Kitobni o'qish: «Ночная княгиня. Избранная мистика»

Ночная княгиня

Княгиня вышла в полночь, когда все уже собрались. Подали шоколад и засахаренные фрукты. За окнами подвывала ненастная осенняя ночь, а в доме на Миллионной всё только начиналось.

Ей только что исполнилось 37, однако никто из присутствующих не дал бы ей такой возраст; живые и яркие черты лица никак не могли принадлежать женщине старше двадцати трёх! Шикарные черные волосы блестели в свете огней, глаза были юны и задорны, а матовая кожа нежна и чиста, как у юной девушки. Возможно, это искусственное ночное освещение скрывало мелкие недостатки, свойственные её возрасту и продлевало её затянувшуюся младость. Но в свете вокруг её персоны ходили весьма противоречивые слухи, связанные с её «вечной молодостью», большей частью невероятные.

Пушкину шёл 19-й год, он только что вышел из Лицея, мгновенно вкусил все запретные плоды долгожданной свободы, и слово «возраст» для него ничего не значило. Сумасбродная красавица, сплошь и рядом нарушавшая светские правила и привыкшая открыто говорить всё, что думает, полностью завладела его воображением. Это, впрочем, не мешало ему волочиться за другими дамами и предаваться утехам с доступными красотками. Сумасшедший темперамент не давал покоя, а кружок друзей-гусар, с которыми он сошелся ещё в Царском Селе, всячески подогревал его тягу к плотской любви. Юного поэта то и дело видели входящим в тайную квартиру Нащокина, которая, по слухам, держалась хозяином специально для развлечения друзей. Они могли приезжать туда когда и с кем угодно.

Да уж, кто-кто, а юный Пушкин умел прожигать жизнь! Вино, смазливые красотки, весёлые пирушки с друзьями — во всём этом он участвовал охотно и с живостью, написав как-то:

«До капли наслажденье пей,

Живи беспечен, равнодушен!

Мгновенью жизни будь послушен,

Будь молод в юности твоей».

Горячность юности плескала через край. Пушкин успевал не только кутить и предаваться разврату, но и писать остроумные эпиграммы, которые, словно острые клинки, жалили тех, на кого были направлены, вызывая у просвещённой и жаждущей перемен публики восторг и одобрение.

Впрочем, всё это нисколько не препятствовало его еженощным появлениям в особняке княгини Голицыной. Княгиня была магнитом, который притягивал не столько плоть, сколько ум и душу. Её хотелось слушать, хотелось видеть в её глазах восхищение, восторг, интерес, хотелось дышать с ней одним воздухом.

В доме Голицыной собирались по-настоящему интересные, глубокие люди, говорившие не столько о культуре и поэзии, сколько о политике, конституции и либеральных идеях. Пушкин, словно губка, впитывал всё это вольнодумие, выдавая на утро очередной памфлет или эпиграмму, которые тут же становились известны всему Петербургу.

Он посвятил княгине несколько пылких стихотворений, одно из которых — «Краев чужих неопытный любитель» — было встречено ею с особенной благосклонностью. Однако, как он ни пытался обратить её внимание в чувственную сторону, всё, чего он добился, это позволение целовать её обнаженную руку при встрече.

Для Пушкина это было не просто мало — это было чертовски ничтожно! Он чувствовал себя смертельно влюблённым и изливал томящий сердце жар в стихах и развратных вылазках в квартиру Нащокина. Всё это помогало мало. Душа просила взаимности, а её не было. Так ему казалось…

Однажды зимней ночью он как обычно был у княгини и пожирал её глазами, стоя у фортепьяно. Гости рассуждали о возможностях либерализации российского общества, кто-то лениво музицировал; потрескивали свечи в канделябрах и дрова в камине. Слуги разносили бокалы с вином и коньяком; по зале уже распространялся запах ужина, который обычно подавали в два часа ночи. Княгиня казалась слегка взволнованной, её черные глаза сверкали, отражая отблески свечей. Она пристально смотрела на влюбленного юношу, и во взгляде её читалась какая-то необычайная чувственность. В воздухе искрило как перед грозой. У Пушкина зашлось сердце. Ему вдруг подумалось, что сегодняшняя ночь будет особенной.

— Друзья! — воскликнул он неожиданно сам для себя. — Позвольте мне прочесть стихотворение, которое я посвятил прекрасной хозяйке этого дома и вдохновительнице наших приятных вечеров!

Гости оживленно загудели. По удачному совпадению в этом момент слуги внесли в залу подносы с аперитивом, и кто-то тут же предложил тост за прекрасную и «вечно юную» княгиню.

С фужером в поднятой руке и вдохновением в голосе Пушкин прочёл своё посвящение, особенно выделив последние строки:

«С кем можно быть не хладным, не пустым?

Отечество почти я ненавидел —

Но я вчера Голицыну увидел!

И примирён с отечеством моим».

Гости восторженно зааплодировали — стихотворение невероятным образом отражало настроения сложившегося вокруг княгини кружка. Гостиную наполнил звон фужеров; княгиня смотрела на юного поэта ласково и страстно, как будто видела его впервые.

Этот взгляд невозможно было истолковать иначе. Окрылённый, он едва вытерпел ещё два часа в компании с неспешащими расходиться гостями.

В четыре утра они остались одни, и он упал к её ногам.

***

На улицу Пушкин вышел, когда рассвело — а рассвет в январе не скорый. Утро выдалось солнечным, ясным, и возможно, строчки про мороз и солнце, которые он положил в стихи много лет спустя, пришли ему на ум именно на скрипучей от снега Миллионной…

***

…Днём графиня Врасская, полячка, жившая у княгини Голицыной в компаньонках, придя к ней в спальню с традиционной чашкой чая, застала её плачущей.

— Что случилось, душенька Евдокия Ивановна? — встревожено спросила Врасская, припав к постели княгини.

— Ах, милочка, что я натворила… — с душевной мукой воскликнула Голицына и отвернулась. — Пропала моя молодость! Быть предназначенному… Ты ведь знаешь, что предсказания Мари Ленорман всегда сбываются!..

Врасская знала. О даре Ленорман судачила вся Европа. Говорили, что гадалка, предсказавшая смерть Марату и Робеспьеру, а также разгром и ссылку Бонапарту, никогда не ошибалась. Княгине она предсказала смерть глубокой ночью, и с тех пор Голицина взяла за правило вести ночные приёмы, отсыпаясь днём. Но о чем она говорила сейчас, Врасская не понимала.

— О каком предсказании ты говоришь, душечка? — испуганно спросила полячка.

— Ты ведь знаешь, что я была у Ленорман. После нашего с ней разговора ночь вызывает у меня ужас. Я так боюсь остаться одна и уснуть! Потому и гостей по ночам принимаю — и это мне ничуть не в тягость. Но было и ещё одно предсказание…

Княгиня села в постели и посмотрела на полячку с невыразимой печалью. После ночи любви она выглядела потрясающе свежо.

Тяжело вздохнув, она открыла изумлённой Врасской тайну, о которой не говорила никому.

— Ленорман сказала, что я сохраню свою красоту и младость до тех пор… пока не поддамся искушению провести ночь с юношей в два раза моложе меня. Дословно она сказала «jésus inspiratrice», и я подумала почему-то, что речь идёт о каком-то семинаристе, юном церковном служителе. Эти её слова совершенно вылетели у меня из головы. И только сегодня утром я поняла, что её загадочная фраза означала «юноша-поэт». Поэт!.. Понимаешь?! Всё кончено, отцвели мои дни… — графиня в изнеможении откинулась на подушки и глухо зарыдала.

Она пережила Пушкина на целых 13 лет. Но уже через семь лет после описываемых событий современники отзывались о ней не иначе, как о «страшно безобразной старухе». Прорицательница Ленорман никогда не ошибалась.

Другой берег

— Видишь вон ту парочку? — она, наконец, оторвала от меня взгляд и метнула его куда-то в сторону.

Я проследил направление и увидел невдалеке парня и девушку, бодро шагающих в сторону моста. У парня в руке был зонт-трость, девушка в светлом платье размахивала белой дамской сумочкой с длинным ремешком. Они держались за руки и весело болтали, не замечая надвигающийся на них сзади черной грозовой тучи.

— Им остались считанные минуты жизни, — продолжила она, повернувшись ко мне.

Я хмыкнул.

— Что за ерунду ты несёшь?

— Это не ерунда. Я просто вижу, как из них выходит жизнь. Через несколько минут будет вспышка, и их души уйдут.

Я посмотрел на неё внимательней. Невысокая и хрупкая, в длинном темном платье, на вид совсем юная. Темные глаза казались чёрными в сумраке надвигающейся грозы. Короткое темно-каштановое каре обрамляло лицо словно шапочка пловца — тонкие волосы лежали ровно, волосок к волоску, как будто ветра не было вовсе.

Я прислушался — ветер и вправду утих; настало какое-то звенящее затишье, словно город выключил все звуки. В сердце кольнула тревога. Вдруг подумалось — а что, если она говорит правду? Я снова взглянул на парочку.

Они стояли на пешеходном переходе и ждали зеленого. От моста их отдаляло всего несколько метров. Сейчас они перейдут дорогу, дождавшись, когда поток машин на минуту замрет, и окажутся на мосту.

— Что-то случится на мосту? Авария? Ураган? — я попытался хотя бы что-то узнать.

— Не знаю, — её взгляд потерял резкость. — Я вижу только вспышку и два пустых тела, без души. Я не могу предсказывать смерть заранее, но всегда вижу её за несколько часов или минут.

— Может, остановить их, — я дернулся было в сторону моста, но она схватила меня за рукав.

— Нет! Это бесполезно. Из них утекает жизнь, это видно. Даже если ты их остановишь, это ничего не изменит. Случится что-то другое. Нельзя изменить ход судьбы…

По душе прошел холодок. Захотелось оказаться где-то далеко, вдали от этих цепких рук и глаз.

На переходе заскрипели тормоза, машинам мигнул красный, пешеходам зеленый. Вернулись звуки и ветер, который бесцеремонно разрушил ровную гладь её прически. Мне на руку упало несколько крупных капель, и тревога внутри утихла. «Несет девчонка ерунду, а ты, дурак, и повелся», — подумалось беззаботно.

— Дождь начинается, — сказал я вслух. — Пойдем, спрячемся где-нибудь. Тут рядом остановка. А хочешь, можем в кафе зайти, это ещё ближе. У них всегда вкусный кофе.

— Хорошо, — она согласилась, отпустила рукав и взяла меня под локоть. Пока мы шли в кафе, туча закрыла собой небо, а капли превратились в тонкие струйки, которые ветер по своему усмотрению раскидывал во все стороны. Входя в кафе, я ещё раз оглянулся на мост — парочка уже была на нём; парень раскрыл большой черный зонт, прикрывая себя и спутницу от небесной воды. Две тонкие фигурки — темная мужская и светлая женская — быстро удалялись, видимо надеясь успеть на другой берег до того, как хлынет настоящий ливень.

Мы сели на барные стулья и заказали две чашки экспрессо. Когда зашумела кофе-машина, на улице сверкнула яркая вспышка. Молния. «Молния!» — мелькнула в голове догадка, но додумывать не хотелось.

Забыв обо всем, я смотрел в сторону моста. Шум кофе машины, потоки льющейся по стеклу воды, её холодная рука, лежащая рядом с моей — все это делало картину в окне какой-то ненастоящей, киношной. Раздался долгий и пугающий звук грома, и молния сверкнула снова. На этот раз я четко увидел её костлявую кисть, которая длинным перстом ткнула совсем рядом, прямо в середину моста, соединяющего два берега.

Как-то разом всё стихло. Дождь ещё молотил по стеклу и крыше, но уже затихая. На улице стояла влажная мгла, но туча уходила и становилось чуть светлее. Я всмотрелся в сторону моста — парочки не было. Напрягая глаза, я пытался рассмотреть хотя бы что-то, но безуспешно.

И вдруг в самом центре моста остановилось несколько машин.

Сердце снова сжалось. Не может быть!

— Ваш кофе, — резкий голос официанта прозвучал над ухом как иерихонская труба.

Я дернулся и вскочил. Сердце култыхалось, как маятник в старых часах с боем, которые грузовик везет на свалку.

— Я на минуту, — сказал я ей, — Пожалуйста, дождись меня! Выпей кофе, согрейся. Я сейчас вернусь!

Выскочив из душистой кафешки в сентябрьскую морось, я побежал к мосту. За ту минуту, пока я бежал, на нём создалась значительная пробка. Машины тормозили друг за другом и отчаянно сигналили, не понимая, что происходит.

Я понимал.

Несколько человек толпились вокруг темной и светлой человеческих фигур, лежащих на мокром асфальте.

— Я врач, пропустите, — сказал я на автомате и люди расступились.

Парочка, весело болтавшая ещё несколько минут назад, была мертва. Я пощупал у обоих пульс, попытался разглядеть зрачки — всё было без толку. Лица и шеи обоих были разрисованы причудливыми красно-синими прожилками — словно их замершие навсегда артерии проступили на коже. Обгоревший скелет зонта валялся на дороге. Белая сумочка была крепко зажата в мёртвой девичьей руке…

— Я как раз подъезжал, и тут молния кааак сверкнула! И прямо в зонт к нему вся ушла, — с истерическими всхлипами рассказывал какой-то парнишка.

— Они как подпрыгнут оба и как будто вспыхнули прямо!

Дождь почти перестал. Сзади сигналили стоящие в пробке машины, из них выходили люди. На мосту собиралась толпа.

— Скорую кто-нибудь вызвал? — спросил я.

— Я вызвал, — мужчина лет сорока переминался с ноги на ногу.

Это было бессмысленно, но я зачем-то сказал:

— Позвоните ещё раз. Скажите, что машину надо с другого берега отправить — с этой стороны пробка. А вообще разъезжались бы вы, господа…

…В кафе было пусто. На стойке у окна стояли две чашки. Одна с холодным экспрессо, другая — с горкой гущи на дне. Я заглянул внутрь, как будто пытаясь там что-то найти. Чашка была пуста, на дне четко просматривался размазанный кельтский крест.

— С Вас двести рублей, — сказал официант с пронзительным голосом. — А девушка Ваша ушла. Я и не заметил, когда… Странная она у Вас.

Я взглянул в окно. Пробка на мосту потихоньку рассасывалась. В парке напротив моста уже зажглись фонари. В лучах их тусклого света можно было разглядеть удаляющуюся женскую фигурку в длинном платье и с небольшой головкой, как будто обтянутой шапочкой пловца.

Жук

— Смотри, какой красавчик! — Валерка тыкал ей в лицо что-то тёмное и шевелящееся. Едва разлепив глаза от обездвижившей её прямо на пляжном полотенце лёгкой дрёмы, Юлька сфокусировала взгляд и завизжала не своим голосом. Пулей скинув сонное оцепенение, она вскочила на ноги и закричала:

— Убей его! Убей! Какая гадость! Ужас!

В руке у Валерки шевелил лиловыми рогами блестящий жук-носорог. Парень держал его за спину, и жук растерянно перебирал цепкими черными лапками. Валерка чуть придвинул жука к Юльке, пытаясь убедить её в красоте странного насекомого и не понимая, что девушка на грани истерики.

Юлька подняла с песка цветной пляжный тапок и, не переставая вопить, со всего размаха ударила по жуку, выбив его из Валеркиной ладони.

— Ты что?! Больно же! — ойкнул Валерка, потирая ушибленную руку. Такой разъяренной свою девушку он ещё не видел. Загорающие на песке у Петропавловской крепости зеваки с любопытством поглядывали в их сторону.

— Ты просто не понимаешь, — захлебываясь в истерике скороговоркой кричала Юля, срываясь на визг.– Я ненавижу жуков! Они мерзкие, отвратительные. Фу! Как можно быть таким дебилом?! Не подходи, ты держал его! Ещё и в лицо совал. Дурак!

Она психанула и ушла, бросив: «Не ходи за мной». Это была их первая крупная ссора с момента приезда в Питер. Потом он страшно корил себя за то, что не пошёл тихонько за ней следом. Но тогда, глядя, как развевается на балтийском ветерке подол её белого сарафана, лишь раздраженно подумал: «Ничего, пусть перебесится. Подумаешь, жук…»

Вечером на канале Грибоедова случилась трагедия.

Какой-то лихой аквабайкер, желая покрасоваться перед публикой, нарезал круги, проносясь всё ближе и ближе к кафешке, расположенной на понтонной площадке у самой воды. Каждый раз отдыхающих обдавало сотней сверкающих в закатном солнце брызг. Грозные мужские окрики и девичий визг лишь раззадоривали лихого наездника. Когда он в очередной раз направил свой аквабайк в сторону кафешки, тот вдруг перестал слушаться и, сбросив седока, вылетел на сушу, врезавшись в один из столиков! В тот самый, за которым одиноко сидела Юля.

Как в замедленной киносъемке она увидела летящую прямо на неё пластиковую махину и сразу поняла, что это летит её Смерть. «Господи! Я так хочу жить! Жить! Жиииить!» –успела подумать Юля до того, как её мысли заглушил хруст костей и грохот разносимых мотоциклом столов и стульев…

…Когда она открыла глаза, вокруг была густая зелёная трава, с прямыми как у осоки стебельками. «Густая как ковёр», — подумала Юлька и подняла взгляд. Над ней плыли пушистые оладьи облаков, поджаренные до золотистой корочки пекарем-Солнцем. «Как же хорошо жить!» — подумала Юлька и собралась встать. Но тут кто-то схватил её сзади огромной сильной рукой и поднял в воздух.

— Смотри, что я нашел! — прокричал мужской голос. — Правда, симпатяжка?

Юлька увидела, как к ней приближается огромное женское лицо. Лицо смотрело с ужасом. Большой, с дверной проём, рот медленно открылся, и из него раздался оглушающий вой:

— Где ты взял этого мерзкого жука?! Немедленно убери его от меня! Убей его! Убей! Убей!..

Как гадалка нагадала

Дело было в советские времена. Пошли две подружки к гадалке одной. Женщина обладала не только талантом предсказывать события, но и определенной силой. К ней тайно даже кое кто из партийной верхушки ездил, чтобы «дела шли». Одна девушка, назовем её Света, давно уже сохла по одному парню безответно, вторая — Вика — за компанию пошла, ради любопытства.

Дождались они своей очереди и вошли обе в комнату, где гадалка принимала. Только глянула она на них, махнула рукой Вике — выйди, мол, по очереди буду гадать. А Свете сказала: «Вижу, на сердце жар и тоска у тебя. Сильно любишь его?» Девушка аж подпрыгнула — настолько в точку были эти слова. Только и выдохнула: «Люблю!» Гадалка и глазом не моргнула, раскинула карты и смотрит, то на них, то на Свету. «Подружке твоей он по судьбе предназначен. Которая пришла с тобой. Ты для него как вчерашний день — и не видит и не слышит он тебя».

Девушке кровь в лицо ударила. Неужели подружка её предала? Ведьма поняла её настроение. «Она и сама еще об этом не знает, не наводи напраслину. Просто вижу, что быть им вместе, скоро».

Затряслись губы у Светы, слезы полились. И сказала она, как будто против своей воли: «А можно ли… можно ли сделать так, чтобы он меня полюбил? Ну… Приворожить что ли?»

Гадалка помолчала. Закурила сигарету. Не любила она такие дела. Но потом ещё несколько карт из колоды выкинула на стол, посмотрела на них и говорит: «На всё пойдешь ради него? Не пожалеешь? Ну, девка, смотри сама, твоя жизнь… В доме у тебя есть только одна дорогая вещь. Принесешь её завтра — сделаю, что надо. И фотографию дружка захвати».

Вышла девушка в слезах, на подружку глаз поднять не смогла. Та вошла к гадалке. «Ну, чего спросить хочешь?» — сощурила та глаза. «Да я особо ничего. Интересно, как жизнь сложится. Выйду ли я замуж? Будут ли дети у меня?» — Вика покраснела.

Гадалка вдруг засмеялась. Потом достала из пачки сигарету и сказала: «Гадать не буду, так скажу. Если доживешь до новогодней ночи — всё у тебя наладится, хоть и не скоро. А теперь уходи». Крайне удивленная Вика вышла из комнаты; подруги уже не было.

Всё это было странно. Вика шла по улице и прокручивала в голове зловещие слова гадалки. На улице был май, всё цвело и пело, и услышанное казалось глупой шуткой. Она села в автобус, к ней подошел кондуктор. Перерыв все карманы в поисках мелочи, Вика с ужасом поняла, что у неё с собой совсем нет денег. Кондуктор уже начал на повышенных тонах требовать, чтобы её высадили, как вдруг какой-то парень вызвался заплатить за неё.

Домой они шли вместе, он проводил её до подъезда и ещё с полчаса они болтали обо всём и ни о чём. Вике казалось, что она знает Валеру с детства. Веселый, юморной, уверенный в себе. Он понравился ей сразу, сразив на повал благородством, проявленным в автобусе — хоть и копеечным.

На следующий день они пошли в кино. В темноте кинозала Валера взял Вику за руку и сердце у неё затикало на повышенных скоростях. Он снова проводил её до дома и пообещал завтра встретить из техникума. Но сколько Вика не крутила головой — его долговязую фигуру в джинсокой курточке она так и не увидела.

А через месяц Валера женился на Свете. Вику на свадьбу не позвали — после визита к гадалке Света оборвала с ней дружбу. О свадьбе бывшей подруги Вика узнала от соседки, которая показала ей фотографии. Когда-то Вика и Света жили в одном дворе, поэтому общих знакомых было много. Увидев свадебные фото, Вика чуть не закричала. «Он ведь мой! Мой! Как же так? Почему?!»

А соседка всё рассказывала. Про то, как столы ломились на свадьбе, какие подарки молодым надарили, какая Светка счастливая была, как танцевали молодые… «Только жених больно суровый. За весь вечер так и не улыбнулся ни разу», добавила она как бы между прочим и Вика удивилась. Весельчак Валерка — и ни разу? Да он ли это?

Впрочем, это было неважно. Всё было неважно. Вика потеряла вкус к жизни. Вечером не помнила, ела или нет. Стала плохо учиться, чуть не вылетела из техникума. На лето поехала со стройотрядом в далекий Бишкек и неожиданно сама для себя вышла замуж за киргиза. Свадьбу сыграли скромную, Вика перевелась в местное училище и домой не вернулась. А в новогоднюю ночь юный муж приревновал её к кому-то из гостей и несколько раз пырнул кухонным ножом… На суде он плакал, просил прощения, но дали ему на всю катушку.

Вика выжила. На родину она вернулась только в 2010 году, когда в Бишкеке начались волнения. Потихоньку обустроилась в старой родительской квартире, нашла работу. Одна из соседок, зашедшая навестить Вику, рассказала ей о страшной судьбе Светланы.

«Жили они с мужем как кошка с собакой. Светка ревновала его страшно. А он всё по командировкам мотался, лишь бы от скандалов её подальше. Но не разводился, терпел ради детей. Деньги все в дом, дочка их как кукла всегда одета была. А как ей исполнилось 3 года, беда случилась, заболела она сильно. Повез Валерка дочку в Москву, там и на работу устроился, чтобы лечение оплачивать. Света к ним несколько раз ездила, потом не выдержала, загуляла. Не каждая с больным ребенком на руказ в Мадонну то превращается… У Светки не вышло. Попивать стала. С мужиками разными на машинах дорогих разъезжать. Приехал как-то Валерка, стыдил её, звал в Москву насовсем. А она возьми да и брякни ему: «я тебя за брошку с бриллиантом купила, ты никто, ты вещь. А ненужные вещи выбрасывают». Каково такое мужику слушать? Плюнул да уехал.

А Светка через полгода в бандитскую разборку попала с очередным хахалем. Девяностые эти, будь они неладны. В ресторане дело было. Прикрылся бандюган её телом, за её счет и спасся. А Светку с десятью пулями в теле похоронили…»

Не дыша, слушала Вика эту странную историю. «А что же Валера?» встрепенулась она, когда соседка замолчала. «Валерка то? А что он? В Москве так и живет, дочь выросла, институт уже поди закончила».

Вика вздохнула. Два дня и вся жизнь. Когда тебе сорок, воспоминания юности кажутся нереальными, как будто приснившимися…

Но сны иногда сбываются, даже самые невероятные. Как-то после работы Вика зашла в магазин за продуктами. Расплачиваясь на кассе она вдруг поняла, что ей не хватает денег. «Давайте отложим вот это и вот это», сказала она кассирше, краснея. «А давайте не будем», — вдруг сказал над ухом чей-то веселый мужской голос. Вика подняла глаза.

Высокий мужчина с седыми висками смотрел на неё сверху вниз. «Ну, что, Вика, вижу ты так и продолжаешь жить не по средствам» — сказал он ей с улыбкой.

«Валера?!» — выдохнула она. Он кивнул. «Так не бывает», — сказала она глазами. «Бывает», — моргнул он.

А вслух сказал: «Как же я долго тебя искал, Вика»…

Клава Струкова

Экскурсия, наконец, поднялась на верхнюю колоннаду, открытую для посетителей. В круглом проходе вокруг купола лежали две девушки. Женщина, увидевшая их первой, вскрикнула от неожиданности. Следом за ней начали ахать и кричать другие женщины. Вперед пробился серьезный мужчина в шинели и, присев возле девушек, пощупал пульс сначала у одной, потом у второй.

– Что случилось? – к застывшей на выходе из лестничного лабиринта группе присоединился запыхавшийся экскурсовод.

– Там две мертвые девушки, – истерично всхлипнул чей-то женский голос.

– Мёртвые? – обескураженно повторил экскурсовод.

– Они без сознания, – тут же отозвался мужчина в шинели, – не наводите панику. У кого-нибудь есть с собой вода?

***

За окном бушевала сочная ленинградская весна, а они сидели за партами и усердно скрипели перьевыми ручками. Самому младшему ученику было 19, остальные были старше. В конце последнего урока в кабинет вошел вихрастый парень в белой рубашке и о чем-то пошептавшись с преподавателем, вышел к доске.

– Товарищи, – сказал он откашлявшись. – Извините, что прерываю. Но у меня для вас важное объявление. В честь окончания вашего первого года обучения в вечерней школе райком комсомола выделил вашему классу десять билетов на экскурсию «Маятник Фуко». Билеты распределит комсорг! Желаю вам дальнейших успехов в учебе и труде и поздравляю с окончанием первого школьного года!

Класс загудел, кто-то начал хлопать, и все подхватили. Парень из райкома заулыбался, покраснел, махнул всем рукой и вышел.

Вернуться к уроку уже не удалось, завязался спор, кому идти «на маятник Фуко».

– Я так понимаю, билеты только для комсомольцев, верно? – разочарованно спросила Наташа Ларина, томная девица с выдающейся грудью.

– Так у нас комсомольцев человек двадцать, не меньше, а билетов-то всего десять, – подкинул дровишек Андрей Линьков, юркий кареглазый паренек.

– Ну вообще-то надо отправить тех, кто хотя бы понимает, что такое маятник Фуко, – съехидничал Толик Смоленский, – ты то Андрюха, небось и таблицу умножения не знаешь, куда тебе до большой математики!

– А вот и не угадал, – возразила Катенька Душкина, приятная толстушка лет под тридцать. – Кто в математике и так всё знает, тому это ни к чему. А вот отстающих может как раз и заинтересует, глядишь и подтянутся.

Клавка Струкова слушала перепалку молча, печально нахмурив брови. Кому-кому, а ей точно бесплатный билет в Исаакий не светил. И учеба у ее не шла, и выдающих внешних данных как у Катеньки или у Наташи не было. Да и в чем идти в этот музей? Не в старом же теткином плаще с разными пуговицами, зашитом в трех местах. И так эти питерские модницы всё время над ней подтрунивают. А там и вовсе засмеют.

– Товарищи, прекращайте базар, – подал голос Ваня Юшков. – Андрей сегодня на смене, завтра будет в школе, он и решит.

Андрей был комсоргом школы и одним из самых взрослых учеников – ему было уже 36. Он работал по сменам на заводе Кирова и иногда попадал в вечернюю смену, пропуская занятия.

Андрея уважали – он был идейным комсомольцем, участвовал в Гражданской войне и даже был ранен! Молодежь смотрела на него снизу-вверх. Уж если кто и был способен на справедливое решение, то только Андрей Пронин.

Следующий день Клавка провела как обычно, с малярным валиком в руках. Новый дом на Малой Посадской надо было сдать к июлю, и работа кипела. Говорили, в этом доме поселят киношников, но толком никто ничего не знал. Да и Клавку это мало интересовало. Она мечтала выучиться, поступить в институт и стать геологом. Ей казалось, что это страсть как интересно – уезжать на край земли в поисках скрытых в земле сокровищ. Иногда она так задумывалась об горных склонах и подземных рудах, что начинала возюкать валиком по одному и тому же месту.

Пару раз ей даже замечания делали, мол, Струкова, хватит спать на работе. А она и не спала вовсе!

Впрочем, мечтания её на учебе особо не отражались. В школе она числилась в «середнячках», на занятия ходила исправно, хотя, случалось и задремывала на уроке. Но это ведь от усталости, а не от лени.

В общем, «звезд с неба не хватала» и в отличницы не лезла, как, например, Вера Шепелева. Вот уж кто зубрила! Конечно, когда сидишь целый день за швейной машинкой, особо не устаешь. И голова свободна – хочешь, таблицу умножения повторяй, хочешь – исторические даты или кодекс коммуниста. То ли дело она, Клава. За день вёдер с побелкой натаскаешься, да краски надышишься, к вечеру вообще ничего не соображаешь.

С такими невесёлыми мыслями шла Клава в школу, мечтая тихонько подремать у себя на задней парте. «Лишь бы не вызвали отвечать», – думала она про себя. Но вечер пошёл совсем не так, как она планировала.

Не успела она войти в класс, как к ней подскочил Николай Зорин.

– Клавка! Ну ты и везучка! Пойдешь в музей бесплатно в четверг!

– Как это? – удивилась Клава. – Почему я? Ты шутишь что ли, Колька?

– Шучу я по-другому, – подмигнул Николай, – там вон список висит на доске, иди прочитай, если не веришь.

И действительно, к доске был прикноплен тетрадный лист, на котором красивым круглым почерком было выведено десять фамилий. И девятая была «Струкова».

- Ух ты, - Клавка была удивлена, - ну не иначе кто-то похлопотал…

Но всё объяснилось просто.

Комсорг Андрей принял соломоново решение. Он решил раздать бесплатные билеты приезжим, рассудив, что ленинградцы по любому найдут возможность сходить в Исаакий, если еще не были. А те, кто приехал в город революции из других краев, во-первых, сильнее стеснены в средствах, во-вторых, больше заняты бытовыми вопросами. Ну а в-третьих, могут и обратно уехать, если в столицах не заладится.

Вот так Клавке и подфартило, потому что родом она была из Тамбовской губернии. Отец у нее сгинул где-то в гуще революции, мать зашивалась с четырьмя детьми и чуть Клавке исполнилось шестнадцать, отправила ее к двоюродной сестре в Колпино.

Тетке нахлебница тоже была не нужна, и та пристроила Клаву в домработницы к билетерше театра Кирова, бывшей Мариинки. Сначала Клаве нравилось «в людях», по дому она всё делала исправно, с детьми билетершиными подружилась, еду как они любили готовить научилась. У нее даже была своя крошечная комнатушка, где она по вечерам при свете настольной лампы читала замызганную и растрепанную «Капитанскую дочку», еще 1890-го года издания.

На второй год проживания билетерше вдруг стало казаться, что муж уделяет Клавке слишком много внимания. То шоколадку подарит, то перчатки купит. И всё пошло наперекосяк. Стала она на Клавке зло срывать, покрикивать, обзывать по-всякому. А однажды даже мокрым полотенцем ударила!

Терпела Клавка, терпела, пока не познакомилась на улице с ребятами со стройки. Они-то её в бригаду и наманили. Мол, вербуйся на работу в контору, тебе и общагу дадут и профессии научат. И сама себе хозяйкой будешь, а не прислужницей у непонятно кого.

Подумала Клава с пару дней, потом собрала нехитрый узелок и пошла в малярши. Год почти проходила с кистями да валиками, вся краской пропахла, зато хоть приоделась немного. Сапожки купила, сумочку, пару косынок и кофту с платьем. Только плащ теткин всё никак на новый сменить не могла – уж больно дорого красивые плащи в универмаге стоили, а некрасивый она не хотела.

Когда Клава проработала в бригаде год, прораб Иван Петрович, взрослый суровый мужик, надоумил ее записаться в вечернюю школу. Мол, учится тебе, девка, надо, не всю же тебе жизнь скипидаром руки оттирать да краску нюхать. Закончишь семилетку и дальше учиться пойдешь, в люди выбьешься.

Клавка послушалась. Старалась, хоть иногда и жалела. Товарки-то на кроватях с книжками лежали по вечерам, семечки грызли да с кавалерами прогуливались, а она всё за партой да за партой. Тяжело после рабочей смены учиться.

Но в школе ей нравилось. И класс подобрался особо не вредный. И учителя относились с пониманием, жалели рабочий люд. Теперь вот и в музей бесплатно пойдет.

Клава еще раз взглянула на список. Кроме нее там были отличница Верка, пампушка Душкина, Колька Зорин и Ваня Юшков. С остальными ребятами она не особо общалась. На перемене Андрей раздал им билеты и велел не опаздывать. От уроков они в этот день освобождались.

Клава разглядывала билет, когда к ней подсела Вера.

– Хочешь встретимся перед музеем? – предложила она неожиданно дружелюбно.

– Ну можно, – согласилась Клава.

– А что не радостная такая?

Клава засомневалась, говорить или нет. Но всё-таки сказала.

– В музеи-то, наверное, наряжаются все. А у меня плащ старый. Как-то не очень мне в нем идти.

Вера засмеялась.

– Клава, это же пустяки! Хочешь я тебе свой красный платок дам? Накинешь сверху и никто и не заметит твой плащ.

Вечером четверга они встретились на углу Исаакия. Вера принесла платок, как обещала, и красиво обмотала им Клавкины плечи. Девушка просияла! Не такая уж Верка и задавака!

Сама Вера была одета очень изысканно, на ней было легкое зеленое пальто сочного цвета, модные весенние туфли с тупыми носами и полосатый шарфик, придававший её немного игривый вид.

Отовсюду лезла свежая зелень, весна всё сильней вступала в права, но было еще сыро и ветрено, и девушки бегом побежали к центральному входу. Там суровые красноармейцы, на вид не старше Клавы и Веры, проверили у них документы – после убийства Кирова документы проверяли во всех казенных заведениях.

Показав новенькие паспорта и наулыбавшись солдатам, девушки зашли внутрь. Пространство собора поглотило их и сомкнулось. Во всяком случае так им показалось. Внутри было темно, зябко и гулко. В одном из углов что-то неразборчиво бубнил для небольшой группы экскурсовод.

В центре зала парил в воздухе бронзовый шар. На самом деле он был подвешен на очень тонком тросе, который казался невидимым на фоне мозаичных стен. Солнечный свет, проникающий в собор через окна, наполнял пространство тысячей бликов, и было непонятно, чего внутри больше – света или полумрака.

Гид слегка опоздал, поэтому экскурсию провёл скороговоркой. Рассказал о первом соборе, в котором венчался Петр Первый, о французе-архитекторе и, конечно, о маятнике Фуко. Потом несколько групп слились в одну и маятник запустили.

Клава и слушала, и не слушала монотонные речи экскурсовода. Маятник её словно загипнотизировал. Плавные тяжелые движения шара ввели её в странное оцепенение. Ей казалось, что она плывёт, плывёт сквозь время, её ноги отрываются от гранитного пола и она поднимается над этой пестрой ленинградской толпой и улетает куда-то в неведомые края. Голова её закружилась, и она начала заваливаться на стоящую рядом Веру.

– Клав, ты чего? – подхватила её Вера и громко зашептала в ухо, отгоняя обволакивающий морок. – Голова закружилась? Пошли на улицу выйдем.

Девушки пошли к выходу и уже в дверях неожиданно влились в другую группу, которая шла на обзорную площадку. Впереди шел парень в круглых очках, он кивнул охране при входе на лестницу и те пропустили идущих за ним людей. Девушки прошли наверх вместе со всеми.

Ленинградская вена 1939-го года была чудо как хороша. Сквозь мягкие облака проглядывало солнце, освещая город мягким светом, повсюду виднелись островки юной зелени. Трубящие ангелы на фронтонах собора как будто защищали своими крыльями круглую площадку, по которой хаотично разбрелась группа посетителей.

– А вот в той гостинице повесился Есенин! – воскликнул какой-то экзальтированный юноша, показывая пальцем в сторону Англетера.

Клаве снова показалось, что она отрывается от земли, а эта круглая колоннада, по которой она ходит с другими людьми, на самом деле, верхняя палуба какого-то фантастического корабля, плывущего сквозь время.

– Клав, а давай оставим тут где-нибудь свои имена, – вдруг предложила Вера, как будто тоже попавшая в этот странный невидимый поток. Вере казалось, что она частичка чего-то огромного и невидимого и ей ужасно хотелось показать этому огромному, что она существует, что она отдельная единица, которая живёт, дышит, чувствует. Это чувство было невозможно облечь в слова. Только в действие!

– Товарищи, у вас еще 10 минут, в 18:30 я жду вас внизу у автобуса, – объявил парень в круглых очках и скрылся на лестнице, ведущей вниз.

Через несколько минут площадка опустела. Девушки перешли на северо-западную часть колоннады, подальше от входа, и осмотрелись. Внизу застыл на коне медный всадник, размером с игрушечного солдатика, по Неве плыли крошечные лодки, по набережной прогуливались малюсенькие люди.

Вера достала из сумочки пилочку и начала молча царапать на стекле оконного проёма своё имя и дату. Закончив, она передала пилочку Клаве, и та тоже нацарапала: «1939г, 25 V, Клава Струкова». Они стояли спиной к Неве и медному всаднику, и заходящее солнце отражало их контуры в стеклах купола.

Процарапав своё имя Клава вернула пилочку Вере и вдруг ощутила, что всё вокруг стихло. Не слышно было ни звона трамваев, ни городского гула, ни голосов гуляющей толпы. Не чувствовалось даже дуновения ветерка, который до этого пару раз заставлял девушек плотнее обматывать в свои платки. Девушка посмотрела на Неву – ей показалось, что и река, и лодки на ней застыли, а гуляющая вдоль набережной толпа замерла вместе с машинами. Это было странно и пугающе.

Рядом вскрикнула Вера. Повернувшись к ней, Клава увидела, что подруга с ужасом уставилась на стекло, на котором они только что выводили свои имена.

Надпись на стекле смотровой площадки Исаакиевского Собора. Фото.

Клава медленно развернулась и увидела своё отражение. Из мутного оконного стекла, за которым зияла пустота купола, на неё смотрела грузная пожилая женщина в светлом пальто, с растекающимся красным пятном на груди. Рядом с ней отражалась Вера, но не в зеленом пальто, а в снежно белой рубашке, с петлей на шее и с ужасным потемневшим лицом. Отражение качалось из стороны в сторону, как на веревке, в отличии от окаменевшей в страхе Веры.

Тень пожилой женщины в стекле вдруг протянула руку в сторону Клавы, и девушка почувствовала, как от ужаса у неё перехватило дыхание. В глазах потемнело, и она осела на пол.

***

Эти надписи до сих пор сохранились на стекле колоннады Исаакия. К ним сейчас нет подхода, и, наверное, это правильно.

Вера Шепелева погибла во время Великой отечественной войны. Будучи военной связисткой, она часто выходила с разведгруппой вперед для прокладки телефонного кабеля. Однажды их группа попала в плен и Веру вместе с товарищами повесили.

Клава Струкова прожила долгую жизнь. После странного случая в соборе она уехала в Москву и со временем выучилась там в строительном ВУЗе. Работала мастером, бригадиром, снабженцем разных строительных трестов; руководила отделкой многих крупных объектов на советских «комсомольских стройках». Вышла замуж, родила двоих детей и вырастила их хорошими людьми.