Kitobni o'qish: «Проклятие двенадцати сестер»

Merrie Haskell

The Princess Curse

Опубликовано в согласии с автором и его литературными агентами, Liza Dawson Associates (США) через Агентство Александра Корженевского (Россия)

© Смирнова Д., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Дэну и Кайле, с большой любовью пополам с иронией.

Румынские слова, которые встречаются в этой истории:

Змий – как и «змей» в русском языке, это слово может обозначать как подвид дракона, имеющего антропоморфный облик, так и воздушного змея.

Стапуна – уважительное обращение, нечто среднее между доамна (госпожа) и невеста (жена).

Балаур – ещё один подвид дракона, этот больше похож на рептилию, чем на человека.

Соломонар – волшебник (мн. ч. – соломонари).

Мума Падури – персонаж из старой сказки, лесная ведьма, которая ест детей либо обращает их в рабов.

Доамна – уважительное обращение к женщине из высших слоёв общества.

Купкан – огр с головой собаки.

Доамнул – уважительное обращение к мужчине из высших слоёв общества.

Греучану – мифический герой, победивший драконов.

Глава 1

Через три дня после моего тринадцатилетия во время завтрака за мной явился Армас, палач и начальник тюремной стражи.

– Девочка, – сказал он таким холодным голосом, что кусок пирожка с тимьяном застрял у меня в горле, – княгиня послала за тобой.

– Пирожков много ела, – шепнул повар за моей спиной.

От страха меня чуть не стошнило. Я сомневалась, что в Сильвании бросают в тюрьму за обжорство, но девочек, которые только недавно поступили в обучение, вполне могут наказать за непослушание. А я немножечко ослушалась своего наставника.

Я соскользнула с табуретки, ощущая слабость и онемение во всём теле, но вопреки всему вскинула голову и, не дожидаясь Армаса, уверенно вышла во двор; вся кухня за моей спиной тут же принялась взволнованно обсуждать происходящее. В животе сильно заурчало, и я пожалела, что у меня нет при себе мяты, чтобы успокоить желудок и нервы.

На полпути через внутренний двор я спросила Армаса:

– Княгиня сказала зачем?..

– О, конечно. – Он развел руками. – Княгиня же во всём мне отчитывается.

Я промолчала. Не знала, что он бывает таким саркастичным.

Мы вошли в большой зал.

– Полагаю, мой отец не… – начала я, но тут мои глаза приспособились к тусклому свету и я увидела папу, поджидающего меня у гобелена с типичным сюжетом «Дракон похищает юную деву» и покусывающего кончики свои чёрных усов.

Каждый шаг теперь давался мне с бо́льшим трудом, чем следовало ожидать. Папа кивнул Армасу:

– Я отведу её.

Он произнёс это таким тоном, что у меня сердце ушло в пятки, и я, пытаясь скрыть тревогу, уставилась на гобелен. В чём бы меня сейчас ни обвинили, я не смогу придумать ложь настолько правдоподобную, чтобы выкрутиться без последствий. Армасу, может, я и смогла бы что-нибудь наплести и, может, выцарапать прощение. Но папе соврать не получится – даже слегка приукрасить правду не выйдет.

На гобелене, на бледной щеке девы, я заметила выбившуюся нитку, которая портила всё лицо, хотя девушку и так перекосило от страха: перед ней был не просто дракон, а огнедышащий змий, пытающийся её поцеловать.

Перепоручив меня папе, Армас пошёл доложить княгине, что я пришла. Я не двигалась с места – я ждала. Обожаю ждать. Я возилась с ниткой на гобелене: пыталась вытащить её на другую сторону – только чтобы не встречаться взглядом с папой.

– Ну что, Ревекка? – спросил он. Я знала эту грозную интонацию; когда-то таким голосом папа повергал в дрожь тысячи человек; правда, сейчас он в основном придерживал его для младших садовников, чтобы они не пропускали сорняки при прополке.

– Я помню про твоё правило, папа, – я старалась, чтобы голос звучал спокойно. Как будто я стану лгать папе в глаза. Я сильнее потянула за нитку. Она хочет уйти назад. Она хочет исчезнуть.

– Это не просто правило, Ревекка.

– Я знаю. Это ещё и обещание.

Я сморщила нос: не хочу вспоминать, как мне пришлось пообещать папе, что я никогда никому не буду врать. Я связала вместе выбившиеся нитки – теперь они будут хотя бы меньше бросаться в глаза.

Папа дёрнул меня за руку, чтобы я оставила гобелен в покое:

– Ты всё распустишь, а починить не сумеешь.

Я по-прежнему отворачивалась. Он ухватил меня за подбородок и повернул лицом к себе.

– Ты должна говорить правду не ради меня, а ради себя. Какую репутацию ты сама хочешь заработать в этом замке и в глазах княгини?

Я не успела ему ответить: из дверей княжеских покоев вышел Армас. Он многозначительно кивнул папе и удалился. Можно чуть-чуть выдохнуть: Армас не потащил меня за собой, чтобы высечь.

С другой стороны, у папы тоже рука тяжёлая.

Одарив меня сдержанной улыбкой, больше похожей на судорогу лицевых мышц, папа повёл меня в покои княгини.

Княгиня Дасиана, юная жена князя Василя, сидела в лучах утреннего солнца с шитьём на коленях: это было длинное красно-чёрное военное знамя. Она выглядела спокойной и царственной, сложно было поверить, что княгиней она стала всего два года назад, когда ей исполнилось тринадцать. Мне тоже сейчас тринадцать – только простой народ не женится и не выходит замуж так рано, в этом отношении мы разумнее знати.

Рядом с ней стоял брат Космин, взъерошенный, сонный и ужасно раздражённый. Брат Космин – придворный травник замка Сильвиан и мой наставник; если кто-то решит на меня донести, то он будет первым в очереди. Но у меня и в мыслях не было, что он примет мои замечания насчёт трав так близко к сердцу и даже не поленится вызвать меня к княгине, чтобы назначить наказание. Однако вид у него был вовсе не весёлый и даже не злорадный. Может быть, потому, что время ещё не перевалило за полдень.

Папа вышел вперёд и встал рядом с братом Космином, и я осталась одна перед княгиней.

– Итак, Константин? Это ваша дочь? – спросила княгиня Дасиана.

– Её зовут Ревекка, ваше высочество, – сказал папа, а я тем временем сложила руки в кармане передника и принялась изучать красно-чёрных драконов, нарисованных на длинных потолочных балках. Драконы – геральдические животные князя Василя – буквально захватили замок Сильвиан, они были вырезаны на всех дверных створках, вытканы на всех гобеленах и даже вышиты на подоле платья княгини Дасианы.

– Ревекка, – княгиня подняла иголку повыше и смотрела на меня сквозь тонкое ушко, – расскажи мне, как ты сегодня утром подбирала травы для ванны, которую должны были принимать мои падчерицы. – Она продела нитку в ушко, предварительно послюнив её, и вновь склонила голову над шитьём.

Я молча уставилась на неё. Вся суматоха из-за трав для ванны? Меня привели на аудиенцию к княгине, чтобы поговорить о травах для ванны?! Я припомнила, что сегодня утром, когда княжны – приёмные дочери княгини Дасианы, они старше её, все двенадцать – заходили в купальню, княжна Марикара принюхалась и спросила у банщицы Марджит, ела ли она сегодня суп с капустой. Ответа я уже не услышала и вообще почти сразу забыла об этом. Капуста сильно пахнет, но…

Брат Космин нетерпеливо махнул рукавами мантии в мою сторону, чтобы я отвечала.

– Травы должны были способствовать расслаблению, – сказала я.

Княгиня нахмурилась. Ой, я забыла правильно обратиться!

– Вашеблагороднейшееисветлейшеевысочество, – скороговоркой выпалила я и сделала хлипкий реверанс.

Княгиня судорожно закашлялась. Я подумала, нет ли у неё мокроты в лёгких. На вид она была здорова: её щёки не пылали болезненным румянцем. Жаль. Я знаю несколько эффективных трав, способных смягчить боль от распространяющейся по телу заразы.

– Скажи на милость, как забота о расслаблении привела к тому, что мои дочери пахли как… я процитирую княжну Лакримору: «как крестьяне за похлёбкой»?

О господи!

– Видите ли, – сказала я своим наиболее авторитетным голосом, – капуста лечит воспаления. Она снижает вздутие печени, где обитает душа, и успокаивает животные чувства разума. Следовательно, вполне возможно, что благодаря капусте княжны смогут проспать всю ночь вопреки проклятию… – Я не закончила, потому внезапно поняла, что княгиня оставила знамя лежать кучкой ткани у себя на коленях и с интересом меня разглядывает. – Я не думала, что запах кому-то повредит.

Княгиня поджала губы:

– Я рада, что кто-то принимает участие в трудной доле княжон, Ревекка, но в дальнейшем ты должна позаботиться о том, чтобы их ванна не пахла супом или рагу – она вообще не должна издавать никаких кухонных запахов. Мои падчерицы – княжны. Сегодня им предстоит очаровать делегацию из Саксонии, ведь княжна Тереза будет встречать своего суженого. Мы не можем допустить, чтобы на приёме кто-то пах пирожками с капустой.

– Я всё поняла, ваше благороднейшее и светлейшее…

– И разумеется, ты не должна пытаться снять проклятие, это недопустимо. Проклятия не любят, когда их уничтожают. – Княгиня постучала изящным пальчиком себе по носу. – Больше деликатности, Ревекка. Проклятие не должно почуять, как ты подбираешься к нему.

– Конечно, ваше благороднейшее…

– А теперь о твоём наказании. Ты должна извиниться перед банщицей Марджит, которая сильно опечалилась из-за того, что случилось сегодня утром.

Я ждала, что она скажет что-то ещё, но княгиня молчала.

– Это всё? – Я удивлённо моргнула.

Папа предостерегающе покачал головой, но княгиня только улыбнулась:

– Это всё, Ревекка. Ты и брат Космин можете идти.

Я не знала, что и думать. Когда меня вызвали к княгине, я понятия не имела, что сделала не так – хоть меня и не назвать образцом благочестия, – и готовилась к худшему. Но извиниться перед Марджит – это сложно назвать наказанием! Правда, папа и брат Космин всё ещё могут добавить что-нибудь от себя – просто чтобы удостовериться, что я усвоила урок.

Я пошла вслед за Космином и оглянулась на папу. Правильно было бы срочно подхватить свою корзинку и тактически отсутствовать весь день, собирая в лесу грибы и дикие травы. Но в замок мы приехали всего несколько недель назад, и местный лес я знала плохо. С другой стороны, папе на глаза сейчас лишний раз попадаться не стоит. Княгиня попросила его задержаться, чтобы что-то обсудить, и у меня было время ретироваться.

Я шла впереди брата Космина, когда услышала своё имя. Папа и княгиня говорят обо мне? Я замедлила шаг и пропустила брата Космина вперёд, а подойдя к дверям покоев, не последовала за ним в большой зал, а скользнула за гобелен с драконом и девой.

Я не слышала, чтобы они снова произносили моё имя. Папа и княгиня говорили о рвах и земляных работах. Папа – главный садовник в замке; можно подумать, что всё своё время он проводит среди трав и деревьев, однако садовники отвечают ещё и за земляные работы, рвы, крепостные валы – и вообще за всё, что так или иначе связано с почвой. Папу называли магом фортификации. Однако магии тут никакой нет – только понимание, как при помощи законов геометрии и геологии разместить пушки и отражать огонь противника.

– Туннель под южными укреплениями снова обрушился, – сказал папа.

– Полагаю, это значит, что мы близки к цели, – ответила княгиня. – Попытайтесь ещё раз, Константин. Венгры предлагают решить вопрос о передаче трона этой осенью, а если к тому времени у нас не будет наследника хотя бы в перспективе, я уверена – Корвинус пойдёт на нас войной.

– У Корвинуса не всё гладко с его престолом, – заметил папа. – Ему бы нужно обратить на это внимание.

– Корвинус расширил свои границы за счёт того, что вмешивался в дела соседних государств. Копайте быстрее. У нас нет времени.

Если папа и ответил на это, то кивком или другим жестом, потому затем княгиня спросила:

– А Ревекка?

Я?!

Голос папы не выражал абсолютно никаких эмоций:

– Нет.

Нет? Что «нет»?

Княгиня вздохнула:

– Инцидент с капустой доказывает, что она хочет помочь, Константин.

– Ваше высочество, умоляю вас: не надо пользоваться её детским усердием!

– Бравый солдат Константин, вы ли это?! Мне казалось, вы никогда не пренебрегаете ни единой возможностью.

– Мы можем поступить лучше – и мудрее, – чем вовлекать во всё это мою излишне любопытную дочь.

Я уже собиралась обидеться, но тут княгиня отпустила папу, и я запаниковала. Папа сейчас поймает меня за подслушиванием! Из коридора меня не видно, но папа сразу же заметит меня за гобеленом, как только выйдет из покоев.

Бочком я постаралась продвинуться ещё дальше за гобелен, чтобы скрыться в тени, и крепко зажмурилась, чтобы папа не увидел блеска глаз – и ещё, может быть, надеясь, что так стану невидимой для него.

Чья-то рука тяжело легла мне на плечо.

Вот вам и невидимость.

Глава 2

Папа был просто само терпение: прежде чем наорать, он рывком выдернул меня из-за гобелена и протащил за собой через большой зал, мимо грядок с травами, за ворота замка в сливовый сад.

– Ревекка! – закричал он и слегка встряхнул меня. В ожидании приговора я смотрела на него широко распахнутыми глазами. Мы с папой выживали бок о бок всего каких-то пару лет – с тех пор как он забрал меня из монастыря, где я осталась после смерти мамы. Частенько у меня возникало ощущение, что папа не понимает, что со мной делать.

Я тоже не знала, что делать с ним, хоть и успела за это время полюбить его. К тому же он колотил меня не так часто, как аббатиса, – только в тех случаях, когда я нарушала восьмую заповедь. По мнению папы, ложь – грех более страшный, чем убийство. Но возможно, всё дело в том, что, прежде чем стать садовником, папа был солдатом и убийство для него было когда-то обычным делом.

– Папа, я сказала княгине правду, – начала оправдываться я. – Я не лгала, ни капельки!

– Я знаю, – кивнул он.

Я нахмурилась. Тогда почему он так злится, если знает, что я не нарушила данное ему обещание?

– И я… мне очень жаль, что из-за меня от княжон пахло как от крестьянок. Правда. Мне очень жаль.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Просто… всё дело в проклятии. Все говорят о нём, но никто ничегошеньки не делает. А обещанная награда ждёт.

Проклятию, может, и не нужно, чтобы его снимали, но вот награда за это мне нужна позарез.

Я знать не знала, откуда взялось проклятие, но главная проблема была в том, что у князя Василя нет наследника. Если после его смерти не останется наследника мужского пола, соседние государства начнут войну за наши земли. Это само по себе плохо, но когда с одной стороны нам угрожает Османская империя, а с другой – Венгрия, то от Сильвании в лучшем случае останется жалкий несамостоятельный огрызок под управлением навязанного чужеземного правителя.

Князь был женат трижды, однако ни одна супруга не подарила ему сына. Первая жена произвела на свет двух дочерей, княжну Марикару и княжну Терезу, после чего скоропостижно скончалась. Вторая умерла, не успев никому подарить жизнь. А третья княгиня вот уже два года как супруга князя, однако до сих пор не понесла.

Однако князь Василь сумел заиметь ещё десять дочерей от восьми разных женщин, не связанных с ним священными узами брака. Я была поражена до глубины души, когда узнала об этом. Я думала, что Господь не благословляет детьми тех, кто не посвящён в супружеское таинство, но брат Космин мне сказал: «Это не так. Боже, чему тебя только учили твои монашки?!» Брат Космин, как и прочие монахи, относился к монахиням с известной долей пренебрежения.

Однажды, несколько лет назад, князь Василь привёз всех своих дочерей в замок Сильвиан, чтобы они вышли здесь замуж и родили ему внуков – при таком раскладе его род бы не прервался. Он даже, невзирая на происхождение матерей, пожаловал дворянство незаконнорожденным девочкам, в том числе Руксандре и Раде, дочерям владелицы трактира, и Отилии, которая выросла на мельнице.

Но вскоре после того, как княжны стали жить в замке все вместе, на них пало проклятие. И никто не хотел жениться на девицах, хоть и княжеского рода, на которых наложено проклятие, пусть и смехотворное.

Это действительно было смехотворное проклятие – разве нет? Каждое утро княжны покидали свою башню в крайнем утомлении, а их башмаки были стоптаны в ошмётки. Это необъяснимое явление отпугивало всех дворян, аристократов, принцев, рыцарей и баронов – короче говоря, всех мужчин благородного происхождения, кто имел хоть какое-либо право жениться на княжне.

Проклятие до того довело князя Василя, что он издал указ: тот, кто первым решит загадку башмаков, женится на той княжне, которую сам выберет, какого бы ни был он звания, рода и возраста. Даже если он изберёт себе в жёны одну из законных дочерей Василя. Даже если это будет простой пастух.

А если проклятие снимет женщина – её ждёт роскошная награда, с таким приданым она сможет выйти замуж за любого, за кого пожелает. Или – как надеялась я – принять постриг в любой монастырь по своему выбору. Уйти в монастырь стоит немалых денег, если только желающий не является «очень ценным приобретением». Воспитывавшие меня монахини ясно дали понять, что ко мне эта формулировка никакого отношения не имеет. Но зато я могу стать богатой.

– Проклятие опасно, – сказал папа, – и я не хочу, чтобы ты лезла в эту историю.

– Но пап, глупее этого проклятия на свете ничего нет! Ну и что с того, что княжны днём ходят сонные, а башмаки к утру изношены до дыр? Это проклятие про обувь и про сон. Признаю́, тайна здесь есть: банщица Марджит говорит, что за дверьми их спальни по ночам не слышно ни звука, а любой, кто проведёт там ночь, крепко засыпает и не просыпается.

– Марджит права.

– А я не засну. – Я вскинула голову. – Если ты оставишь меня в княжеской спальне на ночь, я всё разузнаю и спасу башмаки.

– Нет, Ревекка! – Папа помотал головой. – До башмаков никому нет дела! Эту странность прозвали проклятием не потому! Неужели ты не поняла, что сказала Марджит? Они не просыпаются!

– Она имела в виду, что они не просыпаются ночью и не знают, что происходит с башмаками… так ведь?

– Нет! – Папа закрыл глаза, сделал глубокий вдох, открыл глаза, развернул меня в обратную сторону и потащил к замку. – Идём!

Он опять провёл меня мимо резных драконов у передних ворот, а дальше мы направились в западную башню, которая была ниже и шире, чем восточная, где располагалась спальня княжон. Папа открыл передо мной маленькую скрипучую дубовую дверь и втолкнул в комнату.

В зале было множество людей. Я увидела мужчин и женщин, рядами, друг за другом лежащих на соломенных тюфяках. В другом конце комнаты, у крохотного очага, в кресле-качалке сидела старушка и вязала чулки. При нашем появлении она подняла голову. Она не улыбнулась.

В комнате пахло тишиной и камнем – как в храме после того, как развеется дым ладана, – не так, как обычно пахнет в помещении, где собирается толпа людей.

Я смотрела на растянувшиеся на тюфяках тела, неестественно неподвижные: никто не храпел, не ёрзал и не пускал газы, как нормальные люди во время сна.

Они засыпают и не просыпаются.

Папа попытался сразу же увести меня из зала, но я вырвалась и присела на корточки у тюфяка, на котором лежала девочка с алебастровой кожей и прямыми коричневыми бровями. Я протянула было руку, чтобы коснуться её, но тут же замерла в нерешительности, потому что за всё это время не заметила, чтобы её грудь вздымалась.

– Она жива? – спросила я у старушки.

Та отложила своё вязанье и подалась вперёд.

– Ты новая ученица травника? А ещё и дочка садовника. – Голос у неё был хриплым, а кожа – морщинистой. – Значит, пришла наконец посмотреть на живых мертвецов?

Я не знала подобающего ответа на такой вопрос, поэтому спросила сама:

– Они никогда не просыпаются? Что бы ни происходило?

– Хоть иголками их коли – они и не дёрнутся. Ни гром, ни громкие хлопки, ни огонь, ни вода не могут их разбудить.

Я старалась не идти на поводу у страха, а думать как травница:

– Вы пробовали натирать им руки и ноги маслом розмарина? Или задуть им в нос перца?

– Я каждую неделю втираю им розмарин, а молотый чёрный перец на них совсем не действует.

Теперь женщина смотрела на меня с интересом, как будто ждала, что я ещё спрошу.

При других обстоятельствах мне было бы приятно, что со мной считаются, но теперь меня это встревожило. Всё и вправду очень плохо, если все ждут чуда от ученицы травника.

Чтобы избежать пристального взгляда старой женщины, я стала внимательно рассматривать девочку. На вид ей было лет тринадцать, как и мне.

– Кто-нибудь из них… умирал при вас?

– Я кормлю их питательными супами, – ответила старушка. – По капле вливаю в горло и массирую им шею, пока не проглотят. Я пеленаю их как маленьких детей и регулярно меняю простыни. Это всё, что я могу сделать, и большинству из них этого достаточно. Но несмотря на всё это, кто-нибудь иногда отправляется в мир иной. Мне ни разу не удавалось угадать, кто это будет: кто-то из молодых или из старых, из тех, кто недавно заснул, или кто спит уже много лет…

Меня пробрала дрожь. Лицо спящей девочки было безмятежным, а её дыхание таким медленным, что я едва почувствовала его, когда почти прижалась ухом к её носу. Она походила на тело святой: мёртвая, но не тронутая разложением. Как будто она навсегда останется такой.

– Как это случилось? – шёпотом спросила я.

– Они осмелились поднять глаза на княжон в то время, когда княжны не хотели, чтобы на них смотрели, – сказала старая женщина.

Я молчала. Какое-то время стояла тишина. Потом я услышала, как сзади ко мне подошёл папа:

– Ревекка, брат Космин будет искать тебя.

– Да, папа, – ответила я и встала. Но прежде чем последовать за ним в жилую часть замка, я помедлила. – Стапуна, – почтительно сказала я, – простите, я не знаю вашего имени.

– Меня зовут Адина. А это моя дочь Алина. – Она указала на женщину, лежащую в конце ближнего к ней ряда. – А это Юлия. – Она указала на девочку, которую я разглядывала.

– Стапуна Адина, вы позволите мне прийти ещё раз и принести кое-какие травы, чтобы попробовать пробудить… их? – очень вежливо спросила я.

– Делай как считаешь нужным, – равнодушно ответила Адина, вновь берясь за вязанье.

Теперь, когда я стояла одной ногой на пороге, она как будто потеряла ко мне всякий интерес. Сколько же людей вот так обещали зайти снова – и не приходили?

Папа ждал во дворе, пока я его нагоню.

– Те люди, которые лежат там, Ревекка, это те, кто не исчез.

– Не исчез?

– Некоторые заходят в башню к княжнам и никогда не возвращаются.

– Постой, они что – едят людей?!

Папа вскинул бровь:

– Если и едят, то костей не оставляют. Но теперь ты понимаешь, Рева, что это за проклятие? Почему тебе не стоит с ним связываться? Почему нельзя относиться к нему как к забаве и экспериментировать с травами?

– Да, папа, понимаю, – кивнула я. Я не лгала. Я действительно поняла, отлично поняла, почему должна стараться ещё больше, чтобы снять проклятие замка Сильвиан и получить свою награду.

Глава 3

Когда тремя неделями ранее мы прибыли в замок Сильвиан – пройдя пешком весь путь от Молдавии, – я, к своему огорчению, узнала, что у местного травника уже есть ученица. Но брат Космин всё равно взял меня. Сначала я обрадовалась, но потом поняла, что он поступил так только потому, что в монастыре меня уже научили основам травничества, а если новая ученица в состоянии выполнить половину твоей ежедневной работы, можно дольше валяться в постели.

Другую половину его работы уже выполняла первая ученица, Дидина. Папа ошибался, когда утверждал, что сегодня утром я понадоблюсь брату Космину. Я нужна была Дидине. Брат Космин после аудиенции с княгиней пошел дальше спать.

Я говорю чистую правду и не пытаюсь очернить брата Космина из-за личной неприязни или чего-то в этом духе; вот только сложно сказать, к какой из трёх принесённых им клятв – целомудрия, смирения, бедности – он относился с наименьшим почтением. Это был неплохой человек, отвратительный монах и посредственный травник – он полагал, что буковица является лучшим лекарством от всего на свете.

– Где ты была? – спросила Дидина, подняв на меня усталые глаза. Ей четырнадцать, на год больше, чем мне, но травничеству она училась не так долго, как я. – Я всё утро не видела брата Космина.

Я поспешила в комнату, пробежала мимо косминской полки с чудесными книжками (целых семь справочников трав, четыре из которых напечатаны!) и уселась за свой рабочий стол.

– У княгини Дасианы возник вопрос, в каких именно травах купались княжны сегодня утром.

– С чего бы? Что ты туда добавила?

– Дикую капусту.

Дидина явно не оценила глубину моего замысла.

– Добавлять капусту в ванну?! Жуть, – сказала она и продолжила толочь буковицу для брата Космина.

Я вздохнула. Буковица хорошее растение. Некоторые считают её панацеей, но я думаю, им просто лень узнавать что-то новое: как некоторые лекари считают кровопускание полезным при любом недуге, даже если перед ними истекающий кровью солдат.

Все части буковицы, от цветка до корня, обладают целебными свойствами, и она действительно полезна – при лихорадке, спазмах, для регуляции мочеиспускания, при высоком давлении и несварении желудка, избавляет от паразитов и газов и даже помогает при заживлении ран и обильных кровотечениях. Но буковица действует намного лучше в сочетании с другими травами, и она уж точно не лечит от всего на свете, и не всегда это наилучшее лекарство.

Но я твёрдо решила быть паинькой, поэтому минимум неделю не собиралась заводить разговор о буковице ни с Дидиной, ни с братом Космином. Надо отдать должное моему наставнику – всё-таки он ради меня пришёл сегодня в светлицу, хоть и ни слова не сказал в мою защиту; но, честно говоря, я опасалась, что первопричиной моего сегодняшнего визита к княгине послужили мои возмущения насчёт перерасхода буковицы.

Остаток дня я работала в поте лица. Носила розовые лепестки в прачечную и там раскладывала их рядом с чистой одеждой. Готовила на весь замок отвар для волос из розмарина и крапивы. Помогала Дидине толочь полынь, которую боятся мыши, и болотную мяту, отпугивающую блох. Приготовила партию мази для суставов престарелому ослику брата Космина.

Когда брат Космин наконец соизволил появиться в травной, он приказал мне сделать саше из полыни лечебной и пижмы, чтобы к нам не залетали мотыльки. Я собирала маргаритки, мелиссу и сантолину – слуги смешают её с аиром и натрут ею пол в большом зале, а также чабер, розмарин, руту и розы для небольших ароматных букетов, которые княжны носят при себе каждый вечер.

После всего этого брат Космин уделил нам немного времени и показал, как готовить средство от кашля из корня клевера и коры вишнёвого дерева, а когда он отлучился по естественной надобности, Дидина сказала:

– Брат Космин рассказал мне, зачем ты добавила дикую капусту в ванну. Тебе лучше держаться от княжон подальше.

Упрямо стиснув зубы, я продолжала дробить пестиком корень клевера.

– Ты не представляешь, сколько человек так пропало, – продолжила Дидина. – Это того не стоит.

– Награда того не стоит? – Я вскинула бровь. – А мне кажется, что стоит: не придётся выходить замуж неизвестно за кого, кто заставит без конца рожать детей, и не надо будет бояться, что в старости останешься одна и никто о тебе не позаботится…

– Неизвестно за кого… А зачем тебе награда, если ты не хочешь замуж?

– Чтобы уйти в монастырь, конечно же.

– Ох. – Дидина принялась отмерять вишнёвую кору, которую только что толкла. – Извини. Я не знала, что тебя влечёт духовная стезя.

Мне было стыдно признаться, что на самом деле это меня не влечёт, поэтому эту фразу я оставила без ответа.

– Я хочу быть травницей в большом приходе, – сказала я. – И чтобы у меня был собственный сад. И собственные ученики. – «Написать прекрасную книгу о травах», – подумала я, но вслух не сказала. Это скорее мечта, а не план на будущее.

Дидина прищурилась, чтобы точнее отмерить порошок.

– Для этого нужно очень много денег. Только богатые женщины могут уйти в такой монастырь.

– Я знаю, – кивнула я и принялась ещё сильнее стучать пестиком по корню. Я с раннего детства знала, что монахини не возьмут меня без пожертвований, и едва смела мечтать о собственной травной: белой комнате, озарённой лучами северного солнца, где вдоль стен стоят высокие сушильные шкафы, где я властвую единолично и где никто не осмелится критиковать мой метод приготовления ароматических шариков. И не будет заготавливать тонны буковицы.

Пока я ничего не знала о награде, обещанной князем Василем, я всегда думала, что мне придётся искать мужа и что задача эта не слишком трудная: объективно я не самая некрасивая на свете девочка. Да и будь иначе, я знаю много случаев, когда некрасивые женщины выходят замуж и рожают детей.

Но что дальше? Что насчёт моего мужа? Кем он будет: столяром, кузнецом, сапожником? Есть одна трудность в браке с ремесленником: вся купля-продажа ложится в том числе на плечи жены. И как при такой жизни найти время для моих трав? Но я не представляла себя ни женой крестьянина, работающего на какого-нибудь помещика, ни женой солдата – печальная судьба моей мамы навсегда отвернула меня от этого пути.

Нет. Монастырь – вот лучший вариант. Место, где всё время, отведённое на молитвы, я смогу посвящать размышлениям о травах. Обеты молчания, песнопения и послушание – до этого всего мне нет дела: моя собственная травная – вот что главное!

Через некоторое время вернулся брат Космин и стал задавать нам вопросы о свойствах вишнёвой коры, и мы с Дидиной прекратили разговор.

Вскоре я собрала вечерние букеты и отправилась в жилую часть замка, чтобы оставить их у покоев княжон.

Там я наткнулась на Флорина, младшего сапожника. Всего в замке работают семеро сапожников: шестеро ежедневно шьют по паре новых башмаков для княжон, а один шьёт обувь для всех прочих. Флорин, как и я, недавно поступил в ученики к своему мастеру, и в его обязанности, как и в мои, входило относить готовые изделия в восточную башню. Без крайней необходимости никто туда не ходил. Никогда.

Я посмотрела на Флорина поверх своего подноса с пахучими цветами и травами; он посмотрел на меня поверх своей коробки с башмаками.

– Тебе никогда не приходило в голову, что, не клади мы им каждый вечер новые букеты и башмаки, с ними бы и не происходило того, что происходит по ночам? – спросила я.

Флорин, который был едва-едва старше меня, но зато жил в замке с самого рождения, покачал головой:

– Такое уже пробовали. Уже всё пробовали. Князь Василь на неделю лишил княжон башмаков. И ту неделю они хромали по замку все в крови и мозолях.

– Почему нельзя их всех просто взять и выставить из замка?

– Потому что! Землетрясения! Ветер! Страшные бури! Каждый раз, когда пытались устроить что-то в этом духе, мы потом целый месяц разгребали завалы и латали стены.

– А если не давать им ложиться спать по ночам? – спросила я.

Флорин пожал плечами:

– Проклятие очень сильное и требует, чтобы княжны каждую ночь были в замке, в этой башне, без исключений.

– А если разлучить их…

– Нет! – Флорин закатил глаза. – Замок проклят на шесть лет. Всё, о чём ты успела подумать, уже опробовали дважды, а помимо этого – ещё сотню других вариантов.

– А как насчёт…

Флорин раздражённо сказал.

– Послушай, сколько тебе? Тринадцать? Ты не снимешь проклятие. Никто не снимет проклятие, а тех, кто будет пытаться, ничего хорошего не ждёт. Даю тебе совет как подмастерье подмастерью: проклятие не причиняет вреда тем, кто с ним не связывается. Значит, что? Не связывайся с ним – и станешь странствующей травницей. На этом всё. Стучи. – Он дёрнул подбородком в сторону закрытой двери.

Я хоть и разозлилась, но постучала. Бети, княжеская горничная, открыла дверь и забрала у Флорина башмаки. Флорин тут же смылся, явно не горя желанием подождать меня.

Обычно цветы у меня забирала вторая горничная, но сегодня её не оказалось на месте. Я хотела было положить поднос с цветами поверх башмаков, но Бети скривилась:

– Заноси его сюда, у меня не десять рук, знаешь ли!

И я вслед за Бети вошла в восточную башню.

Я увидела, что княжны в разной степени неодетости готовятся к вечерней трапезе и приёму в отцовском бальном зале. В любом другом будуаре на двенадцать знатных девушек слышался бы звонкий смех и болтовня. Но здесь царила тишина и напряжение; зато все княжны были в прекраснейших одеяниях из бархата, парчи и шёлка – не то что мои грубые шерстяные юбки и потёртый передник.

Я опустила поднос с цветами на пол и уже повернулась к двери, когда Бети попросила:

– Ты не задержишься?

– Зачем? – шёпотом спросила я.

– Помочь им с цветами. Ты же всё про цветы знаешь, верно?

Я чуть было не ответила, что вряд ли княжны захотят меня здесь видеть – потому что хотела спуститься вниз и съесть свой ужин, – но вовремя сообразила, что мне представился великолепный шанс разузнать ещё что-нибудь о проклятии. Какая удача! И я чуть не променяла её на кислый суп и жареного карпа!

Глава 4

– Конечно, я помогу княжнам с цветами, – сказала я.

Бети в знак благодарности коротко улыбнулась мне и бросилась к княжне Виорике помочь с корсетом.

Кое-кто из княжон смерил меня недовольным взглядом: очевидно, они не забыли историю с капустой. Смутившись, я взяла букет и подошла к княжне Отилии – единственной снизошедшей до того, чтобы запомнить моё имя. Она перестала выщипывать брови и взяла цветы.

– Букеты выглядят прелестно, Ревекка, – сказала она и наклонилась их понюхать. – А пахнут и того лучше. Какие замечательные розы!

– Эм… вы правы, ваше высочество. – Я присела в реверансе, не зная, стоит ли говорить ей, что к качеству роз я не имею никакого отношения, я их только срезала. – И… эм… я могу вам чем-то помочь?

Отилия объяснила, как гладко зачесать ей волосы назад, собрать их в узел и заколоть шпильками. Поверх мы надели высокую конусообразную шляпу. К ней проволочкой крепилась вуаль, колышущаяся вокруг головы. Этот убор, сказала Отилия, называется «геннин¹-бабочка», и я отлично поняла почему: вуаль ложилась ей на плечи точно полупрозрачные крылья.

Когда я сделала шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой, то почувствовала себя совсем деревенщиной, хотя на мне был не самый худший передник и новый плащ с капюшоном орехового цвета. Вуаль буквально светилась на фоне тёмных волос Отилии, и сама она выглядела почти красивой.

Отилия улыбнулась мне, но улыбка вышла невесёлой, и сама княжна в тот момент показалась мне старше своих лет.

– Сколько времени вы провели в замке, ваше высочество? – спросила я, понизив голос, потому что Лакримора и Марикара то и дело на нас посматривали.

– Этой осенью будет семь лет. Мы переехали, когда мне было двенадцать. Я самая младшая. – Она говорила с тоской, а её глаза стали влажными и потемнели. Приглушённым голосом, чтобы сёстры не услышали, она добавила: – Я скучаю по своей прежней жизни. Ты даже не представляешь, как тебе повезло, Ревекка.

Я нахмурилась. Конечно, меня никто не проклинал – но что Отилия может знать о моей жизни? Моя мама, будучи беременной, отказалась последовать за отцом, потому что папа был солдатом в армии Влада Цепеша, который не славился добрым отношением к женщинам – даже к жёнам своих солдат, даже беременным. А вскоре после моего рождения она умерла, оставив меня на попечении монахинь. Первые восемь лет моей жизни были абсолютно несчастными. Старшая аббатиса с первых дней нарекла меня лгуньей и проказницей. Все монахини меня презирали, кроме сестры Аники, травницы, которая взяла меня к себе в ученицы. Она ценила мою смекалку и умение схватывать всё на лету.

Я даже ни разу не видела папу, пока он не ушёл из армии Влада Цепеша и не присоединился к венгерскому Чёрному Легиону. Мне тогда было девять или около того; он переночевал в гостевом доме при аббатстве, на полчаса зашёл ко мне и позволил старшей аббатисе убедить его, что я лгунья, вставшая на грешный путь. Он приехал за мной всего пару лет назад, когда ушёл с воинской службы; он разлучил меня с сестрой Аникой и таскал за собой от одного богатого двора к другому, где для него находилась работа садовника.

В тот первый год я его ненавидела. Приняв на веру слова аббатисы, он обращался со мной как с лгуньей и как коршун следил, чтобы я говорила исключительно правду. Если он замечал хоть малейший намёк на ложь, то заставлял меня готовить самой себе розги, и я плакала, нарезая ивовые прутья и вспоминая сестру Анику. Так продолжалось до тех пор, пока мы не пришли к хрупкому соглашению: я пообещала никогда ему не врать, а он пообещал с этих пор и далее верить мне на слово. Думаю, нам обоим было непросто выполнять договор, но по сей день ни один из нас не мог обвинить другого в нарушении обязательств.

Нет, на мне не было проклятия, меня не запирали каждую ночь в башне со сводными сёстрами, более того – я не приходилась сестрой Марикаре и Лакриморе, но мне хотелось сказать: «Нет, княжна Отилия, я не представляю, как мне повезло. А вас когда-нибудь отчитывали перед всем аббатством за безобидную ложь? Вам приходилось голодать целыми днями, потому что ваши же солдаты во время отступления спалили пшеничные поля? Вам приходилось не спать ночи напролёт, когда турецкие варвары брали монастырь в осаду?»

Но я в кои-то веки придержала свой дерзкий язык и тихо ответила:

– О да, очень повезло, ваше высочество. А по чему вы сильнее всего скучаете?

И тут княжна залилась ярким румянцем.

– Ой! – вскрикнула она, как будто я уколола её булавкой. – По своей семье, разумеется.

– Но вам же наверняка разрешают видеться с родными.

– Моя мама, брат и сёстры раньше приезжали ко мне, но отец… – Она не договорила, и я видела, что ей больно об этом даже думать.

Отец, который воспитал её, возможно, не знал, что он ей не отец, если верить тому, что брат Космин рассказывал мне о рождении княжон.

– У мужа моей матери, – осторожно продолжила Отилия, – есть мельница в Моаре, это недалеко отсюда. Это чудеснейшая деревушка, расположенная аккурат между двух рукавов реки Брейдет. Северный рукав крутит колесо нашей мельницы, а южный обеспечивает кузницу холодной водой. Мы часто забирались на чердак и видели, как из кузницы за яблоневым садом летят искры. Мельники всегда сажают яблони, потому что они быстро растут и древесина у них достаточно крепкая, чтобы потом делать из них колёса для мельницы, – объяснила Отилия, и крупная слеза упала ей на колено. – Я скучаю по запаху яблочных костров…

– Тебе всё ещё нужна помощь мелкой травницы, Отилия? – голос княжны Терезы полоснул по воздуху точно нож.

– Уже нет, сестра, – ответила Отилия таким спокойным голосом, словно не она только что плакала. Она кивнула мне, и я поспешила помочь Терезе с её остроконечными башмаками.

Дальше у меня перед глазами замелькали башмаки и вуали, пока наконец все княжны не нарядились к ужину. Выстроившись в ряд и высоко подняв подолы платьев, они по очереди вышли из восточной башни; тонкие вуали колыхались у них на плечах. Я всегда поражалась, как все красивые женщины страны ещё не вымерли, спотыкаясь о раздутые длиннющие носы своих башмаков, но княжны неплохо с ними справлялись.

Когда последняя княжна переступила порог, Бети с облегчением вздохнула и с отсутствующим видом принялась собирать по разным углам комнаты все вещи, разбросанные после того, как тут переодевались двенадцать девушек.

Мне в голову пришла отличная идея.

– У тебя такой усталый вид, – сказала я горничной. – Мне в травной никогда не приходится столько убирать. Если хочешь, я могу помочь тебе и подмести тут. Иди к себе, а я уж позабочусь о княжеской спальне.

Вот так всё оказалось просто. Бети наказала мне после того, как княжны вернутся в спальню, закрыть дверь снаружи на засов и убежала прежде, чем я успела ей что-либо ответить.

Конечно, стоило Бети уйти, как я тут же пожалела, что поддалась первому порыву. Надо было сначала подождать, пока она уберёт три четверти комнаты, и только потом предложить помощь.

Я принялась выполнять обещание, а когда привела комнату в опрятный вид, свернулась калачиком на коврике у камина и притворилась спящей. Но на самом деле я выжидала. Сегодня я узнаю все тайны проклятия.

Притворяясь спящей, я успела уснуть на самом деле, а в следующий миг поняла, что Отилия трясёт меня за плечо и шёпотом зовёт по имени:

– Ревекка! Проснись! Мои сёстры идут сюда, тебе пора уходить!

– Ммм?

Отилия дёрнула меня вверх с такой силой, что мы обе покачнулись:

– Иди. Иди! Если ты останешься на ночь… – Она не договорила и перевела взгляд на дверь, как будто услышала с той стороны какой-то звук. – Уходи! Сейчас же!

И когда я сдвинулась с места, она толкнула меня в спину.

Спотыкаясь, я вылетела в коридор, откуда княжны гуськом возвращались в свои покои. Княжна Лакримора шла последней.

– А, капустная девочка? Решила провести ночь с нами? – насмешливо спросила она.

– Н-нет…

– Ну ладно, – и Лакримора захлопнула дверь у меня перед носом. Изнутри послышался звонкий щелчок запираемого затвора.

С громким стуком я опустила засов со своей стороны.

Капустная девочка? Это что-то новое. Монахини никогда не богохульствуют, но по части прозвищ им палец в рот не клади. Я про себя слышала и кое-что похуже.

Глава 5

Спустившись на следующий день в купальню, я извинилась перед банщицей Марджит за неловкость, которая вчера возникла по моей вине. Марджит закатила свои фиалково-карие глаза.

– Я выросла в полях, – сказала она. – Если меня что-то раздражает, я не постесняюсь выплеснуть желчь. У кого глаза понежнее, тот, может, и видит тут какие-то неловкости.

– Вам помочь с… чем-нибудь? – спросила я.

Марджит фыркнула, и я поняла, что она на меня злится, даже если не расстроилась из-за вчерашнего.

– Нет. Разбирай свои травы и не путайся у меня под ногами.

Я так и сделала, следя за тем, чтобы Марджит видела, какие травы я добавляю в ванну. Но она едва обращала на них внимание и возилась с камнями, которые нужно нагреть, прежде чем класть в бассейн, а также с мылом, полотенцами и маслами.

Роскошная купальня находилась под землёй, сохранившись со времён Римской империи. Языческие боги, выложенные потрескавшейся от древности мозаикой, наблюдали за обитателями замка Сильвиан, с ума сходящим по ваннам и принимающим их каждый день, а иногда и не по одному разу. Здесь все были чище монахинь, а ведь монахини очень чистоплотные. Марджит никогда не оставалась без работы.

– Дело в том, что я не понимаю этого проклятия, – сказала я, выбирая для ванны оранжевый бергамот, розовую герань и руту. Все эти травы обладают резким свежим запахом и в теории могут ослабить проклятие; хотя на протяжении нескольких недель их использования ни о каких улучшениях слышно не было.

– А чего тут понимать? – пожала плечами Марджит.

– Ну, для начала – кто его наложил. Какая ведьма или цыганка пожелала княжнам зла?

– В Сильвании нет цыган, закон запрещает им въезд, и ни одна здешняя ведьма не стала бы творить такое колдовство, – сказала Марджит. – Им это ни к чему. Ведьмы в этой стране интересуются только благостной магией.

Я в этом сильно сомневалась, но спорить с Марджит не хотела. Скажи я «Вы не знаете всех ведьм в Сильвании», Марджит бы заявила, что знает; скажи я, что ей не могут быть известны тайные намерения всех ведьм в Сильвании, Марджит бы заявила, конечно, что и это она тоже знает. Она всё знает.

– От ведьмы бы осталась какая-нибудь улика. Нельзя вот так просто взять и наложить такое заклятие. – Она вяло повела рукой в сторону княжеской башни. – Вспомни, что даже совсем простая магия, которую творит ведьма…

– Я не знаю ни одной ведьмы, – сказала я.

– В общем, даже чтобы излечить мужчину от излишнего пристрастия к вишнёвому бренди, требуется уйма всего. Вода из трёх и более священных колодцев. Жбан мёда. Одежда мужа, одежда жены. Волос его матери… Куча твоих трав, я их все припомнить не могу, но точно ладан и базилик. А, и Нож Девяти Невест.

– Какой ещё нож?

– Один из девяти ножей, которые девять невест пронесли к алтарю и во время венчания тайком положили в карман своему жениху. Знаешь, как трудно найти девять женщин, которым бы хватило ловкости подложить нож своему новоиспечённому супругу? Очень трудно.

– Наверное, да.

– Нет, маленькая Рева. Проклятие замка Сильвиан – дело рук не ведьмы. Купкана – может быть, – сказала Марджит, имея в виду огра с собачьей головой, который похищает юных дев. – Или змия. Возможно, даже балаура. Но не ведьмы.

При мысли обо всех этих существах меня пробрала дрожь. Змий и балаур – это драконы, которые всегда хотят жениться на юных девушках. На балаура страшно смотреть, потому что у него много голов. Но змий ещё хуже – он больше похож на человека и умеет менять облик, чтобы влюблять в себя девушек и жениться на них.

Я принялась толочь розовую герань, стараясь работать как можно тише, чтобы спросить:

– Флорин говорит, что и думать о проклятии не надо, ведь князь сделал всё возможное, чтобы снять его, но… А что именно было сделано?

Марджит, только что подкинувшая дров в печь, выпрямилась и вытерла капли пота на носу.

– Отправляли княжон спать по разным комнатам, – сказала она самодовольным голосом, и тут я поняла: ей нравится, когда её о чём-то расспрашивают. – Отсылали из замка. Даже пытались выдать их замуж… ну, почти. Княжна Марикара проделала весь путь до Стирии, чтобы выйти замуж за тамошнего герцога, но в ночь перед свадьбой герцог заснул глубоким сном да так и не проснулся.

– Как те, что спят в западной башне, – сказала я.

Марджит бросила на меня пытливый взгляд:

– Да. Он единственный из этих спящих не оказался в той башне. Его мать ухаживает за ним по сей день.

Нахмурившись, я заворачивала измельчённые травы в мешочки из марли и связывала их верёвкой.

– И что бы кто ни делал, ничего не изменилось?

– О, очень даже изменилось, клянусь костями моей матери! Такой ветер поднимается, и недра замка так трясутся – совсем по-другому, не то что раньше. В каждую башню молния ударяла.

Я бросила травы в воду и смотрела, как тени от марлевых мешочков плывут по мозаичным изображениям Нептуна и его дельфинов. Из правого глаза у него выпало три кусочка, что придавало Нептуну нахальный и не богоподобный вид.

– Ты же больше не собираешься проказничать, я надеюсь? – Тяжёлые брови Марджит сошлись, и она подчёркнуто посмотрела на мои травы.

– Сегодня никаких проказ, Марджит.

Банщица положила нагретые камни в воду, и комната наполнилась паром с запахом трав. Марджит сделала глубокий вдох:

– Хорошо. Пахнет приятно. Ничего общего с супом. И как раз вовремя. Они уже здесь.

Княжна Марикара первая вошла в купальню. Она всегда входила первой, чтобы никто не забыл, что она старшая законная дочь князя. По крайней мере, так утверждала Марджит. Следом появилась Отилия под руку с Надией. Отилия улыбнулась, и Надия неуверенно повторила за ней. Остальные не обратили на меня внимания, и я выскользнула в коридор, где пришлось толкаться среди княжон, ожидающих своей очереди в купальню.

Лакримора, та самая, которая назвала меня Капустной девочкой, вошла как раз в тот момент, когда я собиралась уйти. Я сделала шаг в сторону, но она пошла прямо на меня и, вытянув длинную шею, точно разъярённая гусыня, прошипела:

– Правильно сделала, что не осталась в нашей башне, подмастерье.

Последнее слово она произносила максимально долго: «подмассссстерье», и в конце оскалилась.

Я отвернулась, сделав вид, будто ничего не слышала, хотя по этикету мне полагалось сделать реверанс.

В травной за столом Дидины никого не было, зато её уже дожидалась целая куча цветков асфоделя. И брат Космин тоже ещё не явился. Полуденное солнце он предпочитал встречать, ворочаясь в кровати и портя воздух. Монахи очень трепетно относятся к таким ритуалам, как пускание газов и вычёсывание блох, – по крайней мере, так мне рассказывали монахини.

Мне нравилось, когда в травной я была совсем одна. Я разбирала стопки мисок, аккуратно расставляла на полках банки, бутылки и терракотовые горшки, сортировала травы на подносах именно так, как надо, а потом садилась на свой стул и представляла, что всё это – моё. Мысленно я переставляла шкафы и мечтала, что, в отличие от брата Космина, буду заготавливать травы наилучшим методом, а не как попало. На стеллаже справа от двери будут стоять горячие настойки, на стеллаже слева – холодные. На полках на дальней стене – отвары, микстуры, масла, мази, на ближней – бальзамы, эссенции, экстракты, сиропы, леденцы от кашля и сладкие лекарства.

Но сегодня, вместо того чтобы мечтать, я возьму лучшую книгу в библиотеке брата Космина – трактат «Книга простой медицины»² святой Хильдегарды, – чтобы составить список трав, которые могут пригодиться для снятия проклятия.

Мне нравилось читать эту книгу; Хильдегарду Бингенскую я почитала своей личной святой. Она основала два монастыря и была их настоятельницей, и не только превосходно с этим справлялась, но и успевала писать песни и книги, в том числе работы по лекарственным растениям, которые читают травники по всему миру.

Но книги на обычном месте не оказалось. Оглядевшись, я увидела её на столе Дидины и, взяв трактат, принялась листать страницы. Я наткнулась на интересные разделы про оживление людей и переписала их в свой личный дневник – это был просто сложенный веером лист выскобленного пергамента с рисунками разнообразных растений.

Вошла Дидина и, сев на своё место, взяла свой пестик – и только тут заметила меня:

– Что ты делаешь?

– Конспектирую. Тут в основном на латыни, но я, кажется, почти всё разбираю. – И тут я запнулась, вспомнив, что Дидина не читает и не говорит на латыни; она с трудом разбирает церковнославянский и немножко знает по-саксонски. Тогда что «Книга простой медицины» делала на её столе? – А зачем ты…

– Тебе надо идти собирать цветы на букеты княжнам, – сказала Дидина.

– Это я всегда успею, – ответила я. – Но зачем ты… – Я бросила взгляд на страницу, которую конспектировала: «золотушные язвы на шее»…

Дидина захлопнула книгу и уставилась на меня. Но мне было всё равно – моё внимание было приковано к тонкому кусочку пергамента, который, вылетев из книги, упал на пол.

Мы обе нырнули под стол, но я первая схватила листок и увидела заголовок, написанный на непривычном варианте саксонского: «Растения, кои наделяют невидимостью».

Невидимостью? Нахмурившись, я стала читать дальше: «Соберите золотым ножом…»

Дидина схватила меня за ноги и вытащила из-под стола. Я попыталась спрятать пергамент в рукаве, но она это заметила и выхватила его.

– Осторожно, не порви!

– Сама будь осторожнее, это моё!

– Невидимость?

– Заткнись! Ещё услышит кто-нибудь.

– Дай мне посмотреть! Пожалуйста…

Она немного помедлила, потом скорчила гримасу и бросила мне листок:

– Ладно. Смотри. Всё равно тебе это не поможет.

Я схватила пергамент раньше, чем он достиг пола, и прочитала:

«Растения, кои наделяют невидимостью.

Соберите золотым ножом в полной тишине в полдень или полночь, в середине лета или середине зимы побеги сурепки. Собирайте только левой рукой.

Носите при себе маленький рог с роцеллой.

Носите на шее омелу.

Собирайте амарант и носите венок из него.

Носите в кармане семя папоротника.

В течение шести дней вымачивайте в вине семя непентеса; пейте вино три дня на пустой желудок. Тогда по своему желанию вы сможете стать невидимым.

Заверните аконит в кожу красной ящерицы и носите в кармане».

Мысли прыгали у меня в голове, как плоские камешки по поверхности воды. Став невидимой, я смогла бы следить за княжнами всю ночь и узнала бы, чем они заняты. Став невидимой и при условии, что я бы не расчихалась и не закашлялась, я бы узнала тайну проклятия, доложила княгине Дасиане и князю Василю и получила бы награду.

Я перевела взгляд на Дидину:

– Откуда у тебя это?

– Нашла в той книге, когда искала рисунок буковицы, чтобы перерисовать себе. Это точно старый пергамент – может, старше, чем сама книга. Но это всё чушь! Ничего из списка не работает.

– Зачем кому-то понадобилось записывать чушь?

– Я не знаю, но это так! Попробуй что-нибудь из списка, что угодно! В саду есть амарант, повар добавляет его в супы, чтобы было наваристей.

– Хорошо, попробую, – сказала я и, не откладывая дела в долгий ящик, направилась в сад, чтобы набрать полные карманы амаранта.

Наскоро сплетя венок, я напялила его на голову и на цыпочках вернулась в травную.

Дидина оторвалась от своего асфоделя, брат Космин тоже оглянулся. Интересно, когда он успел прийти. Оба смотрели прямо на меня.

– Ревекка, вот ты где, – сказал брат Космин. – Ты уже приготовила букеты для княжон? На сегодня княжна Надия хочет маргаритки.

– Сейчас схожу, – ответила я и швырнула венок в мусорное ведро у входа.

– Только поторопись. Во дворе замка вы все маргаритки собрали, поэтому сейчас тебе придётся идти в лес.

Я что-то буркнула, прошла к столу, достала свой справочник трав и, открыв чистый лист, написала: «Исследование растений, которые наделяют невидимостью. – И дальше: – Проверка первая: надела венок из амаранта. Никакого эффекта».

Запихнув свой справочник под ступку, я бросила мрачный взгляд на Дидину. Та с беспощадной весёлостью посоветовала:

– Главное – на развилке сверни налево, когда пойдёшь по тропе в сторону реки. Ты же не хочешь потеряться в лесу.

Глава 6

За три недели, проведённые в замке Сильвиан, я так и не научилась ориентироваться в охотничьих угодьях князя.

Частично потому, что я просто не привыкла собирать дикие травы. Я выросла в крепостных стенах монастыря в Трансильвании, и укрепления там были не случайно: рядом проходила граница Османской империи, и всегда можно было ожидать нападения турок.

Такова жизнь на границе христианского мира: ты не ждёшь, что еды хватит на всю зиму, и нечасто выбираешься на прогулку в окрестные леса.

Здесь, в Сильвании, пока безопасно – а может, я просто чувствовала себя спокойнее, когда между нами и турками лежала Трансильвания, а за нами – Венгрия. Венгры угрожали суверенитету государства князя Василя – но они же останавливали экспансию турок.

Однако безопасность – величина относительная. Очевидно, что у князя Василя были причины для беспокойства, если он нанял моего отца рыть рвы и туннели вокруг замка.

А ещё безопасность – величина непостоянная. Сейчас я не беспокоилась, что наткнусь на турецкий вооружённый отряд, но в лесу могли быть медведи, кабаны или огры. Три последних раза Дидина водила меня по округе, и я бы очень хотела, чтобы сейчас она была со мной.

Держа в руке плетёную корзинку, я прошла мимо Малого колодца, через ворота с драконами на створках, вдоль ровных рядов слив, на ветках которых зрели плоды, и углубилась в охотничьи угодья.

Здесь деревья росли так близко друг к другу, что солнечный свет никогда не падал на лесную землю, даже на протоптанные тропинки. Маргаритки – яркие цветы с плоскими белыми лепестками и жёлтой как солнце серединкой. Все солнечные растения любят солнечный свет, а не лесную чащу. Где-то за лесом должны быть широкие луга, но где именно, я точно не знала. Дидина сказала на тропе в сторону реки свернуть налево, так? Я, как любой нормальный человек, право и лево различаю – но как понять, что я иду по нужной тропе?

Чем дальше я шла, тем мрачнее становился лес, и трели жизнелюбивых дневных птиц остались позади вместе с солнечным светом. Я медленно шагала по тропе, прижав к себе корзинку, и, стараясь ступать как можно тише, постоянно оглядывалась. Я посмеюсь над собой, когда выйду на луг, где на каждом шагу растут маргаритки, я буду смеяться ещё громче, когда составлю из них букеты. Я это прекрасно знала, но мрачный лес всё равно угнетал меня.

Тёмная извилистая тропа вела всё дальше и дальше. Я уже отчаялась увидеть здесь свет и как раз подумывала о том, чтобы повернуть обратно в замок и сказать брату Космину, что княжне Надии придётся коротать вечер с букетом без маргариток, но внезапно за поворотом увидела посреди леса мужчину, который горстями брал из свёрнутого платка сливовые цветы и бросал их в ручей. Сотни лепестков собирались вместе на поверхности воды точно кучки снега и, покачиваясь на волнах, уплывали по течению.

Мужчина был высокого роста, одет как знатный господин в красный бархат, а его чёрный плащ военного покроя крепился застёжкой, сделанной, судя по всему, из кабаньего клыка. Одежда была цветов Василя – красная и чёрная, – но я не припоминала, чтобы раньше видела этого человека в замке.

Мне казалось, что я подошла совершенно бесшумно, но, похоже, я ошиблась, потому что мужчина резко обернулся, уронив в воду платок вместе с оставшимися цветами, а другой рукой выхватив меч. Я – совершенно инстинктивно – загородилась корзинкой и сделала пару шагов назад.

Мужчина, вскинув бровь, посмотрел на корзинку.

– Ты ведь знаешь, что плетёная корзинка – слабая защита против меча?

– Да, но другой у меня нет, – ответила я.

– Храбрость перед лицом неизбежного поражения – восхитительно! – похвалил он.

– Неизбежного поражения? – переспросила я. От страха мой голос непроизвольно поднялся на октаву выше, и я разозлилась, что выдала свои чувства.

– Если бы мы были соперниками в поединке, – уточнил мужчина, опустив меч. – Думаешь, я не одолел бы тебя?

– Ну, у вас как минимум есть меч, – пожала плечами я. – И в любом состязании на физическую силу вы бы наверняка выиграли. А вот в состязании на смекалку… у меня были бы шансы на победу. – Я опустила корзинку и вскинула подбородок.

– К сожалению, сегодня мы этого не узнаем. Подобные состязания отнимают слишком много времени, прежде чем определится победитель. А к закату мне надо быть дома.

Я рассмеялась, решив, что это шутка: мужчина был младше папы, но уже явно перерос тот возраст, когда его могли бы загонять домой с наступлением темноты. Однако он даже не улыбнулся.

– Извините, что напугала вас, и сожалею, что вы лишились платка. – Я указала на ручей, где в небольших заводях ещё кружились последние сливовые цветы, но платок давно уплыл.

Мужчина взглянул на воду.

– Я не испытываю недостатка в платках, – ответил он.

– О…

Мужчина по-прежнему смотрел на ручей, и я подумала, что с его впалыми щеками и тёмными глазами он по-своему даже красив. Он не отпустил длинные усы, как многие представители его сословия, зато носит очень коротко стриженную бороду.

– А для чего цветы? – выпалила я. Я понимала, что это невежливо, но меня распирало от любопытства.

Взгляд тёмных глаз мужчины метнулся ко мне и замер. Я уже думала, что он не ответит.

– Память, – сказал он наконец. – И долг.

Что-то в выражении его лица заставило меня воздержаться от дальнейших расспросов, но я всё-таки поинтересовалась:

– А где вы достали сливовые цветы в это время года?

Нужно сильно постараться, чтобы заставить растения цвести раньше срока; а чтобы задержать цветение на несколько месяцев – это уже какое-то запредельное искусство, во всяком случае, я никогда не слышала, чтобы у кого-то была такая сила.

Он пристально посмотрел на меня:

– Сейчас не сезон цветения слив?

Он что, не знает, какое сейчас время года? Как такое возможно?! Даже находясь в тёмном лесу, можно догадаться, что лето в самом разгаре – листья на деревьях сочные и широкие. Я попятилась, подумав, что, может, это какой-нибудь вурдалак, а вовсе не человек. Такое случается. Мёртвые не всегда знают, куда пойти…

Корзинка вдруг выпала из моих ослабевших пальцев. Мужчина наклонился, поднял её, протянул мне, и я чуть не рассмеялась от облегчения: ни один вурдалак не смог бы поднять корзинку и отдать её мне.

– Всё хорошо? – спросил он, глядя на меня.

Я пропустила его вопрос мимо ушей и спросила сама:

– Вы вассал князя Василя?

– Вассал? Вряд ли.

– Тогда что вы делаете в его охотничьих угодьях, Незнакомец?

– Зови меня Фрумос, – сказал он. Это имя значит «красивый»; ещё Фрумосом зовут героев всех старых эпических сказаний – когда-то князь Фрумос бился со змием. Этот мужчина уж очень высокого о себе мнения! – А как твоё имя?

– Ревекка. Я ученица травника из замка Сильвиан. Вернее, одна из учениц. Итак, что вы делаете здесь, в охотничьих угодьях Василя, князь Фрумос?

Он посмотрел на меня так, словно с большим удовольствием придушил бы, и я добавила:

– Или вам не нравится, когда вас зовут князем Фрумосом?

– Я слишком часто слышу эту шутку, скажем так, – уклончиво ответил он.

– А что говорит на этот счёт ваш Чудесный Конь? – с ухмылкой спросила я. В сказках князь Фрумос всегда спрашивает совета у своего коня. Но это очень умный конь, поэтому в сказке всё логично.

– Он говорит, что ты похожа на старуху, которую князь встречает на дороге, и та ставит его перед неразрешимой дилеммой, – ответил он.

– Почему это? – спросила я, не зная, обижаться или радоваться такому сравнению.

Он еле заметно пожал плечами с таким видом, словно сдерживался, чтобы не нагрубить. Мне не хотелось выслушивать оскорбления, но меня ужасно злило его нежелание сказать прямо, что он обо мне думает.

Я продолжала:

– По-моему, это некорректное сравнение, – сказала я. – Старуха, которую встречает князь Фрумос, говорит что-то вроде «Направо пойдёшь – горести найдёшь, налево пойдёшь – тоже горести найдёшь». И, по-моему, ничего неразрешимого здесь нет. Я считаю, что Фрумос сам дурак, если согласился с тем, что у него нет других вариантов, кроме этих двух. Почему нельзя было повернуть назад или поехать прямо? Может, старуха таким образом хотела сказать, чтобы он никуда не сворачивал? На каком основании вы сравнили меня с ней?

– Исключительно на положительном, не сомневайся. – Пока я произносила свою тираду, его улыбка становилась всё шире. Я не знала, что думать об этом человеке. Папа к этому моменту уже велел бы мне замолчать и пожаловался бы, что от моей болтовни у него разболелась голова. – Я всего лишь отметил, что мы случайно встретились на лесной дороге, так же как Фрумос и старуха. А что ты делаешь в лесу, ученица травника?

– Собираю маргаритки, – ответила я.

– Маргаритки любят солнце. – Мужчина указал на густую листву наверху. – Здесь ты их не найдёшь.

– По-моему, где-то дальше есть луг, я была там раньше, но плохо помню дорогу.

– А, луг. Я могу проводить тебя. Это недалеко. – И он предложил мне руку, словно знатной даме, а не ученице травника. Я сделала шаг навстречу, взяла его под руку и почувствовала, что покраснела – скрыть это у меня бы не вышло. Я не понимала, почему этот мужчина – этот «красивый князь» – так учтив со мной. Его поведение сбивало с толку.

Как оказалось, мы встретились недалеко от луга. Я была на верном пути.

– Вот. – Фрумос отпустил мою руку и указал на маргаритки, покачивающиеся на лёгком ветру. – Твой луг. – И он поклонился мне, словно передавал луг мне в собственность.

На радостях я выбежала на яркий солнечный свет и нагнулась, чтобы сразу срезать пучок маргариток. Выпрямившись с маргаритками в руках, я обернулась, чтобы поблагодарить Фрумоса.

Но позади меня никого не было; я видела лишь тенистый лес и дорогу, ведущую обратно к дому.

Глава 7

Позже, когда я вернулась в травную и составила букеты, брат Космин отлучился на кухню перекусить и пропустить глоток вина. Я сразу же повернулась к Дидине с намерением выудить что-нибудь ещё про растения, способствующие невидимости.

– Если бы с помощью амаранта и омелы в самом деле можно было стать невидимым, – сказала я, – люди бы воровали и убивали намного чаще.

– Амарант и омела не помогают, даже если сплести из них один венок, – сказала Дидина.

Я подавила улыбку, склонившись над листьями мяты: их нужно было перебрать, потому что лето выдалось слишком влажным и они начали гнить. Дидина сама хочет поговорить про список! Мне даже не надо ничего выуживать.

– Я так понимаю, больше ничего из списка ты не пробовала, – сказала я.

– Где бы я, по-твоему, раздобыла золотой нож, или маленький рог, или шкуру красной ящерицы…

– А что насчёт семян непентеса?

– Пить непентесовое вино три дня на пустой желудок…

Я подняла голову и увидела её взгляд.

– Кажется, это хороший способ поверить в свою невидимость, не обретя её на самом деле.

Мы обе рассмеялись. Непентес печально известен тем, что способен вызывать проблемы с памятью и странности в поведении.

– А ещё это хороший способ, унять сердцебиение, – добавила Дидина.

– Ага, – кивнула я, всхлипнув от смеха. – Ты, кажется, говорила, что награда того не стоит, но при этом сама стала проверять этот список. Ты просто хотела меня запугать, чтобы я не мешала?

Дидина поджала губы:

– Награда действительно не стоит того, чтобы засыпать про́клятым сном.

– Тогда… зачем тебе список? Или ты решила стать величайшей воровкой в истории?

Дидина посмотрела в окно, за которым мрачно возвышалась восточная башня.

– Ты видела женщину, которая ухаживает за спящими, – медленно произнесла она. – А ты знаешь, что это моя бабушка?

– Нет. Прости, я не знала.

Дидина глубоко вдохнула:

– А ты знала, что одна из спящих – моя мама? – Я только молча покачала головой. – Мама была их любимой служанкой – и первой жертвой проклятия. Она не гналась за наградой, её тогда ещё даже не назначили. Она всего лишь пыталась услужить князю и помочь княжнам; она была верна им – и к чему привела эта верность?!

Я молчала, пытаясь осмыслить услышанное.

– Я хочу… я обязана снять проклятие, – сказала Дидина, – чтобы мама и бабушка смогли покинуть ту башню.

Желание вернуть маму мне более чем понятно; разве я сама на протяжении всей жизни не хотела того же самого?

– Значит, когда мы снимем проклятие, мы поделим награду? – спросила я.

Дидина опустила голову:

– Ревекка…

– Мы сделаем это. – Я хотела подбодрить её и увидеть, как грусти в её глазах становится чуть меньше. – Дидина, мы снимем проклятие.

Не поднимая головы, она заговорила тихим голосом, как будто обращалась к своей ступке и пестику:

– Если у тебя получится… если ты разбудишь мою маму… можешь забирать всю награду. Она тебе пригодится. Я… я просто не хочу быть сиротой.

Я не знала, что Дидина сирота, и у меня вырвался банальный вопрос:

– Что случилось с твоим папой?

– Он был солдатом.

Закусив губу, я кивнула. Я слишком хорошо понимала, что это значит; больше ничего не нужно было говорить.

Перед самым закатом я пошла собирать папин тис.

Травники его не выращивают, но если наёмники заводят сад, то там точно будет тис. Он смертельно ядовит, а ещё из него получается отличная живая изгородь. Папе всё равно, если я подрежу тис раньше срока, – он и без того всегда доказывает, что в саду должно быть меньше, а не больше высоких растений, за которыми врагу легко укрыться, и может часами распинаться насчёт того, как опасны запущенные изгороди и что плющ – превосходная лестница для солдат.

Держа в руке ветки тиса и несколько побегов сантолины, взятых из травной, я поднялась наверх западной башни, чтобы повидаться с госпожой Адиной.

Ничего не изменилось. Спящие лежали неподвижно, а Адина, покачиваясь в своём кресле, вязала чулки.

– Ученица травного мужа! – воскликнула она, явно обрадовавшись мне гораздо больше, чем в день нашего знакомства.

– Стапуна. – Я присела в реверансе, означавшем почтение к старшим. Это был лёгкий реверанс, и я не покачнулась, как со мной иногда случалось при более сложных фигурах этикета. Но на этом отпущенные мне на день хорошие манеры закончились, и я сразу же поинтересовалась: – Почему вы зовёте брата Космина травным мужем?

– Пока брат Космин не прибыл сюда, я была травной женой, – ответила Адина, растянув наполовину связанный чулок и сравнивая его с готовым. – Я оставила прежнее место, чтобы заботиться об этих людях здесь. Я ничего не имею против Космина. Просто считаю, такое обращение спускает его с небес на землю. Он слишком важничает и называет себя почётными титулами вроде «травника» только потому, что у него есть книги.

Услышав это, я решила, что безопаснее вообще не высказывать какого-либо мнения: сама я очень серьёзно относилась к статусу травницы, который надеялась обрести в будущем. Меня бы раздражало, если бы все звали меня травной женой – как женщину, которая все свои рецепты использует по наитию, потому что не умеет читать и писать.

Я не хотела ссориться с госпожой Адиной, тем более что её возраст внушал большое почтение, поэтому промолчала, оставшись при своём мнении.

Папа и аббатиса сейчас бы мной гордились.

– Госпожа Адина, а вы не думали попробовать тис? – спросила я.

– Тис! – Она задумчиво откинулась в своём кресле. – Для чего? Это же яд.

– Считается… считается, что с его помощью можно воскрешать мёртвых.

Госпожа Адина рассмеялась:

– Никогда о таком не слышала!

У меня вспыхнули щёки.

– Я читала об этом! В книге! – Так и есть, правда, это было год назад, в Молдавии.

Госпожа Адина снова рассмеялась:

– Кто учил тебя науке трав, Ревекка?

– До брата Космина я училась у сестры Аники…

– Оставь брата Космина. К тому же я знаю, что ты лукавишь, – я слышала, что он от тебя почерпнул знаний о травах больше, чем смог передать… Сестра Аника, вероятно, никогда не упоминала тис, а?

Я не понимала, к чему она клонит, но она была права.

– Нет, не упоминала… Только говорила, что он ядовитый, как вы и сказали. Разве это важно?

– Не верь всему, о чём читаешь в книгах, – сказала госпожа Адина. Спицы летали туда-сюда, и чулок постепенно обретал форму.

– Но…

– В книге рассказали, как готовить лекарство из тиса?

Пришлось признаться:

– Нет. – Либо я ничего про это не помнила.

– В таком случае что ты собираешься из него делать?

– Эм… Ну… настой, и капать им в горло?

Госпожа Адина покачала головой.

– Нет, дорогая, не надо. Это слишком опасно. У тебя есть ещё какие-нибудь варианты?

– Я принесла сантолину, – сказала я. Её запах напоминает розмарин, хотя в народе её часто называют «хлопковой лавандой».

– Сантолину? – Госпожа Адина отложила вязанье, протянула руку – и я положила ей на ладонь мешочек с травами. Она открыла его и понюхала. – Как ты намерена её применять?

– Растереть её у них на лбу и под носом, – уверенно ответила я. – Сестра Аника делала так с монахом, который, подрезая ветки, упал с дерева и ударился головой. Он спал три дня…

– Средство помогло?

– В тот раз – нет. Но в других случаях помогало, сестра Аника сама видела. Так что, может, попробуем сантолину?

– Пожалуйста, попробуй. – Госпожа Адина указала на мужчину, спящего у её ног.

Я опустилась на колени рядом с ним и растёрла в ладонях побеги сантолины, чтобы они, разогревшись, оставили масло на моей коже. Отложив их, я провела пальцами по лбу, вискам, скулам и под носом мужчины, а потом помассировала точки на шее и запястьях, внимательно следя, не подаст ли он признаков пробуждения.

Никакой реакции.

Я встала и отряхнула передник от грязи и кусочков листьев.

– Ну что ж! – Я старалась говорить бодрым голосом, хотя от разочарования сдавило горло, а к глазам подступили слёзы. Я села на низенькую скамейку рядом с госпожой Адиной и очень долго возилась со своими башмаками, чтобы она не увидела, как я вытираю передником глаза и нос. – Значит, нужно попробовать что-нибудь ещё.

Подняв голову, я увидела, что госпожа Адина на меня даже не смотрит – она уставилась в окно. Я проследила за её взглядом – туда, где над внутренним двором нависала тёмная громада восточной башни. В окне княжеской спальни мерцали огни. Госпожа Адина повернула голову и окинула спящих взглядом.

– Что такое? – шёпотом спросила я, боясь помешать чему бы то ни было. – Что происходит?

– Подожди, – сказала госпожа Адина.

Я ждала.

И вдруг спящие как по команде раскрыли рты и прокричали:

– Не уходите!

У меня по спине и шее побежали мурашки. Госпожа Адина ткнула спицей в окно, и я увидела, что в башне княжон стало темно: весь свет погас.

– Каждый вечер, – покачала головой госпожа Адина. – Это происходит каждый вечер, когда гаснет свет в окнах княжеской спальни.

У меня в горле так пересохло, что я не могла вымолвить ни слова.

На следующий день я в тот же час пришла навестить госпожу Адину, и ещё через день, и так почти каждый вечер всё то время, что я была ученицей травника в замке Сильвиан. И каждый вечер, когда в княжеской башне гасли огни, спящие умоляюще кричали:

– Не уходите!