Kitobni o'qish: «Вторая Пуническая война»

Предисловие
В античном мире было несколько военных конфликтов, оказавших самое непосредственное влияние на дальнейшее развитие человеческой цивилизации. Это, прежде всего, Греко-персидские войны, походы Александра Македонского, Вторая Пуническая война и большие римские завоевания в Восточном Средиземноморье во II веке до н. э. Если хотя бы одна из этих войн закончилась иначе, то и мир сегодня был бы другим.
Вторая Пуническая война несколько выделяется на фоне вышеперечисленных военных противостояний в силу ряда особенностей. Это связано, прежде всего, с чисто стратегическим аспектом проблемы. Дело в том, что впервые боевые действия одновременно развернулись сразу же на нескольких фронтах, значительно удаленных друг от друга, и велись на огромной территории – в Италии, Испании, на Сицилии и Сардинии. События в далекой Иберии были непосредственным образом связаны с боевыми действиями противоборствующих армий в Италии. На этот факт обратил внимание Полибий: «Между тем нет человека столь несведущего, который бы не знал, что тогда же совершались многочисленнейшие и знаменательнейшие события в Иберии и Ливии, а равно в Сицилии и Италии, что самая значительная и продолжительная война, за исключением Сицилийской, была Ганнибалова и что все мы в тревоге за исход этой важной войны вынуждены были останавливать на ней взоры наши» (V, 33). Во Вторую Пуническую войну Карфаген, или, как его называли финикийцы, Картхадашт, вступил мировой сверхдержавой, а закончил это противостояние с Римом в роли регионального государства, не имеющего права вести самостоятельную внешнюю политику.
Я не случайно построил данную работу как военные биографии полководцев Второй Пунической войны. Писать очередную биографию Ганнибала неактуально, поскольку их и так уже вышло очень много и ничего нового по этой теме не скажешь. А повторяться желания нет. То же самое относится и к общему обзору военных действий, где всё банально и предсказуемо. Мне же хотелось сделать акцент на тех моментах противостояния, которые оказались в тени триумфа Ганнибала при Каннах и Сципиона при Заме. Это, прежде всего, относится к битве при Метавре. Именно разгром армии Гасдрубала имел решающее значение для дальнейшего хода войны, после него чаша весов окончательно склонилась в пользу Римской республики. Поэтому я решил обратиться к фигуре Гая Клавдия Нерона, являвшегося главным творцом победы римлян в сражении при Метавре. Нерон незаслуженно оказался в тени Сципиона и того же Марцелла, хотя его победа имела колоссальное значение для окончательного торжества Рима. При Метавре Нерон спас Италию, при Заме Сципион навсегда сокрушил мощь Карфагена. Но проблема заключалась в том, что о Нероне сохранилось очень мало сведений в трудах античных авторов. Поэтому вся информация об этом выдающемся человеке, которую мне удалось найти в письменных источниках, вошла в биографию Гасдрубала Баркида. Это тоже очень любопытная фигура. Гасдрубал волею судьбы оказался в тени старшего брата, но те же римляне высоко ценили его как полководца, о чем свидетельствуют историки античности, рассказывающие о втором походе карфагенян в Италию. В течение многих лет Гасдрубал удерживал Испанию, не давая римлянам закрепиться на Иберийском полуострове, а прорыв его армии в Северную Италию едва не привел к перелому во Второй Пунической войне. В битве при Бекуле, где сошлись армии Гасдрубала Баркида и Сципиона Африканского, тоже было не всё так однозначно, как это иногда пытаются представить.
Марк Клавдий Марцелл был интересен в том смысле, что с его именем связана знаменитая осада Сиракуз. Её я рассматривал как противостояние эллинов запада римской агрессии, в контексте войны республики с Карфагеном за Сицилию. Также хотелось разобрать вопрос о противостоянии Марцелла и Ганнибала на поле боя и понять, насколько правдива информация римских писателей о том, что Марк Клавдий побеждал в битвах карфагенского полководца.
Не меньший интерес вызывает и Гай Фламиний. Бытует мнение, что римские историки в угоду политической конъюнктуре и личным симпатиям сознательно очернили образ этого военного и политического деятеля. Не пожалели черной краски при описании его дел. Но такой подход к делу вызывает определенные сомнения, поскольку не просто так римский народ в тяжелый для государства час призвал именно Гая Фламиния встать во главе легионов. Да, он был личностью неоднозначной и противоречивой, но не был и тем ничтожеством, каким его иногда изображают в популярной литературе.
Ещё один момент.
Битва при Каннах не имела тех решительных последствий, к каким могла привести, и способствовала лишь тому, что война затянулась на многие годы. По меткому выражению И.Ш. Шифмана, это была «бесполезная победа», поскольку Ганнибал её плодами не воспользовался и упустил единственный реальный шанс закончить противоборство с Римской республикой в свою пользу. Как это ни покажется парадоксальным, но судьба Второй Пунической войны решилась не в Италии, а в Испании и на Сицилии. До тех пор, пока эти регионы не были завоёваны римлянами, ни о какой высадке легионов на африканском побережье речи не было. Но как только армии Карфагена были разгромлены на Иберийском полуострове, а Сицилия вновь перешла под власть Рима, вопрос о вторжении в Африку встал в сенате на повестку дня. И даже присутствие Ганнибала в Италии не помешало римлянам перенести войну на вражескую территорию. Поэтому в данной работе главное внимание я уделил военным кампаниям в Испании и на острове Сицилия.
Другой причиной, по которой я обратился именно к биографиям Марцелла и Гасдрубала Баркида, было желание систематизировать описание боевых действий по региональному принципу. Практически во всех работах, посвященных Второй Пунической войне, рассказ о кампании в Италии периодически прерывался повествованием об операциях в Сицилии и Иберии или наоборот, что имело как свои плюсы, так и свои минусы. Биография Марка Клавдия Марцелла – это связный рассказ о борьбе за Сицилию и легендарной осаде Сиракуз. История жизни Гасдрубала Баркида является описанием борьбы за Иберию и отчаянного прорыва карфагенской армии в Италию, завершившегося битвой при Метавре. После этой битвы исход Второй Пунической войны был предрешен.
Краткий обзор источников
Вторая Пуническая, или Ганнибалова, война очень хорошо освещена в письменных источниках, в частности у Полибия, Тита Ливия и Аппиана. Информация о ней содержится в трудах Полиэна, Фронтина, Аннея Флора и «Бревиарии» Евтропия, а также в биографиях Фабия Максима и Марка Клавдия Марцелла, написанных Плутархом.
Наиболее полно Вторая Пуническая война представлена в «Истории Рима от основания города» Тита Ливия, ей посвящена вся 3-я декада (книги с 21-й по 31-ю), охватывающая период от 218 г. до н. э. и заканчивающаяся 201 г. до н. э., от вторжения Ганнибала в Италию и до капитуляции Карфагена. Если говорить о том, какие источники использовал Ливий, то он определенно пользовался «Всеобщей историей» Полибия и трудами младших анналистов1. Но при этом писатель имел доступ в государственные архивы Римской империи, где мог ознакомиться с документами той далекой эпохи.
Тит Ливий прекрасно владеет слогом: как и в произведениях младших анналистов, в его труде очень заметно влияние риторики. Герои Ливия произносят придуманные им по всем правилам ораторского искусства речи в любой жизненной ситуации, даже на поле боя. Пафоса много, а толку мало. Также автор «Истории Рима» очень любит показать всю смелость своих героических сограждан и по возможности сгладить размеры римских неудач. Хотя, надо отдать ему должное, начальный период войны, ознаменовавшийся чередой катастрофических поражений римской армии, Ливий описал мастерски и довольно объективно. Тем не менее к сведениям, которые сообщает Тит Ливий, необходимо относиться с осторожностью и по возможности сопоставлять с другими источниками. Но именно труд ученого римлянина остается нашим главным источником по истории Второй Пунической войны, поскольку вся 3-я декада сохранилась полностью, чего не скажешь о «Всеобщей истории» Полибия (около 210–126 г. до н. э.).
Историк был родом из греческого города Мегалополя в Аркадии и принадлежал к элите греческого общества, занимая должность начальника конницы в Ахейском союзе. В 167 г. до н. э. в числе тысячи заложников он был отправлен в Италию, где прожил 17 лет и подружился со Сципионом Эмилианом, будущим разрушителем Карфагена. Это дало Полибию возможность хорошо познакомиться с государственным устройством римлян.
Труд греческого историка охватывал период с 264 по 145 гг. до н. э. и состоял из 40 книг, но до нашего времени в полной сохранности дошли только первые пять. Из них Второй Пунической войне целиком посвящена III книга, охватывается период от вторжения Ганнибала в Италию до битвы при Каннах и отпадения от Рима Южной Италии. В уцелевших фрагментах книг сохранилось описание боевых действий в Сицилии, Италии, Испании и Северной Африке. Полибий подробно рассказывает о борьбе Ганнибала с римскими полководцами за Капую, осаде Сиракуз, решающих битвах при Метавре и Заме. Историк был вхож в дом Сципионов, и поэтому можно говорить о том, что многие сведения он получил практически из первых рук. Другое дело, в каком виде они ему подавались, поскольку семейные предания вряд ли отличались объективностью. Но, с другой стороны, именно этот факт придает рассказу Полибия о Второй Пунической войне тот неповторимый колорит эпохи, который отсутствует у других историков.
Также ценность работы Полибия заключается в том, что бывший начальник конницы Ахейского союза обладал обширными познаниями в военном деле и хорошо знал то, о чём рассказывал читателям. Это принципиальный момент. В отличие от Тита Ливия, который был сугубо кабинетным ученым и часто не понимал того, о чем писал, Полибий был практиком. У греческого историка при описании сражений отсутствуют различные нелепости, которыми столь часто грешил его римский коллега. Во «Всеобщей истории» Полибий приводит подлинные документы, письма, официальные надписи и договоры (в частности, договор между Карфагеном и Македонией). Несмотря на дружбу со Сципионом Эмилианом, вряд ли сосланный в Италию эллин мог свободно работать в государственном архиве республики, где хранились важнейшие документы. При этом с некоторыми актами, например, договорами и постановлениями сената, он всё же мог ознакомиться. Другое дело – Эллада и Македония, где перед Полибием были раскрыты двери всех правительственных учреждений. Этот момент тоже необходимо учитывать.
Общеизвестна проримская позиция Полибия как историка. Особенно это бросается в глаза, когда он рассказывает о завоевании римлянами Иллирии, Македонии и Греции. На эту особенность творчества Полибия обратил внимание Ф.Г. Мищенко, автор перевода «Всеобщей истории» на русский язык: «В высокой степени знаменательно, что историк, кровный эллин по происхождению, языку и образованию, боровшийся и претерпевший за независимость родины, ставит себе задачею написать такую историю своего времени и ближайшего предшествующего, в которой решительно преобладающая речь отводится варварскому Риму»2.
Парадокс заключается в том, что в главах, посвященных Пуническим войнам, проримские симпатии автора чувствуются значительно меньше, чем в главах, где рассказывается о событиях на Балканах. Будучи эллином, историк близко к сердцу воспринимал всё, что касалось взаимоотношений между Римом и Элладой, а до Карфагена ему, по большому счету, не было никакого дела, что позволяло в определенной степени сохранять некую беспристрастность, хотя и удавалось это далеко не всегда: «Тогдашний историк, принадлежа по происхождению и личным связям к известной общественной группе, участвуя непосредственно в политических событиях своего времени, оказывался бессильным, при всем желании быть правдивым и беспристрастным, отрешиться вполне от некоторых предубеждений или предрасположений в оценке наблюдаемых явлений»3.
Полибий предпочитает излагать конкретные факты, а не занимается пересказом различных баек и слухов. Недаром Ливий активно использовал труд Полибия при написании «Истории Рима» и считал его «писателем, которым нельзя пренебречь» (XXX, 45). В дальнейшем римский историк назовет уроженца Мегалополя «писателем, который надёжен во всём, что касается римской истории вообще и в особенности тех событий, которые развёртывались в Греции» (XXXIII, 10). Несомненно, что Полибий был гораздо лучше осведомлен о положении дел в Элладе, чем в Италии. Историк был лично знаком с участниками событий Второй Македонской войны и последовавшего за ней «освобождения» Греции от македонского господства. Сам Полибий принимал активное участие в третьей войне между Римом и Македонией и поэтому рассказывал о ней именно как очевидец. Стоит заметить, что впоследствии он принял участие в осаде Карфагена и стал свидетелем гибели великого города. Но это была уже Третья Пуническая война.
Третьим нашим важнейшим источником по истории Второй Пунической войны является «Римская история» Аппиана. В отличие от Полибия и Тита Ливия, Аппиан построил свой труд не в хронологическом порядке. Его произведение охватывало период от царских времён до современной Аппиану эпохи (II в. н. э.) и было построено по этническому принципу. Историк описывает историю различных территорий вплоть до их присоединения к Риму, причем в том порядке, в каком они попали под его власть. Из 24 книг до нас дошли целиком VI–VIII и XII–XVII, от некоторых сохранились небольшие, а порой и довольно значительные фрагменты. Несмотря на добротность работы Аппиана, приводимые им факты иногда расходятся с данными других историков, поскольку он неточен с именами, датами, последовательностью событий и географическими названиями. Сведения, которые сообщает Аппиан, необходимо сопоставлять с известиями других античных авторов, но при этом в «Римской истории» есть информация, которая отсутствует как у Полибия, так и у Тита Ливия.
Второй Пунической войне Аппиан уделяет большое внимание. Это книга VI о войнах римлян в Иберии, книга VII под названием «Война с Ганнибалом» и книга VIII «О событиях в Ливии». «Война с Ганнибалом» посвящена итальянской кампании великого полководца, в ней рассматриваются события от перехода через Альпы до отплытия карфагенской армии в Африку. Книга об испанских войнах охватывает период от прибытия Гамилькара Барки в Иберию до взятия Нуманции Сципионом Эмилианом. Значительное место в этой книге Аппиан уделяет событиям Второй Пунической войны. По аналогичному принципу построена книга «О событиях в Ливии», повествование в ней начинается с основания Карфагена финикийцами и заканчивается гибелью города. Тем не менее основная часть этого раздела посвящена боевым действиям в Северной Африке во время второй войны между Римом и Карфагеном.
Это наши основные источники по истории Второй Пунической войны.
Плутарх, автор «Сравнительных жизнеописаний», затронул тему Ганнибаловой войны в биографиях Фабия Максима Кунктатора и Марка Клавдия Марцелла. В отличие от Полибия, Тита Ливия и Аппиана, описавших ход исторических событий, Плутарх ставил перед собой несколько иную цель: «Мы пишем не историю, а жизнеописания, и не всегда в самых славных деяниях бывает видна добродетель или порочность, но часто какой-нибудь ничтожный поступок, слово или шутка лучше обнаруживают характер человека, чем битвы, в которых гибнут десятки тысяч, руководство огромными армиями и осады городов. Подобно тому, как художники, мало обращая внимания на прочие части тела, добиваются сходства благодаря точному изображению лица и выражения глаз, в которых проявляется характер человека, так и нам пусть будет позволено углубиться в изучение признаков, отражающих душу человека, и на основании этого составлять каждое жизнеописание, предоставив другим воспевать великие дела и битвы» (Alex. 1). Плутарх любит пересказывать различные сплетни и байки, но в его «Сравнительных жизнеописаниях» сохранилось множество ценнейших фактов, о которых умалчивают другие авторы.
Римский историк Корнелий Непот, живший в I в. до н. э., автор книги «О знаменитых иноземных полководцах», написал биографии двух карфагенских военачальников – Ганнибала и Гамилькара Барки. Главное сочинение Непота называлась «О знаменитых людях» и состояло из нескольких книг, где присутствовали биографии полководцев, деятелей культуры и других выдающихся личностей. Биография Ганнибала невелика по объему, тем не менее, рассказывая о жизни и боевом пути полководца, Непот допускает несколько ошибок.
Некоторую информацию нам дает Луций Анней Флор (70—140 гг. н. э.) в своих «Римских войнах» в двух книгах. Полностью эта работа называется «Эпитомы Тита Ливия» и представляет краткий обзор военной истории Римской империи. Ход Второй Пунической войны кратко излагается в первой книге.
Римский историк Флавий Евтропий написал «Бревиарий от основания города», где вкратце изложил историю Рима до времени правления императора Валента. Книга III «Бревиария» полностью посвящена Второй Пунической войне, но также, как и рассказ Аннея Флора, повествует о ней очень лаконично и сжато.
Совсем немного информации по интересующей нас теме можно найти в «Стратегемах» Полиэна и в книге Секста Юлия Фронтина с аналогичным названием. В этих трудах рассказывается о некоторых тактических приемах и военных хитростях полководцев античности. Есть среди них и участники Второй Пунической войны, в частности Ганнибал, Сципион Африканский, Марцелл и Гай Клавдий Нерон. О них же рассказывал и Валерий Максим в «Достопамятных деяниях и изречениях».
I. Гай Фламиний. Солдат Рима
1. Войны с галлами и битва при Теламоне
Римскому консулу Гаю Фламинию очень не повезло в исторической литературе. Он прославился как военачальник, который в силу своих личных качеств и отсутствия таланта полководца попал в приготовленную Ганнибалом ловушку и погубил римскую армию у Тразименского озера. Но так ли это? Неужели римляне, когда их государство подверглось смертельной опасности, доверили армию человеку, совершенно некомпетентному в военном деле? Или же всё было не совсем так, как пишут об этом историки античности?
* * *
Отцом Гая Фламиния был некий Гай, а дедом Луций, информация об этом содержится в «Капитолийских фастах»4. Будущий консул происходил из плебейского рода. Сведений о его жизни, за исключением военных предприятий, в которых он принимал участие, сохранилось очень мало, и собирать их приходится буквально по крупицам. Информация о деятельности Фламиния во благо Рима на гражданском поприще, разбросанная по трудам писателей античности, является обрывочной и неполной. Недаром Карл Нич справедливо заметил, что «при настоящем состоянии предания мы не можем проследить подробно те бурные конфликты, в центре которых он стоял»5. Поэтому о жизни этого человека будет рассказано в контексте войн эпохи. Прежде всего речь пойдет о войнах с галлами.
Это противостояние римлян и галльских племен оказалось в тени Первой и Второй Пунических войн. Удивительно, но период между двумя войнами ознаменовался серьезным кризисом как для Карфагенской державы, так и для Римской республики. И если благодаря роману Гюстава Флобера «Саламбо» многие знают о восстании наемников, едва не погубившем Карфаген, то о войнах в Северной Италии римлян с галлами известно не многим. Битвы при Теламоне и на реке Клезис не на слуху. Между тем они очень интересны с точки зрения тактического искусства римских военачальников накануне войны с Ганнибалом. Как полководцы Фламиний и Марцелл сформировались именно в этот период и тогда же совершили свои самые знаменитые подвиги. Но обо всем по порядку.
До поры до времени римляне считали галлов самым страшным врагом. Они никогда не забывали о том, как 18 июля 380 г. до н. э. в битве при Аллии варвары в буквальном смысле слова смели римскую армию с поля боя и захватили город. С той самой поры этот день считался в Риме траурным днем. А выражение «гуси Рим спасли» можно трактовать и так, что кроме как на гусей римлянам надеяться, было больше не на кого. Что и подтверждает факт семимесячной оккупации Рима галлами. Поэтому римляне не просто опасались своих северных соседей, они их боялись. Что же касается кельтов, то они любили рассказывать о подвигах предков, «о том, как они, начав войну, не только победили римлян в сражении, но после битвы с первого набега заняли Рим, как они завладели всем достоянием римлян и самый город держали в своей власти в течение семи месяцев, наконец о том, как они добровольно и из милости отдали город назад и с добычею возвратились домой беспрепятственно и невредимо» (Polyb. II, 22). Патриотические сказки Тита Ливия о том, как героические римляне выгнали галлов из своего города, всерьез воспринимать не будем. Ливию надо прославить храбрость предков, вот он её и прославлял, даже в тех случаях, где её не было явлено вовсе.
У Полибия всё гораздо прозаичнее, в его кратком описании захвата Вечного города варварами нет места римскому героизму: «Некоторое время спустя кельты разбили римлян и союзников их в сражении, преследовали бегущих и через три дня после битвы овладели самым Римом, за исключением Капитолия. Однако, будучи вызваны домой вторжением венетов в их землю, кельты заключили мир с римлянами, возвратили города и вернулись на родину. После этого они вовлечены были в домашние войны; кроме того, на них нередко нападали соединенными силами некоторые альпийские народы, наблюдавшие благосостояние их вблизи» (II, 18). Всё просто и банально: по большому счёту, римлян спас счастливый случай. После этого противостояние между двумя народами продолжилось, и шло оно с переменным успехом – то галлы шли на юг и били римлян на полях сражений, то сыновья волчицы начинали планомерное наступление на север, вытесняя своих врагов с плодородных и богатых земель.
Римляне четко разделяли Галлию на две части. Цизальпинская Галлия (Gallia Cisalpina) начиналась от подножия Альп и простиралась до реки Рубикон. Причем земли от Альпийских гор до реки Пад6 именовались Транспаданской Галлией, а территории от Пада до Рубикона – Циспаданской Галлией. Трансальпийская Галлия (Gallia Transalpina) омывалась волнами Средиземного моря, Атлантического океана, пролива Ла-Манш и была ограничена Альпами и Пиренеями. На западе её естественным рубежом был Рейн. О проживающих там кельтах Полибий сообщает следующее: «Трансальпинами галаты называются не по своему происхождению, но по местожительству, ибо слово trans значит «по ту сторону» (peran), и римляне называют трансальпинами тех галатов, которые живут по ту сторону Альп. Вершины гор вследствие скудости почвы и скопления на них вечных снегов совершенно необитаемы» (II, 15).
Более подробно Полибий рассказывает о жителях Цизальпинской Галлии: «селились они неукрепленными деревнями и не имели никакого хозяйства, ибо возлежали на соломе, а питались мясом; кроме войны и земледелия, не имели никакого другого занятия, вообще образ жизни вели простой; всякие другие знания и искусства были неизвестны им. Имущество каждого состояло из скота и золота, потому что только эти предметы они могли легко при всяких обстоятельствах всюду брать с собою и помещать их по своему желанию. Величайшее попечение прилагали кельты к тому, чтобы составлять товарищества, ибо опаснейшим и могущественнейшим человеком почитался у них тот, у кого было наибольше слуг и верных товарищей» (II, 17). Под слугами и товарищами греческий историк подразумевает воинов.
Галлы были великолепными бойцами, для этих людей война в буквальном смысле слова являлась смыслом жизни: «Все племя, теперь называемое галльским и галатским, помешано на войне, отличается отвагой и быстро бросается в бой; впрочем, оно простодушно и незлобиво. Поэтому в состоянии возбуждения галаты устремляются в бой открыто и без оглядки, так что тем, кто захочет применить хитрость, их легко одолеть. Кто бы, когда и где ни пожелал под любым случайным предлогом раздражить галатов, найдет их готовыми встретить опасность, хотя бы у них не было никакой поддержки в борьбе, кроме собственной силы и отваги» (Strab. IV, IV, 2). Галльские воины принадлежали к элите общества, были преданы своим вождям и не знали страха в бою. Из них формировались отряды, совершающие набеги на земли соседей, поскольку именно во время боевых действий воин мог завоевать уважение товарищей и захватить богатую добычу. Хотя, в случае внешней опасности или же большого похода за пределы Галлии, вчерашние противники могли выступить под одним знаменем. Впрочем, несмотря на личную преданность своим вождям, галлы охотно служили наемниками не только у соплеменников, но и у иноземных правителей. В частности, их охотно нанимал тиран Сиракуз Дионисий.
Снаряжение воина в поход было его личной заботой, и чем больше он привозил с войны добычи, тем лучше у него были оружие и доспехи. Меч, копье и большой овальный щит являлись основными элементами вооружения и защиты. Наиболее состоятельные люди могли позволить себе иметь железные и бронзовые шлемы, но это не было массовым явлением. То же самое относится и к кольчуге, которая появляется у кельтов в III веке до н. э.
Интереснейшие сведения о военном деле у галлов сообщает Диодор Сицилийский: «Оружие у них вот какое. Щиты – высокие, в человеческий рост, с особыми украшениями, на некоторых выступают также искусно изготовленные медные изображения животных, и не только для красоты, но и для большей надежности. Шлемы – медные, с большими выступающими вокруг частями, благодаря чему носящие их выглядят исполинами: к некоторым из шлемов приделаны рога, к другим – чеканные протомы птиц или четвероногих животных. Боевые трубы у них необычайные и варварские: трубя в них, издают грозные звуки, напоминающие грохот сражения. Панцири – железные, кольчужные, однако некоторые полагаются только на данную от природы силу и сражаются обнаженными. Вместо короткого меча (ξίφος) они сражаются длинным мечом (σπάθη), который носят, подвесив на железной или медной цепи к правому бедру. Некоторые носят поверх хитона украшенный золотом или серебром широкий пояс. Впереди себя они выставляют копья, которые называют «ланкии», с железными наконечниками длиной в один локоть и более, а шириной – чуть менее дипалесты. Мечи (ξίφν) у них не меньше, чем дротики у других народов, а наконечники у дротиков больше, чем мечи. Некоторые из них выкованы прямыми, а некоторые – извилистыми по всей своей длине, чтобы не только наносить режущую рану, но и разрывать тело и при извлечении копья разрывать рану еще более» (Diod. V, 29).
Особо хотелось бы остановиться на галльских мечах, поскольку по данному поводу есть интересное свидетельство Полибия. Вот что он нам рассказал: «мечи их, как сказано было выше, пригодны только для первого удара, что вслед за тем притупляются и наподобие скребницы искривляются вдоль и поперек настолько, что второй удар получается слишком слабый, если только солдат не имеет времени выпрямить меч ногою, упирая его в землю… мечи их не имеют острия» (II, 336).
Трудно сказать, откуда историк взял такую информацию, поскольку она идет вразрез с данными археологии: «утверждение Полибия неосновательно, археологические свидетельства показывают, что многие галльские мечи были сделаны из высококачественного железа и представляли собой исключительно эффективное оружие»7. В работе с железом галлы достигли высочайшего мастерства, и вряд ли изготавливаемое ими оружие было столь низкого качества. Местные кузнецы свое дело знали: «Применяемые техники свидетельствуют о высокой квалификации и о хорошем знании руд, из которых путем последовательного нагрева и ковки отбрасывалась огромная доля примесей. Галлы изобрели кузнечную сварку (соединение путем наложения слоев с различными свойствами). Это, в частности, необходимо было для мечей, сердцевина которых должна была оставаться мягкой, а лезвия максимально твердыми. Пайка отдельных фрагментов не практиковалась, ее заменяли оправкой, клепкой. Железо использовалось в первую очередь при производстве колоссальной массы оружия. Для этого создавались самые высокие технологии, которые позволяли производить мечи с ножнами из листового железа, пригнанными точно по клинку, поясные цепи из перевитых звеньев, острия пик с элегантной и мощной нервюрой, набалдашники шлемов»8. В общем, ничего, что подтверждало бы информацию Полибия, нет. Галлы славились как отличные мечники, что вряд ли было бы возможно, имей они столь несовершенное оружие. При этом использование длинных мечей диктовало и свою тактику на поле боя, поскольку, чтобы нанести рубящий удар, воину требовалось свободное пространство. Поэтому ни о каких тесных боевых порядках речи быть не может – по большому счёту, галльские мечники сражались каждый сам по себе.
Галльская пехота была страшна своим первым натиском, но если атака не удавалась, кельты отступали, а затем снова устремлялись вперед. Если же противник продолжал стойко отражать их напор, боевой дух галлов резко падал: «Галлы-инсубры и их соседи в Альпах обладали душами диких зверей, а телами сверхчеловеческими. Но опыт показал, что, насколько их первый натиск превосходит свойственный мужам, настолько следующий за ним слабее женского. Тела людей, выросших в Альпах, во влажном климате, подобны альпийским снегам: быстро разгорячаясь от битвы, они вскоре истекают потом и расслабляются при малейшем движении, словно [снег] от солнца» (Flor. I, ХХ, II, 4). О том, что галлы старались не ввязываться в затяжные военные предприятия, связанные с длительными переходами по труднопроходимой местности, «ввиду свойственной кельтам изнеженности и отвращения их к трудам», нам поведал Полибий (III, 79). Об этом же писал и Тит Ливий: «этот народ не умеет переносить тягот дальнего пути» (XXII, 2). В дальнейшем писатель вновь обратит на это внимание: «галлы не переносят усталости» (Liv. XXVII, 48). Действительно, такие прецеденты имели место, но, с другой стороны, отряды галлов регулярно переходили Альпы и не испытывали при этом каких-либо особых трудностей.
Располагали галльские вожди и легковооруженными войсками, куда входили лучники, пращники и метатели дротиков. Среди галлов было немало охотников, и поэтому нет ничего удивительного, что в случае опасности их призывали на войну. Хотя по своему социальному статусу эти люди стояли ниже воинов, их присутствие на поле боя было необходимо, исходя из тактических соображений.
Но галлы не испугались и не впали в панику, наоборот, все их дальнейшие действия были продуманы и взвешены. Конколитан и Анероест разделили войско на две равные половины: одна часть развернулась фронтом против армии Эмилия Папа, другая – против легионов Атилия Регула. План кельтов был прост: пока Анероест сдерживает наступление Эмилия, Конколитан стремительной атакой разгромит армию Регула, после чего придет на помощь товарищу. В этом случае поражение римлян было неминуемо. Против легионов Папа встали отряды гексатов и инсубров, против Гая Атилия – бойи и тавриски. Фланги боевых порядков вожди усилили колесницами, поскольку кавалерия уже вела бой с конницей Регула.
Войско галлов являло грозное и устрашающее зрелище. Похваляясь своей храбростью, гексаты сбросили одежду и стояли перед противником в чем мать родила, сверкая золотом ожерелий и ручных браслетов. Инсубры, бойи и тавриски, наоборот, остались в плащах и штанах. Боевые песни и победные крики кельтов, рев карнаксов и свист свирелей заглушали голоса римских командиров, отдающих приказы легионерам. Галлы весело скалились, показывая пальцами на римлян, били мечами о щиты и выкрикивали разнообразные оскорбления в адрес врага.
А на холме и в его окрестностях бушевало кавалерийское сражение. Большие массы конницы перемещались вдоль дороги, галлы наступали, римляне оборонялись, и на первый взгляд трудно было понять, кому из противников сопутствует успех. Но со временем стало очевидно, что кельты берут вверх и постепенно вытесняют римлян с занимаемых позиций. В этот критический момент Регул, наблюдавший с холма за сражением, решил принять участие в битве и личным примером вдохновить квиритов на подвиги во имя Рима. Консул выхватил из ножен меч и погнал коня в гущу боя. Вокруг Гая Атилия сразу же разгорелась яростная схватка, поскольку галлы стремились любой ценой убить вражеского полководца, а римляне хотели защитить своего консула. Регул рубил мечом направо и налево, отбиваясь от наседавших галльских всадников. Однако враги взяли его в кольцо и свалили на землю ударами копий. Кельты с победными криками устремились к поверженному вражескому военачальнику, быстро отрубили ему голову, и вскоре торжествующий галл мчался по полю боя, размахивая своим ценным трофеем. Воин резко осадил коня перед колесницей Конколитана и бросил в пыль голову римского консула. Вождь насадил её на копьё, высоко вскинул руку и прокричал победный клич. После чего возглавил атаку боевых колесниц, приказав вознице править прямо на римские ряды.
Квириты после гибели консула не впали в уныние, а, наоборот, стали сражаться ещё ожесточённее. Римские всадники опрокинули галльскую кавалерию и прогнали её с поля боя, после чего сосредоточились на холме, освободив место для атаки легионов. Галлы также двинули вперёд пехоту, намереваясь первым же натиском опрокинуть вражеские ряды. Битва вступила в решающую фазу.
Эмилий Пап понятия не имел о том, что творится у Атилия Регула, и действовал по своему усмотрению. Пока легионеры мерным шагом приближались к противнику, вперед выбежали велиты и забросали галлов метательными копьями. И вот здесь бахвальство гексатов обернулось против них самих. Оставшись без одежды и снаряжения, они оказались совершенно беззащитны под градом римских копий. Щиты не могли прикрыть обнаженные тела рослых гексатов, и галлы стали нести большие потери. Множество бойцов было ранено. Истекающие кровью кельты опускались на траву или же уходили в тыл, где перевязывали свои раны. В отчаянии галлы бросались на велитов и пытались вступить с ним в рукопашную схватку, но быстрые на ногу воины отходили под прикрытие наступающей тяжеловооруженной пехоты, а затем снова шли в атаку. Кельты изнемогали под натиском велитов, но продолжали стоять на месте. Когда же приблизились легионы, Анероест взмахнул мечом, грянул боевой клич, и волна галлов покатилась на римские шеренги. Легионеры метнули пилумы в наступающих варваров, выхватили из ножен мечи и устремились навстречу противнику.
Битва была долгой и упорной. Гексаты и инсубры дружно ударили по римлянам, смяли первые ряды и начали наращивать натиск, прорубаясь сквозь центр вражеских боевых порядков. Галлы искусно бились большими мечами, они шли вперед, презирая смерть. Легионеры укрывались за большими щитами и еле успевали отражать градом сыпавшиеся на них удары, тщетно пытаясь остановить этот бешеный натиск. Не менее храбро бились бойи и тавриски, пытаясь разбить боевые порядки армии Регула. Но галлы не смогли смять легионы первым натиском, а римляне не сумели сбить кельтов с их позиций.
Исход сражения решила атака римской кавалерии, которая последовала с холма на бойев и таврисков. Всадники в буквальном смысле слова смяли правое крыло отряда Конколитана, а затем разгромили воинов, сражающихся в центре. Конколитан был сбит легионерами с колесницы и захвачен в плен, после чего вся масса кельтов обратилась в бегство. Но бежать им было некуда, поскольку бой происходил на узком пространстве, а впереди гексаты и инсубры сражались с легионами Эмилия Папа. Бойи и тавриски остановились и снова вступили в бой с римлянами.
Побоище продолжалось до самого вечера, вся галльская пехота полегла на поле боя. Спаслись лишь немногие всадники, бежавшие после разгрома кавалерии, да Анероест с группой телохранителей. Беглецы укрылись в холмах, но гордому вождю была нестерпима сама мысль о поражении, и он покончил с собой. Вместе с ним лишили себя жизни и остальные войны.
Битва при Теламоне ознаменовалась невиданным разгромом галлов. По свидетельству Полибия, было убито до 40 000 кельтов, а 10 00 взято в плен (II, 31). В их числе оказался и один из вождей, Конколитан. О потерях римлян сообщает Павел Орозий, обозначив их в 3000 человек (IV, 13, 11). Главным преимуществом квиритов над врагом было их вооружение, оно оказалось лучшее чем у противника. На этот факт в свое время обращал внимание легендарный Марк Фурий Камилл: «У нас приготовлено оружие лучше, чем у варваров, – панцири, шлемы, поножи, крепкие щиты, благодаря чему мы защищаем все тело, а также обоюдоострые мечи и вместо копья дротик, метательный снаряд, от которого не скроешься, – одно оружие оборонительное, такое, что нелегко поддастся ударам, а другое наступательное, что пробьет любую защиту. У тех же головы обнажены, и обнажены грудь и бока, обнажены также бедра и голени вплоть до ступней, и никакой другой защиты, кроме щитов, а наступательное оружие – копья и очень длинные рубящие клинки» (Dion. Hal. XIV, IX). К моменту битвы при Теламоне практически ничего не изменилось, за исключением того, что мечи у галлов стали длиннее.
После победы Эмилий Пап повел легионы в земли бойев и подверг их полному разорению. Захватив огромное количество трофеев, консул вернулся в Рим и отпраздновал заслуженный триумф. Главным итогом битвы при Теламоне было то, что квириты решили завоевать земли Цизальпинской Галлии: «одержав эту победу, римляне возымели надежду совершенно вытеснить кельтов из области реки Пада» (Polyb. II, 31). В следующем, 224 г. до н. э. консулы Тит Манлий Торкват и Квинт Фульвий Флакк вновь повели армию против бойев и без битвы принудили их признать над собой власть Рима. На этом успехи консулов закончились, поскольку резко испортилась погода, начались затяжные дожди, а в армии вспыхнула эпидемия чумы. Правда, Орозий пишет о том, что произошло большое сражение с инсубрами, в котором погибли 23 000 галлов, а 6000 попали в плен. Трудно сказать, насколько данный факт соответствует действительности в свете грядущих событий, поскольку свидетельство Тита Ливия о том, что «Римские войска впервые переходят реку По и в нескольких сражениях разбивают галлов-инсубров, принудив их к сдаче», не проясняет ситуации. В нем писатель мог просто смешать два разных похода – Торквата и Флакка, когда они действительно впервые перешли Пад (По), и Гая Фламиния, разбившего в следующем, 223 г. до н. э. инсубров. Дело в том, что XX книга «Истории Рима от основания города», где рассказывалось об этих событиях, до наших дней не дошла, а сохранилась лишь её краткое изложение в периохах. Со всеми вытекающими из этого последствиями.
В Риме решили продолжать наступление в долине реки Пад на земли галлов, но всё оказалось не так просто, как хотелось бы сенаторам.
* * *
Сведения о том, как складывалась жизнь Гая Фламиния с момента принятия закона о разделе земель на Галльское поле и вплоть до вступления в должность консула практически отсутствует. Известно только, что он был избран претором и получил в управление Сицилию. Информация об этом содержится в труде римского писателя III века н. э. Гая Юлия Солина и приводится в работе А. Васильева: «Впервые, так как и этот из двух островов [Сардиния. – Прим. А.В.] попал под римское руководство, в те времена была создана провинция: когда в один и тот же год М. Валерий Сардинию, а претор Г. Фламиний другой остров [Сицилию. – Прим. А.В.] получили по жребию»22 (5, 1). Ливий отмечает, что после Первой Иллирийской войны число преторов увеличено до четырех, и среди победителей на выборах оказался Гай Фламиний. На посту наместника Сицилии претор проявил себя с самой лучшей стороны, о чем содержится намек у Тита Ливия. Под 196 годом до н. э. писатель приводит такие сведения: «В тот год курульные эдилы Марк Фульвий Нобилиор и Гай Фламиний распределили среди народа десять сотен тысяч мер пшеницы по два медных асса за меру. Ее привезли в Рим сицилийцы, чтобы оказать этим честь Гаю Фламинию и его отцу. А Фламиний разделил благодарность со своим сотоварищем» (XXXIII, 42). Понятно, что не просто так решили сицилийцы почтить память давным-давно управлявшего ими человека. Вне всякого сомнения, память о его хороших делах жила среди жителей острова. Всё познается в сравнении, а сицилийцам было с кем и с чем сравнивать деятельность Фламиния-старшего. Вывод напрашивается закономерный: Гай Фламиний оказался не только толковым политиком, способным выигрывать словесные баталии в сенате, но и грамотным администратором. Следующим шагом в его политической карьере должно было стать консульство.
2. Битва на реке Клезис
В 223 г. до н. э. Гай Фламиний был избран консулом вместе с аристократом Публием Фурием Филом. Как только консулы вступили в должность и приняли командование над легионами, началось римское вторжение в Цизальпинскую Галлию. Против захватчиков выступило могущественное племя инсубров, проживающее в долине реки Пад, где находилась их столица Медиолан23. Судя по всему, в битве при Теламоне участвовал лишь ограниченный воинский контингент инсубров, поскольку на следующий год они выставили против римлян мощную армию в 50 000 бойцов. Но, с другой стороны, у инсубров не было союзников, к этому времени многие галльские племена либо признали власть Рима, либо не рискнули с оружием в руках выступить против квиритов. Таковы были последствия битвы при Теламоне.
Тем не менее Фламиний и его коллега действовали очень осторожно. Прежде всего они заключили союз с галльским племенем анамаров, прошли через их владения, переправились через Пад и вторглись в земли инсубров. Но что-то пошло не так. Полибий не сообщает подробностей, а лишь отмечает, что во время похода по вражеской территории и при возведении лагеря римляне понесли большие потери. Из чего можно заключить, что на данном этапе инсубры вели против неприятеля малую войну, постоянно терроризируя римлян атаками небольших отрядов. Эта тактика имела успех, и консулам пришлось покинуть земли инсубров. Мало того, они были вынуждены заключить с галлами мирный договор, поскольку опасались новых вражеских атак на обратном пути и больших потерь среди личного состава легионов. При этом очень интересна фраза Полибия о том, что, оставив подконтрольные инсубрам территории, римляне «потом блуждали в течение многих дней» (II, 32). Удача отвернулась от квиритов, поход грозил закончиться полным фиаско.
Наконец римляне вступили на земли союзного племени ценоманов, где консулы стали приводить в порядок свои потрепанные войска. Дав легионерам необходимый отдых, Фламиний и Фурий Фил снова начали атаку на инсубров. То, что совсем недавно они заключили с галлами мирный договор, консулов нисколько не смущало, поскольку они изначально не собирались выполнять данное соглашение. Слова и прочие клятвенные обещания были для них пустым звуком, если речь шла о пользе и славе Рима. Легионы в очередной раз вторглись на земли инсубров и стали подвергать их планомерному разорению.
Трудно сказать, почему вожди инсубров отказались от тактики малой войны, которая первоначально принесла галлам успех. Возможно, что захотели одним ударом покончить с захватчиками, а может быть, римляне сами спровоцировали их на битву опустошением территорий. Как бы там ни было, кельты вновь собрали большое войско и выступили навстречу врагу.
Легионы стояли на берегу реки Клезис. Фламиний и Фурий Фил видели, что инсубры превосходят числом римскую армию, и даже хотели привлечь к участию в войне союзных ценоманов. Но затем одумались, поскольку это было чревато различными неприятными неожиданностями. В разгар битвы галлы могли перейти на сторону своих соплеменников и тем самым поспособствовать поражению римлян. На военном совете консулы пришли к выводу о том, что от таких союзников лучше избавиться, и приказали ценоманам перейти на противоположный берег Клезиса. После чего легионеры разобрали мост через реку.
В самый разгар приготовлений к битве гонец передал Фламинию послание от сената. Консул мог только догадываться о том, что там написано, но в канун сражения решил судьбу не искушать и демонстративно не стал открывать письмо. А просто продолжил готовить войска к грядущему сражению. Между тем в письме содержался приказ консулам прекратить боевые действия, вернуться в Рим и сложить с себя власть. «Отцы отечества», насмерть перепуганные различными неблагоприятными знамениями, запаниковали и решили в этот трудный для государства момент обратиться к религии. Одолеть врага не мечом, а различными священнодействиями и обрядами. Но Гай Фламиний проявил себя молодцом и поступил так, как подсказывала ему интуиция.
Римляне изготовились к битве. Фламиний не стал мудрить, а согласно римским военным традициям поставил в центре боевых порядков тяжеловооруженную пехоту и прикрыл фланги конницей. Поразмышляв, консул приказал гастатам взять копья триариев и приготовиться к отражению атаки вражеской кавалерии. Велитов он разместил на флангах, поскольку исходил из того, что если колесницы и всадники галлов ударят по центру, то его легковооружённые пехотинцы просто не успеют отступить за строй легионеров. Предчувствия не обманули Фламиния, поскольку вождь инсубров Ариовист частично поместил конницу на флангах, а частично – по центру, где поставил также и боевые колесницы. Ариовист хотел мощным ударом всадников и колесничих смешать римский строй, а затем окончательно его опрокинуть атакой мечников. Бежать сыновьям волчицы некуда, и храбрые галльские воины либо вырежут римлян на берегу, либо утопят в реке. Ариовист поднял меч над головой, и галлы устремились в атаку. Над римским строем протяжно пропела труба, гастаты двух первых шеренг опустились на правое колено, прикрылись щитами и выставили копья.
Инсубры налетели как ураган, боевые колесницы кельтов врезались в римские ряды. На какое-то мгновение Фламинию показалось, что кельты прорвут фронт легионов и погонят квиритов к реке, но страхи консула оказались напрасны. Гастаты кололи коней и возниц копьями, а сражающихся на колесницах воинов стаскивали на землю и били краями больших щитов. Конные галлы увязли в рукопашной схватке и отчаянно рубились с римской пехотой, отбиваясь мечами от длинных копий гастатов. Вскоре натиск инсубров выдохся, уцелевшие всадники развернули коней и обратились в бегство. Но уже подходили галльские мечники, и тогда Фламиний приказал гастатам отступить в тыл, а вперед выдвинул принципов и триариев. Когда противник приблизился на расстояние броска копья, римляне метнули пилумы, выхватили из ножен мечи, сдвинули щиты и пошли навстречу инсубрам.
Бой был жестоким и коротким. Кельты отчаянно рубили длинными клинками тяжелые римские щиты, а легионеры наносили врагам резкие колющие удары в грудь, плечи и лицо. Сраженные галлы один за другим падали на землю. Поле боя было завалено разбитыми колесницами, трупами людей и лошадей. Галльская конница съехалась с римскими всадниками, и на флангах закипело кавалерийское сражение. Некоторое время битва шла с переменным успехом, а затем мечники инсубров не выдержали накала сражения и начали отступать. Легионеры медленно пошли вперед и учинили страшную резню во вражеских рядах. Боевой дух инсубров был сломлен окончательно, и они стали разбегаться в разные стороны. Видя поражение своей пехоты, стала выходить из боя кавалерия галлов. Римская конница и велиты устремились в погоню, за ними продолжила наступление тяжеловооруженная пехота легионов. Множество галлов, израненных в рукопашной схватке, не смогли уйти от погони и были захвачены римлянами. Войско инсубров было наголову разгромлено. По свидетельству Орозия, было убито 9000 кельтов, а 17 000 оказалось в плену (IV, 13, 14).
Разберем наиболее интересные моменты сражения. Поскольку консулы командовали армией по очереди, то в день сражения начальство над легионами принадлежало Фламинию. Об этом свидетельствует тот факт, что в контексте битвы Полибий пишет о нем как о командующем, совершенно не упоминая о Фурии Филе. В итоге вся критика историка обрушивается на Гая Фламиния. Полибий ругает консула за то, что тот расположил войска слишком близко к берегу реки, лишив тем самым легионы возможности маневра и отступления на более выгодные позиции: «Что касается консула Фламиния, то в этом сражении он, как кажется, поступил неправильно, а именно: выстроив войско вплотную у высокого берега реки, он поставил римлян в невозможность вести сражение в привычном для них порядке, так как за недостатком места в тылу манипулы их не могли отступать шагом. Раз только они были бы оттеснены хоть немного, то по вине несообразительного начальника должны были бы кидаться в реку» (II, 33). Но насколько справедлив упрек историка?
На этот вопрос дает ответ Ганс Дельбрюк, подробно разобравший раздел труда Полибия, посвященный битве на реке Клезис: «Наконец, та же глава сообщает нам, что консул Фламиний лишил себя возможности использовать своеобразную римскую боевую тактику, построив свое войско тылом к реке, так что манипулам некуда было отступать. Этот упрек не имеет, конечно, ничего общего с пропуском манипул одной части сквозь другую и заменою одних частей другими, как это происходило на учебном плацу, а по прежним представлениям также и в бою: для этих маневров не приходится отступать далее того места, где стоят триарии. Если действительно в этом сражении римляне упирались тылом непосредственно в реку, то подобная позиция представляется по меньшей мере очень странной: тогда, скорее всего, пришлось бы предположить, что консул рассчитывал поднять доблесть своих войск ввиду невозможности отступления, но это было бы правильно в применении ко всякому войску и не имеет никакого отношения к особенностям именно римской тактики» (с. 229). Как видим, ничего страшного с точки зрения применения манипулярной тактики на поле боя не произошло.
Есть ещё одно соображение, почему Фламиний построил армию именно так, а не иначе. Полибий писал, что инсубры расположились на виду у неприятеля. Соответственно, римская армия уже не могла спокойно маневрировать. У Фламиния просто не было возможности выстроить войска каким-либо иным образом, чем так, как он их расположил. Другое дело, почему римляне изначально оказались в таких невыгодных условиях, но здесь вопросы не только к Гаю, но и к его коллеге по консульству. Что же касается ситуации с мостом, то здесь Полибий меняет гнев на милость и одобряет действия римского командования: «Тем самым они и обеспечивали себя от измены со стороны кельтов, и могли рассчитывать на спасение только под условием победы; ибо в тылу их протекала названная выше река, не переходимая вброд» (II, 33). По большому счёту, то, что в тылу у легионов была река, сыграло римлянам на руку, поскольку с учетом численного превосходства галлов исключало возможность обхода с тыла. В итоге битва свелась к фронтальному столкновению, где преимущество было на стороне легионов.
Также Полибий рассказывает о военной хитрости, применённой римлянами, но приписывает её не Фламинию, а неким военным трибунам. Суть её вот в чем: вместо пилумов гастаты из передних рядов взяли копья триариев и сражались с врагом в непривычной для себя манере. Возникает закономерный вопрос: для чего это было сделано? Полибий полагает, что связано это было с тем, что оружие инсубров было низкого качества: «Когда мечи галатов после первых ударов по копьям сделались ни к чему не годными, римляне вступили врукопашную. Лишив галатов возможности рубить – единственный свойственный им способ сражения, ибо мечи их не имеют острия, – римляне сделали врагов неспособными к битве» (II, 33). Но я уже отмечал, что галльские мечи высоко ценились в античном мире, и поэтому рассказы об их непригодности в рукопашном бою не стоит воспринимать всерьез. Возможно, Фламиний вооружил копьями передовые шеренги потому, что опасался атак галльской конницы. Раз всадники не смогут обойти римлян с тыла, значит, ударят по фронту. Если исходить из данного факта, то логика в действиях консула была.
По большому счету, данное сражение свелось к банальному лобовому столкновению, в котором за счет лучшего вооружения и тактики преимущество было на стороне римлян. В этом контексте очень интересен рассказ Дионисия Галикарнасского о битве квиритов с кельтами во времена Марка Фурия Камилла. Тем не менее создается впечатление, что при описании этого сражения Дионисий пользовался источниками, где рассказывалось о войнах с кельтами за Цизальпинскую Галлию. Впрочем, судите сами: «Конечно, способ сражаться у варваров, имея во многом звероподобный и бешеный характер, был беспорядочным и непричастным к военному искусству. Ведь они то поднимали мечи вверх и на манер диких кабанов наносили удары, наваливаясь всем своим телом, подобно каким-то дровосекам или землекопам, то направляли неприцельные удары сбоку, словно намереваясь разрубить вместе с самими доспехами все тело противника. Затем острия своих мечей они отводили в сторону. У римлян же оборона и их боевые приемы против варваров были надежны и обеспечивали значительную безопасность. Ведь когда варвары еще только заносили свои мечи, они, поднырнув под их руки и поднимая вверх щиты, а затем ссутулившись и пригнувшись, делали их удары бесполезными и напрасными, поскольку направлялись те слишком высоко. Сами же они, держа мечи прямо, били врагов в пах, пронзали бока и поражали внутренние органы ударами в грудь. А у кого видели эти части тела защищенными, тем подрезали сухожилия под коленями или на лодыжках и опрокидывали их на землю – скрежещущих зубами, кусающих щиты и издающих крик, похожий на рев, как дикие звери. И многих варваров покидали силы, поскольку члены тела слабели от усталости, и часть оружия притупилась, а часть сломалась, частично же оно не могло быть далее полезным: ведь помимо текущей из ран крови, пот, лившийся по всему телу, не позволял сжимать мечи и удерживать щиты, ибо пальцы скользили по рукоятям и уже не имели крепкой хватки. Римляне же, привыкшие к многочисленным трудам вследствие бесконечных и постоянных военных походов, мужественно переносили все опасности» (XIV, X). Если этот отрывок позиционировать как рассказ о сражении на реке Клезис, вряд ли кто заметит подмену.
То же самое можно сказать и про рассказ Аппиана о победе римской армии под командованием диктатора Гая Сульпиция Петика в 358 г. до н. э. над бойями. Историк отмечает, как грамотно этот полководец использовал особенности римского вооружения и тактическое превосходство легионов в битве с галлами. Пример очень показательный: «на римлян двинулись бойи, наиболее звероподобный кельтский народ, и их встретил с войском диктатор Гай Сульпиций, который, говорят, воспользовался такой военной хитростью: он приказал, чтобы построенные по фронту, выпустив копья, одновременно как можно быстрее опустились на землю, пока не бросят стоящие во втором, третьем и четвертом ряду, причем пустившие копья должны были каждый раз опускаться, чтобы копья следующих не попали в них; когда же бросят свои копья последние, все должны были вместе вскочить и с криком возможно скорее вступить в рукопашный бой; он полагал, что врагов поразит такая туча брошенных в них копий и быстрое после этого нападение. Копья же были не отличающиеся от дротиков (римляне их называют «пилами») с четырехугольным древком до половины, тогда как другая половина копья была железная, четырехугольная и притом из мягкого железа, кроме самого наконечника. Бойи, таким образом, со всем войском погибли тогда от руки римлян» (IV, I, 1).
Подведем итоги. Битва при Клезисе закончилась убедительной победой римлян, доказав полное превосходство их военной школы над военной организацией кельтов. Фламиний зарекомендовал себя как решительный человек и неплохой военачальник, учитывающий самые разные факторы для достижения победы. Утверждение Полибия о том, что он был «не искусен в ведении серьезных военных предприятий», предвзято и несостоятельно. Можно предположить, что здесь греческий историк следовал в русле патрицианской традиции, выставлявшей Гая в очень негативном свете. На самом деле консул был толковым военачальником и очень храбрым человеком. В битве за спины подчиненных он не прятался, недаром Тит Ливий отметил, что «Гай Фламиний – человек отчаянной отваги» (Ep. 22). Консул сделал то, что и должен был сделать, в сжатые сроки, завершив обещавшую стать очень непростой для римлян кампанию. Если бы Галльская война затянулась надолго, то нельзя исключить и того, что вторая война Рима с Карфагеном началась бы гораздо раньше. А так, благодаря Фламинию и его легионам первый этап противостояния с инсубрами закончился благополучно, сенаторы не имели никаких оснований сетовать на неблагосклонность Фортуны.
На то, что именно Гай явился главным творцом победы при Клезисе, обратил внимание и Питер Коннолли: «В 223 г. до н. э. Фламиний одержал убедительную победу над инсубрами, которую Полибий отрицать не может, однако все заслуги приписывает трибунам. Сражение это было примечательным, потому что римляне не пользовались в нем своей обычной тактикой, а выставили против кельтов строй копейщиков. Такое новшество мог ввести лишь командующий, поскольку масштаб инициативы был слишком велик для трибунов»24. Я полностью согласен с мнением ученого.
Полководец одержал заслуженную победу и имел всё основания рассчитывать как на триумф, так и на благодарность сограждан. Но всё пошло совсем не так, как надеялся консул.
3. Между двумя войнами
Разгромив армию галлов, Фламиний повел легионы в земли инсубров и совершенно разорил их страну. После чего посчитал, что раз все поставленные цели достигнуты, то кампания закончена, и принял решение о возвращении в столицу. А там его поджидала большая неприятность.
Рассказ Плутарха об этих событиях краток и не передает накала той политической борьбы, которая в это время велась в Риме, поскольку в городе шла самая настоящая война сенаторов против Фламиния и тех, кто его поддерживал. «Отцы отечества» одержали в этом противостоянии вверх, и победителя ожидал весьма холодный прием: «Когда он с богатой добычей возвратился в Рим, народ не вышел ему навстречу, и за то, что консул не сразу откликнулся на зов и не подчинился посланию сената, он обнаружил оскорбительное высокомерие, едва не отказал ему в триумфе, а тотчас после триумфа лишил его власти, принудив вместе с коллегою клятвенно отречься от должности» (Plut. Marcell. 4). Из текста следует, что сенаторам удалось настроить граждан против Фламиния и практически лишить полководца заслуженного триумфа. Но когда Гай вернулся в Рим, его сторонники резко активизировались и стали вопреки воле сената отстаивать право своего лидера на триумфальное шествие.
Сам Фламиний был личностью харизматической, обладал сильным даром убеждения и железной волей. Поэтому, оказавшись в столице, он сумел повлиять на умонастроения сограждан в отношении триумфа, и торжественное шествие состоялось. На Капитолии под восторженные крики толпы полководец воздвиг золотой трофей из браслетов и ожерелий, снятых с убитых и пленных галлов (Flor. I, ХХ, 4). В триумфальной процессии провезли огромное количество оружия и доспехов, захваченных у инсубров. Удивительно, но через некоторое время оно вновь будет использовано по своему прямому назначению. После битвы при Каннах у римлян возникнут серьезные проблемы со снаряжением легионов, и диктатор Марк Юний Пера найдет оригинальный выход из сложившейся ситуации, вооружив 6000 воинов «галльским оружием, которое вез в триумфе Гай Фламиний» (XXIII, 14).
Но сенаторы и не думали сдаваться. И если консул сумел с помощью народа продавить решение в отношении триумфа, то с должностью ему пришлось расстаться. «Отцы отечества» осуществили свои угрозы, о которых писали Гаю в письме накануне битвы при Клезисе. «Итак, Фламиний и его коллега клятвенно отказываются от должности» (Marcell. 6), – подводит Плутарх итоги противостояния полководца и сената. Консулами стали Марк Клавдий Марцелл и Гней Корнелий Сципион Кальв. Это было поражением Фламиния на политической арене, но, будучи искушённым политическим бойцом, он не собирался отказываться от борьбы. В следующем, 221 г. до н. э. он вновь напомнил о себе, однако и в этот раз удача оказалась не на его стороне. Об этих событиях нет никакой иной информации, кроме невнятного сообщения Плутарха, но некоторые выводы сделать можно. Рассказывая о религиозности римлян, ученый грек напишет следующее: «А когда диктатор Минуций назначил начальником конницы Гая Фламиния и вслед за этим раздался писк мыши, которую называют «сорика» [sorex], римляне отвергли и самого диктатора и его начальника конницы и выбрали на их место других» (Marcell. 5). Мы не знаем, пищала мышь или не пищала, не исключено, что служители культа выдали желаемое за действительное и тем самым подыграли сенату. Но как бы там ни было, Фламиния вновь отстранили от власти.
Вновь мы встречаемся с ним в 220 г. до н. э. когда Гай становится цензором и навсегда входит в римскую историю как человек, реализовавший два грандиозных строительных проекта – Фламиниевой дороги (via Flaminia) и Фламиниева цирка. Любопытную информацию по поводу этих строительных инициатив Гая Фламиния сообщает Плутарх. В «Римских вопросах» писатель размышляет: «Почему один из римских цирков называется Фламиниевым?» А затем сам же отвечает: «Может быть, в честь некого Фламиния, который много лет назад передал в дар городу участок земли, доход с которого граждане использовали для устройства конных состязаний, а на остаток денег построили дорогу, которую тоже назвали Фламиниевой?» (66).
Строить знаменитую дорогу стали в 220 г. до н. э. Она начиналась от ворот Рима, шла через Этрурию и Умбрию, проходила через Апеннинские горы и заканчивалась в Аримине. Её стратегическое значение переоценить трудно, поскольку она соединяла между собой два моря – Тирренское и Адриатическое. Теперь в случае конфликта с галлами легионы можно было быстро перебросить в Северную Италию. С другой стороны, строительство дороги значительно облегчало колонизацию северных регионов Италии. Роль Гая в строительстве этой дороги по достоинству оценил Гульельмо Ферреро: «Не человек знатного рода, но вождь народной партии дал свое имя первой большой дороге – via Flaminia, которая соединила Рим с долиной По и повела невежественные поколения за стены его города к будущему»25.
О местонахождении цирка, построенного Фламинием, известно немного. Тит Ливий, рассказывая о борьбе плебеев и патрициев в Риме, пишет о том, что «собрание плебеев приняло эти решения на Фламиниевом лугу, который теперь зовется Фламиниевым цирком» (Liv. III. 54). Фламиниев луг находился у западного склона холма Капитолий, в южной части Марсова поля. Этот район подробно описал Страбон. Рассказывая о красотах Рима, географ сообщает следующее: «Бо́льшая часть этих сооружений находится на Марсовом поле, где к природной красе присоединяется еще красота, искусственно созданная. В самом деле, и величина поля вызывает изумление, так как, несмотря на столь большое число людей, которые играют в мяч, катают обруч или упражняются в борьбе, там все-таки одновременно остается место для беспрепятственного бега колесниц и всяких других конных упражнений. Затем окружающие Марсово поле произведения искусства, земля, круглый год покрытая зеленым газоном, и венки холмов над рекой, тянущихся до ее русла, являют взору вид театральной декорации, все это представляет зрелище, от которого трудно оторваться. Близ этого поля лежит другое поле, а кругом – множество портиков, парки, 3 театра, амфитеатр и пышные храмы, расположенные друг за другом, так что описание остального города, пожалуй, излишне» (V, III, 8). О том, как выглядел знаменитый цирк, никакой информации в источниках нет, за исключением краткого упоминания в труде Витрувия: «Полукружие, выдолбленное в призме и срезанное по высоте полюса, изобретено, говорят, халдеем Беросом; чашу или полушарие изобрел Аристарх Самосский, и он же – диск на плоскости; паука – астроном Евдокс, а иные говорят – Аполлоний; плинт или кессон, подобный поставленному в цирке Фламиния, – Скопин Сиракузский» (IX. 8. 1). Вот, собственно, и всё, что можно сказать о самом цирке Фламиния.
Для римлян это было знаковое место, и Гай Фламиний, выстроив цирк, оказал соотечественникам огромную услугу. Помимо того, что в нём устраивались игры, цирк использовался для различных общественных мероприятий – в частности, в нём проводились собрания граждан, об этом сохранилась масса свидетельств у античных авторов. Например, Плутарх в биографии Марцелла пишет следующее: «В назначенный день народ собрался в цирк Фламиния» (27). Данный эпизод описывает и Тит Ливий: «При огромном стечении плебеев и всех сословий во Фламиниевом цирке обсуждался вопрос о командовании Марцелла» (XXVII, 21). Цицерон в «Речи в защиту Публия Сестия» вспоминает о «народной сходке во Фламиниевом цирке» (XIV).
Мероприятия в цирке проходили самые разнообразные. В 187 г. до н. э. во Фламиниевом цирке чествовал починенных ему командиров Марк Фульвий Нобилиор: «В тот же день, еще до въезда в город, во Фламиниевом цирке триумфатор раздал боевые награды своим трибунам, префектам, всадникам, центурионам из числа как римских граждан, так и союзников» (Liv. XXXIX. 5). Цензор Марк Эмилий Лепид в 180 г. до н. э. при освящении храмов Царицы Юноны и Дианы «освятил оба храма в Фламиниевом цирке, а потом там же, в цирке, устроил сценические представления, трехдневные после освящения храма Юноны и двухдневные – Дианы» (Liv. XL, 52). Во время своего триумфа над Митридатом «Лукулл украсил Фламиниев цирк великим множеством вражеского оружия и военными машинами царя, и уже одно это зрелище было на редкость внушительным» (Plut. Lucull. 37). В 9 г. до н. э. похвальная речь в честь умершего Децима Клавдия Друза «произнесена Августом во Фламиниевом цирке» (Cass. Dio. LV, 2). Перечислять можно долго, но суть от этого не изменится. Также сохранилось очень любопытное свидетельство Цицерона: «Это происходило в цирке Фламиния, где в тот день было торжественное рыночное сборище» (Cic. ad Att. I. 14. 1). Трудно сказать, что здесь подразумевал великий оратор. То ли издевался над своими согражданами, сравнивая народное собрание с рыночной толпой, то ли действительно в этот день на территории цирка шла бойкая торговля. Мнения на этот счет высказываются разные.
На основании приведенных выше свидетельств можно сделать вывод о том, что цирк пользовался огромной и заслуженной популярностью у римлян. Упомянул его и Марк Валерий Марциал в своих «Эпиграммах» (XII, 74):
Пусть тебе с Нила ладьи везут хрустальные чаши,
С цирка Фламиния в дар несколько кубков прими.
Цензорство Фламиния ознаменовалось не только строительной деятельностью, но и законодательным творчеством победителя галлов. При нем произошло зачисление вольноотпущенников в городские трибы: «Вольноотпущенники, ранее рассеянные по всем трибам, собраны теперь только в четырех: Эсквилинской, Палатинской, Субурской и Коллинской» (Liv. Per. 20). Более подробных сведений о реформе трибутных комиций нет. Книга XX «Истории Рима» Тита Ливия, где о ней рассказывалось, не сохранилась, вся информация содержится в периохах.
Это всё, что нам известно о цензорстве Гая Фламиния.
В 218 г. до н. э. при поддержке Фламиния был проведен знаменитый «Закон Клавдия» (lex Claudia de nave senatorum), вызвавший бурю негодования со стороны «отцов отечества». Гай вновь стал объектом нападок аристократов: «ненависть к нему сенаторов увеличилась по случаю нового закона, предложенного народным трибуном Гаем Клавдием против воли сената и при содействии одного только Гая Фламиния из среды сенаторов, – чтобы никто из сенаторов или сыновей сенаторов не владел морским кораблем вместимостью свыше трехсот амфор26. Эта вместимость считалась законодателем достаточной, чтобы привезти в город из деревни припасы для собственного употребления; торговля же признавалась для сенаторов безусловно позорной. Закон этот, наделавший очень много шуму, принес Фламинию, который отстаивал его, ненависть знати, но зато любовь народа и, таким образом, вторичное консульство» (Liv. XXI, 63). Но дело здесь вовсе не в консульстве, а в том, что Фламиний не являлся героем-одиночкой, поддержавшим данный закон в сенате. За ним стояла группа людей, преследующая свои политические и социально-экономические интересы. «Закон Клавдия сильно затруднил сенаторам ведение крупной морской торговли. Для обхода его приходилось прибегать к всевозможным ухищрениям, в частности к подставным лицам. Возможно, что закон при его проведении мотивировался соображениями сенаторского престижа. Но это не меняет существа дела: закон Клавдия был направлен против нобилитета, и недаром сенат отнесся к нему резко отрицательно. По-видимому, он был проведен главным образом в интересах денежно-торговой группы римского общества, так называемых всадников, которым было важно устранить нобилитет от торговых операций. Вероятно, закон Клавдия явился результатом соглашения между формирующимся всадничеством и плебейско-крестьянской демократией»27. Идеология с экономикой сплелись в клубок, и трудно сказать, какой фактор оказывал большее влияние на римских политических деятелей.
Вернемся к характеристике Фламиния как государственного деятеля и командующего легионами. Вместо сугубо отрицательного персонажа, авантюриста и пустозвона, нарисованного Полибием, перед нами предстает грамотный военачальник и толковый управленец. И связано это с тем, что греческий историк, друживший с представителями аристократических кругов Рима, воспринял их негативную точку зрения на деятельность Фламиния. Гай Фламиний часто оказывался в оппозиции сенату и поэтому заслужил искреннюю ненависть со стороны «отцов отечества». В том числе от семей Сципионов и Павлов, с которыми у Полибия были крепкие связи. Отсюда и недоброжелательство. Мне же больше импонирует точка зрения Карла Нича, считавшего, что Гай Фламиний «блестящим метеором проходит через историю этих лет»28.
4. Нашествие Ганнибала
Весной 218 г. до н. э. армия карфагенского полководца Ганнибала выступила в поход на Италию. Форсировав реку Ибер и перевалив через Пиренейские горы, карфагенские войска прошли через Южную Галлию и подошли к реке Родан29. Избежав встречи с римскими легионами под командованием консула Публия Корнелия Сципиона, Ганнибал благополучно переправил армию через реку и подошел к Альпам. Труднейший переход через горы ознаменовался большими потерями в войсках как из-за стычек с галльским племенем аллоброгов, так и из-за неблагоприятных природных условий. Тем не менее осенью 218 г. до н. э. карфагенская армия вступила в долину реки Пад, что явилось полной неожиданностью для римлян. Путь от Нового Карфагена до Альп занял у Ганнибала пять месяцев, а сам переход через горы – 15 дней (Liv. XXI, 38).
Народы Цизальпинской Галлии ждали прихода карфагенской армии, однако серия поражений в войнах с Римом заставляла местных вождей соблюдать осторожность. Поэтому галлы решили выждать и посмотреть, как будет складываться стратегическая ситуация в регионе, а дальше действовать по обстоятельствам. Если военное счастье будет сопутствовать Ганнибалу, то оказать ему поддержку, если же успех будет на стороне римлян, то в войну не ввязываться и ждать лучших времен. Римляне тоже не питали иллюзий относительно того, на чьей стороне будут сражаться галлы в грядущей войне, а потому приняли некоторые меры. Как пишет Полибий, римские легионы вошли в глубь Цизальпинской Галлии и отрезали кельтов от карфагенской армии. Мало того, немало галлов было вынуждено служить в римских вспомогательных войсках (III, 60).
Кавалерийское сражение на реке Тицин в ноябре 218 г. до н. э. всё расставило по своим местам: «Дело в том, что, лишь только одержана была победа, все окрестные кельты, согласно первоначальному плану, спешили предложить карфагенянам свою дружбу, снабдить их припасами и принять участие в походе» (Polyb. III, 66). Разгром римской конницы под командование консула Публия Сципиона привел к тому, что бойи и инсубры решили поддержать Ганнибала и стали массово вступать в его войско. Дошло до того, что служившие в римских войсках галлы ночью напали на спавших в палатках легионеров, перебили множество римлян, отрезали у убитых головы и бежали в лагерь Ганнибала. Полководец радушно принял дезертиров, щедро наградил и отправил по домам, поднимать соотечественников на борьбу с Римом. Вскоре в карфагенскую ставку прибыли послы от бойев и официально заключили с Ганнибалом союз. В знак доброй воли галлы передали карфагенянам пленных римских послов, захваченных во время осады Мутины (Polyb. III, 67). Пока всё шло так, как и планировал карфагенский полководец.
Ключевым является вопрос о том, какое количество войск привел Ганнибал в Италию и сколько галлов присоединилось к его армии в долине реки Пад. Как пишет Тит Ливий, через Ибер карфагенский полководец перевел 90 000 пехоты и 18 000 всадников (XXI, 23). Но после этого армия Ганнибала начала резко сокращаться. Жившие за Ибером испанские племена оказали пунийцам сопротивление, и, хотя Ливий ничего не пишет о потерях в армии Ганнибала, это не значит, что их не было. Желая контролировать недавно захваченные земли и проходы в Пиренеях, Ганннибал был вынужден оставить в регионе под командованием военачальника Ганнона 1000 пехотинцев и 1000 всадников. Силы невелики, но тем не менее. Затем, испугавшись трудностей предстоящего похода, дезертировали 3000 испанцев из племени карпетанов. Желая сохранить хорошую мину при плохой игре, Ганнибал был вынужден объявить по армии, что отпустил этих людей по собственной инициативе. Подумав, полководец решил избавиться от всех неблагонадежных элементов в войсках и отправил по домам ещё 7000 испанцев. Численность армии уменьшилась ещё больше, зато возросла уверенность полководца в своих солдатах. Около 200 всадников Ганнибал потерял во время стычки с конницей Сципиона на берегу Родана. Исходя из тех сведений, что сообщает Тит Ливий, получается, что к моменту перехода через Родан карфагенская армия насчитывала 79 000 пехоты и 16 800 кавалерии.
Полибий приводит несколько иную информацию. Греческий историк пишет о том, что к Пиренеям Ганнибал повел 90 000 пехотинцев и 12 000 всадников. Но после перехода через Ибер карфагенская армия была вынуждена вести боевые действия против народов илергетов, баргусиев, эреносиев и андосинов. Полевые сражения и осады испанских городов, по словам Полибия, сопровождались «большими потерями в людях» (III, 35). На занятых территориях Ганнибал оставил под началом Ганнона 10 000 пеших воинов и 1000 кавалеристов, а столько же испанцев распустил по домам. Как следствие, в поход на Италию полководец повел 50 000 пехоты и 9000 конницы. Греческий историк делает акцент на высокой боеспособности карфагенской армии: «Войско его отличалось не столько многочисленностью, сколько крепостью здоровья, и было превосходно испытано в непрерывных битвах в Иберии» (III, 35). В дальнейшем Полибий отметит, что через Родан Ганнибал перевел 38 000 пехотинцев и 8500 всадников (III, 60). Разница с данными Ливия достаточно серьезная.
Какова была численность армии Ганнибала после перехода через Альпы, Тит Ливий конкретно ничего не говорит, а лишь ссылается на других античных авторов: «Сколько было войска у Ганнибала после его прихода в Италию, относительно этого пункта источники совершенно не согласны друг с другом: самая высокая цифра – сто тысяч пехоты и двадцать тысяч конницы, самая низкая – двадцать тысяч пехоты и шесть тысяч конницы. Более всех поверил бы я Луцию Цинцию Алименту, который, по его собственному признанию, был взят в плен Ганнибалом; но он не дает определенной численности пунийского войска, а прибавляет галлов и лигурийцев и говорит, что вместе с ними Ганнибал привел (я думаю скорее, что эти силы соединились с Ганнибалом уже в Италии, как то и сообщают некоторые источники) восемьдесят тысяч пехоты и десять тысяч конницы; сверх того он сообщает, что Ганнибал, по его собственным словам, со времени своего перехода через Родан потерял тридцать шесть тысяч человек и несметное число лошадей и других вьючных животных» (XXI, 38). У Аппиана присутствует цифра в 90 000 пехотинцев, 12 000 кавалерии и 37 боевых слонов (VII, 4). Евтропий пишет о том, что в Италию Ганнибал привел 80 000 пехоты, 10 000 конницы и 37 слонов, а затем к нему присоединилось большое войско галлов и лигуров (III, 8). Согласно Орозию, карфагенская армия насчитывала 100 000 пехоты и 20 000 кавалерии (IV, 14, 5).
Особняком от римской братии стоит Полибий. Рассказав о военном потенциале римлян, историк мимоходом заметит, что «на них-то пошел Ганнибал при вторжении в Италию, не имея полных двадцати тысяч войска» (II, 24). В дальнейшем, со ссылкой на источник, он сообщает более подробную информацию: «Совершив весь путь от Нового города в пять месяцев и переход через Альпы в пятнадцать дней, Ганнибал, наконец, бодро вступил на равнины Пада и в землю народа инсумбров. С ним было уцелевшего войска ливиян двенадцать тысяч пехоты и иберов около восьми тысяч, всей конницы не более шести тысяч, как сам он исчисляет свое войско в надписи на лацинийской плите» (III, 56). Мы же обратим внимание на то, что Ливий приводил данные Полибия, но отдал предпочтение цифрам Цинция Алимента. На мой взгляд, именно информация Полибия является достоверной, поскольку римские историки очень любили завышать численность вражеских армий и при этом уменьшать собственные потери. В данной ситуации ученый грек – лицо нейтральное, хотя его симпатии к римлянам общеизвестны.
Решающую роль в пополнении карфагенской армии после перехода через Альпы сыграли галлы. Уже в сражении при Треббии у Ганнибала было 20 000 пехоты и больше 10 000 конницы (III, 72). В битве при Каннах, по мнению Полибия, «всей конницы у карфагенян было до десяти тысяч, а пехоты вместе с кельтами – немного больше сорока тысяч» (III, 114). Аналогичные данные приводит и Тит Ливий: «Пехоты в строю было сорок тысяч, конницы – десять» (XXII, 46). Эти цифры и будем считать окончательными.
Определившись с численностью армии Ганнибала, рассмотрим вкратце военную организацию карфагенян. В отличие от армий Рима и эллинистических государств, о вооруженных силах Карфагена нам известно немного. Полибий не счел нужным о них подробно рассказывать, а из исторических сочинений пунийцев ничего не сохранилось, поскольку все они были уничтожены римлянами. Некоторая информация о карфагенской армии присутствует в трудах Диодора Сицилийского и Плутарха, что-то можно найти в книгах Полибия и Тита Ливия. Но это очень мало. Тем не менее попробуем разобраться.
С древних времен ядром армии Карфагена был «Священный отряд» численностью в 2500 человек, где несли службу местные богачи и аристократы, отличившиеся на полях сражений (Diod. XVI, 80). Как пишет Диодор Сицилийский, это подразделение сражалось на правом фланге армии, защищая командующего (XX, 10). Аналогичное положение дел мы увидим в Элладе, достаточно вспомнить знаменитый фиванский «Священный отряд» или спартанских гиппеев. Разница будет только в численности элитного подразделения.
Было в Карфагене и гражданское ополчение. Не надо думать, что это была большая толпа необученных людей, как следует из трудов римских историков-патриотов. Напротив, карфагеняне были неплохо обучены и вооружены. Вот как описывает Плутарх построение карфагенской армии в битве при Кримиссе30: «впереди – запряженные четверкой грозные боевые колесницы, а за ними десять тысяч гоплитов с белыми щитами. По богатству вооружения, медленной поступи и строгому порядку в рядах коринфяне догадались, что это сами карфагеняне» (Tim. 27). Если вместо колесниц вписать боевых слонов, то перед нами будет построение армии Карфагена эпохи Пунических войн.
Обратим внимание на снаряжение этих воинов: «тело у них было защищено железным панцирем, голова покрыта медным шлемом, и, выставляя вперед огромные щиты, они легко отбивали удары копий» (Plut.Tim. 28). Впрочем, во время этой достопамятной битвы тяжелое вооружение карфагенской пехоты сыграло с ней злую шутку: «Карфагенянам, вооруженным, как уже говорилось, отнюдь не легко, но закованным в панцири, мешали и грязь, и насквозь промокшие хитоны, которые, отяжелев, стесняли движения бойцов; греки без труда сбивали их с ног, а, упав, они не в силах были снова подняться из грязи с таким грузом на плечах» (Plut. Tim. 28). Проблема заключалась в том, что со временем гражданское ополчение Карфагена стало собираться только в том случае, если опасность угрожала непосредственно самому городу. Как это было во время высадки римских легионов под командованием Регула в Африке или во время восстания наемников. В заморских походах эпохи Пунических войн ополченцы практически не участвовали, и для Карфагена пришло время наемных армий. Сами карфагеняне теперь служили преимущественно на командных должностях и, как это ни покажется парадоксальным, часто испытывали недостаток в хорошо подготовленных командирах высшего звена. Очень часто пунийские военачальники боялись проявлять инициативу, вели себя излишне осторожно и допускали грубейшие тактические ошибки.
К началу Второй Пунической войны главную роль в карфагенской армии играли наемники. Плутарх очень метко охарактеризовал такой подход карфагенян к защите своего государства: «пользуясь обычно услугами наемников – ливийцев, испанцев и нумидийцев, – они расплачивались за свои поражения чужою бедой» (Tim. 28). Полибий копнул гораздо глубже, отметив как положительные, так и отрицательные стороны столь массового использования наемников на службе Карфагена: «Дело в том, что карфагеняне постоянно имели у себя на службе наемников различных стран и, составляя войско из многих народностей, добивались того, что наемники с трудом и нескоро столковывались между собою, повиновались начальникам и не были для них опасны; но карфагеняне попадали в гораздо большее затруднение, когда им приходилось увещевать, успокаивать и разубеждать наемников в случаях раздражения их, гнева и волнений. И в самом деле, раз этими войсками овладевают недовольство и смута, они ведут себя не как люди и под конец уподобляются диким зверям, впадают в бешенство… Войска состояли частью из иберов и кельтов, частью из лигистинов и балеарян, и лишь немного было полуэллинов, большею частью перебежчики и рабы; самую многолюдную долю наемников составляли ливияне» (I, 67).
О том, как были вооружены ливийские воины в армии Ганнибала до начала вторжения в Италию, информации нет. Можно, конечно, допустить, что их снаряжение было похоже на доспехи и оружие греческих гоплитов, но это будет только предположение и не более. Косвенно на это указывает свидетельство Плутарха: «У карфагенян же копьеметателей нет, и они привыкли биться короткою пикой, не выпуская ее из руки» (Marcell. 12). Не македонские сариссы, а именно копья. Соответственно и фаланга, в строю которой сражалась ливийская пехота, была дорийская, а не македонская. После ряда поражений, понесенных римлянами, Ганнибал перевооружил ливийских бойцов трофейным оружием: «Африканцев на вид можно было бы принять за римлян, потому что оружие у них было римское, подобранное у Треббии и еще больше – у Тразименского озера» (Liv. XXII, 46). На данный факт обратил внимание и Полибий: «Ливияне вооружены были по-римски; всех их снабдил Ганнибал тем вооружением, какое было выбрано из доспехов, взятых в предшествовавших битвах» (Polyb. III, 114). Ответ на вопрос, почему так произошло, дает опять-таки Полибий: «Ганнибал осуждал вооружение, которое было у карфагенян в начале войны, и немедленно после победы в первом же сражении он снабдил собственные войска римским вооружением, которое и оставалось у них непрерывно в употреблении во все последующее время» (XVIII, 28).
Гораздо проще обстоит дело с иберийцами и галлами, служившими в армии Ганнибала. О кельтах уже было сказано достаточно, поэтому рассмотрим вооружение и тактические приемы испанских воинов. Вот какую информацию по данному вопросу сообщает Страбон, когда рассказывает о племени лузитан, проживающих на юго-западе Иберийского полуострова: «Действительно, лузитаны, как говорят, искусно умеют устраивать засады, выслеживать врага; они проворны, ловки, отличаются прекрасной маневренностью в строю. Они носят выгнутый вперед небольшой щит 2 футов в поперечнике, висящий на ремнях (так как у него нет ни колец, ни ручек). Кроме этих щитов, они вооружены еще кинжалом или ножом. Большинство носит льняные панцири, только у немногих кольчуги и шлемы с тремя султанами, остальные же носят шлемы из сухожилий. Пешие воины носят также поножи; каждый воин имеет несколько дротиков; у иных есть копья с медными наконечниками» (III, III, 6). В дальнейшем географ продолжит рассказ: «Иберы были, собственно говоря, все пельтастами и носили в соответствии с разбойничьей жизнью легкое вооружение (как я говорил это о лузитанах), употребляя только дротики, пращи и кинжалы. С пехотными военными силами у них была смешана конница, так как их лошади были приучены ходить по горам и легко сгибать колени по команде, когда это было нужно» (Strab. III, IV, 15).
Не обошел вниманием военное дело иберийцев и Диодор Сицилийский: «Самыми доблестными из иберов являются лузитаны, которые носят в сражениях совсем небольшие щиты, оплетённые жилами и очень хорошо защищающие тело по причине своей прочности: легко двигая этим щитом в битве из стороны в сторону, [воин] умело отражает любую пущенную против него стрелу. Используют они также снабжённые крючками дротики целиком из железа, а щиты и мечи у них почти такие, как у кельтиберов. Цель они поражают метко и с дальнего расстояния, а удары вообще переносят стойко. Лёгкие и подвижные, они проворны и в бегстве, и в преследовании, однако в сражении в строю значительно уступают выдержкой кельтиберам. В мирное время они упражняются, исполняя лёгкий танец, который требует значительной силы ног, а на войне шагают, выдерживая ритм, и устремляются на врага с пением пеана. У иберов и особенно у лузитан можно наблюдать также особое явление: достигнув цветущего возраста, юноши, живущие в особой бедности, но отличающиеся телесной силой и храбростью, уповая на собственную отвагу и оружие, собираются в труднодоступных горах и, составив большие отряды, совершают набеги в Иберии и, занимаясь грабежом, собирают богатства. Эти действия они совершают с полным презрением ко всему: поскольку они имеют лёгкое вооружение и очень подвижны и стремительны, справиться с ними чрезвычайно трудно» (V, 34). Замечание о подвижности испанских воинов очень верно, недаром перед битвой иберийцы исполняли ритуальные военные танцы: «Они вынеслись из лагеря, приплясывая по своему обычаю» (Liv. XXIII, 26).
Испанцы были хорошо тренированными бойцами, обученными в соответствии с местными воинскими традициями: «У них устраиваются состязания для легковооруженных, тяжеловооруженных воинов и всадников в кулачном бою, беге, перестрелке и в сражении отрядами» (Strab. III, III, 7). Наравне с ливийцами и галлами иберы формировали тяжелую пехоту армии Ганнибала, а в битве при Каннах вместе с кельтами занимали центр карфагенского боевого порядка. Описание галльских и испанских воинов Ганнибала в битве при Каннах сохранилось у Тита Ливия и Полибия: «Щиты иберов и кельтов были сходны между собою по форме, а мечи тех и других сильно разнились: именно иберийским мечом одинаково удобно колоть и рубить, тогда как галатским можно только рубить, и притом на некотором расстоянии. Ряды кельтов и иберов поставлены были вперемешку; кельты не имели на себе никакого одеяния, а иберы одеты были в короткие туземные льняные хитоны, отделанные пурпуром, что придавало воинам необычайный и внушительный вид» (Polyb. III, 114). Греческому историку вторит историк римский: «У галлов и у испанцев щиты были вида почти одинакового, а мечи различные: у галлов очень длинные с закругленным клинком; у испанцев, которые в бою больше колют, чем рубят, – короткие и острые. Племена эти внушали особенный ужас и огромным ростом воинов, и всем их обличьем: галлы, обнаженные до пупа, испанцы в туниках ослепительной белизны, окаймленных пурпуром» (Liv. XXII, 46).
Бой при Плацентии не имел какого-либо решающего значения для дальнейшего хода войны. Ганнибал ушел в Лигурию, где местное население выдало карфагенянам римских квесторов, а Тиберий Семпроний остался в городе. Информация Ливия о том, что он увел легионы к Луке, является недостоверной, поскольку в дальнейшем историк напишет, как Лонг зимовал в Плацентии (Liv. XXI, 63). На театре военных действий возникло временное затишье, решающее столкновение между армией Карфагена и римскими легионами было впереди.
5. «Нормальные герои всегда идут в обход…»
Согласно проведенной жеребьевке, Гай Фламиний получил под командование легионы, стоявшие в Плацентии. Театр предстоящих военных действий был очень хорошо знаком Фламинию, что давало консулу дополнительные шансы на успех. Как уже отмечалось, римляне готовились встретить Ганнибала либо в Этрурии, либо у Аримина, всё зависело от того, каким маршрутом пойдет карфагенская армия. Но поскольку этого никто не знал, было решено перекрыть два самых опасных направления.
Как и следовало ожидать, не обошлось без скандала. Дело в том, что Фламиний решил вступить в должность консула в провинции. Исходя из своего негативного опыта общения с «отцами отечества», он допускал, что сенаторы под любым предлогом постараются задержать его в Риме. В частности, по причине различных религиозных мероприятий. А там то ли птицы не туда полетят, то ли мышь запищит, то ли знамение явится неблагоприятное, но суть дела от этого не изменится, и консул останется в Риме, что будет на руку патрициям и Ганнибалу. Фламиний отдавал себе отчет в том, что представители правящей элиты способны на любую подлость, пусть даже это в какой-то мере и окажет негативное влияние на ход боевых действий. Сенаторы не скрывали своей ненависти к новому консулу, и он был готов предпринять ответные шаги. Поэтому, распустив слухи о том, что он покидает Рим по своим личным делам, Гай в начале весны тайно выехал из города и отправился к стоявшим в провинции легионам. В Риме оставался Гней Сервилий, и Фламиний не сомневался, что все необходимые обряды коллега выполнит.
Узнав об этом, сенаторы пришли в бешенство. Курия наполнилась гневными голосами, «отцы отечества» с возмущением перечисляли все проступки консула: «Гай Фламиний – говорили они – ведет войну не с одним только сенатом, но и с бессмертными богами. Еще прежде он, выбранный консулом при зловещих ауспициях, отказал в повиновении богам и людям, когда они отзывали его с самого поля битвы; теперь он, помня о своей тогдашней непочтительности, бегством уклонился от обязанности произнести в Капитолии торжественные обеты. Он не пожелал в день вступления своего в должность помолиться в храме Юпитера Всеблагого Величайшего, увидеть кругом себя собранный для совещания сенат, который его ненавидит и ему одному ненавистен, назначить день Латинского празднества и совершить на горе торжественное жертвоприношение Латинскому Юпитеру; не пожелал, совершив ауспиции, отправиться в Капитолий для произнесения обетов и затем в военном плаще в сопровождении ликторов уехать в провинцию. Он предпочел отправиться, наподобие какого-нибудь торговца, промышляющего при войске, без знаков своего достоинства, без ликторов, украдкой, как будто удалялся в изгнание. По-видимому, ему показалось более соответствующим величию своей власти вступить в должность в Аримине, чем в Риме, надеть окаймленную пурпуром тогу на каком-нибудь постоялом дворе, чем подле своих пенатов!» (Liv. XXI, 63).
Договорились до того, что решили вернуть Фламиния в Рим силой, если он не согласится возвратиться по-хорошему. Пусть, как и положено поднимется на Капитолий, совершит все обязательные жертвоприношения, исполнит необходимые обряды и только после этого отправится в провинцию. То, что в такой кризисной ситуации легионы остаются без командующего, сенаторов не волновало. Но Гай Фламиний был человеком дела, пустая болтовня не могла произвести на него впечатление. Оказавшись в провинции, он почувствовал себя гораздо увереннее, и когда к нему пришли посланцы сената Квинт Теренций и Марк Антистий с требованием вернуться в Рим, консул ответил им отказом. Ситуация с небольшими изменениями напоминала ту, что сложилась накануне битвы при Клезисе. Ничего не добившись от Гая, уполномоченные сената вернулись в Рим, а Фламиний через несколько дней вступил в должность. Во время торжественного жертвоприношения по этому случаю раненный жрецами теленок вырвался из рук служителей культа и забрызгал кровью участников церемонии, что было истолковано как дурное предзнаменование. Многие шептались по углам, что боги гневаются на консула и не принимают жертву.
Однако Фламиний не обратил на это внимания, принял под командование легионы и по горным тропам через Апеннины повел армию в Этрурию. Информация Ливия о том, что первоначально Фламиний отправился в Аримин, ошибочна, достоверным является свидетельство Полибия, который Аримин в этом контексте вообще не упоминает: «С наступлением весны Гай Фламиний со своим войском двинулся вперед через Тиррению, дошел до города арретинов и там разбил лагерь. Гней Сервилий пошел в противоположном направлении к Аримину, чтобы там поджидать вторжения неприятелей» (III, 77). Несмотря на дурное предзнаменование, боги были благосклонны к Фламинию, и римская армия благополучно перевалила через горы. Консул сделал то, что совсем недавно оказалось не по плечу Ганнибалу.
В середине марта Гней Сервилий Гемин по-прежнему находился в Риме и занимался различными религиозными церемониями. Консул периодически выступал в сенате, а «отцы отечества» продолжали негодовать по поводу действий Гая Фламиния. Разговоры уже шли о том, что раз он нарушил все мыслимые и немыслимые установления, то и консульская власть его является незаконной: «Двое консулов были избраны, – говорили сенаторы, а имеется только один. Разве есть у Фламиния законная власть? Разве есть у него право ауспиций? Власть должностного лица берет начало из дома – от государственных и частных пенатов. Консул облекается ею и несет ее с собой после того, как он справил Латинские празднества, принес жертву на Горе, произнес положенные обеты на Капитолии. А частный человек не имеет права ауспиций, и нельзя, отправившись из Рима без них, совершить настоящие ауспиции на чужой почве» (Liv. XXII, 1). Но пока сенаторы злобствовали в Риме, Фламиний в Арретии готовил легионы к грядущему сражению с пунийцами. А в том, что оно скоро состоится, консул не сомневался.
Позиция, которую занимали римские армии, представлялась идеальной. Большую роль в этом играл фактор бесперебойного снабжения легионов, поскольку на этрусской равнине между городами Фезулы и Арретием было сильно развито сельскохозяйственное производство. Римляне без проблем получали хлеб, овощи и мясо. Что же касается стратегического аспекта проблемы, то, находясь в Арретии и Аримине, консульские армии наглухо перекрывали Ганнибалу путь в Центральную Италию. Дело в том, что туда вели всего два пути – один через Апеннинские горы в долину реки Арно, а второй проходил по долине Пада до Аримина, а оттуда по Фламиниевой дроге до самого Рима. Первый был короче, но труднее, второй легче, но длиннее. Но это был чисто технический момент. Главная проблема для Ганнибала заключалась в том, что в Аримине стояли легионы Гемина, и если бы карфагеняне рискнули прорываться в этом направлении, то Фламиний мог быстро подойти на помощь коллеге. То же самое сделал бы и Гней Сервилий, если бы Ганнибал решил идти коротким путем и вступить в сражение с армией Гая Фламиния, контролировавшей долину реки Арно. Оставалось только определить, каким путем пойдет Ганнибал на Рим.
…Склонившись над картой, Фламиний водил ножнами кинжала по изображениям гор и рек, пересекающих регион, а стоявшие вокруг легаты и трибуны внимательно слушали консула, одобрительно кивая головами. Ножны скользили по карте, уперлись в Боннонию33, а затем сместились в сторону Пистории34. Фламиний ровным голосом разъяснял подчиненным, почему Ганнибал в данный момент не пойдет в Этрурию коротким путем, а выберет более длинную дорогу. В этом году река Арно разлилась больше, чем обычно, и затопила громадные территории, превратив их в непроходимые болота. Перейдя через Апеннины, карфагенская армия будет вынуждена остановиться у Пистории, поскольку разлив реки помешает её дальнейшему продвижению. Ни один полководец в здравом уме не полезет в эти бескрайние топи. Поэтому у Ганнибала нет иного пути, как на Аримин. А раз так, то решающие события разыграются именно там, и поэтому надо быть готовыми в любой момент выступить на помощь легионам Гнея Сервилия. Трибуны и легаты согласились с мнением командующего.
* * *
Потерпев фиаско при переходе через Апеннины, Ганнибал не опустил руки, а стал искать выход из создавшегося положения. Полководец лично расспрашивал местных жителей, хорошо знавших дороги через горы и долины региона, выясняя, каким путем можно попасть в Центральную Италию. Информация, полученная Ганнибалом, была неутешительной, поскольку практически все пути в Этрурию были очень длинными и проходили по территориям, где римляне могли легко перехватить карфагенскую армию. А как раз этого командующий и хотел избежать.
Но была одна дорога, по которой можно было обойти римские армии, та самая, через долину реки Арно, по заболоченной местности. Она была значительно короче, но трудности, которые предстояло преодолеть карфагенянам на этом пути, были колоссальные. Даже старожилы не могли вспомнить, чтобы во время разлива Арно войска проходили по этой долине, превращавшейся в непроходимое болото. Но если бы Ганнибалу удался этот маневр, то получаемые стратегические преимущества с лихвой компенсировали все потери, поскольку пунийцы оказывались в тылу у римских армий и получали шанс разбить их поодиночке. Полководец пребывал в твердой уверенности, что римляне не уделят должного внимания этому стратегическому направлению, и не ожидал с их стороны никаких активных действий. Взвесив все «за» и «против», Ганнибал решил вести армию через болота, в обход римских позиций.
Из всех историков античности именно Полибий лучше всех понимал Ганнибала не только как полководца, но и как человека. При этом он старался воздерживаться от каких-либо личностных оценок, а просто отдавал должное талантам Ганнибала как военачальника и политика, именно с его именем связывая начало и ход Второй Пунической войны: «…Единственным виновником, душою всего, что претерпевали и испытывали обе стороны, римляне и карфагеняне, я почитаю Ганнибала. И в самом деле, войну в Италии он держал неоспоримо в своих руках, направлял и войну в Иберии через старшего из братьев, Гасдрубала, а впоследствии Магона, тех самых, которые умертвили обоих военачальников римских в Иберии. Он же направлял и Мидийскую войну вначале через Гиппократа, потом через ливийца Миттона. Действовал он также в Элладе и Иллирии, и тут наводя страх на римлян и озабочивая их своим союзом с Филиппом. Столь велика и изумительна сила одного человека, одного ума, если он надлежаще подготовлен согласно природным свойствам к какой бы то ни было деятельности, посильной человеку» (Polyb. IX, 22).
В этом свете очень любопытным представляется наблюдение историка о том, почему карфагенский командующий повел армию через долину реки Арно: «Всегда по природе склонный к такого рода предприятиям, он избрал этот последний путь» (III, 78). Соответственно, не вызывает удивления ни переход через Альпы, ни неудачный рейд через Апеннины. Складывается впечатление, что Ганнибал сражался не только с врагами на поле боя, но и воевал с силами природы, с удовольствием принимая все вызовы. Так было и на этот раз. Когда в армии узнали о предстоящем походе, то в войсках распространилась паника, солдаты говорили о том, что при переходе многие из них утонут в ямах и погибнут в трясинах. Однако Ганнибал авторитетно заявил, что от сведущих людей узнал о том, что путь через болота хоть и труден, но не настолько вязок, чтобы представлять угрозу для жизни людей.
Со стороны карфагенского полководца этот рейд был чистой воды авантюрой, и он сам это прекрасно понимал. Об этом свидетельствует тот факт, что Ганнибал совершенно не озаботился запастись продовольствием: «О запасах на будущее он нисколько не заботился, рассуждая так, что по достижении неприятельской страны ему в случае поражения припасы будут вовсе не нужны, в случае же победы в продовольствии не будет недостатка» (Polyb. III, 79). Получается, что командующий сам не знал, чем для него закончится этот поход. Образ полководца без страха и упрека, который всё знает наперед и предугадывает любые планы врагов, померк, а вместо него появился человек, со своими сомнениями и ошибками. Но если обратиться к истории, мы увидим, что не один Ганнибал страдал подобным авантюризмом, достаточно вспомнить знаменитый рейд Александра Македонского через пустыню Гедросии. Легендарный завоеватель не до конца продумал возможные последствия этого сомнительного предприятия, не озаботился проблемами снабжения армии, что в итоге и привело к колоссальным потерям среди личного состава. Ганнибал был не первым и далеко не последним полководцем, чьи войска понесли огромные потери от природных стихий.
Тем не менее предстоящий переход через болота карфагенский командующий планировал тщательно. Впереди должны были идти самые лучшие части пунийской армии, включая ливийцев и испанцев. За ними следовал обоз, поскольку полководец хотел, чтобы в начале похода эти отборные бойцы ни в чем не нуждались. Следом шли галлы, а замыкала колонну конница под командованием брата Ганнибала, Магона. В таком построении войск был свой резон. Во-первых, элитные отряды карфагенской армии шли по грязи, когда она ещё не была растоптана тысячами ног и изрыта колесами обозных телег. Только после их прохода дорога превратилась в вязкую кашу, где вязли люди и животные. Во-вторых, помещая галлов в середину строя, полководец на корню пресекал их возможные попытки к дезертирству. Впереди отборная пехота, с тыла – кавалерия Магона, справа и слева на несколько дней пути раскинулись болота. Некуда бежать кельтам, можно только идти вперед. Но и этот путь был неимоверно труден, поскольку после прохода передовых частей дорога превратилась в жуткое месиво из воды и грязи. Именно галлам досталась самая трудная часть пути, но, если называть вещи своими именами, они были для карфагенского полководца пушечным мясом, и не более. Насколько Ганнибал берег свои африканские и иберийские контингенты, настолько наплевательски относился к союзникам-кельтам. Эта тенденция прослеживается на протяжении всей Итальянской кампании.
Карфагенская армия начала переход через долину реки Арно. Продолжался он четыре дня и три ночи, сопровождаясь тяжелейшими потерями среди личного состава. Пало огромное количество вьючных животных, а многие лошади в кавалерии потеряли копыта от бесконечного и непрерывного движения по размокшей и раскисшей грязи. Больше всего солдаты страдали от бессонницы, поскольку нигде не было сухого места, чтобы сделать остановку, развести костер и отдохнуть. Вокруг были только вода и грязь.
Ганнибал, кутаясь в промокший плащ, ехал на последнем уцелевшем слоне, возвышаясь над бредущими по колено в воде пехотинцами, и жестоко страдал от тяжелой глазной болезни. Климат Северной Италии оказался губительным для здоровья полководца, а резкие перемены погоды привели к тому, что начиная с весны у него болели глаза. Но Ганнибал не мог себе позволить ни крепкий сон, ни длительное лечение, поскольку для этого не было ни времени, ни условий. Обстоятельства складывались так, что надо было безостановочно идти вперед. Ядовитые испарения, поднимавшиеся от болот, ночная сырость и нечеловеческое напряжение привели к тому, что Ганнибал лишился правого глаза. Но и это не сломило волю полководца, и он продолжал вести войска по затопленной равнине. Тяжело ступая, слон медленно шел вперед, неся на своей спине человека, поклявшегося разрушить Рим.
Армия шла вперед. Первыми двигались проводники, за ними воины авангарда. Солдаты проваливались в глубокие ямы с илистым дном, вязли в заросших тиной болотных окнах, с трудом выбирались из речных воронок. Каждый шаг давался с огромным трудом. Часто окрестности затягивал туман, и воинам приходилось двигаться вслепую, нащупывая дорогу копьем и перекликаясь с товарищами. Особенно страдали галлы, непривычные к таким сложным переходам. Выручали кельтов сотни трупов вьючных животных, лежавших в воде и отмечавших путь движения карфагенского обоза. Воины стаскивали туши и поклажу в одно место, залезали на эти импровизированные островки и отдыхали на них до тех пор, пока не были в состоянии идти дальше. А многие так и умирали среди павших мулов и лошадей, не имея сил продолжать путь. Галлов затягивали водовороты, засасывало в болото, не раз и не два они думали о том, как бы покинуть армию Ганнибала. Но позади колонны ехал Магон со своими нумидийскими всадниками, и любая попытка побега была обречена на неудачу.
На четвертый день кошмар закончился, и карфагеняне вышли на сухое место. Потери были очень большие, но Ганнибал торжествовал, поскольку оказался в тылу у римских армий. Сохранив боеспособность лучших подразделений, он считал недорогой платой за успешный маневр потерю нескольких сотен вьючных животных и отряда галлов. Теперь у полководца были развязаны руки, поскольку его войска вышли на оперативный простор. Но Ганнибал не бросился очертя голову вперед, а разбил лагерь недалеко от болот, в окрестностях города Фезулы, где дал войскам несколько дней отдыха. И пока его солдаты медленно приходили в себя от пережитого ужаса, полководец занялся сбором информации о противнике и будущем театре военных действий.
* * *
Отрезок времени между переходом карфагенской армии через долину реки Арно и битвой при Тразименском озере подробно освещен в источниках. Другое дело, как он освещен. Рассказывая об этих событиях, Полибий и Тит Ливий особое внимание уделяют фигуре Гая Фламиния, жестоко критикуя действия консула. Посмотрим, насколько объективна эта критика.
Я уже отмечал, что в античной историографии Фламинию не повезло. Первым, кто пошел по этому пути, был Полибий. Но по-другому здесь и быть не могло, поскольку греческий историк состоял в дружбе с представителями высших аристократических кругов Рима, для которых Гай Фламиний навсегда остался злейшим врагом. Аналогичный подход к делу мы увидим у Полибия и при описании битвы при Каннах, когда консул Гай Теренций Варрон, человек незнатного происхождения, будет изображен злым гением республики, а его коллега Эмилий Павел, представитель старинного патрицианского рода, – поборником старых римских доблестей. Вопреки общепринятой традиции я считаю, что ответственность Эмилия за разгром при Каннах не меньше, чем ответственность Варрона. Если бы Павел действительно хотел, чтобы злополучная битва не состоялась в этот день, то он бы этому помешал. Но, судя по всему, консул не возражал против такого развития событий, поэтому обвинять в катастрофе при Каннах одного Варрона возможным не представляется. То же самое можно сказать и про Гая Фламиния, чей образ был сознательно искажен римскими историками в угоду политической конъюнктуре.
Итак, Ганнибал разослал из лагеря лазутчиков по Этрурии и через несколько дней уже анализировал доставленную ими информацию: «Им получены были сведения, что расстилающаяся впереди страна обещает большую поживу, что, с другой стороны, Фламиний заискивает в толпе и в совершенстве умеет увлекать ее за собою, но не искусен в ведении серьезных военных предприятий, к тому же слишком уверен в своих силах. Ганнибал соображал, что если он обойдет неприятельский стан и проникнет в далее лежащие местности, то Фламиний, с одной стороны, из опасения насмешек толпы не в силах будет глядеть спокойно на опустошение страны, с другой – будет чувствовать себя посрамленным, появится тотчас, будет следовать за неприятелем всюду и не станет дожидаться прибытия товарища, облеченного равною с ним властью, будет употреблять все старание, чтобы самому добыть победу. Поэтому Ганнибал рассчитывал, что противник доставит ему не раз удобный случай для нападения. Все эти предположения были здравы и основательны» (Polyb. III, 80). Замысел Полибия очень прост. Главный акцент историк делает на то, что Фламиний был искусным демагогом и бестолковым военачальником, не имеющим представления о ведении крупных армейских операций. Но мы знаем, что это было не так. Историк пишет о том, что консул боялся каких-то насмешек, однако Гай Фламиний не боялся ничего и никого, ни богов, ни людей. Это тоже было известно. Вывод напрашивается простой: рассказывая о деятельности Фламиния, Полибий сознательно лукавит и вводит читателя в заблуждение.
Теперь те же самые события, но уже в изображении Тита Ливия: «Консул Фламиний со времен его предыдущего консульства преисполнен был дерзостью: и сенат, и законы, и сами боги были ему нипочем. От природы он был человеком безрассудным, и судьба питала его опрометчивость успехами на войне и в гражданской деятельности. Было ясно: он станет действовать неистово и стремительно, не спрашивая совета ни у богов, ни у людей. Чтобы еще сильней подчинить этого консула власти его пороков, Пуниец начал дразнить его и выводить из себя: оставив неприятеля слева, он направился к Фезулам, идя серединой Этрурии, чтобы пограбить и чтобы консулу издали было видно, как враг опустошает страну, какие пожары устраивает, как избивает людей. Фламиний, который, даже видя, что враг ведет себя тихо, не усидел бы на месте, теперь, когда у него почти на глазах грабили и разоряли союзников, счел для себя позором, что Пуниец разгуливает посреди Италии и, не встречая сопротивления, пойдет прямо на Рим» (XXII, 3). Слова другие, а смысл одинаковый. С той лишь разницей, что Ливий ничего не пишет о заискивании консула перед «толпой» и его страхе перед «насмешками».
Предоставим слово Плутарху: «Когда Ганнибал вторгся в Италию, одержал первую победу при реке Треббии и двинулся через Этрурию, опустошая страну и приводя Рим в ужас и смятение, и одновременно распространились слухи о многих знамениях (не только о привычных римлянам громах и молниях, но и поразительных, дотоле не слыханных явлениях – рассказывали, будто щиты вдруг сами собой сделались влажными от крови, будто близ Антия жали кровавую жатву, будто сверху падали раскаленные, пылающие камни, а над Фалериями небо разверзлось, и оттуда посыпалось и рассеялось по земле множество табличек, на одной из которых было написано: «Марс потрясает оружием»), консула Гая Фламиния, от природы горячего и честолюбивого, гордившегося блестящим успехом, которого он перед тем совершенно неожиданно достиг, вступивши, несмотря на приказ сената и сопротивление товарища по должности, в бой с галлами и нанеся им поражение, – Гая Фламиния все это нимало не образумило» (Fab. Max. 2). Как видим, именно Плутарх наиболее лояльно из процитированных выше авторов относится к Гаю Фламинию. И это в какой-то степени закономерно, поскольку греку из Херонеи не было нужды очернять консула. Гай был второстепенным персонажем биографии Фабия Максима и своим безрассудным поведением лишь подчеркивал достоинства главного героя. Да, Фламиний был горяч и честолюбив и всего в жизни добивался сам, проявляя при этом железную волю и упорство. Но Плутарху и в голову не приходит осуждать римского полководца за эти качества.
Подведем итоги. Ганнибал узнал, что командующий римской армией Гай Фламиний – человек храбрый, горячий и скорый на решения. Тщательно проанализировав ситуацию, карфагенский полководец пришел к выводу о том, что его можно спровоцировать на сражение и благодаря этому разбить римские армии по очереди: сначала – легионы Фламиния, затем – легионы Гнея Сервилия Гемина. Составив план кампании, Ганнибал стал последовательно воплощать его в жизнь.
Карфагенская армия снялась с лагеря и выступила на юг. Беспрепятственно пройдя мимо Арретия и оставив в тылу легионы Фламиния, карфагеняне подвергли земли между городом Кортоной и Тразименским озером жесточайшему разорению. Жгли дома и разрушали деревни, вытаптывали поля и вырубали сады, угоняли скот и устраивали облавы на местных жителей. Пленников либо убивали на месте, либо отводили в лагерь, чтобы потом продать в рабство: всё зависело от того, в каком настроении находились пунийцы. В лагере Фламиния появились первые беженцы. Днем легионеры видели черный дым от многочисленных пожарищ, а по ночам стоявшие на валу часовые наблюдали бушующее на юге багровое зарево.
* * *
В шатре Фламиния собрался военный совет. Заложив руки за спину, консул медленно прохаживался вдоль выстроившихся в ряд трибунов и легатов, разъясняя им план предстоящей кампании. Да, противник совершил невозможное и сделал то, чего от него не ждали. Но это не значит, что надо сидеть сложа руки и ждать, когда он превратит близлежащие земли в дым и пепел. Чтобы прекратить этот ужас, достаточно просто выйти из лагеря и выступить в ту сторону, где находится карфагенская армия. Ганнибал, который распустил своих воинам по окрестностям в поисках добычи, будет вынужден отозвать их назад и собрать все силы в один кулак. Одного этого будет достаточно, чтобы прекратились грабежи и убийства мирного населения. К консулу Гнею Сервилию уже послан гонец, и вскоре Гемин прибудет со своими легионами. А как только армии объединятся, следует дать решительный бой Ганнибалу. Но пока долг Фламиния как консула заключается в том, чтобы спасти беззащитное население страны.
Не все военачальники были согласны с командующим, они приводили в ответ на его слова свои обоснованные возражения: «Подождем сотоварища и, объединив войска, будем действовать согласно и по общему плану, а пока с помощью конницы и легковооруженных союзников будем препятствовать повсюду разбредшимся наглым грабителям». Но консул решительно пресёк подобные речи: «Да, конечно, мы посидим под стенами Арретия: ведь здесь наше отечество и родной дом. Выпустим из своих рук Ганнибала; и он вконец разорит Италию, все сожжет и уничтожит, подойдет к стенам Рима, а мы не раньше снимемся с места, чем сенаторы позовут Фламиния из-под Арретия, как некогда Камилла из-под Вей» (Liv. XXII, 3). Гай не зря вспомнил Марка Фурия Камилла. Когда в 396 г. до н. э. римские легионы под командованием Камилла захватили этрусский город Вейи, против полководца было выдвинуто ложное обвинение, и он удалился в добровольное изгнание. Но когда спустя несколько лет Рим был захвачен галлами, сенаторы уговорили Марка Фурия вернуться и возглавить римскую армию. В данный момент Фламиний проецировал ситуацию на себя, поскольку прекрасно понимал, что «отцы отечества» сделают всё, лишь бы победу над врагом одержал не он, а Гемин. Просто в сенате ещё не до конца осознали весь масштаб нависшей над республикой опасности. Консул объявил, что военный совет окончен, и приказал выводить легионы из лагеря. Облачившись в доспехи, Фламиний вышел из шатра и ловко вскочил на коня, подведенного телохранителями. Но конь, чего-то испугавшись, резко шарахнулся в сторону, и командующий свалился на землю около статуи Юпитера Статора (Становителя). При падении Гай сильно стукнулся головой о землю, но шлем смягчил удар, и вскоре Фламиний вновь сидел на коне.
В это самое время к нему прибежал посыльный и доложил, что знаменосец не может вытащить из земли штандарт. Нервы консула и так были на пределе, поэтому он не выдержал и обругал легионера: «Ты не от сената с письмом? Мне запрещают сражение? Ступай, скажи, пусть выкопают знамя, если выдернуть его не дает страх, сковавший им руки» (Liv. XXII, 3). Посыльный убежал, а Фламиний, подождав некоторое время, решил сам съездить на место происшествия. Когда консул подъехал к группе стоявших кругом легионеров, то увидел, как посредине толпы знаменосец вяло выкапывает штандарт из земли. Направив коня в гущу людей, Фламиний подъехал к штандарту, схватил его крепкой рукой за древко, вырвал из земли и протянул воину. После чего обратился к легионерам с пламенной речью, призывая храбро сражаться за свою землю с дерзким врагом. Гай умел красиво говорить и смог воспламенить сердца воинов. Легионеры передавали слова консула товарищам, и вскоре в армии забыли обо всех дурных предзнаменованиях. Легионы хотели только одного – встречи с карфагенянами на поле боя. Фламиний воспользовался настроением подчиненных и поспешил выступить против Ганнибала. Легионеры восторженно приветствовали своего командующего, разражаясь радостными криками, когда он проезжал вдоль марширующей колонны. Уверенность римлян в победе передалась не только сопровождающим армию торговцам, но и многим местным жителям. В расчете на богатую добычу и пленников они прихватили цепи, кандалы, веревки, погрузили всё это на повозки и отправились следом за уходящими на юг легионами.
Пунийские разведчики, наблюдавшие за римским лагерем, доложили Ганнибалу о том, что армия Фламиния выступила в поход, и полководец понял, что противник проглотил приманку. Карфагенский командующий спешно отозвал пешие войска, грабившие близлежащие деревни, и стал быстро отступать в сторону Тразименского озера. Зато отряды конных нумидийцев, испанцев и галлов продолжали свирепствовать в окрестностях Кортоны, дымы пожарищ указывали Фламинию путь, по которому шла армия Ганнибала. Сын Гамилькара словно дразнил своего врага, предлагая ему продолжить преследование.
Проехав далеко вперед и тщательно осмотрев местность, Ганнибал увидел то, что давно искал. Около Тразименского озера дорога заметно сужалась, а за узким проходом между холмами лежала неширокая равнина, омываемая с одной стороны водами озера, а с другой стороны окаймленная предгорьями Кортонских гор. На выходе из долины, где находился труднодоступный холм, дорога снова сужалась, а затем вырывалась на простор и уходила в сторону Перузии35. Зная от лазутчиков, что вражеская армия приближается, Ганнибал стал готовиться к битве. Свой лагерь он разбил на холме, что возвышался на выходе из долины, оставив в нем часть ливийских копейщиков и иберийскую пехоту. У противоположного входа в ущелье полководец поместил всю конницу и галлов, укрыв их за холмами, а вдоль склонов гор по дуге разместил ливийцев, балеарских пращников и мобильные войска. Закончив приготовления к битве, Ганнибал удалился в свою палатку.
Солнце покатилось за линию горизонта, и в это время к Тразименскому озеру с севера стали подходить римские легионы. Фламинию доложили, что карфагенская армия недавно прошла между горами и озером, после чего продолжила движение на юг. На землю опустились сумерки, и консул не рискнул продолжить преследование противника. Посоветовавшись с легатами, Фламиний приказал разбивать лагерь, поскольку легионерам требовался отдых. Вопрос о том, идти следом за Ганнибалом или нет, перед Гаем уже не стоял: ему было ясно, что противник чувствует свою слабость и поэтому старается избежать столкновения с римлянами. Настораживало только одно: почему Ганнибал идет на юг, к Риму, оставляя в тылу две консульские армии? Это было очень опасно для карфагенян, но вразумительного объяснения поведению их командующего Фламиний не находил. Поэтому всё списал на банальную трусость.
Тускло блестела под лунным светом водная гладь Тразименского озера, римский лагерь спал, и только перекличка часовых на валах нарушала воцарившуюся тишину. Стояла глубокая ночь, когда консул поднялся на лагерный вал, чтобы лично проверить, как легионеры несут караульную службу. Остановившись, Фламиний долго смотрел на юг, в ту сторону, куда ушла карфагенская армия. Отправить разведчиков вслед отступающему врагу он сегодня не рискнул, поскольку был уверен, что в наступившей темноте они ничего толком не разглядят. Разведка будет проведена утром, перед тем, как легионы покинут лагерь. И если боги будут к квиритам и их союзникам благосклонны, то завтра они настигнут пунийскую армию. И тогда Ганнибал узнает, что такое мечи римских легионеров!
6. Битва при Тразименском озере
Незадолго до рассвета 22 июня 217 г. до н. э. римская армия начала сниматься с лагеря и строиться в походную колонну, а с первыми лучами солнца выступила в поход. Консул был мрачен, поскольку во время ауспиций поругался с главным жрецом. Кормивший священных кур жрец обратил внимание на то, что они плохо клюют корм, стал советовать Гаю не вступать сегодня в сражение пунийцами и перенести битву на следующий день. Фламиний вежливо улыбнулся и поинтересовался: а что делать, если куры и завтра не захотят есть? «Не трогаться с места», – последовал ответ. «Славное же это гадание ауспиции, – заметил Фламиний, – если они обрекают нас на бездействие или толкают в бой в зависимости от того, голодны или сыты куры» (Cic. De div. XXXV). После этого командующий повернулся к жрецу спиной и ушел в шатер, где его распоряжений ждали трибуны и легаты.
Незадолго до выступления легионов из лагеря консул отправил вперед разведчиков, и они доложили о том, что проход в долину свободен. Но дальше они не пошли, поскольку вся местность была скрыта густым туманом, и даже на близком расстоянии трудно что-либо разглядеть. Фламиний нахмурился, поскольку не хотел действовать наугад. Однако мысль о том, что в это время карфагенская армия уходит в сторону Перузии, прибавила ему решимости. Рассудив, что если бы враг хотел его атаковать, то сделал бы это на входе в долину, где проход является достаточно узким, Гай приказал продолжать движение колонны. Легионы пошли вперед, навстречу своей судьбе.
Римляне беспрепятственно миновали узкий проход и стали продвигаться по равнине. Справа плескалось Тразименское озеро, слева нависали Кортонские горы. Густой туман, клубившийся в долине, серьезно затруднял обзор идущим длинной колонной легионерам. Римляне шли молча, лишь лязг железа да мерный топот тысяч ног, обутых в подбитые гвоздями калиги, нарушал царившую на берегу озера и склонах гор тишину. Консул находился в середине армии и поэтому мог только догадываться о том, что происходит в передовых частях. Но пока всё было спокойно.
Внезапно впереди послышался какой-то шум. Он постепенно нарастал, накатывался волной, становился всё громче, и вскоре Фламиний ясно услышал звон оружия и крики сражающихся воинов. Гай остановил легионы и спешно отправил трибуна в голову колонны выяснить обстановку. Но в это время в тылу у римлян хрипло заревели карниксы галлов, призывая храбрых кельтов идти в атаку. Фламиний сразу же узнал эти звуки и понял, что его армия попала в ловушку. Времени на раздумья не оставалось, и консул распорядился разворачивать легионы фронтом в сторону гор. Грохот битвы уже доносился от прохода в долину, который недавно миновали римляне, сражение постепенно разворачивалось вдоль всего берега Тразименского озера. По щитам и шлемам легионеров загремели свинцовые и глиняные шары, выпущенные балеарскими пращниками, упали первые убитые и раненые.
Ганнибал находился на холме у выхода из долины, когда разведчик доложил о том, что римляне вступили в ущелье. Некоторое время командующий выжидал, а затем дал знак, и ливийские копейщики вместе с испанскими воинами покинули возвышенность и развернулись в боевой порядок. Легионеры из-за тумана и плохой видимости в буквальном смысле слова налетели на ряды тяжеловооруженной пехоты Ганнибала и сразу же были отброшены назад. Иберийцы метнули в противника копья, выхватили из ножен кривые мечи и врубились в римский строй. Авангард армии Фламиния был смят этим неудержимым натиском и отброшен назад в долину.
Вылетевшая из-за холмов карфагенская кавалерия ударила в тыл римской армии и смешала шеренги легионеров, следом за ней, потрясая мечами и копьями, устремились в атаку галлы. Воздух взрывался от диких криков кельтов и рева карниксов, пения римских боевых труб и лязга железа, команды центурионов и трибунов глохли в этой дикой какофонии. Стоявшие на склонах гор карфагеняне видели картину побоища, поскольку туман особенно густо клубился внизу, а наверху был достаточно редок. В этот момент раздался приказ идти в атаку, и тысячи пунийцев устремились вниз по склону. Лавина карфагенских воинов скатилась с гор и захлестнула легионы. Многие легионеры не успели даже выхватить из ножен мечи и изготовиться к бою, как были изрублены разъяренными карфагенянами. Римляне, стиснутые на узком пространстве между озером и горами, не смогли построиться в боевые порядки и гибли десятками под вражескими ударами. Армия Фламиния была атакована с разных сторон, что породило страшную неразбериху. Гастаты перемешались с триариями, велиты с принципами, а римские всадники въехали в ряды собственной пехоты. Каждый сражался как мог, не обращая внимания на других. Об организованном сопротивлении не было даже речи, поскольку римляне из-за тумана не могли разглядеть значков своих манипул, не знали, куда идти и чьи команды выполнять. Многие воины из авангарда Фламиния побежали назад вдоль берега озера, по пути столкнулась с легионерами, которые спешили к ним на помощь, заразили их своей паникой и обратили товарищей в бегство. Никто даже не заметил, как под ногами заколебалась земля и началось землетрясение, настолько велик был накал борьбы.
Фламиний находился в гуще сражения, но не имел возможности руководить войсками, поскольку не видел общей картины разворачивающейся катастрофы и мог докричаться только до тех, кто находился рядом. Консул принял решение вести легионы на прорыв, собрал вокруг себя небольшой отряд из триариев и обратился к воинам с коротким напутствием: «Мы спасемся не молитвами и обетами, а доблестью и силой. Пробьемся мечом через вражеские ряды: чем меньше страха, тем меньше опасности» (Liv. XXII, 5). По звукам битвы Гай пытался определить, где враг наседает сильнее всего, вел туда своих воинов и отбрасывал противника. При этом консул старался продвигаться к выходу из ущелья, где сражались ливийские копейщики и иберийская пехота Ганнибала. Отряд консула постепенно увеличивался, в его ряды вливались новые легионеры, потерявшие своих начальников в этой страшной неразберихе. Слыша знакомый голос командующего, они вновь обретали уверенность в себе, отбрасывали врагов ударами щитов и шаг за шагом прорубались вперед.
Особенно жаркое сражение разгорелось около Фламиния. По плащу и дорогим доспехам карфагеняне поняли, что перед ними вражеский полководец, и решили любой ценой убить его или взять в плен. Но консульская охрана сражалась отчаянно, и все попытки врагов прорваться к римскому командующему заканчивались ничем. Инсубр по имени Дукарий видел Фламиния в битве при Клезисе и поэтому сразу же узнал вражеского полководца. Потрясая мечом, галл обратился к своим землякам, сражающимся рядом: «Эй, вон тот самый, кто уничтожил наши легионы, кто разорил наш город и наши земли: принесу его в жертву манам36 наших сограждан, подло им погубленных» (Liv. XXII, 5). И храбрый кельт погнал коня прямо на консула. Навстречу ему бросился телохранитель Фламиния, но Дукарий уклонился от удара и точным взмахом меча отсек римлянину голову. Однако этого оказалось достаточно, чтобы между ним и вражеским командующим встали триарии. Тогда галл воткнул меч в землю, вытащил из мертвого тела копьё, прицелился и метнул его в консула. Острый наконечник пробил панцирь и ранил Гая в бок. Дукарий испустил победный клич, подхватил меч и устремился к Фламинию, чтобы добить врага, завладеть его доспехами и унести голову в качестве трофея. Триарии прикрыли щитами раненого военачальника, но за Дукарием повалила толпа галлов, и битва забушевала с невиданной силой. Прорубившись сквозь кольцо телохранителей, Дукарий прорвался к консулу. Фламиний был без оружия и зажимал рану обеими руками, когда налетевший как ураган инсубр стащил консула с коня на землю. Наступив ногой на грудь римского полководца, Дукарий обезглавил Фламиния и, пока его товарищи добивали триариев, стал стаскивать доспехи с поверженного врага.
И римляне не выдержали. Лишь несколько сотен легионеров сгрудились у берега беспорядочной массой, прикрылись большими щитами и продолжили отбиваться от наседавших врагов, а остальные обратились в бегство. Но бежать было практически некуда, входы в долину перекрыли карфагеняне, на склонах гор засели балеарские пращники, и только озеро дарило надежду на спасение. Бросая щиты, шлемы и оружие, римляне заходили в воду, перерезали ремни нагрудных пластин и пускались вплавь через озеро. Но расстояние до противоположного берега было очень велико, и многие утонули, другие же, видя плачевную участь своих товарищей, стали возвращаться назад. Обессиленные, они выбирались из воды и гибли под ударами пунийцев. Многие римляне, не имея возможности скинуть тяжелые кольчуги, просто заходили в озеро и шли до тех пор, пока вода не начинала доходить до плеч и подбородка. Так они и стояли, ожидая своей участи. Некоторые в отчаянии поражали себя мечами или просили стоявшего рядом товарища нанести смертельный удар. Карфагенская кавалерия разъезжала вдоль берега, всадники весело смеялись и указывали копьями на тысячи человеческих голов, возвышающихся над озерной гладью. А затем конница въехала в воду и начала жестокое избиение римлян. Легионеры поднимали над водой руки и просили врагов о пощаде, но галлы, испанцы и нумидийцы рубили беспомощных воинов мечами и пронзали копьями. Тразименское озеро окрасилось кровью, множество иссеченных и исколотых тел плавало на его поверхности, уставившись мертвыми глазами в серое небо. Некоторые легионеры, в надежде спастись от смерти, бежали в горы, но срывались на крутых откосах и катились вниз по склону, гремя оружием и доспехами. С остальными безжалостно расправлялись балеарские пращники.
Но кое-где битва продолжалась. Легионеры Фламиния пошли на прорыв и на выходе из ущелья столкнулись с ливийскими копейщиками и испанцами. Ливийцы сдвинули большие круглые щиты и выставили частокол копий, а иберийцы прикрыли фланги построения. Римляне ударили прямо в центр боевого порядка, щиты стукались о щиты, с треском ломались копья, звенели мечи от ударов по шлемам. Ноги сражающихся воинов вязли в кровавой жиже, в которую превратилась земля, римляне спотыкались о множество мертвых тел, загромождавших поле боя. Легионеры наступали узкой колонной и в буквальном смысле слова продавили ряды ливийцев. Отбиваясь от наседавших карфагенян, римляне взошли на холм, где перед битвой Ганнибал разбил лагерь. Но квиритам не было никакого дела до вражеского добра. Они приходили в себя и переводили дух, когда туман, укутывающий долину, наконец рассеялся, и легионеры увидели жуткую картину чудовищного разгрома.
Вся узкая полоска земли между озером и горами была завалена грудами мертвых тел, тысячи конных и пеших карфагенян передвигались по долине, избивая и отлавливая разбегающихся в разные стороны римлян. Мелкие группы легионеров, вставших спина к спине и продолжавших сопротивление, уничтожались в рукопашных схватках. Скоро всё должно было закончиться. Стоявшие на холме римляне к своему ужасу обнаружили, что в их рядах нет ни одного легата или трибуна, который мог бы принять командование и вывести легион к Перузии. Лишь несколько центурионов могли возглавить отступление. Понимая, что дальше оставаться на холме опасно, римляне спустились вниз и пошли на юг.
Когда Ганнибалу доложили о том, что 6000 римлян вырвались из западни и уходят с поля боя, командующий вызвал командира конницы Магарбала. Полководец приказал кму взять отряд конницы, ливийских копейщиков и испанских пехотинцев, преследовать римлян и не выпустить их из ловушки. Легионеры шли всю ночь, и рассвет следующего дня застал их около какой-то деревни. Люди вошли в поселение и в буквальном смысле слова повалились на землю, поскольку у них не осталось сил после сражения и длительного изматывающего марша. Свалив на улице в кучи щиты и копья, легионеры расположились на отдых среди деревенских садов. Вскоре пришел Магарбал. Но начальник конницы не бросился бездумно в атаку, а решил сберечь своих людей и отправил к римлянам парламентеров с предложением сдаться, гарантируя взамен жизнь. Положение легионеров было отчаянным, поскольку сил сражаться не было, а помощи ждать было неоткуда. Посовещавшись, они приняли предложение Магарбала. Сложив мечи и доспехи на выходе из деревни, легионеры были окружены карфагенянами и отправились в обратный путь к Тразименскому озеру.
В это время Ганнибал объезжал поле битвы. С уважением относясь к храбрости, проявленной в битве Гаем Фламинием, он велел найти тело римского консула и торжественно похоронить. Однако воины не смогли выполнить приказ командующего: поле боя было завалено кучами мертвых тел и грудами оружия, поэтому поиски пришлось прекратить.
Через день к карфагенскому полководцу привели оборванную толпу пленных, захваченных на поле боя и выловленных в окрестностях Тразименского озера. Ганнибал был краток: римлян заковать в цепи, а их италийских союзников отпустить на все четыре стороны, пусть идут, куда хотят. На прощание он им сказал, что «пришел воевать не с италийцами, но с римлянами за освобождение италийцев» (Polyb. III).
Так закончилась знаменитая битва при Тразименском озере.
* * *
Битва при Тразименском озере ознаменовалась сокрушительным разгромом римлян. Рассмотрим некоторые аспекты сражения. Начнем с даты. Её называет римский поэт Овидий в своем сочинении «Фасты» (VI, 765):
22 июня
Я не хотел бы, чтоб ты, хоть торопишься, Цезарь, к победе,
Против вещаний теперь двинулся в новый поход.
Пусть и Фламиний тебе, и брега Тразимена напомнят,
Что через птиц подают боги благие совет.
Если ты спросишь, когда привело безрассудство к несчастью,
Точно ответить могу: за десять дней до календ.
Никаких оснований отвергать информацию Овидия у нас нет, поэт точно знал, о чем писал. Так же, как об этом знали и его римские читатели, которые наверняка бы заметили ошибку, допущенную поэтом.
Удивительно, но некоторая часть римского общества связывала поражение в битве не с отсутствием таланта военачальника у Фламиния или гением Ганнибала, а с тем, что консул демонстративно пренебрег исполнением религиозных обрядов. Об этом говорил Цицерон в своем трактате «О дивинации»: «Во Второй Пунической войне Г. Фламиний, второй раз консул, пренебрег предзнаменованиями – разве это не привело к величайшим бедствиям для государства?» (XXXV, 77). В этом смысле очень интересны слова, которые Тит Ливий вкладывает в уста Квинта Фабия Максима Кунктатора: «Консул Фламиний, – сказал он сенаторам, – больше виноват в пренебрежении к обрядам и ауспициям, чем в дерзкой неосмотрительности» (XXII, 9). Хотя данный случай не был чем-то из ряда вон выходящим в римской истории. Достаточно вспомнить, как консул Публий Клавдий Пульхр во время Первой Пунической войны накануне морского сражения выбросил клетки со священными курами в море, заявив при этом: «пусть пьют, раз не хотят есть» (Cic. De nat. deor. II, 3, 7). Тем не менее, высказанное Цицероном мнение о религиозной подоплеке поражения в римском обществе присутствовало.
Совершенно иную точку зрения на битву при Тразименском озере высказал Луций Анней Флор: «У нас нет оснований сетовать на богов. Поражение предсказали безрассудному полководцу рои пчел, усевшиеся на значки легионов, воспрепятствовав их движению, и последовавшее за началом сражения мощное землетрясение, если только содрогание земли не было вызвано топотом людей и коней и яростным скрежетом оружия» (I, XXII, 13). О том, что в разгар битвы произошло сильное землетрясение, пишут Тит Ливий, Плутарх и Цицерон: «Целий добавляет, что в то же самое время, когда здесь шло это злосчастное сражение, в Лигурии, Галлии, на многих островах, по всей Италии произошли сильнейшие землетрясения, так что многие города были разрушены, во многих местах земля осела, и в ней появились трещины, реки потекли вспять, и море вошло в их русло» (Cic. De divi. XXXV, 77). Но суть не в землетрясении, а в том, что в поражении римских легионов Флор обвиняет конкретно Гая Фламиния.
Аппиан прямо пишет, что именно консул, «будучи неопытным в военном деле, избранный на эту высокую должность благодаря заискиваниям перед народом» (VII, 9), виноват в сокрушительном разгроме легионов. Подчеркивает такие качества Фламиния, как «поспешность и неопытность» (VII, 10). И если насчет поспешности с историком можно согласиться, то пассаж про неопытность не стоит воспринимать всерьез. Полибий по этому поводу пустился в пространное рассуждение, единственной целью которого было доказать, что Фламиний никоим образом не подходил на роль командующего: «Действительно, нужно быть невежественным или ослепленным, чтобы не видеть, что важнейшая задача военачальника – постигнуть характер и природные наклонности неприятельского вождя. Если в борьбе один на один, шеренги с шеренгой стороне, жаждущей победы, необходимо сообразить, каким образом цель может быть достигнута, какие части тела противника обнажены или не защищены оружием, то начальник всего войска должен отыскивать не открытую часть тела, но слабую сторону в характере противника: ведь многие вследствие легкомыслия и полной нерадивости губят вконец не только государство, но и собственную жизнь. С другой стороны, многие, пристрастившиеся к пьянству, не в состоянии заснуть прежде, чем не приведут себя в беспамятство вином; иные, преданные неумеренным любовным наслаждениям, не только губили государства и свое имущество, но и сами погибали позорною смертью. Трусость и нерадивость в частном человеке подвергают одержимого ими позору, а в главнокомандующем пороки эти представляют величайшее несчастие для всех: подобный вождь не только усыпляет бодрость духа своих подчиненных, но часто повергает в величайшие опасности и тех, которые облекли его властью. Потом нерассудительность, слепая смелость, безумная стремительность, а также суетность и высокомерие – качества вождя, выгодные для врагов, весьма гибельные для своих, ибо подобный человек легко становится жертвою всяких козней, засад, обмана. Вот почему, если кто в состоянии постигнуть ошибки ближнего и при нападении на неприятелей имеет в виду слабую сторону вождя их, тот очень быстро одержит решительную победу. Если потеря кормчего предает все судно с командою в руки врагов, то точно так же, если кому удастся опутать неприятельского вождя кознями или хитро рассчитанными планами, тот часто завладевает всем войском противника. Так и теперь. Ганнибал постиг и принял во внимание все качества неприятельского вождя, благодаря чему и удался план его» (III, 81). Историк ненавязчиво проводит мысль о том, что если бы на месте Гая был другой человек, например, кто-либо из патрициев, то и исход битвы был бы совершенно иным. Но в это верится с трудом, поскольку римлянам потребовался разгром при Каннах, чтобы понять очевидную истину. И если после поражения при Тразименском озере только один Фабий Максим Кунктатор сообразил, как надо вести войну с гениальным тактиком Ганнибалом, то после Канн в Риме это поняли все. И будь на месте Фламиния другой военачальник, всё равно не изменилось бы ровным счетом ничего, и разгром состоялся. В этом контексте очень интересна характеристика Гая Фламиния как полководца, данная Питером Коннолли: «Об опрометчивости Фламиния говорится много, однако большая часть этих рассказов, вероятнее всего, является выдумкой… Справедливости ради следует сказать, что Фламиний не был ни лучше, ни хуже любого среднего римского военачальника»37.
Предвзятость Полибия по отношению к Фламинию прослеживается даже в том, как он описывает поведение консула во время битвы и его гибель. Чтобы это увидеть, мы сравним его рассказ с информацией Тита Ливия и Плутарха. Слово предоставляется Полибию: «Пока римляне совещались о том, что делать, смерть настигала их внезапно. В это же время часть кельтов напала на Фламиния и убила его, когда он раздумывал, как помочь себе, и совершенно отчаялся в спасении» (III, 84). Тит Ливий, несмотря на отсутствие симпатий к Фламинию, несколько иначе описывает участие консула в битве: «С ним были лучшие воины, и он бесстрашно устремлялся туда, где его солдатам приходилось туго» (XXII, 6). Как говорится, почувствуйте разницу. С одной стороны – потерянный и растерявшийся человек, не знающий, как вести себя в столь сложной ситуации, а с другой стороны – бесстрашный воин, бросающийся в самые опасные места битвы. Черту же под этим спором подводит Плутарх, в отличие от Полибия и в какой-то степени Ливия, лицо незаинтересованное: «Фламиний, проявивший и доблесть, и силу, пал, а вокруг него – лучшая часть войска… Из уважения к храбрости Фламиния Ганнибал хотел разыскать и с почетом похоронить тело, но его не нашли среди мертвых, и вообще неизвестно, как оно исчезло» (Fab. Max. 3). Поэтому все обвинения в некомпетентности и растерянности римского командующего оставим на совести Полибия.
Обратимся к численности римской и карфагенской армий. Относительно римлян Аппиан приводит такую информацию: «Фламиний же с тридцатью тысячами пехотинцев и тремя тысячами всадников охранял Италию, расположенную внутри Апеннинских гор» (VII, 8). В дальнейшем историк вновь обратит на данный факт внимание: «Фламиний, охранявший с тридцатью тысячами войск внутреннюю Италию» (VII, 9). Что же касается армии Ганнибала, то в источниках нет сведений о том, какова была её численность, и говорить об этом можно предположительно. Учитывая тот факт, что нам известно, сколько в ней насчитывалось бойцов в битве при Треббии в 218 г. до н. э. и в битве при Каннах в 216 г. до н. э.
Как пишет Полибий, армия Ганнибала при Треббии насчитывала 8000 легковооруженных воинов, 20 000 тяжеловооруженных пехотинцев и 10 000 всадников (III, 72). Эти цифры Тит Ливий подтверждает только относительно мобильных войск и кавалерии, про тяжеловооруженных пехотинцев не говорит ничего. Таким образом, под командованием Ганнибала при Треббии было 38 000 человек. Прошло полтора года, и численность карфагенской армии в битве при Каннах Тит Ливий определит в 40 000 пехоты и 10 000 конницы (XXII, 46), аналогичные данные приводит и Полибий (III, 114). Как видим, численный состав кавалерии не изменился, это связано с тем, что Ганнибал берег своих всадников. Не думаю, что какие-либо изменения произошли и в мобильных войсках. Увеличение численности коснулось главным образом тяжеловооруженных пехотинцев, причем происходило оно в основном за счет галльских отрядов. Но именно кельты несли в битвах и самые тяжелые потери, поскольку Ганнибал всегда ставил их на самое опасное направление, сберегая ливийских копейщиков и иберийских пехотинцев. Таким образом, в битве при Тразименском озере под командованием Ганнибала сражались 8000 воинов легкой пехоты и 10 000 кавалеристов. Количество тяжеловооруженных пехотинцев зависело от того, как галлы пополнили войска Ганнибала после битвы при Треббии. Наверняка можно утверждать одно: карфагенская армия численно превосходила армию римскую.
Настало время поговорить о потерях сторон, и, как всегда, единого мнения по данному вопросу среди античных авторов нет. Тит Ливий приводит следующие данные: «Пятнадцать тысяч римлян было убито в бою; десять тысяч, рассеявшись по всей Этрурии, разными дорогами добрались до Рима; две с половиной тысячи неприятелей погибли в бою и многие после – от ран. Другие писатели говорят, что убитых с обеих сторон было гораздо больше; я ничего не хочу попусту преувеличивать – к этому весьма склонны писатели – я придерживаюсь Фабия, современника этой войны, автора весьма осведомленного» (XXII, 7). Также Ливий пишет о 6000 римлян, сдавшихся в плен карфагенянам на следующий день, а о том, сколько пленных было захвачено во время битвы, не упоминает.
Фабий, на которого ссылается Ливий, это не кто иной, как Фабий Пиктор, автор «Анналов», написанных на греческом языке. Но, что интересно, у Полибия совсем иное отношение к Пиктору и его сочинению: «С какою целью я упомянул о Фабии и его сочинении? Не из боязни того, как бы его рассказ не был принят кем-либо с доверием, ибо нелепость его очевидна для читателей сама по себе и без моих объяснений, но для того, чтобы напомнить людям, которые возьмут в руки его сочинение, что следует обращать внимание не на имя писателя, но на содержание его сочинения. Ибо иные читатели обращают внимание не на то, что пишется, а на личность пишущего и, зная, что писатель был современником описываемых событий и членом римского сената, по тому самому принимают всякое известие его за достоверное. Я же утверждаю, что хотя и не должно пренебрегать показаниями этого историка, однако не следует считать его непогрешимым, напротив, читатели обязаны составлять свои суждения на основании самих событий» (Polyb. III, 9). Действительно, Ливий, как и Фабий Пиктор, был человеком пристрастным и частенько грешил тем, что многие факты трактовал в пользу своих соотечественников. Например, очень любил занижать римские потери и преувеличивать вражеские. Возможно, что так он поступил и в этот раз.
Что же касается Полибия, то о том, сколько было убито римлян, греческий историк ничего не пишет. Зато указывает количество пленных: «Когда к Ганнибалу привели римлян, которые сдались под условием пощады, а равно и прочих пленных, он собрал всех вместе больше пятнадцати тысяч человек» (Polyb. III, 85). О потерях Ганнибала Полибий приводит информацию несколько иного свойства, чем Ливий: «Своему войску он дал отдохнуть и похоронил трупы знатнейших воинов числом до тридцати; всего из его войска пало до полутора тысяч человек, большинство коих были кельты» (Polyb. III, 85). Если же совместить данные Ливия и Полибия о римских потерях, то мы получим вполне реальную цифру, которая подтверждается Плутархом: «пятнадцать тысяч было перебито и столько же взято в плен» (Fab. Max. 3). Что же касается убитых карфагенян, то здесь я отдам предпочтение информации Полибия, поскольку нельзя исключить того, что Ливий их сознательно завысил.
Тит Ливий писал о том, что у римских историков называются более крупные потери сторон в этой достопамятной битве. Отголосками этой традиции служит информация, приводимая Аппианом, Павлом Орозием и Евтропием. По свидетельству Аппиана, Фламиний «погиб и сам, и с ним двадцать тысяч воинов» (VII, 10). Количество пленных римлян историк обозначает в 10 000 человек. Орозий приводит следующие цифры: «Передают, что в том сражении пало двадцать пять тысяч римлян, шесть тысяч захвачено в плен; из войска Ганнибала погибло две тысячи» (IV, 15, 4). Согласно этому свидетельству, римлян погибло гораздо больше, а карфагенян несколько меньше, чем указано у Ливия. Аналогичную цифру убитых соотечественников приводит и Евтропий: «25 000 римлян было истреблено, остальные обратились в бегство» (III, 9).
Битва при Тразименском озере очень хорошо освещена в письменных источниках, поэтому при реконструкции сражения нет места каким-либо домыслам и фантазиям, поскольку все обстоятельства битвы изложены античными авторами четко и конкретно. Мы даже знаем, что продолжалась она три часа, данный факт был отмечен Титом Ливием – «Почти три часа дрались» (XXII, 6) – и Цицероном – «А через три часа и армия его погибла, и сам он был убит» (De div. XXXV, 77). Возникает закономерный вопрос: ожидал в этот день битвы Фламиний или нет? Посмотрим, что пишет по этому поводу Полибий: «Накануне поздним вечером он расположился лагерем у самого озера, а на следующий день ранним утром повел передовые ряды вдоль озера в открывающуюся перед ним равнину с целью вызвать неприятеля на битву» (Polyb. III, 83). Однако это не может быть правдой. Фламинию надо было как можно скорее пройти вдоль Тразименского озера и вывести армию на оперативный простор, а не вступать в бой с врагом на невыгодной позиции. Если бы он хотел сражаться на берегу Тразименского озера, то вел бы себя совершенно иначе. Здесь может быть два варианта развития событий: Фламиний хотел либо самостоятельно атаковать Ганнибала у Перузии, либо вступить в битву тогда, когда подойдет Гней Сервилий Гемин, чьи легионы уже маршировали по Фламиниевой дороге. При реализации второго варианта карфагенская армия попадала в клещи. Но этого не произошло, в засаду угодили римские легионы.
По большому счету, шансов на победу у римлян не было. Единственное, что они могли сделать, это попробовать вырваться из окружения. Но здесь роковую роль сыграл туман, помешавший Фламинию, трибунам и легатам осуществлять полноценное руководство войсками. Они просто не видели всей картины сражения! А то, что такой прорыв был возможен, наглядно продемонстрировала контратака 6000 легионеров на выходе из ущелья. Из ловушки вырвался целый легион, и, вполне возможно, если бы во главе его стоял кто-либо из высших чинов римской армии, то никакой капитуляции впоследствии бы не произошло. В некоторой степени повторилась ситуация, имевшая место в битве при Треббии, когда два легиона прорвали центр карфагенской армии и ушли к Плацентии. Ганнибалу было над чем подумать. Но полководец сделал правильные выводы из случившегося, и в битве при Каннах римляне, несмотря на все усилия, так и не прорвутся через центр карфагенских позиций.
Bepul matn qismi tugad.