Kitobni o'qish: «Перебежчик»

«… Всё было,

всё было,

и любовь была…»

Часть первая

1. Конформисты

Новобранцев привели в огромный зал театра, где уже сидело по рядам несколько отделений старослужащих в форме. Расположили так, что среди ребят пока что в гражданском, оказались солдаты в форме. Говорили, что будет интересное зрелище.

На сцену вышел, почти выбежал молодой офицер. Поднял руку, и в зале поспешно затарахтели откидные кресла. Наступила тишина. Офицер, как и следует военному, доложил коротко и ясно, как ему казалось, но для новобранцев это было как в том Крыму, где все в дыму и ничего не видно:

– Сейчас перед вами выступит известный маг из гор Тянь-Шаня и проведет урок конформизма. О своем впечатлении от этого урока каждый из присутствующих должен будет доложить своему командиру, – и пошел ступенями вниз ни намеком, ни словом не прояснил, что оно такое – конформизм и для чего это надо знать солдату непобедимой армии?

Никто не заметил, как и откуда почти на том месте. где только что был офицер, появился человек в черном. Длинный, до пола плащ и черная шляпа. Фогель не отрывал глаз от сцены, где стлался дым, который набивался откуда-то из-за кулис, или со щелей пола. Маг поднял правую руку, и тишина в зале стала гробовой. Он поднял левую руку и спросил тихо, едва не шепотом:

– Это правая у меня рука?

– Нет… лев… – порывалось слово из уст Фогеля.

– Не спешите с ответом, подумайте!

Не успел он умолкнуть, как все старослужащие хором стали скандировать: пра-ва-я, пра-ва-я!!.

Удивленный Отто, что называется, прикусил язык, на котором сидело слово «левая». Его накрыл могущественный голос массы, которая орала «правая». Он бросил глазом влево, потом вправо и по шевелению губ тех, что скандируют они «правая». Как же так? Он же видит и убежден, что они явно ошибаются. Но сам того не замечая, начал шепотом подстраиваться под общий ритм. Вся реальность вокруг, все это единогласное мнение и даже пословица, которая пришла в голову, что не может же вся колонна идти не в ногу, а в ногу ты один! Солдата ломали через колено. Выбивая из головы его видение мира и логическое мышление. А то разве, все ошибаются, только ты такой умный? Да, я не дурак, но и не настолько умный, чтобы стать выше коллективного ума!

А маг продолжал выступление, показывая поочередно две картонки: белую и красную. И все орали, скандируя «белая» на красную, и наоборот – красная, когда над головой мага зависала белая. Отто перестал сопротивляться и орал вместе со всеми, как в той присказке: «пел в хору, все орут, и я ору!»

Его томила, угнетала эта неправда. На вопрос офицера по окончании сеанса, как вам понравилось выступление, мямлил что-то непонятное: мне сдалось… Только ничего ему не сдалось, он постеснялся, а точнее, побоялся поделиться своими сомнениями даже наедине ни с одним из таких, как сам новобранцев. Лишь позднее, вспоминая тот зал, понимал, что для массового сплочения духа людей нужна религия единомыслия, идея или непонятность, которая наивной единице только сначала покажется абсурдом.

2. Спецотряды

Это был почти, что теплый край. После июньского дождя, который высыпался на разогретый тротуар, дышать не стало легче, но настроение заметно поднялось.

Воздушно-десантная часть, которая ночью прибыла в Польшу, стала лагерем в лесу, неподалеку от города Замосцье. Несмотря на то, что за плечами солдат была вся оккупированная Европа, они знали наверно, что это лишь начало триумфального марша по чужим городам и селам, на что намекали и приглушенные разговоры офицеров, и карты, разрисованные в штабах цветными карандашами. И еще невероятное сосредоточение живой силы и техники. Ни для кого из них не секрет, что начнется это если не сегодня, то завтра. Диверсионные отряды все еще спешно заучивают русские слова, в основном военные команды, приказы и восклицания типа «руки вверх» «стой!» «вперед», «бегом!» Они уже получили красноармейское обмундирование б/у: шаровары и гимнастерки, плащпалатки и пилотки, кирзовые сапоги, а не обмотки (наверное, лишь потому, что к обмоткам надо долго привыкать и учиться наматывать на ногу.) Огромные в брезентовых сумках старые противогазы, круглые котелки и автоматы ППШ с круглыми дисками. Все это для немецких курсантов, которые привыкли к подобной экипировке классом выше, было даже неприятно и унизительно. Они не молчали, и с насмешкой говорили об очередном противнике. Примитив и несовершенство оружия и снаряжения подтверждали пропаганду о неполноценности народа, с которым они будут иметь дело покорения и уничтожения.

Обмундирование было полинявшее от бессменного ношения и частой стирки. Оно уже когда-то побывало в небольших стычках на границе.

Самый молодой в спецотряде Отто Фогель даже побледнел, увидев на своей солдатской гимнастерке с темными петлицами дырочку возле планки для пуговиц. В последние дни их младшие командиры с кубиками и треугольничками на таких же петлицах проводили занятия, подавая команды на русском языке. Приближение выброса в тыл было уже не прикрытым. И тем не менее, последнее слово еще не сказано, и сухой паек еще не выдан, значит эту ночь можно спать спокойно. У Отто Фогеля было время наслаждаться жизнью, ходить по этой ароматной земле и переминать в памяти события недавних дней. Приняв крещение огнем в Польше, вместе со своим соединением, Отто оказался под самой границей с Советским Союзом. Разместились они в парке-лесе небольшого поселка.

Под коваными сапогами этих воинов была почти вся оккупированная Европа, это укрепляло их уверенность в себе и в начале грандиозных, предвиденных событий. В то, что их непобедимую армию ждут только триумфальные марши по незнакомым городам и весям с целью наведения там нового порядка и увеличения новых пространств для новых людей.

Оперативные группы пехоты получают комплекты и своего обмундирования, в котором они войдут в чужие поселки как новые хозяева. Друзья Фогеля были в прекрасном расположении духа, хотя и знали, что их место на самом острие главной стрелы на штабной карте. Все репродукторы покоренных стран Европы голосом Гебельса вещали, убеждали, приказывали и ободряли новобранцев, не оставляя в их мозгах места для мыслей общечеловеческого плана. Никаких колебаний, никакой опасности. Раны, смерти, контузии, увечья и разные там ожоги – все это для врага, а не для наступающих непобедимых войск, которые сметают на своем пути все препоны и препятствия. Вперед и только вперед по трупам и пожарам, презирая эту химеру «совесть». Говорят, что на войне без потерь не бывает. У нас бывает… А если где-то что-то и случится, так только по мизеру.

Слушая эту воинственную пропаганду, которую вгоняют в уши людей регулярно, воины бодрились, оттачивая свои патриотические чувства. Отто вспоминал свою спецшколу в Берлине, в столице своей фатерлянд, и грудь наполнялась гордостью, но не на долго. В эти воспоминания вплетались другие, гнетущие мысли о своем городе Котбус на Шпрее. Как-то по неширокому тротуару, на велоинвалидке, прокручивая колеса руками, ехал старый солдат первой мировой с тупыми обрубками вместо ног. А между теми его остатками средств передвижения, на полу, сидел бледный мордастый внук с двумя игрушечными пистолетами, нацеленными на мирных прохожих. А они – встречные, уступали место и блаженно улыбались. И только один пожилой мужчина проворчал вслед сопливому реваншисту: «Урок не пошел впрок».

Поэтому, да и не только поэтому, Отто не дрожал от радости, воображая себе картину приземления в тылу противника. Там тебя если и ждут так не с хлебом – солью, а со штыком из вороненой стали. Но главная причина его тяжелого расположения духа – это судьба отца, которого забрало гестапо. И не было от него ни письма, ни открытки. Мысли об отце и его судьбе жили в душе и голове Отто всегда. Они мешали верить тому, на чем настаивал репродуктор. Боялся Отто проговориться во сне. Ведь возле тебя всегда теперь уши. В наилучшем случае, нейтральные.

Приходили и страшные мысли о дезертирстве. Только они с чем приходили, с тем же и уходили. Бежать? Куда? Вся Европа под патрулями и жандармами. Если в Германии каждая курица ходит с номерком на лапке, то что можно говорить о молодом человеке без документов? На первом же перекрестке у тебя спросят, кто ты, и почему в гражданской одежде. И пойдешь ты по следам отца. Вывод один: избежать службы палачам своего отца можно только, простившись со своей жизнью. А прощаться не хотелось.

В детстве Отто любил марши и бодрую музыку с барабанами, он любовался солдатским строем на плаце. И тогда не было вопросов: зачем это все и для чего? Для добра, чтобы уничтожать зло? Не похоже. А потом арест отца и взросление начали выдвигать вопросы, на которые убедительных и приятных ответов не было. По какому праву мы вламываемся в дом к соседу? Говорят, по праву сильного. А если сосед окажется более сильным и попрет нас не только со своего дома, но и без остановки к самому краю земли? По какому праву? Все по тому же праву! Сильный имеет право убивать более слабого? Это же закон хищника в ограниченном пространстве, когда из сотен и больше диких животные или крыс остается один, который тоже, наконец, умрет без пищи. Это закон крысы.

Первые победы очень обманчивые. Привыкнув без напряжения брать препятствия, можно легко натолкнуться на «волчью яму». Если поляки, осознав собственное бессилие против такой стихии, смикитили, что им надо уберечь от войны не только людей, но и города, и временно смирились с оккупацией, в ожидании благоприятного времени и обстоятельств, не проявляя ни вражеского, ни дружеского отношения к оккупантам, то они смирились не навсегда, а затаив в себе борьбу.

Местные и цыгане, которые бежали от смерти, дрожали при страшном слове «Гитлер», шли на попятный на восток до тех пор, пока не уткнулись в две границы разных цветов: коричневый и красный. Положение безвыходное, и они рассыпались по лесам в предгорьях. Голод заставлял их являться среди людей в облике молдаван, которые были недалеко.

Две молоденькие смуглянки не могли не обратить на себя внимания своих ровесников в солдатском обмундировании. Одна из них, вышла из кустов парка и тронулась навстречу белокурым ребятам. Не очень ухоженные пальцы с золотыми перстнями, не очень свежая шелковая одежда подчеркивала гибкую талию девушки. Повела плечом, сверкнула черносливом глаз и будто бы подмигнула. Отто Фогель протянул к ней руку и вздрогнул от неожиданности: между кончиками их пальцев с тихим треском промелькнула синяя искра. Он достал какие-то деньги и подал цыганке:

– Посмотри внимательно и скажи, кто первым из нас получит железный крест за храбрость?

– Только не деревянный, – уточнил его сосед.

– И не каменный, – прибавил второй. – Железный, и только на грудь!

– Все, – скользнув взглядом по лицам, сообщила цыганка и стала прятать выручку за пазуху. Вдруг улыбку с ее подкрашенных губ будто ветром сдуло. Она достала полученные деньги и протянула назад солдату. – Нет, не все вы… Не надо, – говорила как-то испуганно.

– В чем дело? – насторожился Отто.

– Не могу такое говорить, – сутулилась она, втягивая голову в плечи. – За это денег не дают… Работа у вас опасная. Там, где смерть распоряжается людьми, говорить о чем-то наверное нельзя.

– Это мы знаем. Хорошо, тогда скажи, кого из нас она поцелует первым?

– Вот тебя. – ее палец поднимался, чтобы указать на Отто. – Только нет, не совсем… – второпях дернула головой она.

– Убьет не совсем? Как это? – захохотал один из них.

– Значит, ранит, – подсказал Отто.

– Да не слушай ты эту чумичку, пошли уже, – бросил с досадой третий. – Дождался? Тебе первый шар. Хорошо, пошли. А она – ничего.

– Приголубил бы? – фыркнул смехом сосед.

– Только после красивой ванны и на голодный зуб.

– Какая ванна? Они вообще не моются и не купаются, чтобы не смыть счастья. Не прагматичный ты человек, Отто. Зачем тебе цыганка, которая за твои же деньги напомнила тебе про смерть. За деньги я мог бы тебе пообещать не смерть, а генеральский чин.

– О чем речь? Ты веришь словам этой задрипанной нищенки? Выбрось из головы всякие мусорные глупости. Ты же столько лет мучился в школе, а она даже букв не знает. Полудикое существо дурачит голову цивилизованному воину. Не падай духом, камрад! Впереди такая жизнь!

Но слова цыганки попали на благодатный грунт. Отто после этого служил, как и раньше – с полной отдачей, и только потому, что ничего в этой жизни с половиной отдачи он делать не мог. Оставаясь наедине с собой, особенно в ночное время, путался в паутине невеселых мыслей об отце и о себе, отталкиваясь от слов цыганки. Матери он не помнил и даже никогда не просил отца рассказать что-то о ней, после того как только ощутил, что отцу это делать неприятно. Может, не хотелось лишний раз бередить душу.

Конечно, Отто и без цыганки знал, что война не роддом, здесь люди не получают жизнь, а отдают ее, да еще и не по собственному желанию, а по желанию тех, кто распоряжается чужими жизнями, очень мало рискуя собственной. Когда мысли о смерти становились назойливыми и даже болезненными, успокаивал себя верой во «вторую жизнь», в которую на самом деле почти не верил. Иногда вспоминал строки из книги Байрона о смерти, который приказал сделать ему такую надгробную надпись:

 
«В прошедшем все мертво.
В грядущем нечего искать.
И только жаль, что ничего
Не жаль мне покидать».
 

Но это мысли больного и обреченного человека в свои тридцать шесть лет, а Отто почти в два раза моложе. Ему жизнь еще не успела надоесть. Он даже бриться начал только вчера. Даже война – это хотя и страшная, но жизнь, а не смерть.

Но чем ближе десантирование в тыл, тем напряженнее ожидание. Он стал раздраженным. А когда укладывали парашюты разового пользования и без «ПЗ», (запасного парашюта), заперся в себе. Такие парашюты выдаются только для боевого прыжка с высоты 150–200 метров. Здесь, дай Бог, раскрыться основному, а для запасного времени нет, потому его и не выдают.

Началась эта болезнь хронического страха еще до Польши и цыганки. Если раньше на стрельбище ему приходилось сидеть под мишенями в окопе и по телефону передавать результаты, не обращая никакого внимания на шлепки пуль о бруствер, то в бою посвисты пуль напоминали ему, что это летит чья-то смерть, чья-то порция свинца. Именно такая, где-то припасена и для тебя.

С начала службы не понимал слов: разлагать солдата неприятеля. В последнее время сам себя чувствовал разложенным. Как можно идти на смерть ради какой-то или чьей-то идеи? Ведь она съела его отца и таких как он, хороших людей, которые старались жить по нормальным человеческим законам, а не по законам силы. Может отец выбрал для себя неудачную идею? Теперь стоит лишь где-то сказать хоть слово в защиту отца, нет, не его идеи, и ты уже враг, достойный смерти. И, опять-таки, не надо мне никаких идей, хочется только жить и работать для себя и людей. Как мне выскользнуть, убежать от этой бойни, от этого государства, из этой земли туда, где не убивают, и есть возможность хоть как-то жить? Отец неплохо отзывался о России двадцатых лет. Именно Ленинская Россия подавала пример социализма, и отец именно тогда вступил в партию Тельмана. Правда, Сталин проделал какой-то крутой вираж, и так напугал немецких трудовиков, коммунистов и социалистов, что они едва не все бросились из своих партий, похожих на Ленинскую, к своим социалистам, которые имели приставку «национал». Именно они раздули эту партию и привели к власти Гитлера без революции, парламентским путем. А тех, кто не перешел в Гитлеровскую партию, лишали жизни. Среди них оказался и отец. Кто такие социалисты и Гитлер, теперь ясно, но о сталинском социализме Отто знает очень мало. Они там себя называют коммунистами. Но чем они не похожие на тех коммунистов, которые нравились отцу, непонятно. Может и в самом деле там жизнь честнее и человечнее? Отец тоже в душе был коммунистом. Даже из солидарности с отцом можно принять его линию, только как? Здесь ты – щепка в бушующем потоке. Дезертировать из армии что наступает и побеждает в ту, которая может погибнуть под сапогами массы этих людей. Значит, надо не спешить с решениями и строить заключения, учитывая обстоятельства.

А обстоятельства не позволяли долго ждать. Ночью отряд подняли по тревоге. Еще одна учебно-тренировочная? Зачем дергать солдата, у которого давно все отработано до автоматизма. Конечно, не бывает без мелких погрешностей. Кто-то, чтобы не перепутать свой автомат с чужим, чиркнул спичкой, и вместе с тем, попробовал прикурить сигарету. Намерение оборвал кулак сержанта, чтоб не демаскировал обстановку. Спичка упала в промасленную паклю, которой чистили оружие, и она вспыхнула. На пламя набросили солдатскую шинель, а после этого огня стало совсем темно. Все произошло тихо и почти без слов. Удивительно было слышать немецкий язык от «красноармейцев» в старенькой форме.

На аэродром ехали на фуре парашютов в кузовах грузовиков. Ранний аврал выбил организм из ритма, и желудок сразу заскулил, требуя чего-то на завтрак. Тошнота подступала к горлу и сосало под ложечкой. Но все это терпеть еще было можно, а вот трели соловьев на заре переносить невмоготу. Возраст! Отто задыхался от непонятной тоски. А соловьи вкладывали душу в пение, наверное ощущали, что заканчивается их время вместе с цветением садов. Ячмень уже выбросил свой колос, соловей теряет голос.

Замаскированный, без единого огонька аэродром выдавал себя лишь гулом двигателей и шелестом сотен пропеллеров. В воздухе стояла гарь выхлопов, ноздри забивала сухая пыль, поднятая пропеллерами и смрад технической резины.

Отто отметил, что природа не любит войну, иначе она бы не разрешила разным там соловьям и кукушкам своими душевными, будто бы нейтральными, голосами размагничивать воинов, настроенных не на лирическое блаженство или детскую сентиментальность. Эти люди готовятся убивать себе подобных, чтобы отобрать у них всё состояние и даже право на жизнь.

А вот уже и силуэты самолетов. Приглушенно, на тихом газе работают двигатели. Во тьме на полевом аэродроме муравейник из сотен десантников. Отто покашливает – воздух уплотнен и густо перемешан с гарью двигателей, застревает в горле и выдавливает сухой кашель. Машины подходят и строятся в один ряд. Солдаты тем временем спрыгивают с кузовов и разгружают сумки с парашютами.

Те, что приехали минутой раньше, уже успели разгрузиться и разбиваются на пары. Один другому помогают закинуть парашют за спину, пристроить на грудь радиостанцию или коробку с аккумулятором и батареями. Все необходимое привычно экипируется вокруг тела. Вооружение, боеприпасы и паек на три дня. Остальное, все необходимое, будет выброшено на парашютах.

Готовые к посадке в самолеты усаживаются на землю, откинувшись спиной на парашют, ждут следующей команды. Во тьме не видно сколько самолетов стоит на старте для выхода на взлетную полосу. Может, не столько тьма ночи, сколько дым и пыль скрывают от глаза общую картину. Когда очередной самолет выходит на старт и проверяет надежность своих двигателей, земля под десантниками оживает и кисельно дрожит. Потом натужный рев двигателей настраивается на рабочий рокот, и самолет уходит в светлое пространство неба, как в родную свою стихию.

Команда встать объявлена приглушенным голосом, но все ее услышали, так как напряженно ждали. Все команды выполнялись почти молча или по жестам офицеров. Очередь из двух десятков парашютистов замыкал Отто. С насиженного места, позвякивая металлическими пряжками ножных обхватов, очередь тронулась к самолету. Поднимались по невысокой приставной лесенке. Наклоняя головы, ныряли в темный живот воздушного транспорта типа «Дуглас».

Кто вошел первым, будет прыгать последним, а последний, войдя остается возле дверцы, ему прыгать первым. Это продиктовано весом парашютиста. Хотя такое правило в прыжках из самолета не обязательное, здесь парашютисты в разбросе, а не так, как в прыжках с аэростата – где они повисают один над другим по вертикали.

Молча, как на тренировке парашютист, войдя в самолет, цепляет карабинчик своего вытяжного фала за продольный тросс, а сам садится на узенькое откидное из дюрали сиденье, упираясь парашютом в ребристую стенку фюзеляжа. Выпускающий не садится, он имеет визуальную связь с летчиками. Самолет уже в небе, и в нем уже день. Организм напряжен, и десантники часто просят подавать команды голосом, а не сиреной: неестественно громкое и тревожное завывание сирены усиливает напряжение.

Самолет вибрирует, словно от страха перед полетом в тыл, хотя еще нет, не существует фронта, а значит, и зенитки не станут мешать перелету.

Летели не долго, или так показалось. Отто среди этой публики был наиболее молодой, у него еще нет и десяти прыжков, обязательных для начинающего десантника. Может поэтому он сам в себе. Никого ни о чем не спрашивает, а если спросят его, пожимает плечами. Он еще на земле, когда дверь открылась в пилотскую кабину, увидел светящиеся стрелки приборов. Это все будто бы уже не впервые, но… к такому, наверно, привыкать тяжело. Как только его взгляд останавливается на закрытой дверце самолета, через которую ему придется оставлять этот приют, сердце начинает набирать обороты, будто из солидарности с двигателями самолета.

А вот и сигнал из двери летчиков, которая открылась. Поднята рука выпускающего. Все поднимаются – приготовиться! Командир из сержантов проходит от кабины, проверяя на тросе карабины крепления фалов. Раскрытие парашюта принудительное. С кольцом на такой высоте можно не успеть или открыть раньше времени и повиснуть куполом на хвосте самолета.

Выпускающий решительно открыл дверцу, и внутри из-под ног поднялась пыль, будто кто-то старался внести путаницу в процесс отделения от самолета. Но десантники уже не слышат никаких команд, у каждого из них ориентир – впереди парашют перед твоим носом. Иди за ним и не ошибешься. Поток встречного воздуха набивается внутрь самолета, бьет по лицу, по глазам, забивает пылью ноздри.

Выпускающий офицер замер возле открытой дверцы, напряженно ожидает следующей команды летчиков. И вот двигатели, словно поперхнувшись, перешли на тихие обороты. Рука выпускающего резко падает. Отто заучено наклоняет голову, бросает ступню правой ноги в закруглённый угол на пороге дверцы, отталкивается, чтобы подальше отлететь от самолета и не прилепиться к фюзеляжу под потоком воздуха. Его обернуло вокруг собственной оси, дернуло и приложило, но уже ногами к мягкому грунту земли. Только теперь, повалившись набок, вспомнил, что это боевой прыжок, а не тот, когда можно две минуты блаженствовать в воздухе, рассматривая местность под собой. Сегодня облегченного дыхания на приземлении не было, так как напряжение не исчезло, а нарастает, ведь ты в тылу будущего врага. Если дома тебя никто не встречал живыми цветами, то и штык тебя внизу не ждал. Слава Богу, что и здесь пока что обошлось без того, что могло случиться. Ты уже в чужой стране, и еще живой.

Притих и стоял, не двигаясь, примеряясь к обстоятельствам. Еще не утро, но уже и не ночь, только туман ограничивает видимость. И соловьи здесь с точно такими же международными голосами, как и в Польше, и стремление забраться к тебе в душу, такое же настырное. Кто-то подал из тумана неуверенный голос перепелки: под-падьом, под-падьом. Прямо тебе не сигнал, а песня.

Парашютисты по привычке но поспешно собирали свою матчасть, хотя она того не стоит, ведь рассчитана на один прыжок. Собирали ради маскировки, хотя и маскировка якобы ни к чему. Командиры знали, что возвращаться сюда не планировалось.

Это не очень глубокий тыл. Войны еще нет, но здесь уже не сомневаются ни крестьяне, ни солдаты, так как договор, подписанный в Москве, как-то не вяжется с таким сосредоточением войск и техники на границе. Странно лишь то, что простые люди это понимают, а их великий и мудрый вождь пристально смотрит и видит только то, что ему хочется видеть, а не то, что происходит на самом деле.

Проводники были из тех, кто уже здесь поселился, обжился и нетерпеливо именно этих гостей ждал давно.

Приказано расположиться лагерем и готовиться к походу в дневное время. А зачем им ночь, чего прятаться, если они – красноармейцы со своими командирами. Идут по селу, как надлежит с песней про Катюшу, которая бережет любовь. Откуда людям знать, что репертуар у этих воинов ограничен лишь одной песней. Топали дорогой мимо плавней, откуда уже было видно город за рекой и ближе – большой мост, объект, ради которого они столько готовились и сейчас здесь, рискуя жизнями.

Сделали привал на берегу реки, возле одного причала. Отряд чувствовал себя, как дома. Он на этом участке земли – сила. Вооруженные профессиональные воины, солдаты среди безоружных мирных людей небольшого городка. Официально они – живая сила. Живая сила, хотя бы потому, что мертвой силы не бывает. Мост охраняет один дежурный с полутораметровой длины винтовкой. Наверное. у него есть и смена, которая спит на мосту в будке.

Операцию «мост» провели молниеносно, поскольку никакой операции не было. Просто интимно сняли дежурного на мосту, который сначала было оторопел, увидев, что смена идет к нему почему-то раньше времени. Второму, что в будке, не дали даже проснуться. Сами испытывали удивление, почему такой объект удивительно плохо охранялся? Им, прагматикам несчастным, не понять наш славянский характер. Зачем охранять мост? Кому он нужен? Это же не магазин с продуктами и водкой… И не зерно на колхозном току.

3. Обстоятельства появились с неба

Отто практически первым начал войну с Россией, с СССР, поскольку мост был первым захваченным объектом, еще до команды Гитлера перейти границу. Правда, кололи ножами часовых другие, поскольку Отто был рядовым радистом-оператором.

Как бы то ни было, но война, ужасная и беспощадная, кровавая и дымная началась. Умолкло радио на столбах в селе, онемели телефоны по конторам, и как сквозь землю провалилось местное начальство. А уже под вечер из города группами и врассыпную стали приближаться к мосту настоящие красноармейцы. С запада шли машины: грузовики и автобусы, в которых пограничники и гражданские с паническим беспокойством в глазах.

Липовая охрана моста сначала их пропускала, а со временем получила приказ по радио запереть мост и приготовиться к его обороне с двух берегов. Мост должен быть неповрежденным.

Испуганные беженцы и красноармейцы, натолкнувшись на пулеметные очереди со стороны моста, сначала было растерялись, а потом бросились в плавни. С правого берега возле моста нарастало сосредоточение техники. Отряд Отто попросил помощи.

Появились штурмовики.

Они затеяли круговерть над мостом, образовав возле него на берегу кровавое месиво из недавней живой массы. Красные командиры кричали на радистов, которые не могли связать их со штабами и вызвать свою авиацию. Радисты старались пробиться сквозь тесный эфир, густо заселенный музыкой, песнями, маршами и бешенными голосами на немецком языке: наступать, убивать, топтать и подчинять.

Командир приказал Отто перенести куда-то на другое дерево диполь, когда вербу, на которой висел провод, свалило взрывом бомбы. Но бомба второго взрыва откинула Отто с моста в камышовый кювет. Военная часть, которая прорвалась через мост, подобрала контуженного красноармейца в кирзовых сапогах. Правда, в грузовике кончилось горючее, и красноармейцы вынуждены были покинуть машину и оставить контуженного на окраине села ил крупного поселка у каких-то стариков.

У деда и бабы Скоробагатько на днях перед этими событиями гостил внук Андрей, сын их сына, что служит в кадровой где-то на Востоке. Внук Андрей приехал принять участие в спартакиаде в этой западной области и заскочил на день к деду и бабе, которых он впервые видел. Да он, собственно, и согласился на участие в спартакиаде ради командировки в эти края, где когда-то жили родители.

Старые несказанно обрадовались внуку. Особенно баба, она была удовлетворена, что в их доме появился дух городского курева и перебил обычное но печальное благоухание лампадки и свечи. Дед прошелся с внуком по селу, гордо представляя парня односельчанам, а гость угощал мужиков возле сельмага папиросами «Пушки». Андрей буквально в последние минуты выскользнул из-под войны и покатил автобусом на восток, а через село спешили в том же направлении солдаты и гражданские, убегая от войны. Ошеломленные последними событиями Скоробагатьки, приходили в себя после взрывов где-то на мосту или около моста. Присматривая за контуженным красноармейцем, думали о внуке, где он сейчас. А иметь у себя раненного красноармейца с приходом оккупантов стало опасно. Правда, они как вошли, так и пошли дальше, лишь власть поменялась. Старики дрожали, и сообщать о своем квартиранте не собирались. Может повезет уберечь его до возвращения своих.

– Может и Андрейка, если бы не уехал, тоже уберегли бы от войны, – размышляла баба. – А что, паспортов у нас никогда не было, ни в каких книгах он у нас не значится. Живи себе здесь хоть сто лет, только никого не трогай!

– Может мне сходить в центр и попросить фельдшера, чтобы осмотрел несчастного? – совещалась она.

– Какой фельдшер? Аня – медсестра, еще на прошлой неделе укатила куда-то со своим офицером. Сами выходим, главное пристроить его так, чтобы никакая собака не нанюхала.

В огромных сенях, которые под одной крышей с жилыми комнатами старик отгородил легкой плетеной стеной закоулок, сделал топчан или примостку для лежания. Свежую стену обмазал глиной и побелил, приговаривая:

– Чтобы меньше людей видело.

А какие здесь люди, если и в мирное время на этот Керчик мало кто заглядывал. Ближние соседи за пустырями с бурьяном, а улица с одной стороной хат – перией. Противоположная – это уже поле, а точнее – низ, раздолье камышовых плавней до самой реки.

Контуженный дышал ровно и даже несколько раз старался открыть глаза. Потом силился говорить, но что-то у него с речью, точнее с языком, который его не слушался. Как-то он намыслил и даже сделал намерение подняться и свалился на пол. Видно было, что он старается бороться за жизнь и не противится, когда ему помогают подняться, удержаться на ногах. Двигался как лунатик и смотрел на все вокруг удивленными глазами.

От пищи не отказался, но долго рассматривал вареник с вишнями. Увидев на столе папиросы «Пушки», оставленные внуком Андреем, потянулся к ним. Взял одну, а старый дал ему прикурить. Солдат затянулся настороженно и вместе с тем жадно.

Баба как-то остановила в сенях деда и сказала шепотом:

– Выкапанный наш Андрейка. И цыгарку держит в двух пальцах, как наш. И в доме хорошо пахнет, когда в ней молодой человек.

Баба старалась разговорить гостя, выведать, кто он – летчик или командир, откуда у него форма солдата, а на ногах не ботинки с обмотками, а хотя и кирзовые, но сапоги. Может, он летчик?

Отто Фогель, возвратившись из небытия, изучил обстоятельства. Он понял, что за ним присматривают как за красноармейцем и продолжал вживаться в роль контуженного, иначе как объяснить у него отсутствие их языка. Вот они именно те обстоятельства, о которых он часто втайне мечтал: убежать от всех бестолковостей жизни, но не от самой жизни. И все здесь у него выходило, поскольку отношение и хлопоты стариков совпадали с его тайным желанием и стремлением.

Как-то во двор залетела любознательная далекая соседка Люда, которая сразу же, как в селе появился Андрей, первая заявила на него свои права. И теперь, услышав разговор от своих стариков, прилетела убедиться, что Андрей не успел выехать. В комнате, ощутив запах турецкого табака или его дыма, она старалась пробиться в светлицу, но старый вырос на пороге, выставив свою когда-то богатырскую грудь.

– Какой Андрей? Я сам его посадил в автобус на той неделе. Люди же видели. Нет его.

– А я что, отбираю его у вас? Неужели я пойду заявлять? Да язык мне отсохнет. Думаете, мы не подобрали бы раненного красноармейца?

На этот раз Люде не удалось ничего выведать и разнести новость по селу. Война быстро катилась на восток, оставляя за собой искореженную жизнь с растерянными стариками, детьми и женщинами. Мужчины с повестками в карманах и «сидорами» с продовольствием за спиной в первую же ночь войны пошли за своими на восток, чтобы там, где еще нет фашиста, переодеться в солдатское хаки, взять в руки трехлинейку «дробь тридцатого» и стать живой силой на пути оккупанту.

В селе сразу же не стало местного начальства, ни партийного, ни советского, ни колхозного, хотя все это одно и то же, поскольку беспартийного начальства к тому времени почти что не было. И сразу, на подтверждение древней поговорки «свято место пусто не бывает», в доме сельсовета поселились староста вместо головы и писарь вместо секретаря. Сам дом стали называть ратушей. В нём были люди местные, поставленные представителями оккупантов. Они спешно регистрировали в первую очередь не людей, а скот и птицу, искали молодых людей и приводили в порядок хозяйство, поскольку заводы оккупированной Европы требовали продовольствия, сырья и пополнения рабочей силой.

Баба Скоробагатько распустила слух о том, что их внук Андрей, хлопец школьного возраста, которого тут все якобы видели, был на рыбалке, когда налетели самолеты, его контузило бомбой и даже сбросило в воду, где он едва не потонул, но какие-то пацаны его спасли.

– Когда война, то вокруг самые несчастья, – афоризмами говорила баба. – Надо же случиться: мальчик пошел ловить карасиков, а здесь война… Так хотя бы смотрели куда скидывать те бонбы… Все у них не туда… если не на мост, так на дорогу, если не на дорогу, так на живых людей… А теперь что? Сиди и гадай: возвратится ли он к нормальной жизни или нет… С языком что-то…

Гражданская власть старалась как можно скорее пристроить людей к работе, к покорности, к выполнению указаний новой власти и приказов коменданта. Пока что не очень обжились и не очень бесчинствовали шуцманы. Несмотря на войну, на страшные приказы и законы, Скоробагатьки жили как раньше и даже намного интереснее. Дед появлялся в центре и выносил на местный рынок если не курку, то кролика или яблоки из собственного сада и покупал хлеб и папиросы для внука…

Власть делала свои дела, а старики Скоробагатьки свои, они присматривали за внуком, пусть он и не родной, а из семьи теперь не выбросишь. Главное, что в доме был запах терпимых сигарет, это запах жизни, от которой они давно отвыкли. Баба присматривала за гостем, как за родным… Солдата надо уберечь. Ран на нем заметных не было, а с языком, со временем разберемся. Но он не глухонемой, он все слышит, когда позовешь, только почему-то вздрагивает и виновато кивает. В район повезти бы, может там есть врачи, только без документов и за ворота не выйдешь. Может взять справку в ратуше?

И пошел старый в ратушу, забрал из сундука собранные когда-то тридцатки темно-вишневого цвета. Богатым чувствовал себя к приходу новой власти. Пожилой, местный мужик- писарь деньги не принял, пояснив:

– Они теперь разве что на растопку. Ты в каких делах?

И старик объяснил, что у них со старухой гостил внук… а тут война. Он школьник 1927 года рождения. Родился не здесь, а на далеком Востоке, где служил сын старика. Писарь внимательно выслушал посетителя и выписал справку для внука Андрея и посоветовал заверить ее в районе, пока в это дело не вмешалось гестапо. От себя посоветовал записать его в школу, что они здесь намерены скоро открыть. Начальную они сразу открыли, а о старших классах пока еще там где-то не решили.

По старой привычке, дед зарезал петуха, приготовил весомый шмат сала и, поговорив с конюхом и ездовым старосты, уговорил того взять его и внука с собой в район при оказии, чтобы показать врачам контуженого.

Сложное время, пригодились и петух и сало. Мальчика осмотрели и дали бумагу об инвалидности с периодической явкой сюда на комиссию.

Старики успокоились. Андрей Скоробагатько, их внук еще молодой для службы и отправления в Германию. Тем более инвалид и несчастный калека после контузии. К нему даже речь не возвращается. Что-то мычит, так иногда выдавливает из себя какое-то слово, без которого шага не ступить.

Неплохо чувствовал себя и сам новоиспеченный внук Андрей. Такого теплого, искреннего и даже родительского отношения к себе он не ощущал и в детстве. Хотя и самого детства у него почти не было. Какое детство без матери? Поэтому он старался отвечать на тепло этих незнакомых людей преданностью и любезностью. Как-то старый, не достав сигарет в магазине, купил на рынке самосад и несколько экземпляров районки «Новая жизнь». Отто знал с десяток русских слов еще в отряде, а за это время обогатил свой лексикон украинскими словами, и с помощью хозяина стал читать газетку. Старый Скоробагатько радовался что у парня прорезается какая-то память и произношение. А потом, показывая ему справку из ратуши, начал растолковывать, что он теперь не русский и ничей – беспамятный, поскольку свою фамилию он вспомнить не может, теперь он украинец, их внук – Скоробагатько, один из потомков Запорожских казаков. Для чего это дед ему так детально расписывает? Хотя бы для того, что вот в районке написано, что по приказу фюрера создается целая армия из украинских «козаков». Служба очень привлекательная. Молодой казак имеет право в любой оккупированной Германией стране выбрать для себя коня и заказывать доспехи за государственные средства. Вся его семья будет обеспечена государством на льготных условиях фронтовика.

Очень сообразительный внук слушал, только никаких эмоций, никакой реакции на такое сообщение не проявлял. Это была своеобразная проверка его политического наклона. Бабе старик не сознавался, но и не хотел выкормить у себя «птенца кукушки», что твою доброту мог бы применить против тебя и твоего сына – офицера. Но никаких признаков такого направления у парня не выявлено. А то, что он не красноармеец, старик давно заметил и имел ввиду.

А квартирант или подброшенный внук, по документам Андрей Скоробагатько со своим дедом косил бурьян и камыш, как все далекие или близкие соседи, заготавливал на зиму топливо для плиты. Копал огород и с улыбкой осматривал старую ножную ступу, что хозяин достал из полузаваленного разным хламом хлева. А когда старик стал показывать это приспособление в работе, «внук» рассмеялся и решил сам попробовать. Поднявшись, стал ногами на верхнюю подвижную часть ступы, и не сразу изловчился поднять один ее край, чтобы потом стукнуть другим по зерну в металлической чаше, где и происходит священнодейство превращения кукурузы в крупу или муку. Со временем он освоил эту примитивную хитрость и освободил изношенные ноги стариков от работы. А когда внук обратил внимание на швейную машину «Зингер», а потом на косу с маркой «Золинген» и даже прошептал это слово как-то вдумчиво и с легким вздохом, старик заподозрил в нем человека с тех краев. Если он действительно немец, то во-первых, почему он был в форме красноармейца? И он не пришел к ним, а его оставили именно красноармейцы? Правда, те что его оставили, были в обмотках, а он в кирзачах. А если это немец, то почему он прячет свою суть при своей же власти? Конечно, он так молодой, что ему хочется жить, а не умирать за что-то или за кого-то. И в этом случае, он одинаково наш.

Старик приказал жене не расспрашивать этого внука чей он и откуда. Время придет, сам расскажет. И баба согласилась потому, что взгляд у него добрый, характер уступчивый, и вообще лучшего внука ей и не надо. И старики стали относиться к нему по китайской присказке: если ты возвратил человека к жизни, то ты теперь в ответе за него перед Богом.

Как-то ночью, выходя до ветру, старик задержался в сенях возле внука, названного даже в документах, Андреем, чтобы послушать, как он дышит. А он не только дышит, но еще и старается разговаривать, а слова и в самом деле немецкие. Старик был не так давно в плену в первую мировую и усвоил несколько немецких слов и выражений. Это открытие не сняло ни одного вопроса, только подтвердило догадку. Не следует менять устоявшийся в семье покой жизни и тревожить жену, пусть все идет как есть, до чего-то оно да и придет.

Ветряные мельницы в свое время коллективизация уничтожила, а вальцовка в райцентре не работала. Старик смастерил ручную мельницу из плоских каменьев, которые лежали вместо ступенек под порогом. Со двора омертвелой МТС принес ось и несколько шестеренок от веялки. Прихватил и ручку для вращения. Андрей был у него за подручного. Дед и здесь отметил его немецкую хватку. Если сам делал все почти «на глазок», то Андрей за ним все проверял под линейку и школьный транспортир.

Один раз, Андрей поднял веко сундука и взял оттуда первую книжку, которая попала под руку. Это был старенький букварь, по которому учился еще сын этих людей. Прочитал слово «ма-ма» и замер. Потом оставил книгу и долго сидел глядя, как говорится, в самого себя. Этот сундук стал библиотекой для Отто-Андрея… Баба с удовлетворением учила его читать по-украински и по-русски, а он оказался удивительным первоклассником… Такие откровения, как «мы не рабы, рабы не мы,…» он читал, как родные строки и хохотал с детским удовлетворением. Он понял, что и здесь политику прививали человеку с молоком матери, хотя самого молока тот ребенок может и не видел. А как он храбро произносил слова красного пионера из учебника по немецкому языку: «Их бин айн юнгер пионир, ун унзере фане ист рот…»

– Ты немец? – спросил как-то старый тихо, по-домашнему, переступив порог его комнатушки.

– Да вы же давно это поняли, – улыбнулся Отто. – Конечно. А такое, – показал книжку, – я тоже изучал в своей школе. Наверно нас учили по одной программе. Политика. Да, я немец, только другой породы… Я не хочу служить тем, кто отобрал у меня родных и самого погнал убивать людей и подставлять себя ни за что ни про что под пули. Я хочу жить… Если можно у вас и с вами, – а сам взял тетрадь и, увидев таблицу умножения на обороте обложки, заулыбался. – И это одинаковое, что у вас и что у нас… И вообще. вы же теперь мне родные.

– Арифметика на всех языках арифметика. У тебя сколько классов? Шесть или пять?

– У меня на ваши классы – семь. Я хочу служить Германии, только не этим бандитам.

– Тогда ты молодец, если не врешь, конечно, – подвел итог старый. – А если так, то сиди у нас, не рыпайся никуда. Учи наш язык, поскольку ты наш внук, а мы твои, как по-вашему гросфатер и гросмуттер?

Пошли дожди, и крестьянам выпала возможность отдохнуть от бесконечных полевых, огородных, дворовых и всяческих других забот. В этих краях зерновые сжечь на корню активисты не успели, хлеб косили лобогрейками, свозили в одно место, скирдовали и молотили комбайном на стационаре. Людям разрешено было собирать колоски, поскольку зерна из колхоза не будет. Отто ходил с сумкой через плечо со стариком и собирал среди высокой стерни колоски пшеницы черноуски. Дед ругал немецкие лобогрейки и ехидно хвалил советские:

– С вашими машинами от голода умрешь. Отрегулировали, сукины дети, до упора! Ни тебе зернышка на земле ни колосочка… Все им, а что же нам осталось? Нет, наши комбайны больше для людей, а ваши для государства…

На праздник «Спаса» в селе возле ратуши выступал староста, собрав школьных учителей, которые остались.

– На носу новый учебный год, вы готовы, дамы и господа?

– Какой новый год? Какой учебный? Вокруг война, мужчин нет, работать некому, а учить тем более.

– Все сказали? А теперь слушайте мой совет. Воевать – это дело солдата, пахать – обязанность крестьянина, а ваше дело учить детей, а не прятаться за бытовые беспорядки. Пусть каменья летят с неба, вас это не касается. Дважды два, как было – четыре при той власти, так и остается при этой.

4. «Пи эр квадрат…»

В школу записали Скоробагатьки своего внука, а дома они сами были ему учителями. Баба размышляла так:

– Хотя он и немец и, может быть, даже бывший фашист.

– Как это бывший? – пришел в изумление муж.

– Ну не бывший. А если был солдатом, то кто же он еще? Был фашистом, а контузия выбила из него всю эту дурь и он теперь как шелковый. Вот так бы всех фашистов переконтузило, и вышли бы из них нормальные люди, которые не посягают на чужое… – размышляла баба в отсутствие Андрея- Отто. А с ним по-душам вела другую беседу, – Ну. какой же ты украинец, если не можешь хорошо сказать: борщ, вареныки, сало или па-ляныця. И еще, украинцем станешь лишь тогда, как только скажешь правильно, по-нашему: рябеньке телятко.

– Ра… – начал было Андрей, и баба закричала, замахала руками.

– Ой, ни!.. Какое тебе «ра», ты прямо как москаль якийсь. Запам» ятай, никакой москаль не скажет рябеньке. Обов» язково у него будет ра… бенке.

Старик переводил ему книгу для чтения и другие учебники, а когда подошли к физике и электротехнике, там учитель ощутил, что национальное уже ни при чем, оно заметно стало уступать место техническому – интернациональному: законам и цифрам. Дед махнул рукой, поскольку здесь уже больше цифр и разных чужих знаков, чем букв и объяснений.

Дома Отто-Андрей имел наслаждение отводить душу заявлениями:

– Гитлер капут, Сталин – капут и… «распрягайте хлопцы, кони!»

Старому было приятно такое слышать. Слушал и кивал: настоящий украинец получается.

А вот в школе он разговаривал будто с галушкой во роту. По-украински еще не мог произносить некоторые слова, а немецкий калечил специально и продуманно. А иногда делал недопустимые промахи и сводил на нет свои достижения.

Как-то немка Ирма Францевна, зная, что он уже курит вне школы, попросила его чиркнуть спичкой и дать ей прикурить сигарету. Сама же так долго шлепала нижней губой, прикуривая, что спичка сгорела в пальцах ученика. Парень засычал, затряс рукой, повторяя одно лишь слово «жарко»! Он привел в удивление и даже рассмешил кое-кого из присутствующих учительниц.

Ох, эти языковые оттенки, обязательно выведут на чистую воду всякое незнание, всякую фальшь и недоделку. Как не изучай чужой язык, как не старайся припрятать свой недостаток, обязательно он покажет себя, проявит истину, да еще в самое неподходящее время и при не самом подходящем окружении. Или акцент, или непонимание чужого слова, или что-то непрошеное, но привычное и даже родное выскочит изо рта и рассекретит всю твою суть, и даже биографию.

В школе учителя, а точнее – учительницы привыкли к тому, что этот ученик с жестким, неопределенного цвета чубом, что не поддается гребешку, разговаривает так, будто рожает слова. А неправильные ударения и концовки слов уже даже не вызвали улыбок. Это внук старых Скоробагатьков, после контузии. Его отец где-то там, за фронтом, а может быть уже и за Волгой. Некоторые из молоденьких учительниц посматривали на Андрея не только как на ученика, школьника. Оно и понятно, мужчин можно сказать, не стало, они заняты своим любимым делом – войной, а на безрыбье, говорят люди, и рак – рыба.

Уважали Скоробагатька за то, что имел стройную фигуру и ходил ровной и четкой походкой, не сутулясь и не качаясь со стороны в сторону, как местные ребята. Возле доски больше пишет, чем говорит. Дружит с физикой и математикой, а вот с немецким у него нелады. Ирма Францевна как-то высказалась:

– Ты, Скоробагатько, язык знаешь и даже лексика у тебя пошире программной, но произношение с еврейским акцентом. А это, между прочим, не украшает язык и даже наводит на нехорошие подозрения. Нет, фактура твоего лица и внешность – безупречны.

На геометрии он, как говорится, зазнался и погорел, написал на доске формулу круга, которую они еще не проходили. Как-то физик хвалил Скоробагатько за большой интерес к его предмету, а немка, слушая его, подумала, что и немецкий он знает лучше, чем это кажется на первый взгляд, и она ему тоже ставит зергут, но все это наталкивает на мысль: какой-то неполноценный украинец этот Скоробагатько. Хотя контузия меняет человека и каждого по-разному.

– И еще. Контузия, справки от врачей и дед с бабкой у него местные, только сам он как-то не вписывается в эту семью, рассуждала Ирма на перерыве в учительской.

– И ничего странного, он же родился в России. – повела плечом молодая учительница русского языка. – Может вы заподозрите в нем немецкого шпиона в оккупации? – веселила присутствующих учительница и сама первой смеялась.

– И все же, что не говорите, а этот Скоробагатько – парень непростой и даже загадочный.,– бубнила немка, делая пометку в блокноте.

Вот из этого блокнота и началось подозрение, которое неотступной тенью потянулось за ним через всю жизнь. Оно преследовало его всегда и везде, проявляясь периодически в некоторых ситуациях, как правило, не кстати, и мешало ему жить.

Он очень трепетно и почтительно относился к своим одноклассникам и особенно одноклассницам. Его к ним манило и вместе с тем настораживало, как все в этой жизни, еще неизведанное. Да и обращение местной девушки его приводило в удивление и, можно сказать, даже умиляло. Девушки посматривали на него с явной симпатией, а сами от природы скромные, диковатые и неуверенные в себе. И приятно наивные, как дети. Прекрасно и то, что они себя не дорисовывают. Обычно, среди них была и такая, что влекла к себе лицом, или фигурой и осанкой: не подходите близко, я тигренок, а не киска! Хотя никто к ней подходить близко и не собирался. Это – Тамара Кучеренко. Сама среднего роста, внешне вроде бы и не яркая, но все на ней, как на фарфоровой кукле чуточку полноватое и округлое. Шелковая блузка в мелкий горошек налита ее полными, узенькими и слегка покатыми плечиками. Мужские плечи у женщин ему не нравились. А здесь все не в полный рост, на том месте фигурки, где скрытая талия, висит лакированный черный пояс как необязательный. Все у нее точно, в меру, подогнанное до микрона, все приятное, привлекательное и не без гонора: цену себе знаем. Вот только цена эта завышена, и потому повисла в воздухе, никто ее не дает. Покупатели одни еще зеленые, другие старые, а настоящие на поединке со смертью.

Именно по этой причине девушки с грустью в глазах посматривают на Андрея и завидуют Тамаре Кучеренко, поскольку (шила в мешке не утаишь), он остановил свой выбор на ней. Ровесницы теперь лишь вспоминают своих ровесников и ребят постарше, которые еще вчера, вместе выходили из школы и растекались по своим улицам и домам. Правда, к домам они не спешили. Наверно, потому, что молодые.

Андрей, чтобы не обижать своим невниманием других одноклассниц и не вызывать их зависти, выходил вместе со всеми, и только на развилке двух улиц прощался, догонял Тамару и пристраивался так, будто она ему давно это разрешила. По-сути так оно и было. Она сама с улицы поворачивала в узкий переулочек, где не было домов, только с двух сторон невысоким сводом нависали густые кусты бузины и шиповника. Сюда постороннему взгляду сложно проникнуть.

Стояли возле воды под густой древней вербой, переговариваясь о чем-то, лишь бы не молчать и наслаждались близостью друг к другу. Однажды вдруг Тамара порывисто крутнулась и, притронувшись кончиками пальцев к его подбородку, спросила без сочувствия и даже, как ему сдалось, задиристо:

– Ты в самом деле такой?

– Какой «такой»? – улыбнулся Андрей.

– Не знаю какой. И целоваться не умеешь?

– Ну… – промычал Андрей, смелости не хватило сознаться.

Тамара поднялась на цыпочки, потянулась устами к его лицу. Покачнулась, но… упасть не успела, ее подхватили руки, которые надеялись именно на это. Они прикипели ладонями к ее лопаткам намертво. Целовала она умело и долго, с наслаждением. Он так погрузился в это состояние, что без привычки забыл дышать и едва не потерял сознание. Она, наверно, ощутив это, оторвалась от его губ и молвила с явной гордостью:

– Да, я встречалась с Иваном Махно.

– Это он научил тебя целоваться?

– Конечно.

– Только целоваться?

Обиделась, вырвалась из объятий и бросилась в сад. Он побежал следом, догнал, схватил, обнял и стал шептать в ухо свои извинения. В теле проснулись какие-то неизвестные силы, которых не ощущал раньше. Он пил ее тугие обольстительные губы и дышал благоуханием ранних цветов, которое исходило от ее плеч, подбородка и шеи. Пил первую, можно сказать «молочную» любовь и радовался, что стал взрослым, остался живым в боях, снисходительная судьба пристроила его у прекрасных добрых людей и наградила вот такой райской любовью.

Добираясь домой на далекий Керчик, обдумывал свое завтра и свое близкое будущее. Что могло препятствовать, нарушить эту идиллию жизни? Казалось, что в мире нет такой силы, но она была – война. Ради этих мгновений следует жить на свете и страшно в таком возрасте умирать. Но природа к человеку, да и глупые люди сами к себе безжалостны, хотя… тот, кто посылает тебя на смерть, убежден в личной безопасности… А судьба, как та хозяйка в собственном дворе: если начинает подкармливать петуха или даже закармливать, значит скоро петуху в борщ… Именно в такие минуты надлежит ждать опасности. Почему? Да потому, что и охотник любит лишать жизни дикого утенка именно на взлете, когда обреченному открывается все небо, как бесконечное пространство для жизни… Охотнику так приятно видеть, как утенок, вздрогнув, на какой-то миг, останавливается, свисает мертвая головка и весь он мокрой тряпкой падает в камыш. Была жизнь и беспредельные надежды, и нет их…

Мозг человека имеет один недостаток – он не умеет не работать, не мыслить. Вот почему иногда приходится его загружать пустопорожними и совсем никому ненужными мыслями. Иногда Андрею вспоминаются слова цыганки, о какой-то там смерти или не смерти. Иногда в груди копошится червь укора совести, что ровесники в горниле войны, а ты здесь загораешь и плавишься от любви. Но почему это ему должно быть совестно? Сам Гебельс советовал химеру-совесть выбросить на помойку, а во-вторых, разве люди рождаются для войны? Для того, чтобы их лишали жизни или калечили? Я – «военнобязанный?» Кто меня обязал и за что? Фатерлянд? Разве я у нее брал что-то взаймы? До семнадцати моих лет она даже ничего не знала о моем существовании.

Рассматривая себя в зеркале, размышлял: уже можно побриться, а можно и не бриться, этот бесцветный пушок почти незаметный. Правда, бритость придает мужества. Мысли о бритье приходили ему всегда, как только старик начинал наводить на бруске и на ремне бритву «Золинген», свою память первой мировой войны. А в настоящее время в Германии уже бреются бритвами классом выше, безопасными. Здесь же еще так называемыми «опасными». Немцу Фогелю придется приспосабливаться к своей продукции вчерашнего дня. В чужом государстве, у незнакомых людей, что пригрели тебя и сделали фиктивные документы. И за это надо благодарить судьбу, разве было бы лучше погибнуть в кювете в первый день нападения на это государство или прозябать в окопах под Москвой, в ожидании смерти от какого-то страшного оружия, что люди перешептываясь, называют – «Катюша». Нет, ты не разведчик, не шпион, ты счастливчик и баловень судьбы. Значит, не ленись играть отведенную роль и учись бриться бритвой вчерашнего дня. Если умно будешь избирать дальнейший путь в этой жизни, она тебя может вывести в люди.

Проходило время, война уже прекратила свое продвижение на восток где-то под Сталинградом и, постояв какое-то время, пошла на попятный, на свои вчерашние позиции. И уже неизвестно на чьей улице будет праздник. Хотя, какой там праздник? По какой причине? А причина одна: конец, или смерть войны. Праздник похорон всемирной беды. А разве на похоронах бывает радостно и весело? Какой же это праздник, если у людей улыбки жалкие, слова грустные, а взгляды печальные… Да и когда это будет если будет?

Еще в своем движении на восток, война растягивалась во времени и размерах. Война не колготки, безразмерной быть не может. Приблизилась критическая граница или равновесие сил. А здесь еще выступил за родные края, как главный резерв восточного командования, патриот, опытный и справедливый судья – Крещенский мороз. Чтобы наглядно и не предубежденно показать преимущество одной стороны, накрыл звонким холодом все поле войны и проявил слабые места обеих армий. Монгольские полушубки и сибирские валенки выстояли, а кургузые румынские, итальянские и венгерские демисезонные шинелишки и ботинки на резиновом ходу оказались неспособными удержать тепло в телах гостей, завоевателей. И все вышло по логике жизни: пришли сюда с целью оторвать себе какой-то шмат слона, поваленного хищным фашистским орлом, и потеряли все, вместе с орлом. Стальными перьями которого будет устелен путь от Волги, по всей Европе до самого Атлантического океана.

Отто Фогель привык к приятной атмосфере, привык к собственной роли и вел ее, как говорится, без суфлера. К красивому привыкать легко, отвыкать сложнее. Он знал, что именно и это время настанет, внутренне готовился к нему. А пока что учился, крутил ручку мельницы, топил плиту бурьяном и камышом и ловил рыбу с лодки летом и через прорубь зимой. Хотя зима здесь надолго не задерживалась а, как говорится, проходила транзитом.

Как-то школу посетил немецкий офицер, который прикатил из района мотоциклом с водителем и охраной, хотя это был скорее эскорт, а не охрана, поскольку в этом крае не было никаких слухов о партизанах. Он попросил Ирму Францевну остаться в учительской, а других выйти. Разложил на столе несколько фотографий молодых солдат в форме и спросил, не видела ли она кого-то из них в этих краях? Немка без раздумий и колебаний ткнула пальцем в одну из них и сказала так уверенно и надежно, что для сомнений не осталось места. Назвала фамилию, имя и отчество.

– Отто Фогель! – поправил ее офицер. – Вы не ошибаетесь?

– Конечно, нет.

– Почему, конечно?

– Потому, что я это давно заметила. Правда, он мне казался замаскированным евреем.

– Ничего подобного. Спокойно. Все остается, как есть до особого распо-ряжения. Только не спускать с него глаз… Спасибо, – он пожал немке руку. – А этих не встречали? – указал на фото, которые остались. Получив отрицательный ответ, вышел и покатил к дому-ратуше.

С этого момента Ирма Францевна постоянно здоровалась с Андреем Скоробагатько подчеркнуто и любезно, чем настораживала его и принуждала задумываться. Если раньше он чувствовал себя уверенно, как настоящий внук этих стариков, то теперь, при встрече с немкой, он не мог спокойно слышать ее фальшиво-иронический голос приветствия, будто намек на что-то лишь им двум известное.

Где-то далеко гремела война, а в этом глубоком тылу тихое напряжение. Новая власть действовала по законам военного времени: арестовывала кого-то, другого отвозила куда-то, а молодиц и девушек вызывала к ратуше и приказывала на такой-то час быть готовыми к отправлению в Германию. Это собрать сидор продовольствия и взять с собой все необходимое. От ратуши отправлялись подводы с мешками-сидорами, а группы женщин отправлялись за подводами, как за покойниками.

Не обошел лихой час и Тамару Кучеренко. Ее провожала мать. Андрей стоял в стороне, думая о том, что точно так недавно Тамара провожала своего парня Ивана, а теперь провожают ее. Его – на восток, а ее на запад. Прямо, как в песне: «дан приказ ему на запад, ей в другую сторону…» Только сегодня можешь двигаться в любую сторону, одинаково попадешь на войну. А здесь властвует немецкая бережливость и прагматизм: на восток идут эшелоны с техникой и вооружением, а на запад – живая женская сила, которая будет вырабатывать на заводах Круппа орудия убийства своих же ребят, мужей или родителей.

Не стало в селе Тамары Кучеренко, и оно теперь казалось Андрею пустым и непривлекательным. Школа тоже для него опустела. И не только отсутствием Тамары, но и ее подруг, которым выпала аналогичная судьба. Осталось для Андрея только домашнее тепло этой небольшой, почти родной семьи.

Война и Гитлер – основные враги Отто Фогеля. Они лишили жизни его отца, не идеологически, а физически угробили его. Сталин у Отто такой болевой ненависти не вызвал хотя бы потому, что воевал с Гитлером, с врагом казненного отца. Не подозревал, что корень зла у них один, не было бы Сталина, не смог бы так быстро прийти к власти Гитлер. Они связаны между собой как ходики с гирями. Гири без часов – простой чугун, а часы без гирь – мертвы.

Приближалась третья зима всемирного пожара. Фронт отступал на запад проторенными путями. Не обошел стороной и село Троицкое, где старые Скоробагатьки с приближением фронта, а значит и своих, ломали головы, как уберечь внука, к которому они привыкли, как к родному. Уберегли от фашистов, а теперь, дай Бог уберечь от освободителей. Дед старательно замаскировал комнату между сенями и стеной сарая и сурово приказал собаке Мурому, как только почует патрулей, подавать голос. Наши, конечно, с собаками искать пригодных для мобилизации не станут, это немцы придумали для себя право сновать по дворам, будто бы в поисках партизан и выносить из погребов картофель и соленье – добавку к своему солдатскому рациону.

Но в скором времени появились и солдаты с красными звездами на картузах и шапках. Это уже не те несчастные, которые отступали, а совсем другая публика: упитанные, неразговорчивые и деловые. Ни в какие контакты с гражданскими не вступали. Находили мужчину и уводили, не обращая внимания ни на какие справки об отсрочке, инвалидности и даже на «белые билеты». Люди стали грамотными, не только документы, деньги рисуют такие, что настоящие в сравнении с этими выглядят фальшивыми. Всю эту живую некондицию, выловленную в селе, приспосабливают в обозы, по хозяйству и как обслугу по местным госпиталям.

Во двор Скоробагатьков вошли двое, как домой, не обращая внимания не только на людей, но и на Мурого, что наблюдал за всем этим из будки. А чего вылезать, гости чувствуют себя так уверенно, что никакое «гав» их не остановит. Вошли в сени, один из них, отворив замаскированную белым дверь каморки с квартирантом, подал команду так привычно, что старики, собравшиеся защищать парня, остались с открытыми ртами.

– Пад-йом! – скомандовал тот, что влетел первым. – Военнообязанный Скоробагатько Андрей, выходи строиться на сошу! – у них в части не было своего двора и они выбегали строиться на улицу, на шоссейную дорогу.

– Три минут на сборы! – добавил второй.

– Ты не торопись, – вмешался дед, – Какие же вы горячие и быстрые. Ты уже знаешь, как его фамилия и зовут как. Только вот не знаешь, что парень контужен. Вот почитай, если грамотный, – хозяин подал патрулю справки из военного госпиталя. – Он же белобилетчик.

– Дед Єрмило, вы не очень выступайте, а то мы и вас мобилизуем вместо внука. В порядке исключения. Справки подоставали за сало? А у нас своя комиссия, проверим. Да, это парашют, – пояснил патруль, заметив, что старый щурит глаза, рассматривая значок парашютиста на его груди, – в десантники запишем, если не вас, так вашего внука. У нас в роте некомплект. А здесь такие гренадеры отсиживаются. Внука мы забираем, а вас – до особого… Можете принести ему сидор в школу. Хотя морить голодом его никто не будет, мы его берем на довольствие.

Пошли патрули, повели внука, и стало в доме пусто, грустно и неинтересно. Дед сидел на лавке, положив на колени свои тяжелые кисти рук с бугристыми венами, а баба тенью бродила по светлице, не находя себе места. Не хотела сознаваться деду, что этого «подкидыша» не родного ей, жальче чем Андрея, родного, который побыл у них полтора или два с половиной дня и исчез, как призрак. А к этому Андрею они за такое продолжительное время привыкли в самом деле, как к родному.

– Все, кончай вздыхать, готовь что-то в сумку, и я пойду в центр, передам, чтобы по-людски. Когда там они поставят на то довольство, а есть сейчас надо, – подытожил происшедшее старик, поднимаясь.

Немного таких, как Андрей наловили патрули в Троицком. В этом небольшом гурте были и одноклассники Андрея. Новобранцев привели в помещение школы, а старый Скоробагатько собрал все справки, где его внук записан, как Скоробагатько и последнюю взял уже в сельсовете у секретаря с печатью не со свастикой, а снова с колосьями, чтобы ни у кого не возникало сомнений, что он и есть тот, что здесь написано. Взял и справку из школы за полные восемь классов. Ведь без таких бумажек в современном обществе ты никто. Правда, пока старый собирал эти документы, внука вместе с другими военнообязанными отправили в райцентр.

В Военкомате заинтересовались не столько больничными документами, сколько справкой со школы. Восемь классов в то военное время – это едва не академик. Военкомат пропустил парня через свою комиссию и аннулировал все справки оккупационной власти. Ни к чему не могла придраться и мандатная комиссия – политический рентген. Все в норме. Отец – офицер, где-то в Красной армии.

– Ты же берегись там, слушай командиров и не лезь на рожон. Не знаю кто твои родители, только ты по всем статьям наш. Это главное. А это тебе на курево, – достал из внутреннего кармана пиджака в трубку скрученные темно-вишневые тридцатки, которые не сжег и сохранял не в госбанке, а в банке из-под помидор, и которые снова вступали в силу. Из рушничка, развернув, достал бритву «Золинген» в черном стареньком футляре. Но здесь внук запротестовал:

– А как же вы? Не надо, я себе куплю. Какие-то деньги платить же будут.

– Бэры, бэры, а мне уже можно и не бриться совсем. А если возникнет потребность, у меня есть наследство от отца, бритва из косы. Наведу и будет не хуже твоего золингена, хотя коса тоже была немецкая.

– Никого родных у меня, только вы мне роднее родных, мертвых и живых моих родичей. Если бы вы знали, как я вам благодарен и признателен! Вы давно уже знаете, кто я и откуда. Расскажите и бабе Палажке, пусть и она знает.

– Она давно уже в курсе. – подмигнул старик. – Только ты не забывай нас. Да Восток от нас очень далеко, может ты будешь ближе. Пиши нам, баба будет скучать… хоть трикутничек, – обнял старик Андрея, а во дворе военкомата уже проходила перекличка новобранцев.

5. Школа сержантского состава связи

Язык наций или отдельного человека – это политика или только средство общения? Скорее всего и политика. И для одного человека и для наций в целом. Особенно если государство – империя, где вооруженные силы состоят из многих национальностей. Руководить такой массой вооруженных людей без единого языка не только сложно, но и опасно. А изучать язык – для человека – дополнительная нагрузка на голову, когда у него тех нагрузок и без этой под завязку. Солдату из Украины непросто выучить сопредельный язык с общими словами, которые имеют разное, а временами и противоположное содержание. Мало того, язык, как и люди, отличаются не только содержанием и звучанием, но и менталитетом. Для Андрея русский язык близкий по лаконичности и точности выражения, он очень удобен для подачи команд. В этом он даже сходен с немецким. Они оба холодноваты, но с богатым набором казенной лексики. Еще русский имеет массу разнообразных непечатных слов и выражений. В эмоциональных разборках и стычках. На рынках военного времени. в споре кавказцы, цыгане или даже евреи, которые общаются в спокойном состоянии на родном языке, ощутив недостаток и бледность своей воинственно-бранной лексики, незаметно даже для себя, мгновенно переходят на русскую, где для таких случаев безграничный арсенал бронебойных слов и выражений – как говорится, раздайсь плечо, размахнись коса!.. Здесь и просто колючие слова, и обидные, донимающие до печенки, и целые невероятные конструкции многоэтажного мата, чем наверное не может похвалиться ни один язык мира. Известно, что самым бранным или даже брутальным словом одного иностранного языка, есть «зад» или «задница», а у другой «доннер веттер, швайн и шайзе…» Убогость мысли, никакого творчества, никакого полета фантазии.

Так немец Отто Фогель оказался в рядах элитарных десантных войск наступающей Красной армии в образе украинца Андрея Скоробагатька, как сказано в документах, с дефектом языка после контузии. Не сложный украинский язык, который в этой армии такой же не обязателен, как и немецкий. Обстоятельства зажимают тебя в своих тисках и принуждают изучать третий язык – русский.

Уже с первых попыток он понял. что и в этом языке много общего с немецким, даже больше чем с украинским, хоть в украинском даже есть общие слова, такие как «фарба», «дах», «юный»… Русским тоже очень удобно подавать команды и писать лозунги и призывы. Здесь что не слово, то выстрел, а небольшое сочетание – взрыв. А когда таких слов масса, то получается очередь крупнокалиберного пулемета, а то и «Катюши».

Прошел Скоробагатько чистилище стрижек и санобработок – все это ему давно знакомо. Получил новенькое с иголочки солдатское хаки и кирзачи, поскольку мода на обмотки не выдержала конкуренции с кирзой и отошла в прошлое. Привык и к портянкам, так как первые навычки он получил еще в своей спецшколе, приспосабливая такие же сапоги, когда наряжался красноармейцем.

«Все для фронта, все для победы!» – с первых дней войны страна жила под этим лозунгом. Сейчас наступающая армия и особенно спецвойска, которыми считались и десантные, обеспечивались всем новым в первую очередь. Андрей уже был в наступающей, но и та не отличалась от этой металлическими обручами дисциплины и организованности. Холодной жестокостью по отношению не только к противнику, но и к себе, если этого требовали обстоятельства. Приводило в удивление Андрея то, что в этих красных войсках у старшины было чуть ли не больше прав чем у самого командира роты… Отсюда и голос у старшины грозный, взрывной, гаубичный. Только со временем Андрей понял, что в Красной армии старшина – символ дисциплины и порядка.

В карантине, где новички должны были освоиться и пройти курс начинающего бойца, старшина был фигурой что запоминается. Невысокого роста, ноги кавалерийские – бубликом, голова великоватая, на вырост, плечи узковаты, нос валеночком и на щеке родинка – волчья ягода. Он пьянел от власти, он наслаждался армейским положением, тем, что может своим голосом, рыком повернуть головы сотен молодых людей к себе или от себя., подавив в каждом из них собственное «я». Может сотню людей бросить в пыль, грязь или снег и поднять так же просто. После грозного рыка он может человеческим голосом сказать:

– Вольно-о! Можно ослабить одну ногу.

– А две, можно?

– Упадешь, балда, а команды «ложись» не было. Курс молодого бойца – это очень короткое время, за которое вам необходимо научиться быть солдатом: убивать, окапываться и уклоняться от смерти. От этой науки зависит ваша жизнь. Все навыки мы вдолбим в ваши стриженные головы, а дальше, как говорится, действовать придется на свое усмотрение и с учетом рельефа местности.

В длинном бараке, может, вчерашней конюшне, выстроились ряды старых двухъярусных кроватей с досками вместо сеток и с матрацами и подушками, набитыми соломой.

Писари за столиками скрипели перьями, делая безликих пацанов из беспаспортных сел, полноценными гражданами, устанавливая точные личные данные и, главное, социальное положение. Именно здесь Отто Фогеля писарь узаконил украинцем, колхозником, с восьмиклассным образованием, призванным в Красную армию из села Троицкое в 1944 году. По всем параметрам «годен к строевой службе в десантных войсках».

– Восемь классов? – удивленно спросил писарь, проверяя документы.

– Так точно, – ответил четко новобранец Скоробагатько.

– Украинец?

– Так точно.

– А как будет по-украински «борщ»?

– Так и будет – борщ. По праздникам с курицей… – добавил Скоробагатько. – Имеем и сало.

– Не забудь! – предупредил сурово. – В школе учился как надо?

– Не очень, но по физике и геометрии… имел прозвище «Пи эр – квадрат…»

– Товарищ старшина! – закричал писарь. – Есть такой!..Грамотный, ужас, Восемь классов, знает «Пи эр – квадрат»!.. – получив кивок старшины, писарь интимно сообщил:– Будешь редактором газеты… не областной, конечно. Он той, что на стене.

Это был первый шаг в карьере Отто Фогеля, что получил на новой земле и при новой фамилии. Счастливая путевка в туманную жизнь военного времени. О чем-то приблизительно таком он и мечтал, только бы не в Красной армии, хотя и не в фашистской. Но идет война, она выбирает. Здесь только подготовка, тыл. Своей судьбой он был даже более, чем удовлетворен.

После ужина и свободного времени – прогулка по улицам незнакомого города и отбой. Старшина, зная натуру этих гражданских скворцов, которые не привыкли засыпать по команде, ходил между рядами кроватей, хриплым голосом гипнотезера приказывая:

– Спать, спа- ать, спа-ать!..

– А если не спится? – осторожный голос остряка за спиной.

– Закрой глаза и затули рот.

– Не закрываются, – и тихое хихиканье.

– Смолой залью! – голос старшины и взрыв смеха.

А утром огромный плац вздрагивает от энергичных ударов сотен резиновых подошв по гудрону. Новенькие отрабатывают строевой шаг, привыкают двигаться по команде. Ходят, бегают, падают и ползают по-пластунски. А интеллигент Скоробгатько сидит за столом возле окна и рисует на ватмане заголовок стенгазеты «Новобранец». Он в прекрасном расположении духа, все делает старательно, продуманно и аккуратно. Идет война, Европа под снарядами и бомбами, а он здесь живой, хотя и контуженный. Может намерение смерти забрать его не повторится, ведь цыганка говорила лишь об одной попытке смерти.

Время военное, все в государстве делается спешно, по стахановскому методу. Курс молодого бойца прошли за три недели вместо двух месяцев по плану. И вот в расположении карантина появились какие-то чужие офицеры в погонах разных родов войск. Один в черных, а два были в голубых и с кокардами на фуражках.

Выстроили батальон новобранцев и перед ним появился начальник штаба со списками в руках. Строй замер даже без команды «смирно», ведь каждый в этом строю знал, что решается его дальнейшая судьба на узловом перекрестке службы. Можно предположить все, кроме моря и неба, куда берут спецнаборами. Андрей понимал, куда бы его не зачислили, все одно в рядовой состав. Если в элитные войска, то значит в прислугу аэродрома, как говорят, самолетам хвосты заносить. В море – морская пехота. Но поговаривали, что будут брать в десантные войска.

Так углубился в раздумья, что даже встрепенулся, когда была повторно произнесена его новая фамилия. Ведь на эту фамилию в большом составе людей он еще не откликался. Машинально, сделав три строевых шага вперед, не успел повернуться на сто восемьдесят, как рука начштаба указала ему на майора в голубых погонах, возле которого еще никого из новобранцев не было. Это настораживало, так как что-то подобное с ним уже было там в сороковом. Тогда он попал в спецшколу. Может, и здесь что-то на то похожее? У майора на груди парашютный значок с подвеской и эмблема на рукаве кителя. Майор был штабником и носил погоны голубые – на выбор. В частях и солдаты и офицеры ходили в погонах своего рода войск. Он отбирал новичков с образованием не ниже шести классов. Только таких было очень мало. Поэтому Андрей Скоробагатько попал в школу сержантского состава радиосвязи без конкурса. Ничего лучшего в его положении он получить не мог. Он это прекрасно понимал и благодарил Бога и собственную пока что благородную судьбу.

Временами в нем, в Андрее Скоробагатько просыпался Отто Фогель. Еще в карантине его мучил вопрос, сможет ли он стрелять в своих, если немедленно их бросят на фронт? Ответа не находил, но теперь было ясно, что шесть месяцев, (до окончания школы) ему стрелять не придется, а потом он станет командиром экипажа переносной радиостанции или войдет в экипаж солидной фургонной, и его оружием будет ключ морзе. В атаку ходит пехота… И вообще, по возможности надо подольше оставаться там, где не стреляют. Это спокойнее и для тела и для морального состояния. Иногда мысли заводили его в предвиденное будущее, которое не обещало ничего красивого для его фатерлянд. Успокаивал себя только тем, что немцы все будут списывать на фюрера, хотя многие из них были целиком согласны с его планами войны. Да и сами планы навеяны фюреру не Господом Богом, а сильным народом, который затаил в себе реваншизм после поражения в первой мировой. А реванш – это та же вендетта, только государственного масштаба. А вендетта, говорил отец – это самоуничтожение. Именно это ожидает Германию, такую страну и такой организованный и высокоцивилизований народ. Нет, это не вызывает у него ни радости, ни злорадства, только боль и сочувствие. Страшно вообразить себе в своей оккупированной столице полчища вооруженных людей, оскорбленных фашизмом и рассерженных до крайности бандитизмом мирового масштаба.

Штаб дивизии, десантный полк пехоты, артдивизион, все обслуживающие подразделения и школа сержантского состава радиосвязи находились в небольшом, хотя и областном, украинском городке, в котором к тому времени еще не было ни трамвая, ни троллейбуса. Один завод с большими металлическими буквами на воротах «Красная звезда», два театра: русский и украинский и еще пединститут.

Город построен по указу дочери Петра Первого Елизаветы для дислокации военных соединений. Красивые двухэтажные военные казармы, плацы. спортивные площади, склады и пакгаузы, хозяйственные здания и несколько полуподвальных тиров. Забыли только о жилье для офицеров. Все они снимали квартиры или комнаты в домах жителей города, в основном за центром, где они были дешевле.

Андрей Скоробагатько и здесь, в школе сержантского состава, был на глазах у начальства: отличные оценки по всем дисциплинам, сам не жлоб какой-то, хотя и не весельчак. Всегда чистый, подтянутый и стройный. Если для кого-то из церковников забавой для рук служили чотки, биль-боке или еще какие-то там пустячки подобного плана, то в руках у Скоробагатько почти всегда был ключ морзе. Он даже бесил уравновешенных и неуравновешенных своим выстукиванием, за что его прозвали дятлом. И здесь в школе, он почти всегда был уволен и от строевой муштры и от поездки на картофель в село. Он оформлял стенгазету, писал протоколы собрания и даже помогал начфину готовить бухгалтерские отчеты. Его уважали офицеры и недолюбливали, а если точнее, то завидовали ему курсанты.

Никто из окружения не понимал, почему Скоробагатька бесила громоздкая радиоаппаратура и телефонные коммутаторы в школе и в штабе дивизии. А когда он увидел новый полевой коммутатор на сто блинкеров, и услышал, что за него автору дали Сталинскую премию, едва не закричал и не провалил всю свою конспирацию, поскольку это была копия немецкого коммутатора, который стоял там, в его спешколе и не считался открытием. А если в этом государстве автору дали высшую премию имени Сталина, то наверное только за умение не ошибиться, сдирая копию с трофейного. И сразу вспомнил то, что немецкий фюрер тоже не без греха такого плана. Отец рассказывал своим друзьям (может, даже тем, которые его и выдали гестаповцам), что Гитлер содрал у Сталина систему государственного устройства, только оборвал ее перед самой коллективизицией, увидев ее страшные результаты.

Кроме одной опасности существования под чужим именем, у Андрея Скоробагатько была еще одна, в его аллергии на несправедливость, алогичность и ограниченность человеческой натуры, особенно если она в униформе цвета хаки.

Это случилось на пути в столовую. Крутолобых сержантов нигде и никогда не уважали, с досадой терпели, а иногда становилось не под силу. Роту вел сержант Яскевич. Невысого роста, болезненный, с голосом дистрофика. Лицо какое-то такое, которое не все потеряло от своей основы происхождения – обезьяны. На левом фланге строя в задней шеренге кто-то бубнил.

– Разговоры в строю! – как можно строже выкрикнул сежант, но голос сорвался и последний слог он пропищал. Ясно, что такую возможность посмеяться пропустить нельзя, и сотня глоток взорвалась смехом. А когда смех затих, сержант повторил команду с досадой. И нашла коса на камень. Яскевич скомандовал:– Рота, стой!..Шагом марш! Стой! Шагом марш, стой! Шагом марш! Стой… – задергал он курсантов, забывая, что это же люди, при том, завтрашние такие же как он, сержанты. Разве тебе такая власть дана для личного самодурства?

Скоробагатько шел в передней шеренге правофланговым, не остановился на последней команде «стой», а так и топал дальше один в том же ритме. Сержант бросился вдогонку, выкрикивая: стой!

– Была команда стой! Я тебе приказываю – стой! – схватил было под локоть нарушителя, но его рука резко отлетела вверх, и курсант прошипел раздраженно:

– Да пошел ты!.. Шайзе…

Сержант остановился ошарашенный не только грубостью курсанта, а и особенно тем словом, что услышал. Он смотрел вслед Скоробагатько, пока тот не исчез в двери солдатской столовой. Яскевич возвратился к строю и услышал смешки и какие-то реплики в свой адрес.

– Ничего, – пообещал он, – Смеется тот, кто смеется последним!

– Задним, – подсказали ему курсанты.

Сержант пожаловался начальству, заместителю комбата по строевой капитану Шварцу. Этот эмоциональный еврей, с антрацитово-чорним перманентом на голове, настроенный всегда на анекдоты, шпильки и вообще на юмор. По приказу командира выстроил на плацу не только школу, но и весь батальон, ведь невыполнение приказа в военное время – это самое страшное «ЧП». Перед строем стояли все командиры батальона, сержант Яскевич и виновник или причина этой процедуры Андрей Скоробагатько. Шварц стал уточнять диалог сержанта:

– Как он залаялся? – спрашивал с расчетом на что-то веселое.

– Ну, не по-нашому. Гайзе или шойзе, – мямлил сержант.

– Нет, это два совсем разных слова не только по смыслу и звучанию, но и по интонации, – говорил Шварц, посматривая на комбата, который отвернулся, чтобы не взорваться смехом.

И все-таки курсанты ощущали, что доброе отношение офицеров к Скоробагатько не спасет его от трибунала, а то и штрафбата. Полная катушка от командира части – десять суток «строгача» – это минимум и то, если повезет.

Яскевич щурил на солнце свои небольшие глаза. Майор Мулько, фронтовик с гордым шрамом на челе, читал приказ:

– … за оскорбление личности командира…

– Ой, такой личности, – послышался тихий голос с левого фланга строя, и сразу взрыв смеха прокатился на противоположный фланг. Офицеры, кто как мог, стали прятать свои лица. Кто-то наклонил голову, тот отвернулся, чтобы спрятаться и удержаться от смеха, который сводил бы на нет всю суровость, этого показательного мероприятия. А «личность» была действительно пухловатая, с маленькими глазками и рыжей паутиной волосков по щекам и подбородку.

И все-таки курсант Скоробагатько при явном сочувствии и комбата, и Шварца, получил минимальный максимум, так сказать – десять суток «строгача» с горячим питанием через день. Комбат посоветовал Шварцу сделать вид, что Скоробагатько на губе, но отрывать его от занятий нельзя.

– Ничего страшного, – заверил Шварц. – Этот не отстанет.

– Но ты же не посадил своего земляка из Одессы?

– Таких как тот, сажать грех.

– Потому, что он из Одессы?

– Нет, – товарищ майор. – Потому, что он, извините, просто тупенький. Как говорится, Одесса не гарантирует… Такой посидит три дня и отстанет на десять, отстанет так что догонять будет уже в полку рядовым пехоты. А тут иной коленкор.

– Как же так, из Одессы и туповатый? Непривычно как-то? – щурил хитрый глаз майор.

– А для меня, товарищ майор, тем более, обидно, – не возразил капитан. Именно этим послушанием, которое ставило комбата в тупик, он всегда добивался своего. Майор длительное время к нему приноравливался. Говорит он серьезно или выкаблучивается? Его не сразу поймешь: «теряется разница, когда он поет, а когда дразнится».

И все-таки в этой школе никого на такой срок на губу еще не отправляли – идет война, и командиры нужны сегодня, а не через десять или еще больше суток. Война требует обученных специалистов сейчас. А в школе таких, как Скоробагатько не наберется и десятка, а то всего три-четыре, в наилучшем случае, с пятью классами. За отпущенное войной время они даже не успеют усвоить новые слова и термины из электротехники и радиотехники. А как же тогда наказывать нарушителей дисциплины?

В Красной армии ни рукоприкладство по отношению к солдату или подчиненному, ни даже обидные слова недопустимы. И никто из офицеров или сержантов в этом запрете не переступит закон – это штрафбат. Однако, если нарушитель уже хорошо насолил командирам, его можно посадить на ночь в камеру к злостным нарушителям. Всего на сутки – это в рамках устава, там он получит свое по полной программе. Только «губа» не тюряга, там даже если нарушают устав, так лишь в рамках, на которые политотдел закрывает глаза. Здесь уже не потасовка, и не рукоприкладство командиров. Ему присудят какое-то количество гвардейских ложек по тому месту, где спина теряет свое благородное название или столько же резинок от запасного парашюта по ягодицам и возвратится он в свою часть хотя и с досадой в глубине души, но жаловаться на командиров не станет.

Старшина школы Никитин с сопроводительной в руке повел Скоробагатька через весь плац к одноэтажному дому гарнизонной гауптвахты. И все солдаты и курсанты на плаце знают кого и куда повели. Знал и Скоробагатько, куда его ведут и зачем, и радовался, что не штрафбат.

Передавая нарушителя дежурному по губе, старшина шепнул, что на сутки для профилактики. Тот, выйдя из-за стола, стал позвякивать связкой ключей. Он повел Андрея узким полуосвещенным коридорчиком на две ступени ниже пола основного помещения. Возле третьей двери остановился, прислушался к разноголосому шуму, к басовитому смеху мужчин. Как только ключ заскрипел в замке, шум прекратился. Дверь еще не отворилась, а уже прозвучала команда «встать». В большой камере компания гвардейцев без поясов-ремней на гимнастерках стояла по стойке «смирно!» Количеством значительная, где-то около взвода.

Гауптвахта – это маленькая тюрьма. Отто- Андрей давно заметил, что все казенные учреждения имеют свой специфический запах или смрад. Парикмахерская на всю улицу выдает благоухание каких-то духов или одеколонов, вокзал военного времени плотно набит настоянным смрадом портянок и старой одежды, дешевая харчевня сообщает о себе чем-то кислым, а гауптвахта или камера предварительного задержания имеет вонь настоящей тюрьмы.

Бросив присутствующим короткое «привет», Андрей прошел на середину комнаты, будто бы для ознакомления. Он, наслышанный о порядках на губе, готовился к ним. Думалось, если там будет два-три человека, можно будет продемонстрировать пару приемов науки, полученной еще в спецотряде. Но тут взвод. Остается только не показать своего настоящего напряженного состояния. Тихо пошел вдоль свободной стены, будто бы его не люди в этой камере интересуют, а стены, окно, обстановка. Стал присматриваться к множеству автографов, оставленных предшественниками, которые пошли на фронт и, может быть, там отпустили свои души в небо, оставив тела, раздавленные металлом танковых гнусениц, в окопах. Жаль только, что дома, на своей губе Отто не побывал, интересно было бы сравнить. Здесь на стене имена, фамилии, даты и так сказать, народное творчество сурового времени войны.

 
«Гопса смыком, это буду я!
Ганс и Рибентроп – мои друзья!.».
 

Наверное так отмечали свою мобилизацию в армию зеки. Немцы такое писали бы на своем языке. А это написано красивым почерком и с завитушками: