса было бы придание полкам формируемых при Офицерской стрелковой школе кольтовских пулеметных команд; из них первые 10 уже сформированы распоряжением главного управления Генерального штаба и задержаны в Ораниенбауме до получения ответа на телеграмму № 34534; следующие же 20 команд будут готовы к выступлению в поход 6 ноября. Заявленная потребность в материальной части артиллерии весьма значительна и может быть удовлетворена немедленно лишь отчасти и то за счет имущества, высылаемого на фронты. Полевых 3-дюймовых орудий требуется 87, из них на пополнение некомплекта и замену негодных 35 и на образование 20 % запаса 42; немедленно могут быть высланы лишь 50 легких орудий с лафетами, передками и двумя зарядными ящиками. Кроме того, заявлено требование о высылке в запас группы гаубиц 48-линейных – 7, 6-дюймовых – 4, горных орудий – 5 и 42-линейных тяжелых – 2, в счет каковой потребности может быть назначено в ноябре 5 горных орудий и 4 шестидюймовые гаубицы. Что же касается отпуска зарядных ящиков, потребность в коих только на образование запаса заявлена в 105 штук, то таковые могут быть отпущены, но без колес, так как недостаток в последних настолько велик, что вновь разрабатываемыми штатами парков допускается замена зарядных ящиков повозками произвольного типа. Парные патронные двуколки, потребность в коих определена в 45 двуколок, могут быть назначены только в декабре. Сообщая об изложенном, прошу ваше высокопревосходительство не отказать поставить меня в известность, каким порядком предположено образовать запасы для балканской группы, а равно на каких нормах этих запасов будет решено остановиться. Принимая во внимание, что балканская группа составляется из войсковых частей, выделенных из существующих фронтов, с своей стороны, полагал бы соответственным образование запасов для этой группы произвести постепенно за счет как запасов прочих фронтов, так и имущества, высылаемого в армию из внутренних округов империи, изменив соответствующим образом процентное распределение этого последнего имущества между фронтами».

30-е, пятница

Приехал генерал-майор Петр Иванович Секретев, начальник всех автомобильных рот в России. Вылощенный, гладко выбритый, отлично бинтующий на ночь свои выхоленные усы, кругленький, но высокий, красивый, бравый молодец, однако слава о нем «интендантская». Об этом говорят уже месяц. Он приехал подготовить почву для благополучной ликвидации своей «истории». Это – ставленник Сухомлинова. По мнению Пустовойтенко, во всяком случае, он не отказался от «даяния» как блага и с кем надо хорошо поделился. Секретев очень осведомлен в веяниях петроградских сфер и многое рассказал Пустовойтенко. Поливанов в руках Гучкова, который вертит им, как хочет.

► Борисов обильно снабжается всякими документами и от Алексеева, и от Пустовойтенко, как материалом для будущей истории войны и доказательствами для опровержения массы сплетен, которые неизбежны после войны. Прежнюю Ставку Борисов критикует всесторонне.

31-е, суббота

Вернулся Носков. Снова говорит, что или примет полк, или пусть ему дадут здесь под начало пять офицеров Генерального штаба.

► Последнее время в Москве заметен фельетонист Альтус в «Раннем утре». Это – Гарвей, прославившийся лет двадцать пять назад «историей» в издательстве Девриена. Ему принадлежит блестящий фельетон «Прыжок влюбленной пантеры», написанный по поводу увольнения министра внутренних дел Маклакова.

► Приезжал генерал-лейтенант Гулевич, бывший при Алексееве начальником штаба Северо-Западного фронта. Принюхивает место, а сейчас состоит в распоряжении Рузского. Кабинетный военный, гостиный шаркун, верноподданная бесталанность.

► Был генерал-лейтенант Толпыго, знаменитый тем, что отдал немцам 10 пушек. Как он почтительно разговаривает с Кондзеровским и Ронжиным – навытяжку и руки по швам.

► Секретев очень любезен со всеми нами, маленькими людьми, понимая, что здесь всякий может пригодиться… Рабы, до мозга костей рабы, совершенно потерявшие уважение к себе!

► Вчера у Алексеева был очень долго, больше часу, майор французской службы Ланглуа, привезший пакет от Жоффра; после него был начальник штаба корпуса жандармов Владимир Павлович Никольский; потом Алексеев имел продолжительный разговор по прямому проводу из своего кабинета с Эвертом; позже был заведующий беженцами сенатор Зубчанинов. Прибавьте к этому еще человек двадцать генералов, офицеров и чиновников разного ранга – и вы получите самый обыкновенный день человека, который должен всех принять, со всеми побеседовать, всем дать определенные ответы на их часто весьма неопределенные вопросы и вести все дело самого управления армией.

► Царь с наследником приехал вечером 30-го.

► Носков снова пошел по линии интриги против Скалона и держится убеждения, что лучше распустить всех корреспондентов, чем вести дело одному с дежурствами по управлению и прочим, то есть с ничегонеделанием в лице своей персоны. Я опять ругаюсь с ним, но ясно вижу, что вообще на службе нет людей, которые думали бы о добросовестном выполнении дела; нет, все это чиновники 20-го числа и внеочередных «пособий». Какое ничтожество! Какой безвыходный круг! Кому из них дорога Россия? О ней все говорят не с большим одушевлением, чем о съеденной вчера плюшке (они еще есть у нас в собрании, и очень вкусные).

Да, кто после частного самостоятельного дела побудет в проклятом болоте казенной службы, тот поймет, как нелепы мечты о сколько-нибудь скором обновлении страны с этим подлым механизмом. Вот где школа жизни, вот где можно или стать революционером, или научиться презирать людей, или самому сделаться негодяем.

Одно можно сказать, что при всяком перевороте – разумеется, левее кадетского – все русские чиновники, исключая рядовой мелочи, и все военные генералы и штаб-офицеры должны быть заменены в самый короткий срок, иначе любому перевороту грозит быть аннулированным пассивным сопротивлением этой гнусной банды. Сила ее страшна, она может свести на нет все реформы любой революции. Единодушие этой саранчи поразительно.

Ноябрь

1-е, воскресенье

Вчера и сегодня все генералы Ставки, кроме Саханского и Тихменева, завтракали у царя.

► Завтра ждут неприятности на р. Стыри. Жаль, что я не видел документов об этом.

► Напуганный начальником штаба, Ненюков полетел в Петроград.

► Борис Суворин пользуется расположением генерала Борисова и Пустовойтенко, миросозерцание которых так же примитивно, как и его самого; понимания государственного дела нет ни у того ни у другого, как, впрочем, и у всех им подобных.

► Был начальник штаба 14-го корпуса генерал-майор Ромейко-Гурко; ранен в правую руку, – размазня.

► Поговорив с Пустовойтенко, Носков решил остаться здесь до Рождества и вести дело по-прежнему. В «Биржевых ведомостях» 31 октября напечатана длинная беседа Брешко-Брешковского с Рузским, которая пропущена цензурой Северного фронта и, значит, вполне верно воспроизводит слова ищущего популярности «героя». Воспроизвожу только самое бьющее в нос:

«В этом домике – штаб-квартира генерала Н.А. Рузского. Отсюда, из этой патриархальной глуши, с талантливой мудростью командует и управляет он с помощью телефонных и телеграфных проводов миллионами (??!) славных русских бойцов…»

«Генерал гипнотизирует вас, набрасывает желанные перспективы скорых побед, зажигает вас манящими надеждами, в которые так хочется верить? Ничуть! Наоборот, он – лаконичен, скуп на слова. И если можно так выразиться, веришь не в его слова, потому что „он ничего не обещает“, а веришь, глубоко веришь в него самого… Пожалуй, это – сильней, неотразимей…»

«Одно могу сказать, – я уверен, что теперь мы застрахованы от всяких неприятных „сюрпризов" со стороны врага. Их не будет уже, и не должно быть».

«Ободренный, окрыленный верою, покинул я этот деревянный двухэтажный домик. Через каких-нибудь двадцать часов там, на фронте у Двинска, я убедился, что генерал Рузский принадлежит к числу тех, которые мало говорят, но много делают. Нельзя не согласиться с этим, – факты всегда красноречивее слов…»

2-е, понедельник

Сегодня в городском театре в присутствии царя и наследника был один из многих сеансов кинематографа Скобелевского комитета. Ставились два комических номера и затем военные: кое-что из жизни Северного фронта, парады царя в Могилеве и наша группа с ним. Были великие князья Дмитрий Павлович, Георгий Михайлович и Борис Владимирович. Царь с наследником сидел в средней, губернаторской ложе, великие князья, Фредерикс, Воейков и другие – в ложах по сторонам; некоторые свитские были в партере. Алексеев был вдали, в стороне от свиты, но в том же ярусе, где ложа царя; с ним Пустовойтенко. Смешно смотреть, как Фредерикс, стоя за перегородкой, отделявшей его от царской ложи, все время заглядывал за нее и в ту ложу, где был Воейков. Как он стар и уродлив в своей припомаженной моложавости. Здесь же лейб-медик Федоров. У наследника есть гувернер-француз, который снят на фильме, изображающей домашнюю прогулку мальчика, вообще же его никогда не видно. Наследник шалит в саду, но как-то мертво, не живо. Наша группа хороша. Странно как-то видеть самого себя на экране. В антрактах мы все должны были вставать и становились лицом к царю, не получая приказа садиться до новой ленты.

Между прочими был генерал-губернатор Галиции генерал-адъютант граф Бобринский, красивый и на вид довольно симпатичный старик. Он, как и все его управление, продолжает «оставаться на своем посту», все они в России и получают жалованье; он даже хлопочет о наградах, очевидно не желая отставать от варшавского генерал-губернатора Енгалычева.

► Упомянув о Галиции, нельзя не вспомнить всей этой нашей политической авантюры и не испытать чувство глубокого стыда за руководителей гнусной русификации. Не знаю, что будет при нашем втором вступлении в эту землю, если оно состоится, но первое вряд ли скоро изгладится из памяти простодушных галичан. Мы сделали все, чтобы оправдать давнишние запугивания со стороны Австрии нашествием русских варваров. Туда хлынула грязная волна подлого чиновничества и жандармствующего сыска, уловляющего совесть духовенства и потирающих руки тыловых полицейских.

Армия неповинна во многом, что там произошло, но она всецело ответственна за полное предоставление края в руки всей этой опричнины, за свою неподготовленность к роли сдержанного завоевателя, за свое непонимание, куда и зачем она вступала.

«Поздравляю славные войска армии с переходом границы, – писал в приказе по VIII армии генерал Брусилов 7 августа 1914 г. – Приказываю объяснить нижним чинам, что мы вступаем в Галицию, хотя и составляющую теперь часть Австро-Венгрии, но это – исконная русская земля, населенная главным образом русским же народом, для освобождения которого война и ведется. Русская армия не ведет войны с мирными жителями. Русский солдат для мирного жителя, к какой бы он народности ни принадлежал, не враг, а защитник, а тем более он защитник для родного по крови галичанина. Я выражаю полную уверенность, что никто из чинов, имеющих честь принадлежать к армии, не позволит себе какого-либо насилия над мирным жителем и не осрамит имя русского солдата. С мирным населением каждый из нас должен обращаться так же, как это было в родной России».

Разумеется, эти слова не есть предварительная подготовка. Приказы по армии читаются в частях через два-три месяца, да и то не все и не везде. Приказать не значит сделать, а у нас этого-то и не могут никак понять. Мобилизационный план давно был готов, Генеральный штаб хорошо знал, какие части войдут в армии, предназначавшиеся для вступления в Галицию, их надо было заранее соответственно подготовить, еще с 1912 г., к пониманию того, что такое Галиция и ее население. Ничего этого сделано не было, даже боялись подать повод к мысли, что наши войска вообще воспитываются сколько-нибудь сознательно, чтобы этим как-нибудь не обидеть австрийского или германского родича и, чего боже сохрани, не напугать их призраком войны, к которой оба немецких императора готовились десятки лет, совершенно не скрывая от своих армий, с кем и где им придется бороться.

И вдруг при отсутствии всякой подготовки, да еще при систематическом отдалении офицерского состава от тени какой бы то ни было политики, кроме политики всемерного содействия домашнему черносотенству и угнетению народа с девизом «патронов не жалеть!», диким войскам пришлось вступать в благоустроенную переднюю Австрии…

Главнокомандующий Юго-Западным фронтом Иванов, разумеется, не без помощи своего начальника штаба (Алексеева) 10 августа издал приказ за № 40, который должен считаться одним из классических образцов нашей приказной литературы. Вот его полный текст:

«Обращаю внимание командующих армиями на отношения офицеров и нижних чинов всех частей и учреждений Юго-Западного фронта к населению Галичины и предписываю своевременно озаботиться необходимыми разъяснениями применительно к нижеследующему:

При сношениях с поселянами необходимо помнить, что крестьянское население Восточной Галичины представляет собой коренной русский народ. Поселянин в этих областях говорит на малорусском наречии, а интеллигент – на чистом русском языке.

Необходимо помнить, что если в Западной Галичине, населенной главным образом поляками, отношение наших войск к населению определится в зависимости от отношения к нам галицких поляков, – в Восточной Галичине, населенной русскими, отношение наших войск, особенно к крестьянам, должно быть доброжелательным и мягким, чтобы они могли видеть в нас действительно избавителей зарубежной Руси от австрийского гнета.

Доброжелательное отношение к населению Галицкой Руси может выразиться в следующем:

1. Особая осторожность при реквизициях.

2. Уважение к местным святыням. Необходимо помнить, что русские Восточной Галичины униаты, по духу и стремлениям весьма близкие к православию. Посещение униатских храмов и поддержка их нашими войсками рекомендуются. Желательна раздача населению крестиков и икон (бумажных) из Киева и Почаева, так как эти святыни особенно почитаются русскими галичанами⁷.

3. При приветливом, без заигрывания, отношении необходимо усвоить некоторые местные русские обычаи, например приветствие при встрече «Слава Иисусу Христу» и ответ «Слава навеки».

4. В особо уважительных случаях войска должны прийти на помощь голодающему русскому населению, которое может встретиться, выдачей муки или хлеба.

5. Гуманное и предупредительное отношение к перешедшим на нашу сторону раненым и пленным русским галичанам, которые оказались в рядах австрийской армии.

Необходимо ознакомить всех офицеров армий с нынешним состоянием Галичины по разосланной в штабы всех армий брошюре «Современная Галичина», составленной при военно-цензурном отделении штаба главнокомандующего. Ознакомление командного состава всех армий с положением и значением в Галичине каждого из элементов (русского, польского, еврейского и немецкого) поможет разобраться и установить необходимые отношения к той или иной части населения.

Необходимо помнить основы австрийской политики в Галичине, опирающейся на чиновников из поляков и в последнее время (с 1907 г.) на так называемую «украинофильствующую» интеллигенцию («мазепинцы»), мечтающую об отторжении от России нынешней Малороссии и распространяющую свои идеи в части крестьянского населения.

Таким образом, нашим войскам придется встретиться в Галичине, наряду с пассивно-доброжелательным отношением к нам коренного русского населения с выжидательно-враждебным отношением «украинофильствующей» партии, особенно интеллигенции, и, наконец, с активным сопротивлением той части польского населения, которая заинтересована, как держатель власти в крае, и опирается на свои полувоенные сокольские организации (бойскауты), вооруженные австрийским правительством и обученные австрийскими офицерами. Активного сопротивления некоторой части населения (поляков, мазепинцев и социал-демократов) следует ожидать главным образом в городах: Тарнополе, Бережине, Львове, Стрые, Перемышле, Коломые, Станиславове, Черновцах, Борыславе, Драгобыче.

Во всех случаях рекомендуется опираться на русскую часть населения, сознательно идущую навстречу России.

К брошюре «Современная Галичина» приложена схема с показанием тех пунктов, в которых находятся стоящие «за Россию» члены галицкого Русского народного совета (необходимо отличать от Народного комитета «украинофильской» организации) и сознательные сторонники Русской народной партии. В числе последних на первое место надо поставить председателей читален имени Михаила Качковского (находятся во всех селениях с русским населением), а также «Русские дружины». Что касается духовенства, то часть униатских священников, бесспорно, идет навстречу России.

Католическое духовенство требует более осторожного к себе отношения. Особой бдительности и осторожности в отношениях к себе требуют монахи базилианских монастырей, являющихся в последнее время центрами мазепинской агитации в Жолкиеве, Крешове, Крестинополе, Драгобыче, Михайловке, Уневе (Золоческого уезда) и Львове.

При вступлении наших войск в Галицию мы во всех случаях должны смотреть на дружественное нам русское население как на родных братьев, сыновей единой Руси, от которой Галицкая Русь отпала в силу случайно сложившихся исторических условий.

Ныне при объединении славянства, теснимого германским миром, родная нам по крови Галичина с открытым сердцем и добрыми чувствами должна войти в лоно великой Матери-Руси».

Разумеется, как и должно было ожидать, брошюра «Современная Галичина» осталась неизвестной войскам, а выделенные ими из себя управители, занятые самой жизнью, не имели досуга на ее прочтение. Я не хочу этим сказать, что при знакомстве с брошюрой военно-цензурного отделения штаба фронта армия и ее отдельные представители были бы поставлены на правильный путь, – отнюдь нет, – но только констатирую, что, идя на охоту, кормили собак… А ведь Иванов, командуя войсками Киевского округа, задолго до войны знал о плане кампании в Галиции.

И началась позорная галицийская эпопея…

«Для временного гражданского управления в местностях, занятых по праву войны, приказываю, – писал генерал Брусилов 10 августа, – назначить в каждом корпусе энергичного штаб-офицера для исполнения должности земского правителя в пределах корпусного района. В помощь штаб-офицеру назначить необходимое число казаков. Временное управление в тыловом районе армии организовать распоряжением начальника этапно-хозяйственного отдела штаба армии, возложив исполнение обязанностей областного и окружного земских правителей на начальников этапных участков и этапных комендантов. Все местные гражданские власти должны продолжать действовать под наблюдением и руководством вышеуказанных штаб-офицеров и этапных комендантов. В случае же, если должностные лица местного гражданского управления удалились, по распоряжению своего правительства или самопроизвольно, то на обязанности земских правителей назначить для гражданского управления занятого края других лиц, наиболее благонадежных из местных жителей. Назначенные в корпусах штаб-офицеры и этапные коменданты немедленно по вступлении в исполнение своих обязанностей должны объявить во всеобщее сведение: а) что религиозная и гражданская свобода, жизнь, честь и имущество мирных жителей будут обеспечены и охранены во всей их неприкосновенности, если местное население будет воздерживаться от всяких враждебных отношений, попыток или действий против войск; б) что суд по делам гражданским и по тем из уголовных, кои не затрагивают интересов войск или не имеют политического характера, будет отправляться на прежних основаниях и по местным законам; в) что существующие в крае всякого рода местные учреждения, административные, хозяйственные, земские, городские и общественные и т. п., должны продолжать действовать под наблюдением и руководством назначенных земскими правителями лиц и уполномоченных ими должностных лиц и что состоявшие на службе в этих учреждениях лица оставляются на местах и будут продолжать получать присвоенное им содержание и г) что земледелие, торговля, народная промышленность и вообще всякого рода мирные занятия населения, безвредные для интересов армии, не будут подвергаться стеснениям».

Каково было это попечительное отеческое управление, видно из приказа того же Брусилова на следующий день:

«До сведения моего дошло о бывших случаях грабежа и насилий в различных пунктах, через которые проходили войска и обозы; так, казаками Терского и Кубанского казачьего войска произведены грабежи в с. Крогулец, 14-й парковой артиллерийской бригадой – в м. Гржималове и др… Замеченных в мародерстве беспощадно пороть, причем эту обязанность возлагаю на всех без исключения начальствующих лиц, хотя бы виновные и не были им подчинены» (11 августа 1914 г.).

1.Константин Петрович Фан-Дер-Флит, генерал от артиллерии, помощник главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа.

2.Далекий от рассказа здесь и дальше о самых операциях, я считаю очень важным ознакомить именно с этим эпизодом, который, по существу, был лебединой песнью Алексеева как стратега: дальше его так поглотила сложность положения политического, военного, экономического и т. п., что он был уже не в состоянии оставаться только начальником штаба русской армии.

3.Заимствую ее из брошюры Вещего.

4.Вычеркнуто: «такая в этом отношении сила, как».

5.От слов «и рассеивать» до точки прибавлено.

6.Генерал от инфантерии Ипполит Паулинович Войшин-Мудрас-Жилинский.

7.Характерно, что в середине августа «обер-прокурор Священного синода уведомил, что Священный синод благословляет военных священников совершать литургию на своих антиминсах в униатских церквах по окроплении святой водой» (приказ главнокомандующего Северо-Западным фронтом от 23 августа 1914 г.).

Bepul matn qismi tugad.