Kitobni o'qish: «Иван царевич»

ГЛАВА 1

В тридевятом царстве, далеко за горами, за лесами, за морями, жил царь с царицей. И когда в небе появилась новая луна, царица родила младенца, будущего наследника земли магов. Так могла начинаться эта история, но, к сожалению, я этого не помнил. Да и много чего не знал, но обо всем по порядку.

В этом мире ни одна живая душа, за исключением маменьки, не заметила моего появления на свет. Думал я: ведь как можно не заметить рождение своего ребенка? Только вот куда она потом делась, не знаю. Возможно, сгинула. Сколько помнил себя, всегда моей верной подругой и соратником были улица, свобода и желание не жить — нет, выжить! Именно это и делают дети, живущие на улицах Московии.

Время шло: весна сменила зиму, на ее место приходило лето, потом осень и снова зима. Зиму не любил больше всего — время, когда нечего есть и постоянный холод, что пробирает до костей, завывает, путает в волосах снег и сковывает лохмотья одежды.

Одна отрада была: смотреть с чердака бани на боярскую дочь, куда меня пускала сердобольная кухарка, чтобы не сгинул.

Красавица Дуняша с розовыми щечками выходила гулять во двор со своими няньками. Запала в душу сразу, еще семь зим назад, когда впервые попал на чердак. Несколько раз пытался заговорить на ярмарке, но вот не таких друзей подбирал для нее батюшка. Пока был не ровня. И долгими зимними ночами, лежа в темноте у трубы печи, думал и строил планы, как заполучить Дуняшу в женки. Самым верным вариантом было пойти служить царю в армию — там титул можно было получить и деньги. Ведь боярами так и становились. Только как туда попасть? В старой рубахе, лаптях и залатанных штанах. Без знакомства и протекции. Пока мысли в голову не приходили, оставалось только мечтать.

Проснувшись пораньше, сегодня было рождественское утро. Этого утра я и вся челядь, к которой с недавних пор был приписан, ждали с нетерпением. Ну не утра, конечно, а барских подарков ждали, что хозяйка раздает после прихода из церкви.

— Ванька, где тебя носит? — услышал голос кухарки. — Дрыхнешь еще? Вот я тебя сейчас! — пронзительно пискнула Тося.

— Иду, — крикнул сверху, наверное, опять нагоняй получила от Григория-управляющего, а кроме меня ей больше не на кого было кричать. А мне некуда было идти, поэтому приходилось слушать и терпеть. — Что ты так раскричалась? Встал давно, жду, чтобы под ногами не болтаться.

— Я тебе сейчас дам «не болтаться», — постаралась Тоня отвесить мне затрещину, но я ловко увернулся.

— Тосечка, Гришка не стоит того, чтобы ты по нему так убивалась! Вот совсем. И уж тем более не стоит таскать меня из-за этого за уши, — сказал кухарке и вновь увернулся, когда она чуть не залепила мне очередную затрещину.

— Так ты, значит, платишь за мою доброту? Я к нему со всей душой, от барина прикрываю, он бы давно тебя в деревню сослал, — прошипела она и вновь попыталась влепить затрещину, от которой я вновь увернулся.

— Не может твой барин в деревню меня отправить, вольный я.

— Бумагу покажи?

— Нет бумаги, и нет другой бумаги, где я прописан как крепостной. Ничей я.

— Все чьи-то, а ты ничей, — в очередной раз взвизгнула Тоня и все-таки схватила меня за ухо. — Как пирожки тискать и кашу ложкой хлебать на кухне, так ты чей. А ну, быстро за водой к проруби ступай.

— Со Степаном?

— Нет, с ведрами и коромыслом, некогда Степану. А мне вода нужна, в кадке на дне осталось, и поживее.

— Иду, не серчай, а то цвет лица портится и сморщишься вся, как изюм, — сказал и выскочил за дверь.

— Я тебе сейчас покажу изюм, нашелся тут! — взвизгнула Антонина.

— Тосечка, ты, как всегда, прекрасна, — остановился посреди двора и поклонился кухарке. Захватил у дома ведра и побежал на реку. Мороз щекотал щеки и пробирался сквозь тонкую телогрейку, но я был рад и этому: к сегодняшнему дню у меня слишком много накопилось в памяти дней, когда было значительно хуже. И сейчас благодарил Бога за каждую ночь в тепле, за сытый желудок и возможность жить.

Пробежавшись по пробуждающемуся городу, выбежал к реке. Прорубь за ночь замерзла, и, подышав на руки, взял коромысло и начал ломать лед; топором было, конечно, сподручнее, но его впопыхах забыл прихватить. Кое-как освободил полынью, набрал воды, ведра и, пошатываясь от тяжести, вышел на дорогу. Остановившись, огляделся: вдалеке неслись сани с тройкой лошадей и бубенцами.

— Лучше обождать, — мелькнула мысль в голове. Боярам проще затоптать, чем остановить коней на полном ходу.

Сани пронеслись мимо, подняв сотни снежинок в дружный хоровод. На козлах сидел кучер, а внутри — трое мужчин в праздничных шапках, завернутые в соболиные шубы.

— Вот если бы тоже так, хоть разочек на санях прокатиться, — пролетела мысль в голове. Иногда становилось особенно обидно: почему у кого-то всего вдоволь, а мне не досталось ничего, даже крыши над головой? Ладно. Нужно идти, а то Тося сейчас заругает, что долго меня нет, еще и без обеда останусь.

— Ваня, ну что так долго, опять ворон считал по дороге? — сказала Тося, когда зашел в стряпню.

— Топор забыл, пришлось коромыслом пробивать прорубь.

— Горе ты луковое, замерз?

— Да, есть немного.

— Садись, сбитень отогрела, сейчас покормлю. — У Тоси, как и у любой бабы, была характерная особенность: она быстро загоралась и так же быстро отходила.

— А хозяин уже отбыл на заутреню? — спросил я у Тоси, когда она поставила передо мной кувшин со сбитнем.

— Да. А что это ты так хозяином в последнее время интересуешься? Аль работы мало?

— Нет, работы много. Спасибо. Больше не надо.

— А то я устрою, что головы не поднимешь и мысли дурные испарятся.

— Тось, а тебе разве ни разу не хотелось, чтобы вот как хозяйка — прокатиться в санях, да на тройке, в соболиной шубе?

— Вань, не прибили и розгами не накормили — и то слава богу, какие там тройки? Боярами нужно родиться, чтобы на тройках кататься да в соболиных шубах ходить. Ни по нашу честь.

— Ну согласись, несправедливо: одним всё, другим ничего, — сказал я, жуя корку хлеба.

— Откуда, вот скажи, ты взялся такой непутевый? Выпороть бы, чтобы мысли такие из головы испарились.

— Не надо. Ну ведь, Тось, боярами и купцами как-то становятся?

— Боярина, купца ему подавай, когда он даже грамоты не знает! — возмущенно проговорила Тося, не понимая, что только показала мне путь, как выбраться в люди.

— Учиться нужно, — сказал я вслух.

— Учиться — это не про нас, Вань. Прекращай, доведут тебя такие рассуждения до розг. Вот барин услышит и выпорет, как дать выпорет.

— Не буду. Только скажи, где грамоте обучают?

— Барских детей учитель приходит обучать, а таким, как мы, знать грамоту и не обязательно, — буркнула Тося. — Учиться он надумал… — продолжала говорить Тося, никак не успокаиваясь, направляя всё свое негодование на замес теста, — учиться! И надо было такое придумать, как могут… как могут эти мысли появляться в этой бестолковой голове? Жуть. — На несколько секунд Тоня остановилась и замолчала. — Слышишь?

— Что? Нет. Тихо.

— Слышишь бубенцы барские? Знать, заутреня закончилась. Хозяева возвращаются.

— Как ты это услышала?

— С этой стороны улицы проезжали, скоро будут дома, — сказала Тоня и сложила тесто в большой таз.

— Так может, это другие проезжали? — всё еще недоумевая, как она на слух определила, что это бубенцы именно нашего барина.

— Там было три пары бубенцов, понимаешь? И у них звук другой, их боярин в прошлом году из поездки привез, и звучание отличается от местных. Не обращай внимания, — махнула она рукой и вытерла руки о передник. — Пошли лучше, сейчас барыня подарки будет дарить, — сказала она, потирая ручки.

— А что обычно дарят?

— Обычно — пряник и монетку.

— Деньги, что ли?

— Да, когда медяк, когда серебро. По-всякому бывает, как у барина настроение случится, ну или не знаю, от чего это зависит.

Только мы вышли из терема, как ворота отворились и барские сани въехали во двор. Дворня высыпала из разных углов и выстроилась перед теремом.

— С Рождеством! И как водится, от нас подарки за верную службу, — сказал барин, выйдя из саней. — Гришка, где угощенье? Поди принеси сюда, — отправил он управляющего в терем. Дуняша с барыней встали рядом.

— Папенька, а можно я? — проговорила она, глядя на него снизу вверх, укутанная в пуховый платок и шубку.

— А почему бы и нет? — сказал он, достал из-за пазухи кошелек и отсчитал ей монеты. Из терема вышел Григорий с большой корзиной наперевес. Барыня вручала сладкий пряник, а Дуняша следом за ней — серебряную монету. Люд кланялся и благодарил.

— Спасибо, матушка, — произнесла Тося рядом со мной.

— Спасибо, — повторил я за ней, когда получил свой подарок. Дуняша положила мне на руку монетку и снова сказала «спасибо». Первый раз видел ее настолько близко. Девица улыбнулась мне и посмотрела в глаза.

— Дуня, что застыла? А ты, юродивый, голову наклонил, нечего тебе на нее смотреть! — сказал громко барин.

Дуняша торопливо прошла, продолжая раздавать монеты.

— Голову опусти! — прокричал уже громче барин, а Тоська только по шее треснула.

— Барин, не серчайте на него, дурак, что с него взять.

— Дурак, — выплюнул барин, подходя ближе и разглядывая меня. Шея ныла, но я снова выпрямился. — Дурак, говоришь? — рыкнул он.

— Да, барин, прости, он не ведает, что творит, — прощебетала Тоня и только треснула меня по спине, силой заставив встать на колени. — Прости его, барин, прости, — продолжала щебетать она.

— Сейчас, в счет праздника, выпишу ему розг. Так, чтобы глазенки свои больше не накладывал на то, что не положено.

— Барин, он слабенький, не выживет, прости его! — Тоська бухнулась тут же рядом со мной на колени, умоляя барина простить меня. Я же только продолжал смотреть на него, словно меня поддерживала в этот момент неведомая сила, излучаемая монетой, сжатой в руке.

— Семен, ну ты видишь, он не в себе. Пойдем лучше к столу, праздник сегодня, зачем на душу грех брать? — сказала ласковым голосом подошедшая барыня, беря его под руку.

— А черт с ним! — сказал барин, и они вошли в дом, оставив на улице растерянный люд: Тосю, что продолжала стоять вся сгорбившись на коленях, и меня тоже на коленях, но не отрывавшего взгляда от двери, за которой только что скрылись барин и семейство.

Оплеуха прилетела звучная в тот же момент, как люди между собой начали перешептываться.

— Совсем дурной стал. На кухне, сеновале можешь мечтать о том, что ты ровня. А тут будь добр глазки прятать, пока есть что прятать. Барин выпорет, и места живого не оставит, еще и выгонит или в деревню сошлет. Дурак, он и есть дурак! — кряхтела Тося, вставая и отряхивая подол. — А сейчас пошел на место, и чтобы я тебя не видела и не слышала ближайшие два дня. Пока барин не остынет.

ГЛАВА 2

Тем временем в тереме.

— Нет, Матрона, ну видела, какой наглец, какой наглец. Черт, а не наглец, как смотрит, и не перебьешь, и не нагнешь.

— Вот, Семен, а себя помнишь в его годы? Таких не пороть надо, а приближать. Глядишь, управляющий новый будет, аль ремесло какое освоит.

— Скажешь тоже! Я другое дело, все-таки не крепостной был, хоть и сын кузнеца.

— Извини, барин, так ведь и он не крепостной, — сказал Григорий, накрывая на стол.

— Откуда ж он взялся?

— Тоська, кухарка, пригрела. Он на рынке появился в прошлом году, все помогал ей корзину до дому принести, она его подкармливала остатками. Потом, по поручениям начал бегать, когда Селивана в деревню сослали, так и прижился. Смышленый, хоть и несет всякую околесицу.

— Какую, например? — с интересом спросил барин.

— Недалече, как перед вашим приездом, у Тоси все выспрашивал, где грамоте обучают. Тося дала ему очередную оплеуху, но что-то подсказывает: не успокоило его это. Нрав у него не кроткий. Подчиняется плохо. Хотя исполнительный: все, что скажешь сделать, сделает, и хорошо сделает, без лени. Конюшню чистить — так до блеска; лошадь вычесывает — так потом у нее такая грива, девицы обзавидуются.

Эта похвала вышла у Григория случайно; сам он то ли опасался Ивана, то ли побаивался. И, как и Тося, каждый раз спускал мальца с небес на землю, когда тот вдруг ударялся в мечты и рассуждения, что с Иваном случалось довольно часто. За эти его мечтания и одновременное трудолюбие, не свойственное людям из крепостных, обрекли блаженным или просто дураком.

— Учиться хочет, говоришь, — проговорил барин. — Учиться — это хорошо. Мало кто хочет учиться в наше-то время.

— Вот и приглядись к мальчонке. Глядишь, и толк на старости лет нам выйдет, — сказала барыня.

— Пригляжусь, — буркнул барин. — Пригляжусь, только розог ему все равно придется попробовать. Какой нахал! Смотрел ведь и не отворачивался.

— Дурак, что с него взять, — поддержал барина вновь вошедший Григорий.

На утро барин отбыл по торговым делам, и заключение неожиданно закончилось. Потекли обычные будни: с работой с утра до позднего вечера, оплеухами от Тоси, что она впоследствии щедро компенсировала пирогами. Иногда во двор выходила Дуняша; мне по-прежнему нельзя было не то что подходить к ней и говорить, мне нельзя было даже поднимать взгляд. Чаще всего Тося, от греха подальше, зная, что сейчас боярская дочка выйдет, загоняла меня в мою каморку и запрещала показывать нос. В церковь по воскресеньям теперь тоже ходили в другую, чтобы, дай Бог, барыня не подумала дурного о тебе.

Прошло больше месяца. Я по-прежнему слонялся от церкви к церкви, пытаясь устроиться в приходскую школу, чтобы грамоте учиться, но бесплатно брали только тех, кто поступит потом на службу в церковь и станет послушником; точнее, сначала надо было стать послушником, а потом брали в ученики, и то не всех. А только самых-самых, у которых были способности. Никак не мог понять, какие способности должны были у меня появиться, чтобы и меня тоже взяли в ученики. Брали, конечно, еще и тех, кто мог платить, но за меня платить было некому. Поэтому все чаще пропадал на рынках и постоялых дворах в надежде быстро заработать, выполняя мелкие поручения. Вид у меня был облезлый, и мог рассчитывать только на жалкие гроши, но эти монетки собирал в надежде, что получится как-нибудь накопить.

Лютые морозы и вьюги затихли, все чаще светило яркое солнце, снег становился рыхлым, а в воздухе запахло весной. Еще совсем немного, и все окончательно растает, речка вскроется, и можно будет не мерзнуть, — думал я, лежа на своем чердаке, наблюдая, как с длинных сосулек стекает вода, образуя лужи где-то внизу.

Балбесничал, потому что несколько часов назад вернулся барин, а я не успел сбежать, и Тоська загнала меня на чердак, чтобы не попался на глаза, опасаясь, что барин может вспомнить тот мой взгляд и исполнит свое наказание.

— Странная Тоська, конечно: ее лупят, дура терпит, еще и меня прикрывает, — думал я, переворачиваясь с бока на бок. В животе было пусто со вчерашнего дня. Так можно было бы выспаться, но голодное брюхо не давало сомкнуться глазам. Поэтому, надев свой старенький тулуп и отворив уличную дверь, что выходила на задний двор, начал спускаться. Предварительно осмотревшись, я увидел, что на улице тихо, только у конюшни топал ногой массивный вороной с могучей гривой, приземистый, с сильными ногами; такие не скачут быстро, они созданы, чтобы перевозить на своей спине тяжелые грузы или тяжелых людей.

Думал, спускаясь по лестнице, наблюдая за конем: интересно, кто его хозяин, или, может, барин купил нового? Но барин не ездил в седле, а все лошади на его дворе — тонкие, высокие на тонких ногах. Этот же был совсем другой. От коня веяло надежностью, статью. «Видимо, барин вернулся не один. А с кем тогда?» — промелькнула мысль и тут же пропала, так как голодный желудок в очередной раз дал о себе знать неприятным сжатием. А во рту появилась слюна от запаха, что доносился со стряпни, окно которой было приоткрыто невдалеке от меня.

Спрыгнув с последней ступеньки, я сначала пошел к задней двери стряпни, но дверь внутри хлопнула, и я притаился.

— Тоська, когда пироги уже будут?

— Скоро, Григорий, я их не могу быстрее выпечь, чем печь.

— Что ты какая нерасторопная! — пробубнил Григорий. — Вот выпороть бы тебя.

— Пори, только пирогов вы тогда вообще не увидите, — взвизгнула Тоська в своей обычной манере.

— Дом полон гостей, а ты еще мне угрожать вздумала, ну я тебя сейчас! — прокричал Григорий. И, видимо, Тося в него чем-то кинула или ткнула. Потому что раздался грохот, и Григорий взвизгнул, так неприятно, по-бабски.

— Так, ловить мне тут точно нечего. Тосе сейчас не до меня, — подумал я и, стараясь не шуметь, прошел через задний двор, отодвинув деревяшку, вылез через забор и побежал в сторону рюмочной. Может, у деда Селивана есть какое-то для меня поручение, ну и кулебяка.

ГЛАВА 3

Пробираясь переулками, где редко ходят приличные граждане Московии, а для таких, как я — самое место, я торопился скорее добраться до рюмочной, подгоняемый голодом, холодом и желанием подзаработать.

Солнце светило ярче, топило снег, превращая места, где не было брусчатки, в черную непроходимую жижу из грязи, человеческого мусора и еще не пойми чего. С непереносимым запахом. Вот вдалеке забрезжила задняя дверь знакомой рюмочной; кухарка Акулина, большая и неповоротливая баба, вылила ведро помоев на дорогу. Завидев меня, остановилась на крыльце и подперла бока руками.

— И куда ты идешь? — злобно спросила женщина, как только я подошел ближе.

— Не к тебе, — буркнул я, стараясь пробежать внутрь, но ее толстая фигура закрыла весь проем, а рука схватила мое тельце за шиворот и, развернув, оттолкнула.

— Нечего тебе тут делать. Зачастил. Что-то и без тебя ртов хватает, — рявкнула она громко. Развернулась и ушла с крыльца, звучно хлопнув дверцей. А я, шатаясь, приложился к стене из красного кирпича.

— Кто это у нас тут? — услышал я бархатистый голос со странным акцентом за моей спиной. И по привычке сначала сжался, ожидая очередной оплеухи. — Ну что ты, я не собираюсь тебя бить, просто поговорить.

— Поговорить? — еле слышно спросил я и повернулся посмотреть на чудака, что решил разговаривать с отребьем, коим меня считала даже жирная кухарка.

— Поговорить. Наверное, голоден? — спросил он, не отрывая от меня прозрачных и немного выпуклых, словно у рыбы, голубых глаз.

— Да, барин.

— Барин? — усмехнувшись, проговорил он. — Барин, — вновь повторил, словно пробуя слово на языке и примеряя его к себе. — Пусть буду барин, но на родине я граф.

— Настоящий граф? — переспросил я, тот кивнул, улыбнувшись. — Это как же тебя сюда занесло, так далеко? И прям покормишь? — вдруг с надеждой спросил я.

— Покормлю.

— А я что?

— Не понял?

— Ну не просто так же ты меня кормить будешь? Что сделать надо? — спросил я. Сытое брюхо — это, конечно, хорошо, но про заморских гостей разные слухи ходили, и Тоська постоянно пугала, что, мол, они людей едят. А обедом самому быть не хотелось.

— Ну-с, мне нужен посыльный. Постоянный, который хорошо знает город и может за себя постоять, но только чистый и хорошо одетый.

— Надолго? Я так-то вроде служу.

— А что ты тогда околачиваешься тут? Почему барин за тобой не смотрит и почему у тебя такое? — он покрутил рукой в воздухе, видимо, пытаясь описать мой внешний вид. — Грязная рубаха и это не пойми что, — указал он рукой на рваный тулуп и порядком изношенные лапти.

— Я не крепостной, — буркнул с обидой, хотя этот барин был прав: за своими крестьянами барин не сильно следил, отрезы на одежу выделял редко; весь в заплатках ходил не только я, но и вся дворовая челядь. Баня — пару раз в месяц. Зато гонять он любил да подолы девкам поднимать.

— Не крепостной, значит, говоришь! — задумчиво произнес он. — А документы есть?

— Какие документы у уличного подкидыша? Вы что, барин? Нет, извиняйте, граф.

— Тогда веди, обедать пойдем.

— Куда?

— Где ешь обычно, туда и веди.

— Я ем там, где дадут!

— Тоже верно. Тут кормят? — указал он на рюмочную, куда я шел.

— Кормят, но там за углом лучше, пойдемте, граф, покажу.

Низкое полуподвальное помещение с окнами почти под потолок — это место славилось своими вкусными пирогами, запах от которых разливался словно молоко по всему переулку и приманивал люд.

— Что желаем? — спросила у меня подавальщица, встретив на пороге и загородив собой проход внутрь.

— Он со мной, — ответил граф за ее спиной.

— С вами? — удивленно спросила девица. — Ну хорошо, садитесь вон туда, в дальний угол, а то приличных людей распугаете.

— Это кто здесь приличный? — попытался я возразить, но граф протолкнул меня внутрь помещения.

— Не стоит ругаться с девицей, милый друг, ваш внешний вид действительно не внушает доверия.

— Какой я вам друг! — буркнул под нос. — Вы барин, я — не пойми кто.

— Все мы люди независимо от сословия, а значит — друзья. Сейчас я подал руку, а когда-нибудь вы не пройдете мимо, — иностранец говорил спокойно, но мне на секунду стало не по себе. От голоса, интонации и того, как он это говорил. Было не то чтобы страшно — вокруг люди, только мурашки табуном пробежали по спине, — но голод заставлял сидеть и ждать, пока накормят. Что не сделаешь, чтобы выжить? А правда, что? Что такого должен сделать граф, чтобы я сбежал? Сбежал от него, как от черной хвори. Что вообще должно произойти, когда лучше голод и медленная смерть?

На этот вопрос у меня не было ответа. Так случилось, что пока не приходилось выбирать: все, что происходило, считал мелкими неурядицами, угрожающими исключительно настроению, как Тоськины затрещины или как четверть часа назад пинок толстухи, несмотря на то что большую часть жизни провел на улице.

— Что ты будешь есть? — спросил настойчивый голос графа, видимо, уже не впервые выдергивая меня из моих мыслей. Подавальщица, сложив руки на объемной груди, нервно вздохнула и нетерпеливо топала ножкой.

— Шо принесут, то и буду, — озираясь по сторонам, сказал я.

— Принеси, что есть свежее, с хорошим мясом.

— Щи, расстегаи с рыбой и кулебяки, еще скоро будут перепела на вертеле и жареный поросенок, — перечислила подавальщица, а у меня голова закружилась от предстоящего пира.

— Неси все, — сказал ей граф.

Девица тяжело вздохнула и спросила: — Пить что будете?

— А что есть?

— Квас, березовица, сбитень. Есть еще вино, но оно дорого.

— Принеси, что не бродило, — проговорил граф.

— Сбитень, — сказала, развернулась и ушла, покачивая бедрами; видимо, хотела впечатлить графа, но тот не проявил к девице никакого интереса.

— Расскажи мне о себе.

— Что? — спросил я.

— Не знаю, что хочешь. Например, где родился? Кто твои родители? Ведь они были.

— Не знаю. Не помню.

— Как такое может быть?

— Не знаю.

— Хорошо, а что первое ты помнишь? — спросил граф, рассматривая меня все более внимательно.

— Что помню до того, как стал жить на чердаке у барина, куда Тоська пустила, кухарка. Жил в лесу у старика, домик небольшой был из дерева, а потом пришли люди в меховой одежде, у них еще вышивка такая интересная была красными буквами, и поймали старика, сожгли дом, я в кладовой прятался. Она не в доме была, а чуть вдалеке, и не видно было. Старика вздернули на дереве. Потом долго шел, очень долго, но было тепло и много ягод, я в них хорошо разбираюсь, дед научил. Знаю, какие можно есть, а от какой живот будет болеть. Есть еще те, которые заснуть помогают, положишь чуть больше — и человека нет, — сказал, не подумав, ведь дед всегда говорил не рассказывать никому, и посмотрел на графа, что внимательно смотрел на меня.

— А дед не рассказывал, как ты у него появился?

— Нет. Да я и не спрашивал. Он редко говорил вообще, только в лесу или когда травы разбирали, показывал, какие от чего лечат. Что можно есть, а что нет.

— А что было дальше?

— Ну, сначала бродил по лесам, как-то набрел на разбойников, у них немного пожил, а потом вышел на тракт и так дошел до Московии, ночевал где придется, первый год по сеновалам перебивался, с такими же, как я. А потом Тоське начал помогать, она и приютила.

— Сколько лет ты в Московии? — спросил граф, как передо мной поставили тарелку с дымящимися щами и рядом пироги. Мысли тут же вылетели из головы, и, схватив первый попавшийся кусок, я затолкал его в рот и начал жадно жевать.

— Не торопись, у тебя достаточно времени, никто не отнимет, — сказал граф, наблюдая с улыбкой, как я жую. Хотя жевал, честно говоря, я через раз, просто заглатывал большие куски, торопливо запивая теплым сбитнем, настоянным на травах и меде. «Последний раз пил такой в деревянном доме с дедом. Хорошее было время», — мысленно подумал я. Продолжал уплетать, жадно хватаясь за все, что продолжала ставить подавальщица на стол. Не прошло и десяти минут, как я набил живот настолько, что глаза непроизвольно начали закрываться, а все равно продолжал держать целую перепелку в руке, откусывая от нее по чуть-чуть, растягивая удовольствие от пребывания мяса во рту. Хотя, по правде, в меня уже не лезло и еще несколько кусков могли вызвать рвоту, или мой живот просто лопнул бы.

— Теперь ты сыт? — спросил ласковым голосом граф. Я не мог двинуться, но мурашки вновь пробежали по спине, и меня передернуло. — Ты готов ехать? — так же спросил он, но я не мог пошевелиться. Не от того, что переел, — тело словно окаменело, глаза слипались. Последнее, что мелькнуло перед глазами, — это усмехающаяся улыбка подавальщицы, что склонилась надо мной со словами: «Он готов, господин граф».