Kitobni o'qish: «Дети»

Meredith F. Small

Kids

How Biology and Culture Shape the Way We Raise Young Children

© ИП Лошкарева С. С. (Издательство «СветЛо»), 2015, перевод, оформление

© Мередит Франческа Смолл, 2001. Все права сохранены, включая права на полное или частичное воспроизведение в любой форме.

Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в интернете и в любых информационных системах, для частного и публичного использования без письменного разрешения издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой гражданскую, административную и уголовную ответственность.

* * *

Моей дочери Франческе

Введение

«Быть родителем – это главная профессия в жизни, – сказал мне однажды отец, – вот только никто ей не учит, – а потом посмотрел на меня, одного из четверых своих детей, и добавил с ухмылкой: – По большей части мы и понятия не имеем, что нужно делать».

В последние годы я часто думаю об этом, потому что изучаю, как воспитывали и воспитывают детей в разных культурах и на протяжении всей истории человечества, и пишу об этом книги, и потому что сама воспитываю дочку. В своих исследованиях я пыталась критически взглянуть на то, как мы заботимся о детях, и как так вышло, что мы делаем это именно такими способами. Я спрашивала себя: а существует ли «самый правильный» подход к воспитанию? Не может ли быть так, что носители иных культур знают о воспитании детей нечто ценное, что может быть полезно и нам самим? Не заложены ли ответы на некоторые вопросы в самой физиологии человека?

В западной культуре детство считается временем свободы, развлечений и учебы (фото Д. Хэтч)

Как антрополог по образованию, я всерьез стала критически анализировать, как я сама подхожу к воспитанию собственного ребенка и те методы, которые навязывает мне культура, в которой я живу. Не может же, в самом деле, быть так, что то, как относятся к детям на Западе, – это единственный или даже «лучший» подход! Почему я считаю, что моя дочка должна спать, не просыпаясь, всю ночь напролет? Почему считаю, что в таком-то и таком-то возрасте она должна быть такого-то роста и веса и знать столько-то слов? Почему я трачу все свое свободное время на то, чтобы возить ее по разным дошкольным клубам – лишь для того, чтобы одна просто контактировала с другими детьми? Что это за такой новомодный прием «тайм-аутов», и почему мы все время должны говорить ребенку, что он молодец? В глубине души я понимала, что все это – культурные конструкты, что-то, что мы с вами выдумали. Я хотела взглянуть на них со стороны – и проверить, верны ли они. В конце концов, я уже просто не могла принимать на веру то, как должна, по мнению нашего педиатра, воспитывать ребенка мать, или слепо верить словам доктора Спока, или Пенелопы Лич, или доктора Сирса, каким должен быть «нормальный ребенок». Я должна была изучить контекст, в котором даются все эти советы, понять, к каким культурным источникам припадали их авторы, и узнать, почему же именно тот или иной совет или норма считается залогом «правильного» воспитания или развития.

В предыдущей своей книге «Мы и наши малыши» я описывала работу группы антропологов, исследователей в области детского развития и педиатров, изучавших, как разные культуры влияют на молодых родителей и детей первого года жизни. Я выяснила, что взрослые человеческие особи довольно неплохо приспособлены к тому, чтобы заботиться о младенцах. Детеныши нашего вида рождаются полностью зависимыми от взрослых. Когда наши предки начали передвигаться, стоя вертикально на двух конечностях, смена способа передвижения изменила и форму костей нашего таза. Поначалу это не вызывало проблем, так как древние люди по-прежнему рождались с маленькими головами. Еще 1 500 000 лет назад мозг наших предков по объему был не больше мозга шимпанзе и легко проходил через родовые пути. Но затем размеры его начали резко увеличиваться. Отношение размера мозга и головы младенца к размеру тела взрослого человека больше, чем у любого другого млекопитающего. Такая крупная голова уже не проходила между костями таза, приспособленными для прямохождения. Так что возник компромисс: человеческим детям пришлось рождаться на свет немного раньше, с недоразвитым мозгом и неспособными самим заботиться о себе. Но, с другой стороны, их родители получили способность чувствовать потребности ребенка и начали стремиться вступать с ним отношения, характеризующиеся особой взаимной физической и психологической близостью, – отношения, длящиеся многие годы и даже всю жизнь.

Я также открыла для себя, что отношения эти могут разворачиваться миллионом различных способов. Хотя человеческая природа и призывает нас поддерживать с младенцами особо близкие отношения, но люди обладают очень высокой приспособляемостью, и поэтому к требованиям природы начинают примешиваться культурные нормы. В способах заботы о детях, равно как и во всех других видах поведения, люди из всевозможных общественных или культурных соображений часто игнорируют, подавляют или пересиливают требования своей природы. Я бы даже сказала, что то, как люди воспитывают своих детей, часто в большей степени отражает историю их общества, их нравы и традиции, чем реальные потребности и ожидания младенцев и маленьких детей. Так что я стала пристально изучать ту увлекательную границу, где биология сталкивается с культурой, где родителей и их детей их природа подталкивает в одну сторону, а их культура тянет в другую.

Эту книгу я начинаю с того, на чем закончила предыдущую: когда ребенок начинает ходить и говорить, перед ним открывается целый новый мир – и перед нами, его родителями, тоже. Для меня как ученого, писателя, матери логично было проследовать за ребенком в этот новый этап. Итак, «Дети» – это книга о том, как биология и культура влияют на то, как развиваются наши дети, как мы их воспитываем и чего ожидаем от них на этом этапе их жизненного цикла.

Но к чему все это? Ведь и без того есть тысячи книг для родителей; полки в книжных магазинах и библиотеках ломятся от научных трудов по развитию детей. Логично было бы предположить, что о секретах детского поведения уже давным-давно все написано! Однако, исследовав этот вопрос, я вынуждена возразить: похоже, что не всё. Большинство этих книг описывают крайне узкую социальную группу – речь в них в основном идет о детях из семей европейцев и американцев среднего класса – и не дают практически никакого контекста за пределами этого весьма ограниченного пласта современного общества. Взгляните на всю эту литературу с советами для родителей и задайте себе простой вопрос: а откуда эти советы взялись? Источник их в большинстве случаев – это бытующие в нашей культуре поверья, традиции, «народная мудрость», а не научное знание. К примеру, советы о том, где и сколько должны спать дети, как и что они должны есть или как их следует наказывать, – это просто набор принятых в нашей культуре факультативных норм. Родителям, читающим такие советы в книге или слышащим их от педиатра, кажется, что это мнение авторитетных специалистов, но на самом-то деле любой немедицинский по своей сути совет – это просто представления данного конкретного специалиста, навязанные ему культурой. И в этом «специалист» ничем не отличается от любого другого человека. Не все дети с одинаковой скоростью растут, осваивают речь, одинаково себя ведут или думают. Читая о том, как растут дети в других культурах, мы узнаём, насколько разнится понятие детства в зависимости от страны проживания. Логично было бы предположить и что изучение того, как развивался человеческий вид на протяжении миллионов лет, также могло бы помочь нам лучше понять феномен детства. Итак, в своей новой книге я попыталась выйти за пределы узких рамок той отдельно взятой культуры, социально-экономического класса и биологического вида, к которому каждый из нас принадлежит.

Лучше всего суть моей книги можно было бы описать как антропологическое исследование раннего детства. Что именно я под этим имею в виду? Антропологи изучают людей: их современную биологию, их доисторическое прошлое, их культуру. Антрополог смотрит одновременно вглубь веков – на то, как эволюционировал человеческий вид, и вширь – на многообразие человеческих культур. Чтобы понять человека требуется изучать оба аспекта; нужно знать и откуда произошел наш вид, и по каким законам культуры он живет.

Первый аспект – доисторическое прошлое, историю эволюции человека – можно изучить по фрагментам ископаемых и через наблюдение за другими животными, в особенности за нашими близкими родственниками приматами. Поведение приматов подсказывает, как могла протекать эволюция человека. К примеру, у всех остальных млекопитающих по сути не бывает периода детства. Так почему же в жизненном цикле человека такой этап есть? И когда конкретно в истории нашего вида он появился? Ответить на оба этих вопроса можно, изучив фрагменты костей, оставшихся от наших предков, и сравнив поведение людей и наших ближайших родственников – обезьян.

Детство – этап жизненного цикла, который есть только у людей. Прочие приматы, как и эти макаки, быстро переходят от детства к «подростковому периоду», а затем к взрослой жизни (фото М. Смолл)

Еще глубже понять феномен детства можно, сравнив формы, которые оно принимает в других уголках земного шара, в иных культурах. Как просто замкнуться в собственной культуре или даже субкультуре, делать, как все, и думать, как все! Но каким откровением бывает выглянуть за пределы нашего ближайшего окружения и обнаружить, что другие люди думают и ведут себя совершенно иначе! Внезапно почти всё, что мы привыкли считать нормой, перестает казаться таковой. Оказывается, вовсе не во всех странах дети ходят в садики!

Во многих культурах детство – это время не игр, а труда; дети постарше почти целиком берут на себя заботу о младших и работу по дому. Они носят на себе младенцев, ходят за водой, пасут овец, собирают хворост. И учатся на опыте, а не сидя в классе или читая книги.

Сравнительно-культурологический подход показывает, что в том, как наши дети проводят раннее детство, жители западных стран довольно далеки от большинства жителей Земли. Наши представления о детстве кардинально искажены весьма недавно постигшим нас материальным благополучием, благодаря которому большинство родителей могут позволить своим детям роскошь проводить время в играх и за партой и почти не обременяют их обязанностями. Но взглянув на другие культуры, мы видим, что и социализироваться, и играть, и становиться сознательными гражданами дети могут и иными способами.

Моя книга начинается в типичном американском детском саду – и в самом деле, какое другое место лучше обрисует вам, как представляют себе нормальное детство жители западных стран? Далее я перехожу к описанию культур охотников-собирателей, а завершаю первую главу обсуждением вопроса детского труда. Такой размах задает тон всей книге и иллюстрирует мой подход: мы с вами будем рассматривать многие страны и многие вопросы. Глава вторая – о биологическом аспекте детства: зачем людям этот дополнительный этап в жизни? Я объясню, что нельзя считать детство чем-то самим собой разумеющимся, потому что у наших далеких предков оно появилось не сразу. Как и все млекопитающие, из младенчества они сразу переходили во взрослую жизнь; но нашему виду, Homo sapiens, этого, видимо, было недостаточно. И вот жизнь человека стала включать в себя такой период; а как следствие, задача родителей сделалась намного продолжительнее и сложнее. В главе третьей говорится об основополагающей задаче детства – о том, как вырасти. Разве не чудо то, что за примерно восемнадцать лет все мы из крошечных беспомощных младенцев превращаемся в самостоятельных взрослых людей! И быстрее всего эти запрограммированные изменения в наших телах и умах происходят в детстве. Главу четвертую я посвятила еще одному важному шагу в жизни детей – овладению языком. Глубоко заложенная в нашем мозгу природная способность говорить и понимать речь отличает нас от всех других живых существ. Но что еще удивительнее, овладение языком – очень сложная деятельность, требующая крайне развитого интеллекта, – легче всего дается в раннем детстве. В главе пятой я углубляюсь в еще менее изведанные области – в то, как вообще обучаются дети и что нам известно о познавательных способностях маленьких детей. В шестой главе я перехожу с обсуждения индивидуума к рассмотрению общества – пишу о том, как дети начинают социализироваться и узнавать, что значит быть членом общества, в котором они существуют. Унаследованные от предков-приматов инстинкты подталкивают детей к общению с себе подобными, но им также предстоит усвоить правила социума, подсказывающие, как «вести себя правильно». В седьмой главе я рассматриваю вопросы пола – то, как мальчики и девочки начинают примерять на себя гендерные роли. Невозможно было бы написать книгу о детях, не затронув хотя бы в какой-то мере темные стороны детства – стресс и насилие по отношению к детям. Об этом – восьмая глава. Но освещаю эту тему я исключительно как антрополог: в этой главе я пишу о том, как антропология и изучение эволюции человека могли бы помочь распознавать детей, подвергающихся опасности, и ограждать их от нее. В девятой главе я рассуждаю о том, на какие уступки всем нам приходится идти в процессе воспитания детей.

Книга, которую вы держите перед собой, – не сборник советов родителям. Это ни в коем смысле не практическое руководство по воспитанию детей. Наоборот – это взгляд на сам феномен детства глазами антрополога, рассматривающего данный вопрос намного шире, чем большинство авторов книг для родителей. Я не собираюсь учить кого-либо, как им воспитывать своих детей. Я лишь надеюсь, что, прочитав мою книгу, родители и все, так или иначе причастные к воспитанию детей, задумаются о том, что они делают, почему они делают это так, а не иначе, и о том, что, возможно, есть и иные способы помочь нашим детям войти во взрослую жизнь.

Раскрыв наши умы и сердца, чтобы глубже и шире охватить всю полноту картины, частью которой являемся мы и наши дети, мы с неизбежностью сделаемся лучше – как родители, как педагоги, как граждане и как люди.

Глава первая
Мир детства

Я сижу на синем пластмассовом стульчике, втиснув коленки под низенький столик. Мои руки прилежно сложены одна на одной, чтобы я не крутилась по сторонам, потому что скоро нам принесут завтрак: крекеры, сок и йогурт. В комнате полно детей; пахнет мелками и клеем ПВА.

Раз уж книга моя целиком посвящена детям, я решила, что для начала мне нужно самой побыть ребенком – хотя бы пару часов. Я надеялась, что смогу вспомнить, как это было – когда мне еще не нужно было зарабатывать себе на жизнь. Я хотела найти точку отсчета, с которой можно начать рассматривать жизнь детей в нашем обществе – не с точки зрения родителей, но с точки зрения самих малышей: каково это – быть ребенком в Америке или в Западной Европе? Как проходит твой день? Как ты видишь мир? Что изменилось с тех пор, как я сама была маленькой? И поэтому я пришла в детский сад в городке Саммит, штат Нью-Джерси, чтобы вновь почувствовать, что значит быть ребенком.

Этот частный детский сад развивающего типа ориентирован на детей трех и четырех лет из семей со средним достатком. Его директор Сьюзен Меррик объясняет, чем их детский сад отличается от обычного садика: «У нас есть учебный план, есть программа, дети не просто целыми днями играют, как им вздумается». Программа этого садика, как написано в их брошюре, задумана как развивающее пространство, в котором дети могут выражать свои творческие способности и учиться быть «уверенными в себе, самостоятельными учениками». Детей в нем с раннего возраста приучают к формату школьных занятий, к отношениям между учениками и учителями, к тому, как уживаться в группе и как делиться с другими детьми. У многих из них в семьях говорят на испанском, так что программа садика призвана помочь им как следует освоить английский, прежде чем они пойдут в нулевой класс школы. Ну и главное – это то, что в садике детям просто весело.

На стенах в коридоре на высоте метра от земли сделаны крючочки для одежды и над каждым на разноцветной нитке повешена фотография ребенка – чтобы каждый малыш мог с легкостью найти, где ему вешать свою курточку. В здании две классные комнаты: одна для детей трех лет, другая – для четырех. Какая из них где, можно сразу понять по поделкам, украшающим стены: у трехлеток висят листы бумаги с разноцветными отпечатками ладошек, а вот у детей постарше – более трудоемкая аппликация из цветной бумаги. В обеих комнатах есть множество материалов для творчества: пластилин и мелки, краски и бумага, кубики всех цветов и размеров. Все аккуратно расставлено по местам и подписано рукой учительницы: наглядный пример детям, что такое порядок и чем классная комната отличается от игровой.

Первый свой урок я сижу вместе с четырехлетками. Я вижу: им кажется довольно странным, что в классе сидит еще какой-то взрослый кроме учительницы. Поначалу, входя в класс, они украдкой поглядывают на меня, но потом быстро переключаются на воспитательницу. Воспитательница здесь – не просто один из старших, дети явно воспринимают ее как близкого друга. Кое-кто из детей держится от меня в стороне, другие подходят и интересуются, как меня зовут, а некоторые шепотом спрашивают у воспитательницы, кто я такая. Но их воспитательница, Молли Литл, говорит детям, что все в порядке, и они успокаиваются.

Час спустя обо мне уже и думать забыли – дети заняты делом, ужасно заняты, как умеют быть заняты одни только дети. День начинается с часа свободной игры. Если б спросили меня, я бы пошла к столу, уложенному шишками и листьями, взяла бы гигантскую лупу и принялась бы в нее все рассматривать. Но эти дети лучше меня знают, что еще тут есть интересного. В дальнем конце класса три девочки надевают фартучки и накрывают стол с тарелками, приборами и игрушечной едой. Несколько мальчиков и девочек играют с деревянной железной дорогой, не забывая вовремя озвучивать происходящее: «Чух-чух-чух!»

Скоро миссис Литл собирает детей и предлагает им на выбор один из пунктов учебной программы: сделать нарядную оберточную бумагу для упаковки подарков или послушать книжку. Потом по плану перекус и небольшой отдых. Ближе к полудню они идут на игровую площадку, где будут носиться, пока за ними не придут и не заберут на обед родители.

В другом классе трехлетние малыши сидят за столиками с головоломками и кубиками или, натянув специальные пластиковые переднички с рукавами, рисуют кисточками и красками на мольбертах. Их учительница Алексис Стаатс обсуждает с ними то, что они делают, задает вопросы, отвечает, помогает. Как и ее ассистент Дина, она болтает с детишками об их произведениях или о готовящемся празднике. Она пытается заинтересовать игрой мальчика, который бегает по комнате. Кажется, что миссис Стаатс обладает неисчерпаемым терпением, а заодно и талантом целиком уделять свое внимание сначала одному ребенку, потом другому, и так далее – словно мама с целым выводком детей, которые у нее все почему-то одного возраста. Я и здесь не отказываюсь перекусить вместе с детьми, и они не мешкают заметить, что это нечестно, потому что я уже позавтракала со старшими.

Спустя какое-то время я оставляю другие занятия и начинаю осматриваться внимательнее, стараясь понять и почувствовать атмосферу в этом заведении. Поразительно, но все это мне кажется до странного привычным, словно я сама еще буквально пару недель назад точно так же вырезала ножницами со скругленными концами фигурки из цветной бумаги или укладывалась на полу с одеялом отдохнуть. Мне кажется естественным следовать учебному плану, я соглашаюсь, что тогда-то и тогда-то должна делать то-то и то-то, что кто-то должен мною руководить, а я – слушаться. Что еще любопытнее, происходящее между детьми мне тоже кажется знакомым. Приходится признать, что подноготная процесса социализации четырехлеток немногим отличается от того же у сорокалетних. Вон те три девочки, рисующие за одним столом и сплетничающие о ком-то еще, вполне могли бы быть моими подружками и мной, сидящими в баре и болтающими по сути о том же самом. А эти двое мальчиков помладше, пытающиеся вдвоем играть одним набором кубиков, напоминают мне взрослых коллег, делящих рабочий кабинет или вместе составляющих служебную записку. Пусть мне малы эти стульчики и столики, но я чувствую себя как дома.

Но при этом я пытаюсь посмотреть на все это взглядом антрополога, и для этого мне приходится заглянуть глубже, чем просто получить впечатление о том, что класс в садике – это комната, где дети весело проводят время, и взглянуть на него как на фрагмент культурного поля. Не важно, как живут эти дети у себя дома – у всех у них разные расы, национальности и вероисповедание, – здесь их однозначно учат смотреть на всё через призму западной культуры, культуры индустриализованной и экономически обеспеченной страны, культуры с конкретными ритуалами, имеющими конкретное историческое значение. К примеру, праздник, к которому они все готовятся, – это Рождество, и поэтому они занимаются украшением елки, готовят подарки и делают своим родителям приглашения на праздничный утренник. Украшения и сам утренник лишены конфессиональных признаков, но все равно для нас на Западе Рождество – праздник и так или иначе поучаствовать в его праздновании предлагается всем детям. Игрушки их – это, естественно, те игрушки, с которыми привыкли играть дети в западных странах: машинки, поезда и всевозможные игрушечные товары народного потребления, о полноразмерных оригиналах которых они, когда вырастут, будут мечтать или которые будут приобретать. И изъясняются они, конечно же, на американском английском, со всеми его идиомами, диалектами и правилами обращения к учителям и к друзьям.

На более глубоком уровне здесь также можно видеть те ценности, которые в почете в западной культуре, то, как у нас принято поступать и что считается правильным. К примеру, самой идеи школы, где главный – учитель, а дети сидят за партами, во многих странах третьего мира вы попросту не найдете. Идея, чтобы совершенно чужие им по рождению взрослые указывали детям, что тем делать в течение дня, во многих культурах была бы совершенно неприемлемой. Да и сама идея класса как социальной среды отчетливо западная: идея о том, что нужно общаться с людьми, не являющимися твоими родичами, что нужно учиться все делать вместе, осваивать новые умения и, самое главное, учиться быть независимыми и самодостаточными индивидами.

В этом смысле детский сад – миниатюрная версия того посыла, который западная цивилизация внушает всем нам как гарантию успешной жизни общества: нужно быть независимым, самодостаточным и при этом уметь работать совместно с другими, делиться, слушаться и подчиняться властям. И все эти цели имеют свое историческое и экономическое обоснование – люди в Америке и Западной Европе верят, что успеха в жизни достигают индивидуумы.

Акцент на детстве как особой поре с особыми игрушками, одеждой, мебелью и развлечениями появился лишь недавно (фото К. Лоффлера)

Конечно, подобной культурной формации в той или иной форме подвергаются все дети во всех странах мира. Это может происходить в их собственных домах, в дошкольных клубах или на общинных встречах, но у всех детей во все времена всегда была некая площадка, в рамках которой им транслировались ценности, традиции и нормы их культуры. Нас интересует содержимое конкретных уроков, те различные цели культур и различные методики, которыми учителя и родители прививают детям представления о «нормальном» поведении. На Западе одна из главных ролей в обучении детей тому, что значит быть хорошими гражданами, закреплена за школой и всем, что за ней стоит. Таков диктат нашей культуры.

Но то, что я видела за время своего пребывания в детском саду, можно анализировать не только на уровне культурных традиций. Как антрополог и биолог, интересующийся природой человека, я также подметила, что все эти дети находятся на определенной стадии развития. К примеру, несомненно, все они – мыслящие существа, умеющие хорошо выражать свои мысли и эмоции, но им с очевидностью недостает глубины понимания взрослого человека, да от них этого никто и не ждет. Их тела также подвержены физическим ограничениям, и не только в плане роста. Эти дети полны энергии, они радостно носятся и прыгают, но часто оступаются и падают. Их руки могут удержать большой фломастер, но они точно не владеют мелкой моторикой, необходимой для вышивки иглой. Я смотрела на этих детей, и мне постоянно бросалась в глаза не только культурная схема, в которую они встраиваются, но и фаза биологического развития, в которой они находятся.

Под конец пребывания в детском саду я поняла, что больше всего меня поразило именно то, что в детях по сути сталкиваются природа и культура; детство представилось мне накатанной тысячелетиями эволюции биологической колеей, по которой дети движутся к физическому и умственному взрослению и которую регулярно пересекают дороги культуры.

Именно эти встающие на пути ребенка перекрестки природы и культуры и составили схему, по которой строится моя книга. И я начинаю заполнять ее со сравнительно-культурологического вопроса: а как выглядит детство за пределами знакомой нам культуры?

Дети в иных культурах

Если я хочу представить, как живут дети в других странах, я вспоминаю сувениры, которые привезла из своих путешествий. В комнате моей дочери есть полка с куклами: куклы из Африки, из Азии, из Южной Америки. На каждой какой-нибудь традиционный наряд – яркая юбка, необычная шляпа; все говорит о том, что живут они не так, как мы. Моя любимая кукла – из Заира: сплетенная из соломы фигура идущей женщины. В руках у нее зонтик, которым она закрывает от солнца себя и крошечного младенца, примотанного к ее спине. А еще у нас есть целая груда разных детских шляпок с Мадагаскара, потому что всем малагасийским детям начиная с самого рождения надевают маленькие соломенные шляпы. Есть и игрушки, например «курочка клюет зерно» из Африки, сделанная из деревянного весла с грузиком из скатанной в шарик алюминиевой фольги. А еще фотографии того, что я не могла привезти домой: деревянного велосипеда, который я видела на проселочной дороге в Танзании, костюма танцовщицы с Бали – чудесных вещей, сделанных детьми или для детей. Любой из этих рукотворных предметов мог бы порадовать ребенка вне зависимости от того, к какой культуре он принадлежит, – детей всех стран объединяет тот факт, что всем им нравится играть с чем-нибудь новеньким, чем-нибудь необычным. Но эти предметы говорят и о чем-то еще: о том, что каждое общество или культура старается сформировать детей определенным образом – и это часто отражается в предметах этой культуры. Эти сувениры приглянулись мне не потому, что они похожи на что-то, что есть у нас дома, но потому, что они особенные и я хотела, чтобы моя дочь могла почувствовать, на что похоже детство в других странах.

Страны эти настолько отличаются от нашей, что это словно бы другой мир – другой, потому что люди там живут (в смысле выживают, добывают себе пропитание, строят крышу себе над головой и занимают свое свободное время) совсем не так, как мы. И в результате мир ребенка и мир детства в разных уголках Земли разный.

Антропологи знали об этом уже давно. Первым ученым, исследовавшим жизнь детей в других культурах, была Маргарет Мид. В 1925 году она отправилась на корабле на остров Самоа с целью изучить, как взаимодействуют с окружающим миром дети в племенах южнотихоокеанских туземцев. Доктор Мид ехала туда, чтобы найти подтверждение своим теориям. Они с ее коллегой Рут Бенедикт были основателями нового направления в антропологии, названного «культура и личность», и стремились оспорить устоявшиеся научные взгляды. Ученые в то время считали, что жители Земли не отличаются друг от друга и что культура или окружающий их мир почти не влияют на их сознание. Мид и Бенедикт считали иначе. Они знали, что культура начинает влиять на человека еще в детстве и что сообщества во всех странах используют этот период, чтобы сформировать из ребенка то, каким должен быть взрослый по представлениям данного конкретного общества. Так что доктор Мид пыталась проследить за тем, как культура формирует личность взрослого. Сейчас это кажется вполне логичным, но в те времена идея казалась революционной.

Благодаря труду Маргарет Мид и бессчетного числа антропологов после нее у нас теперь есть подробные описания жизни детей начиная с самого рождения во многих культурах мира. Многие из этих этнографических исследований были сделаны еще до того, как изучаемые в них племена успели вплотную познакомиться с западной культурой. Поэтому теперь они служат нам свидетельствами ушедшей эпохи, реликтами мира до глобализации. Сейчас многие из антропологов, начавшие изучать эти племена, когда те еще не испытали значительного влияния западной цивилизации, продолжают ездить в далекие страны и документировать, как некогда изолированные от цивилизации сообщества меняются под влиянием западной культуры и современной жизни. Их этнографические заметки – это постоянно дополняемая, живая картина, рельефно демонстрирующая, насколько быстро люди приспосабливаются к новому. А еще по ним видно, как отражается этот процесс на детях и как общество конструирует период детства. Я не утверждаю, что собрала в своей работе объективные свидетельства о том, как живут люди во всем мире, – как исследователь я по определению ограничена теми данными, что смогли собрать энтографы. А они в своих наблюдениях могли и не обратить внимания на аспекты раннего детства, которые были бы наиболее полезны для моего исследования. Но взятые все вместе описания того, как живут дети в других странах, с другими культурами, другими способами добывать себе пропитание, другими национальностями, верованиями и системами взглядов, лишь демонстрируют, что существуют варианты детства кроме того, к которому привыкли мы с вами.

Как играют дети

Антропологов всегда интересовали племена, живущие охотой и собирательством. Большую часть истории человечества (то есть до того, как десять тысяч лет назад люди начали заниматься сельским хозяйством, одомашнивать животных и перешли к оседлому образу жизни) все наши предки жили охотой и собирательством. Жили ли они в лесу, собирали ягоды и охотились на оленей или кочевали по жарким равнинам, собирали коренья и охотились на антилоп – принцип был по сути один и тот же: они старались наиболее эффективно перемещаться по местности, по пути находя себе пищу. А еще они жили тесными группами, объединенными родственными связями, месяцы напролет общались только с членами своей группы и, может быть, иногда встречались с людьми из других, хорошо знакомых им групп. Их опыт общения очень отличался от нашего, от того, как мы живем сейчас в деревнях и городах, и в наше время немногие в своей жизни испытывали подобное. А ведь именно так люди и жили 99 % всей истории человечества. Так что если мы хотим узнать, откуда произошли и, может статься, почему мы ведем себя так, а не иначе, жизнь современных охотников и собирателей может кое-что подсказать нам о заложенных в природе нашего вида социальных отношениях. И вот антропологи принялись наблюдать за оставшимися на Земле племенами охотников и собирателей, чтобы изучить их образ жизни. А попутно мы можем кое-что узнать у них и о мире детства, о том, как возник этот этап жизненного цикла, и о том, как вели себя дети до совсем недавнего времени. Иными словами, наблюдение за детьми в племенах охотников и собирателей может подсказать нам, как «должно» выглядеть детство на самом деле.

Но – что довольно любопытно – все не настолько просто, как можно было бы предположить, потому что даже среди охотников и собирателей дети в разных племенах живут по-разному.

Хрестоматийный пример описания жизни охотников и собирателей – исследование племен африканских бушменов кунг в Ботсване и Намибии. До недавнего времени, пока бушмены не стали жить оседло, они жили в засушливой саванне, собирали то, что там растет, и охотились на диких животных. Начиная с середины XX века ученые старались наблюдать и описывать жизнь бушменов, чтобы понять, каково это – жить охотой и собирательством, по крайней мере в контексте экосистемы африканской саванны. В 1963 году группа ученых из Гарвардского университета решила сосредоточиться на изучении одного племени кунг, живущего в области Добе, чтобы понять, как экология (то есть землепользование и охота) влияет на структуру группы¹.

В книге «Мы и наши малыши» я вкратце описала, как живут младенцы бушменов: их постоянно держат на руках, кормят в среднем раз в тринадцать минут, укладывают спать рядом с матерью. Родители сразу реагируют на плач младенца. Иными словами, младенец в племени кунг входит в очень тесно взаимосвязанную социальную среду и неразрывно связан со своими родителями, семьей и социальными группами. Такой подход к заботе о младенцах приводит к тому, что малыш в племени бушменов в день плачет суммарно меньше, чем типичный ребенок в Америке или Западной Европе². Но еще важнее, что такой подход приводит к тому, что ребенок вырастает во взрослого, который будет исповедовать ценности племени – социальную интеграцию, мобильность и умение делиться. Но что же происходит с этим младенцем, когда из грудничка он превратится в ходунка? И что происходит, когда он достигает раннего детского возраста?

Патрисия Дрейпер, одна из той группы гарвардских ученых, решила изучать не только первый год жизни и сосредоточилась на детях этого племени вообще³. Она жила в одном из племен и записывала, что делали дети в течение дня и с кем общались. Она обнаружила, что образ жизни бушменов в самом практическом смысле тесно связан с жизненным циклом человека. Для бушменов попросту невозможно отгородить жизненный цикл от образа жизни. Дети в племени растут в окружении очень небольшого числа людей. В 1969 году, когда среди них жила доктор Дрейпер, это племя жило двумя поселениями по 60-80 человек, хотя к ним периодически заходили и другие. Она писала о том, как «близко и изолированно» живут обитатели двух этих поселений, общающиеся только друг с другом и редко видящие незнакомых людей. В результате дети кунг знают все о каждом из своих единоплеменников и живут на виду у всех обитателей лагеря.

Дети всегда придумают, с чем играть и как развлекаться. Эти танзанийские дети сделали себе деревянный велосипед (фото М. Смолл)

Планировка поселения отражает эту социальную близость. Хотя у каждой из семей есть своя хижина, все они выстроены по кругу, так что входы смотрят в центр. Постройки эти на самом деле задуманы не для того, чтобы в них жить, а чтобы хранить там вещи и отдыхать во время жары. Члены племени проводят время друг с другом, а не каждый в своей хижине. Сам лагерь устроен прямо посреди пустынной местности; выйти за пределы круга для детей означает попасть прямо в дикую природу, так что они редко выходят за границы поселения. По словам Дрейпер, пока детям не исполнится десять, они постоянно держатся рядом с домом и рядом со взрослыми. С другой стороны, в пределах поселения они вольны гулять везде, где им захочется; никаких запретных зон или закрытых для них мест не существует. Дети кунг попросту являются частью общины, общины из людей всех возрастов. Как следствие, отмечает исследователь, дети в этом племени успевают пообщаться со множеством самых разных взрослых.

Еще одно разительное отличие от западных норм – дети бушменов живут и играют в смешанных по возрасту группах, а не только со сверстниками. К примеру, типичная компания может состоять из дюжины детей – скажем, пяти девочек и семи мальчиков, от грудничкового возраста до четырнадцати лет⁴. Это и есть их ясли, садик и детский клуб. Командных игр у детей бушменов почти нет – довольно трудно было бы составить команду из детей с настолько по-разному еще развитой моторикой. Что любопытно, у них совсем нет духа соперничества – каждый понимает, что в любом соревновании старшие победят младших и никакой игры не получится, так что действуют все заодно. И с тем, чтобы делиться, у них тоже особых проблем нет – просто у них не так уж и много материальных ценностей, чтобы из-за них ссориться.

Доктор Дрейпер обнаружила, что самые маленькие дети в племени, как кажется, всегда находятся в группе, где есть хотя бы один взрослый. Более того, в 173 проведенных ею контрольных наблюдениях она не обнаружила ни одного случая, когда кто-либо из детей оказывался бы вне пределов видимости или слышимости взрослого. В 70 % случаев дети вообще находились прямо рядом со взрослыми. Но эти присматривавшие за ними взрослые не были специально назначенными няньками. Это просто были взрослые, освободившиеся от своих занятий. И у мужчин, и у женщин в племени кунг много свободного времени – охота и собирательство занимают всего несколько часов в неделю, и в разные дни заниматься этим уходят разные члены племени, так что в поселении всегда есть кто-то, кто присматривал бы за детьми. Да и присматривать-то за ними особо не требуется – им неоткуда упасть с лестницы, негде получить по лбу дверью, негде попасть под машину, и оружие для охоты хранится там, где детям его не достать. По словам доктора Дрейпер, в поселении всегда царит атмосфера мира. Взрослые в общении с детьми всегда добродушны. Они попросту принимают тот факт, что дети будут путаться под ногами, и потому никогда не сердятся.

От детей кунг не требуется трудиться на благо племени. Они не участвуют в поисках пищи и не помогают с домашним хозяйством. Они разве что приносят что-нибудь, если взрослый попросил. Вообще говоря, такое отношение к детям нетипично для других племен охотников и собирателей: у кунг девочки начинают помогать собирать пищу, только когда им исполняется 14, а мальчики начинают охотиться только в 16 лет. В других культурах дети начинают исполнять эти роли гораздо раньше. Еще более удивительно, что старшие дети не обязаны заботиться о младших, что является нормой в других уголках мира. Но у кунг гораздо меньше потребность в заботе о детях: поскольку женщины племени рожают примерно раз в четыре года, каждая мать обычно сама может позаботиться о своем младенце. До двух или трех лет она берет его с собой, когда отправляется собирать пищу, а если решает оставить в лагере, там всегда есть взрослые, которые могли бы за ним присмотреть.

Так что получается, что детство в племени кунг похоже на идиллическую картину детства у нас на Западе: никаких обязанностей, никакой работы по дому, одни игры на свежем воздухе. Не это ли – то, как выглядело детство у наших предков? Не этому ли стоит подражать?

Возможно. Но в другом регионе Африки живет еще одно племя охотников и собирателей, и пристально наблюдавшие за ними ученые обнаружили у них совсем иное представление о раннем детстве.

На севере Танзании живут члены народности хадза. Они охотятся и находят себе пищу среди каменистых равнин, а еще они традиционно собирают дикий мед и обменивают его у своих более оседлых соседей на товары вроде тканей и инструментов. И хотя некоторые племена хадза занялись земледелием и правительство Танзании предпринимало попытки переселить всех хадза в сельскохозяйственно пригодные места, большинство недавних исследований показывают, что хадза по-прежнему предпочитают жить, охотясь на диких животных и собирая съедобные растения⁵. Их рацион не сильно отличается от того, чем питаются бушмены кунг, но живут они в менее засушливом регионе, так что животных и растений там больше⁶. К примеру, мужчины племени хадза могут охотиться на крупного зверя вроде зебр и диких буйволов, тогда как кунг больше зависят от мелкой дичи вроде грызунов-долгоногов или дикдиков, миниатюрных антилоп размером с собачку. Исследователи подсчитали, что в ареале проживания хадза примерно в десять раз больше деревьев, чем там, где живут бушмены, и на многих из них произрастают съедобные плоды. Как следствие, женщинам этого племени в поисках пищи не приходится уходить так далеко, как это делают женщины кунг⁷. В целом, по сравнению с бушменами, хадза живут в более богатой пищей среде – что немаловажно для сравнения того, как проходит детство в этих племенах.

Антропологу Николасу Блертон-Джонсу из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе как никому видно, чем отличаются друг от друга разные племена охотников и собирателей. Он изучал и кунг, и хадза и сделал вывод, что, хотя обе народности сходным образом добывают себе пропитание, между ними есть значительные отличия, в особенности в том, что касается детей. Он обнаружил, что первый год жизни младенцев хадза протекает практически так же, как и у их сверстников-бушменов: ношение на руках, кормление по необходимости (хотя не столь непрерывно, как у кунг), на детский плач реагируют все взрослые, хотя родители на него иногда не обращают внимания. Но как только ребенок выходит из младенчества, начинает проявляться разница в подходах к детству.

К примеру, родители хадза начинают оставлять детей в лагере, когда тем исполняется два, тогда как детей бушменов матери, уходя на поиски пищи, берут с собой до гораздо более позднего возраста. В результате детей хадза раньше отлучают от груди, примерно в два с половиной года, а не в четыре.

Когда детей хадза оставляют в поселении, они становятся частью разновозрастной группы детей, проводящих весь день в играх. Любопытно, что эти дети часто уходят из лагеря на свои собственные поиски пищи. Доктор Блертон-Джонс описывает, как даже трехлетки учатся выкапывать коренья или собирать плоды баобаба, основного источника пропитания для хадза, и готовить их в пищу.

В противоположность детям бушменов дети хадза регулярно помогают взрослым, выполняя их задания и делая работу по дому. Их могут попросить подержать младенца, сходить за водой или набрать хвороста⁸. И в отличие от племени кунг, где родители обладают неиссякаемым терпением и никогда не ругают младших, родители-хадза делают своим детям замечания.

Так что по сравнению с тем, как проходит детство у бушменов, детям хадза живется труднее. Почему так вышло? Если подходы к воспитанию зависят от благосостояния и системы взглядов общества и хадза с кунг – племена охотников и собирателей, равно заботящиеся о тесной взаимосвязи членов общества, то почему же они так по-разному обращаются со своими детьми?⁹

Ответ, полагает Блертон-Джонс, лежит в мелких отличиях условий, в которых проходит детство в обеих народностях. Дети хадза, как выяснилось, живут в местности, где они могут сами находить себе пропитание. Вокруг много деревьев, много растительности и дичи, дети могут кормиться сами и менее зависят от взрослых в плане пропитания¹⁰. Исследователи подсчитали, что, для того чтобы добыть количество пищи, сравнимое с тем, которое дети хадза могут без труда найти рядом со своим жилищем, детям кунг потребовалось бы уходить от своего поселения по крайней мере на шесть километров вглубь дикой местности, где можно заблудиться¹¹.

Как же живут дети хадза без присмотра? Их не водят за ручку, за ними не присматривают и не контролируют взрослые. Они слоняются туда-сюда, как банда подростков, и у хадза это считается нормальным. Чему-то они учатся, прибившись к матери, когда та идет искать пищу, или к отцу, когда тот отправляется на охоту, но большую часть времени они учатся жизни у детей постарше.

Наверное, для западного человека самым необычным в том, как протекает детство в племенах охотников и собирателей, покажется то, что для них разновозрастные группы детей являются нормальной, неотъемлемой частью жизни. Детей не разделяют на группы сверстников, как это делаем мы в Америке, где нормальным считается распределять детей по классам одного возраста, классам под надзором взрослых. Мы думаем, что это – наилучший, да и вообще единственно возможный способ учить детей. Но ведь еще не так давно многие американцы и европейцы жили в маленьких сельских общинах, где семьи были гораздо больше и у каждого ребенка было по нескольку братьев и сестер, так что дети всех возрастов играли вместе. На самом деле, разделение по возрастам возникло лишь в недавнее время, когда рождаемость снизилась, и нам теперь приходится специально объединять детей в группы. Быть может, мы как родители, педагоги и ученые ошиблись, предполагая, как именно должна выглядеть наиболее естественная для ребенка учебная среда?

Дети в племенах охотников и собирателей преподают нам важный урок. Дети учатся у других детей, и для них нормально играть всем вместе с детьми других возрастов. Младшим полезно наблюдать за старшими, а старшие, по-видимому, учатся быть в ответе за тех, кто меньше их самих. И пусть материальное благополучие дало нам возможность обеспечить своим чадам безбедное детство, быть может, мы упустили шанс дать им найти себе компанию друзей разных возрастов. А ведь мы могли бы воспользоваться этим наследием былых эпох, почаще обогащая им жизнь наших детей.

Как дети работают

«Дети – очень, очень старательные работники», – сказала мне как-то антрополог Карен Крамер. Она тогда работала на кафедре антропологии в Университете Нью-Мексико и как раз живо вспоминала, как ей довелось пожить в племени мексиканских индейцев майя на полуострове Юкатан. «Есть две вещи, за которые майя никогда не ругают детей: за то, что те шумят, и за то, что пачкают свою одежду, – рассказывала она. – Но вот на работе их ругают еще как». Дети майя начинают работать примерно в три года, и к пятнадцати годам они уже работают столько же, и выполняют те же задания, что и взрослые. Они стирают одежду, готовят пищу, ходят за водой и заботятся о других детях¹². Вместе со взрослыми они сажают, пропалывают и собирают маис. Работа у мальчиков и девочек, конечно, разная – мальчики больше трудятся в поле, а девочки по дому – но и те и другие работают изо всех сил. Суммарное затрачиваемое ими на работу время в раннем детстве невелико, но с возрастом работы становится все больше, особенно у подростков. Подсчитав среднее значение для всех возрастов, доктор Крамер пришла к выводу, что дети майя трудятся примерно 30 % времени в день. Конечно, прок от их вклада зависит от того, на что способен ребенок соответствующего возраста, но большинство задач в племени майя не требуют квалифицированной рабочей силы и соответствуют возможностям детей. Поскольку они заняты настоящим трудом, дети майя по сути сами окупают заботу о себе и их не считают иждивенцами, как мы своих детей. Большая семья не является чем-то неподъемным в экономическом плане. «По мере взросления дети майя из зависимых членов общества становятся посильными участниками экономического процесса, а затем и добытчиками», – объясняет доктор Крамер¹³. Такая система с очевидностью дает сообществу эволюционное преимущество, потому что дети любого возраста требуют меньше трудозатрат на собственное содержание и даже помогают семье экономически.

В других культурах дети работают не покладая рук и помогают семье. Эти дети из племени майя носят воду, работают в поле и заботятся о других детях (фото К. Крамер)

По наблюдению Карен, то, как мы на Западе относимся к вопросу детского труда, для майя попросту лишено смысла. А то, как устроена их жизнь, очевидно, их устраивает. Проведя с ними бок о бок год с лишним, она была поражена тем, насколько счастливо живут майя. «По шкале психического здоровья они, по-моему, находятся на самом верху», – заметила исследовательница. По ее мнению, то, насколько довольны своей жизнью взрослые майя, должно в какой-то степени объясняться тем, как они обращаются со своими детьми. «Я уверена, что их подход правильный», – сказала она мне. Разве не странно, что общество, где дети работают и вносят свой реальный вклад в экономику общества, где жизнь их совсем не похожа на то, что мы на Западе назвали бы «безоблачным детством», оказывается намного счастливее, чем наше с вами? Не пора ли нам пересмотреть наше отношение к «труду» в контексте детства?

Зададимся вопросом: а что есть работа? На Западе работа – это когда трудящемуся платят деньги или еще каким-то образом компенсируют затраченные усилия. Ты делаешь какую-то работу, а тебе за это дают деньги. Наше отношение к детскому труду, конечно же, сформировано тем, что происходило на заре индустриализации, когда дети составляли значительную часть рабочей силы на фабриках и обращались с ними дурно. Именно тогда и были составлены законы об охране труда, защищавшие детей от подобного жестокого обращения. Но если отбросить опасную для здоровья работу на фабриках, остается еще немало задач и обязанностей, с которыми дети могли бы справляться на постоянной основе, задач, которые не возлагали бы на них непомерные тяготы и не угрожали бы их здоровью. Например, дети могут заботиться о младших и помогать по дому. Более универсальное определение понятия «работа» – которое, кстати, можно с успехом применять к детям – могло бы отталкиваться не от вознаграждения или компенсации, а от самой задачи: способствует ли конкретная деятельность благополучию семьи или экономики всего общества? Дети в западных странах с очевидностью могут выполнять ряд дел по дому, чтобы помочь своим родителям и даже дать им возможность больше времени посвятить работе. Выполнение таких дел, насколько можно судить, идет детям на пользу. Они испытывают чувство гордости за то, что справляются с заданиями, понимают, что такое ответственность, и лучше адаптируются к будущей жизни за пределами родительского гнезда, где им придется самим зарабатывать на хлеб. В наше время многие дети уже не выполняют работу по дому. И хотя это может быть знаком нашего достатка, возможно, полезней было бы возлагать на детей определенные обязанности, чтобы они становились членами домашнего хозяйства и научились быть ответственными членам коллектива.

Большинство детей во всем мире работают. Любому, кто бывал в Восточной Африке, наверняка навсегда запала в душу картина жизни там: бесконечная саванна, стада антилоп, дома вдоль дорог с развешанным на кустах сушащимся бельем, а на рынках – дети, заботящиеся о других детях. Поговорите с любым туристом, бывавшим в странах третьего мира, и рано или поздно любой из них заметит, что больше всего его там поразили пяти-шестилетние дети, таскающие своих младших братьев и сестер на руках или примотанными у себя на спине. «Поверить не могу, что они заставляют их носить на себе других детей! О чем они там вообще думают?» У нас на Западе заботиться о маленьких – это работа взрослых. Детей от этой обязанности нужно освобождать, чтобы они могли играть или ходить в школу. Но наша система – исключение. В других странах забота о детях гораздо чаще возлагается на других детей. Ученые, исследовавшие 186 стран по всему миру, обнаружили, что чаще всего забота о маленьких детях лежит не на матерях, отцах или иных взрослых, а на старших детях¹⁴. Как бы странно это ни звучало для жителей Америки или Западной Европы, в большинстве сообществ, по словам одного исследователя, «основными воспитателями и компаньонами маленьких детей являются вовсе не их матери»¹⁵. Конечно, пока младенцы еще не умеют ползать, то есть до года, а часто и пока они еще не отлучены от груди, то есть до двух-трех лет, о них заботятся матери. Но как только они входят в ранний детский возраст (опять же, как правило, примерно в год), эстафету принимают старшие дети, обычно братья или сестры. Возможно, это обусловлено экономическими причинами – матерям часто приходится работать в поле или на рынке, и кому-то нужно нянчиться с детьми. Но почему было не поручить это другим взрослым? Вместо этого они предпочитают, чтобы о детях заботились дети – вероятно, потому что полагают, что задача эта им вполне по возрасту. И дети определенно научаются всему, что требуется уметь будущему родителю, ведь на них возлагаются немалые обязательства – среди прочего купать младенца, носить его, кормить, приучать к горшку и оберегать от опасностей. Иными словами, для них это работа со своими обязанностями и требованиями – и работа важная. Детей, заботящихся о младших, даже иногда называют «маленькими нянями». И к работе своей они подходят очень ответственно. Сравнительно-культурологические исследования показывают, что семилетние дети, которым поручают заботиться о двухлетках, выполняя эти обязанности, во всем подражают своим матерям¹⁶. Они даже копируют те интонации, с которыми женщины разговаривают с малышами, и, как матери, повсюду носят их на руках. И прекрасно оберегают детей от опасности.

Еще интереснее, что маленькие няни обеспечивают детям ту самую разновозрастную учебную среду. Мы на Западе так преданы идее воспитания ребенка его матерью, что сама мысль о том, чтобы другие дети начали играть в этом процессе существенную роль, настолько необычна, что вызывает чуть ли не панику. На самом деле все наши концепции детского развития и все теории детской психологии, в особенности последователей Фрейда, основывались на предположении, что главным и потому наиболее естественным воспитателем ребенка является его мать¹⁷. Но открытия этнографов ставят это предположение под вопрос. Быть может, нам следует критически пересмотреть воспитательную модель «взрослый – ребенок» и задуматься о том, что детям и родителям пойдет на пользу, если старших детей встроят в этот процесс на правах ответственных воспитателей? Ни в одной из упомянутых стран детей не предоставляют полностью самим себе – родители не бросают восьмилетнего ребенка с двухлеткой одних дома и не уходят на работу, никому ничего не сказав. Наоборот: старшие дети выполняют свои роли в контексте более широкой социальной или родственной группы, где за ними так или иначе всегда присматривает кто-нибудь из взрослых. Родители обычно находятся на расстоянии если не видимости, то слышимости, и рядом присутствуют другие взрослые. Дети и их малолетние подопечные никогда не остаются совершенно одни.

Хотя никто еще не исследовал, как воздействует такой способ заботы о детях на отношения, привязанность или на личность взрослых, очевидно, что детство в этих странах протекает совсем не так, как у нас¹⁸. Для старшего ребенка это возможность начать вносить свой вклад в жизнь семьи и ощутить чувство собственной значимости. Такие дети более независимы, чем их сверстники на Западе.

Кроме заботы о младших есть и иные способы, которыми дети могут помогать по хозяйству. Рут и Роберт Монро и Харольд Шиммин провели систематическое исследование детей в возрасте от трех до девяти лет в четырех народностях – мараголи в Кении, гарифуну в Белизе, невари в Непале и самоанцы в Американском Самоа¹⁹. Они обнаружили, что дети там уже с трехлетнего возраста выполняют работу по дому, занимающую 10 % их времени, и процент этот с возрастом увеличивается. К девяти годам у детей в этих культурах работой занята уже примерно треть свободного от школы времени. В среднем в четырех этих народностях дети примерно 23 % свободного времени тратят на то, что помогают своим семьям по хозяйству. Они ходят за водой, пасут скот, моют посуду, собирают пищу, выполняют разные задания, ходят в магазин и, конечно же, заботятся о других детях. Как обычно, многие из этих задач по-своему распределяются среди мальчиков и девочек, как позже это происходит среди мужчин и женщин. В сельских районах острова Ява, к примеру, девочки готовят, забоятся о младших и заготавливают рис, а мальчики должны собирать хворост и листья²⁰. Иногда они даже зарабатывают деньги. На Яве дети могут заработать, выпасая уток, коров и овец. Часто они воспринимают это как развлечение, а не как тяжелый труд. Даже в Европе в прежние века дети иногда зарабатывали, торгуя на рынке или пася чужой скот. Платный труд по возрасту в те времена был неплохой альтернативой бесплатному домашнему труду²¹.

По некоторым подсчетам, дети в других культурах к семи годам по сути уже обеспечивают себя за счет средств, которые они приносят в семью, заработанных на оказываемых ими услугах и производимых ими товарах²². К тому же в этих культурах дети, вырастая, также берут на себя заботу о престарелых, и общество в целом настроено к детям очень дружелюбно.

На протяжении всей истории человечества (и в доисторические времена, надо полагать, тоже) дети вносили свой вклад в жизнь семьи, подобно тому как они делают это сегодня в большинстве стран мира²³. Скажу больше: возможно, детский труд даже способствовал выживанию нашего вида.

Большинство биологов-эволюционистов считают, что от других живых существ людей отличает беспомощность наших детей. По их логике, человеческие дети настолько зависят от взрослых, что потребовалось, чтобы их матери и отцы вступали в моногамные браки и совместно воспитывали свое потомство, пока те сами не достигнут половой зрелости²⁴. Но антрополог Анна Зеллер, изучив многие сравнительно-культурологические исследования и опросив энтографов, наблюдавших за детьми по всему миру, задумалась о том, как помогают дети своим семьям²⁵. Детство, по ее мнению, должно рассматриваться не как период полной зависимости, но как шанс родителям переложить на детей постарше часть тягот, связанных с воспитанием потомства. Как только детей отлучают от груди, они начинают помогать по дому, выполнять поручения, заботиться о младших, пасти скот и работать на земле. Они уже не иждивенцы, а помощники. Благодаря их помощи матери получают возможность родить следующего ребенка. С учетом этого затянувшийся период детства, когда отпрыск уже вошел в период половой зрелости, но все еще помогает родной семье с хозяйством, мог дать виду, чьи дети требуют таких вложений времени и усилий, эволюционное преимущество! В таком случае, феномен детства – это уже не ограничение нашей природы, а, наоборот, ее плюс, возможность резко увеличить коэффициент воспроизводства нашего вида. В таком разрезе детство предстает эффективным поведенческим решением проблемы, перед которой человек был поставлен своей природой.

Иными словами, может статься, что дети биологически запрограммированы работать или помогать по дому. Возможно, это объясняет, почему моя полуторагодовалая дочь обожала складывать постиранное белье, подметать игрушечной шваброй и собирать и нести в мусор обрывки бумаги. Даже в столь раннем возрасте она по своей природе была нацелена и рада помогать. Мне ее помощь, конечно, была не обязательна. В нашем доме были и стиральная, и посудомоечная машина, и многие другие приборы, и взрослые могли спокойно управляться со всем сами. Но я поощряю ее стремление помочь, потому что мне кажется, что это идет ей на пользу. Во-первых, она научится готовить, убирать и учиться у взрослых – всё весьма полезные навыки. И – что, быть может, ценнее – она станет действительным членом нашего семейного коллектива: не просто помощником, но сотрудником. И эти простые домашние хлопоты, если заниматься ими вместе, делают нас семьей, члены которой не только вместе играют, но и вместе трудятся. Ни одно из этих занятий не является ни для нее, ни для нас особенно трудным, так что для дочки домашние хлопоты стали возможностью научиться чему-то новому, а нам – пообщаться всей семьей.

Я начала эту главу с разговора о том, как ходила в детский сад, потому что в моей культуре раннее детство чаще всего проходит именно в садике. У нас на Западе считается, что детей трех-четырех лет нужно сдавать в то или иное дошкольное учреждение, чтобы там, общаясь со сверстниками и воспитателями, они могли бы развить свои умственные способности и обрести полезные навыки. В индустриализованных странах для ребенка «нормально» находиться в яслях или детском саду. Для связанных тесными узами сообществ, где дети помогают ухаживать за младшими, кажется довольно странным изолировать их под присмотром посторонних, заставлять делать и учиться непонятным вещам, отделять их от остального общества. Школа как феномен в масштабе человеческой истории – лишь недавнее изобретение. Детский сад американского образца как этап подготовки к школе, с «классами», «учениками» и «учителями», с точки зрения истории культуры, вообще непонятно откуда взялся и кроме как в горстке стран почти нигде не встречается²⁶. И, несмотря на это, большинство американцев среднего класса уверены, что «нормальным», «правильным» и «лучшим» способом обучения и социализации для трехлетнего ребенка является посещение такой вот мини-школы. Изучение других культур показывает, что существуют и иные способы вырастить из ребенка ответственного члена общества.

Но безотносительно того, как учатся и как растут дети, им все равно требуется детство, чтобы успеть вырасти и стать социально адаптированными взрослыми. Детство – характерная черта нашего вида, оно заложено в нашей природе. Почему так? Когда и как оно стало частью нашего жизненного пути? Для какой цели? Именно этими вопросами в наше время все чаще задаются антропологи.

Глава вторая
Эволюция детства

В конце 1980-х я год с лишним проработала в зоопарке на юго-западе Франции, изучая группу обезьян-маготов. Я и раньше изучала группы обезьян, но эти макаки не сидели в клетке, а бродили по просторной территории в несколько акров, и я бродила вместе с ними. Целью моего исследования было наблюдать за взрослыми самками маготов и подмечать их брачное поведение. И вот я целыми днями бродила в компании обезьян. К концу года я знала их, как членов своей семьи. И я была свидетелем, а иногда и участником бесчисленных ситуаций и конфликтов, возникавших между ними, совсем как в любой группе живущих бок о бок людей: споров, ссор, примирений и совместных дел. Все это было ужасно увлекательно.

Мне нельзя было трогать животных, но время от времени они трогали меня – иногда в знак приязни, иногда как предостережение, если я подходила слишком близко. Чаще всего контактировать приходилось с молодыми макаками, которых мы называли «подростками». Как и наши подростки, они были полны энергии и готовы развлекаться дни напролет. В тот год в стае было 23 таких молодых обезьяны; все они родились позапрошлой осенью и теперь развлекались сообща. Два года – золотое время для макак: они уже не кормятся грудью, но по-прежнему привязаны к своим матерям и еще не готовы вступить во взрослую жизнь. Годом позже трехлетние самки вступят в свой первый период спаривания, а самцы станут учиться статусным играм взрослых особей. Но те несколько предшествующих месяцев они были вольны искать неприятностей на свою голову. И часто искали их у меня.

Веселее всего им было во время дождя. Я тогда надевала зеленый пластиковый дождевик и, к примеру, сидя под деревом с секундомером в одной руке, а второй, засунутой в полиэтиленовый пакет, пытаясь по минутам записывать свои наблюдения, сосредоточенно следила за взрослой самкой, как вдруг – шмяк! – мне на спину с размаху кто-то падает. Это один из «подростков» бог знает откуда спрыгнул на меня и теперь отчаянно цепляется всеми руками и ногами, сползая по скользкому дождевику наземь. Скоро это стало у них таким развлечением: они один за другим бросались мне на плечи и затем сползали по спине, бокам или переду плаща и неизбежно плюхались на землю. Иногда я пыталась их стряхнуть, чтобы сохранить между мной и ими дистанцию наблюдателя, но их это не останавливало: шмяк! плюх! шмяк! плюх!

Помню, как летом я лежала и отдыхала, никого не трогая, и тут на меня запрыгивает один из «подростков» и, с любопытством поразглядывав свое отражение в моих солнцезащитных очках, вдруг вцепляется мне в нос своими скользкими пальчиками и от души щипает его. Умей обезьяны смеяться, уверена, он бы заливался со смеху.

Но хотя я хорошо запомнила этих «подростков» и много с ними пообщалась, объектом моего исследования были не они, и свои наблюдения за их поведением, которые делала машинально, я не старалась записывать. Сотрудники зоопарка тогда еще не пометили молодняк специальными цветными метками, чтобы тех можно было отличать одного от другого, так что я не рассматривала их как индивидуумов. Для меня все они были на одно лицо. Более того, часто они и вели себя как безликая обезьянья орда, носящаяся туда-сюда и сеющая разрушения. Работники зоопарка в разговорах обыкновенно жаловались друг другу, как «эти чертовы дети» опять украли у них ручку или что «ужасные двухлетки» снова дергали их за волосы. Как и большинство взрослых, мы и не думали воспринимать их всерьез.

И напрасно, потому что наши представления о месте молодняка в социальной структуре обезьяньей стаи были совершенно ошибочными. Хотя ученые еще только начинают изучать этот этап их жизненного цикла, они уже приходят к выводу, что неполовозрелые особи приматов взрослеют быстрее, чем люди²⁷. По сравнению с человеческими детьми в той же фазе роста и развития, молодые обезьяны, отлученные от груди (а происходит это у разных видов в разное время), крайне самостоятельны. Они по-прежнему живут со своими матерями, бегут к ним в поисках защиты, спят рядом с ними, но в течение дня молодняк более-менее предоставлен сам себе. К примеру, они не зависят от матерей в плане пропитания. Еще более неожиданно то, насколько быстро приматы из еще довольно привязанных к матерям отъемышей превращаются в почти взрослых особей, готовых к спариванию. У самок макак между отлучением от груди и зрелостью проходит всего год или два. Иными словами, приматы из грудных детенышей вырастают сначала в независимых «подростков», затем во взрослых особей – но детьми не бывают никогда.

Детство бывает только у людей. Помимо социальных условностей, у людей есть и объективные биологические признаки детского возраста. У других животных, даже у приматов, их нет. Однако для людей это настолько важный жизненный этап, что он почти наверняка явился результатом естественного отбора.

Так откуда же возникло детство? И зачем оно нужно с точки зрения эволюции?

Зачем нужно детство?

Дети – маленькие создания, которые еще не могут полностью выражать свои мысли и эмоции. Кажется, что им ежесекундно требуются забота и внимание. С детьми мы часто забываем, что они – всего лишь менее взрослые копии нас самих и что каждый из нас сам проходил через эту фазу развития и роста. И все-таки у людей бывает детство. У других живых существ бывают грудные детеныши, бывает потомство, но не бывает детей. Как это может быть?

К примеру, мыши рождаются, двенадцать дней сосут молоко – и вот они уже половозрелые особи²⁸. Из беспомощных детенышей они прямиком, и довольно быстро, превращаются в самостоятельных взрослых. У стадных животных, таких как волки, дельфины, слоны и приматы, животных с более крупным мозгом и большей продолжительностью жизни, жизненный цикл выглядит несколько иначе. У них есть не только период «младенчества» и взрослой жизни, но и так называемый «подростковый» период. Это фаза развития до наступления половой зрелости, когда молодняк способен самостоятельно добывать себе пропитание, но еще не приступил к размножению. Стало быть, у других животных с крупным мозгом жизненный цикл разделяется на младенческий, подростковый, поздний подростковый и взрослый периоды. И даже несмотря на это, у других животных этапов жизненного цикла очевидно меньше, чем у человека.

Люди, подобно другим долгоживущим и в высокой степени общественным животным с большим мозгом, также проходят через отчетливый «промежуточный» этап взросления и развития. Но этим дело не ограничивается: после младенчества (от рождения и до года) у нас наступает детство – этап развития, продолжающийся с года до шести лет. Период от шести до десяти лет у детей называют младшим школьным возрастом, с одиннадцати до восемнадцати – подростковым и юношеским, а уже затем человек становится взрослым. И это не просто условные названия. У каждого из этих этапов есть свои физиологические и поведенческие признаки. Каждый этап является отдельной характерной физиологической и поведенческой ступенью: младенцы питаются грудью; дети уже не питаются молоком, но физически несамостоятельны и нуждаются в пропитании; дети младшего школьного возраста нуждаются в пропитании, но уже физически самостоятельны; подростки и юноши половозрелы; взрослые живут сами по себе.

Разные исследователи по-разному определяют возрастные границы детства. Кто-то считает, что оно начинается с отлучения от груди, когда младенцы переходят с молока на твердую пищу; они полагают, что детство заканчивается лет в семь²⁹. Поскольку в большинстве культур детей отлучают от груди в два-три года, по данному определению детство официально начинается именно в этом возрасте. С другой стороны, по определению ЮНИСЕФ детство длится с рождения и до пятнадцати лет; но их определение продиктовано политическими соображениями, потому что так ООН может заниматься молодежью всех возрастов.

Иные считают, что точные возрастные границы детства определить невозможно, потому что протекает оно у всех по-разному, в зависимости от культуры – к примеру, детство может внезапно оборвать война или болезнь, заставляющие ребенка повзрослеть раньше времени³⁰. Никто в точности не знает, когда оно начинается и когда заканчивается. Одни определяют его как период с трех до, скажем, семи лет; другие – от года до десяти.

В некотором смысле подобная размытость возрастных границ делает детство еще интереснее как объект для изучения. Это период, характеризующийся не только крайней вариативностью индивидуального развития с точки зрения биологии, но и тем, что в нем на ребенка оказывает огромное влияние его окружение – под окружением я имею в виду и семейную нишу, и более широкий круг общения. Причем дети сами ищут этого общения. В первый год жизни младенцам больше всего нужен уход; но как только они научаются ходить и делают попытки понемногу самостоятельно исследовать мир – начинается уже совсем другая история. Ребенок уже сам хочет куда-то идти, что-то трогать. Он, как губка, впитывает знания и переживания, он открыт миру. Так что переход от младенчества к детству, начинающийся в два или три года, – это превращение из малыша, который полностью зависит от взрослых, в ребенка, который умеет ходить, разговаривать, общаться и познавать окружающий мир. А заканчивается детство, когда организм ребенка вступает в период полового созревания.

Как бы мы ни определяли детство, период этот длится от четырех до восьми лет – дольше, чем младенчество, младший школьный, подростковый возраст или юношество. Ну разве не странно, что из всех живых существ одни лишь люди проходят через такой продолжительный этап развития?

Чем же мы особенные?

Конечно же, люди – такие же животные, как и все остальные. Иногда мы забываем тот факт, что наш вид, как и другие, возник в результате естественного отбора. Мы рождаемся, живем, питаемся, испражняемся, спим, общаемся, спариваемся, приносим потомство и умираем, как и все прочие живые существа на Земле. Мы такие же живородящие, как и прочие млекопитающие, тела наши так же покрыты не перьями, а волосяным покровом, а температура тела поддерживается на одном уровне. Как и прочие приматы, принадлежащие к одному с нами таксону, мы – животные социальные, у нас тоже большой – больше, чем у других млекопитающих, – мозг, и мы очень заботимся о своем потомстве. Есть у человека и свои особенности, как есть они у любого другого вида. Мы умеем мыслить логически, решать задачи, создаем для жизни культуру и обладаем чрезвычайно развитым самосознанием.

Некоторые думают, что эти особенности ставят нас над всеми остальными животными, но в конечном счете все мы точно так же, как и они, умираем и оставляем толику своих генов в новых поколениях. Мы подчиняемся законам естественного отбора, и каждый из нас все равно является особью нашего общего биологического вида; особенного в нас только то, что мы сами считаем себя таковыми.

Гораздо любопытнее то, как мы дошли до жизни такой. Палеонтология говорит нам, что история нашего вида началась с небольших приматов, отличавшихся от всех остальных приматов только тем, что они ходили на задних конечностях. Все прочие приматы в то время большую часть дня лазили по деревьям, пользуясь для этого как руками, так и ногами. Но примерно 4 миллиона лет назад предки людей, по-видимому, спустились с деревьев в подлесок и стали перемещаться на двух конечностях от одного лесистого участка к другому в поисках пищи³¹. Никто не знает, что именно послужило толчком к тому, чтобы предки людей стали ходить на двух ногах (так называемому прямохождению), но считается, что для той среды обитания это было наиболее эффективным способом перемещения, так что прямоходящие обезьяны получили некое эволюционное преимущество в плане поисков пищи³². На протяжении многих миллионов лет мы так и оставались небольшими прямоходящими приматами, но затем, около полутора миллионов лет назад, произошло еще кое-что. У одного из видов этих прямоходящих приматов оказался более крупный, чем у других, мозг, и этот признак быстро (быстро в масштабе эволюции) подвергся положительному отбору на протяжении многих поколений. Большой мозг и прямохождение – два отличительных признака, выделяющих человека на фоне других приматов.

Отношение величины мозга к размеру тела у человека больше, чем у любого другого существа на Земле. И дело не в одном только размере. Наш мозг – это хитросплетение тканей, электрических импульсов и постоянно передающих их нейронный связей. Каким-то способом, до сих пор не вполне понятым нейрофизиологами, в этих тканях воплощается разум человека (то есть его мысли, чувства, логическое мышление и сознание). Итог – то, что мы можем гибко реагировать на поступающую в наш мозг информацию и накапливать опыт, позволяющий изменять нашу реакцию на конкретные раздражители. Иными словами, мы способны учиться. Более того, способность учиться на опыте – одна из отличительных особенностей человека. В отличие от большинства животных, рождающихся с уже заложенными реакциями на внешние раздражители, людям приходится учиться взаимодействовать с окружающим миром. И хотя люди рождаются с крупным мозгом, в плане нейрофизиологии мозг новорожденного незакончен³³; возможность самостоятельно взаимодействовать с окружающим миром мы обретаем только после того, как наш мозг наконец закончит формироваться (уже после родов), по мере накопления опыта и обучения у других.

Как и другие приматы, человек – животное социальное. Но система социальных взаимоотношений между особями у людей – самая сложная во всем животном царстве. Мы почти во всем полагаемся на общение и коммуникацию с другими людьми; от семьи и до государства, человек оказывается встроен в сложнейшую сеть взаимоотношений. Связи эти настолько важны, что некоторые антропологи предполагают, что большой и развитый мозг возник именно для того, чтобы люди могли удерживать их все в своей голове³⁴. Но даже с успешно вмещающим в себя всю эту информацию мозгом нам все равно приходится учиться тому, как понимать других людей и как именно с ними общаться. И вновь учиться тому, как быть частью общества, мы можем исключительно благодаря большому мозгу и способности накапливать жизненный опыт.

В результате люди придумали такую штуку, которую назвали «культурой» и которая является одной из главных их отличительных особенностей. И хотя у других животных типа шимпанзе возникают зачаточные формы культуры³⁵ (в том смысле, что они изготавливают орудия труда и демонстрируют различия в поведении между разными группами животных), только у людей от культуры зависит вся жизнь. Так что есть культура? Задайте этот вопрос пятидесяти антропологам и наверняка выслушаете пятьдесят разных ответов. Однако все они будут рассуждать о «культуре» как о чем-то более широком, чем привычные живопись, танец и музыка. Антропологи используют этот термин для обозначения не только высших форм культуры, но и более общих случаев, когда люди пользуются абстрактными символами, взаимодействуют с окружающим миром посредством изготовления рукотворных объектов и вообще занимаются миллионом других дел кроме банального поиска пищи и выживания. Культурой также называют и группы людей, объединенных общими целями и мотивами, отличающими их от других групп.

Мы, как культурные животные, придумали миллионы разных способов проживать жизнь. Мы – культурные животные с миллионом непохожих культур. Чтобы стать членом одной из них, индивиду приходится учиться ее обычаям, и только через это он сделается социально адаптированным членом общества. Иными словами, чтобы быть человеком, нужно долго учиться тому, что значит быть человеком с точки зрения конкретной культуры.

Таким образом, все, что отличает человека – крупный мозг и способность учиться, крайне развитая социальная жизнь и культура, – все завязано на опыте и учебе. И, что любопытно, весь этот процесс обучения вращается вокруг детства.

Изобретение детства

Детство – это период активного развития мозга, когда ребенок, играя и слушая других, учится обращаться с окружающими его предметами, общаться с другими и начинает постигать законы культуры³⁶. Логично, что, растяни мы этот период подольше, чтобы ребенок успевал выучить всю необходимую ему информацию – скажем, с двухлетнего возраста и до, например, семи, – это дало бы нашему виду конкурентное преимущество.

Такой этап несложно было бы создать в жизненном цикле любого млекопитающего или примата – достаточно взять период до полового созревания и растянуть его, чтобы туда вмещался весь этот затяжной период раннего обучения. Этого можно добиться либо замедлив весь темп взросления, либо выборочно притормозив рост и развитие на отдельных возрастных этапах. В любом случае получится, что ранние этапы жизненного цикла растянутся наподобие тянучки, вплоть до того что каждый из них начнет распадаться на еще несколько индивидуальных частей³⁷.

Большинство биологов думают, что именно так и возник феномен детства. Представляют они это себе так: людям нужно так много узнать о культуре, в том числе о том, как пользоваться инструментами, словами и символами, что те особи, которые оттягивали наступление зрелости и дольше учились пользоваться инструментами, словами, символами, а также прочим необходимым для выживания навыкам, с очевидностью получали преимущество. У них была больше продолжительность жизни, более многочисленное потомство, и они передавали больше своих генов потомкам. К сожалению, реальность человеческого детства не вписывается в эту аккуратную схему, как не вписывается туда и то, что мы знаем об эволюции.

Мой знакомый антрополог Барри Богин из Мичиганского университета, худощавый высокий мужчина с пристальным взглядом, считает, что детство вовсе не явилось результатом замедления взросления после периода младенчества и отсрочивания наступления половой зрелости. В этом просто нет смысла, утверждает он. Во-первых, скорость, с которой растут наши тела, не постоянна. Разнообразные кривые роста, отражающие скорость и этапы развития мозга, всего тела и репродуктивных органов, настолько сложны, что банально растянуть отрезок от младенчества до подросткового возраста не получится. Барри считает, что имело место нечто гораздо более радикальное. Его революционная идея гласит: детство намеренно создали как совершенно новый этап жизненного цикла.

В большинстве стран мира за детьми ухаживают старшие дети; тем самым они позволяют своим родителям работать (фото Р. Киркпатрика)

С точки зрения доктора Богина, детство придумано не для того, чтобы дать ребенку время научиться, но потому что это давало его родителям репродуктивное преимущество. Дети, хотя они и нуждаются в пропитании, защите и пока еще не способны жить самостоятельно, достаточно независимы, чтобы о них могли заботиться другие, в том числе дети постарше. Родители, таким образом, могут с успехом переложить большинство забот о воспитании младших на других, а сами получают возможность родить еще одного ребенка. Иными словами, детство возникло для того, чтобы увеличить успех размножения родителей, позволить им иметь больше детей, а не для того, чтобы дети могли дольше учиться. Конечно, обучение все равно остается главной задачей детства, но потребность в обучении не обязательно объясняет возникновение самого феномена детства. В конце концов, именно родители, а не сами дети, решают, чем конкретно должны заниматься их отпрыски. Стало быть, гораздо логичнее было бы попытаться найти объяснение феномену детства с точки зрения удовлетворения репродуктивных потребностей родителей.

В подтверждение своей теории доктор Богин приводит тот факт, что кривые роста ведут себя совершенно непредсказуемо. К примеру, мозг новорожденного растет бешеными темпами и успокаивается только годам к семи. Тело растет попеременно то с постоянной скоростью, то резкими скачками, особенно в возрасте около пяти лет и в подростковом возрасте. Зубы, на формирование которых уходит очень много питательных веществ и которые жизненно необходимы ребенку, чтобы питаться самостоятельно, вырастают сначала в год, а затем между пятым и десятым годом жизни выпадают и сменяются коренными. А репродуктивные органы находятся в относительно «спящем режиме» примерно до десяти лет. Иными словами, график роста ребенка выглядит весьма непрямолинейно, что в чем-то помогает ребенку, а в чем-то ограничивает его возможности, и части этой кривой не очень хорошо скоординированы между собой. Как выражается доктор Богин, на то, чтобы вырасти в полноценного взрослого, у человека уходит около двадцати лет и путь его физиологического становления напоминает скорее синусоиду, чем прямую³⁸.

Мы также, как замечает Барри, довольно скромно размножаемся: насекомые откладывают сотни личинок, рыбы мечут сотни икринок, грызуны приносят многочисленное потомство по нескольку раз в год, но мы, люди, обычно рожаем одного ребенка не чаще раза в год, а то и реже. В этом мы подражаем приматам: обезьяны и высшие приматы также рожают по одному детенышу через довольно долгие промежутки времени.

Иными словами, мы – долгоживущий, сложно развивающийся, медленно взрослеющий, малоплодовитый вид. Если весь смысл в том, чтобы произвести как можно более многочисленное потомство и как можно скорее довести его до полового созревания, вся эта совокупность черт должна нам только мешать.

Ответ, полагает доктор Богин, лежит в способности людей адаптироваться к определенным особенностям нашего развития, в особенности к неврологической и физиологической зависимости младенцев, и превращать эту зависимость в часть успешной репродуктивной стратегии. В сравнении с приматами и другими млекопитающими у людей, оказывается, сравнительно короткий период подлинного младенчества. Филлис Ли собрала данные о том, в каком возрасте детеныши 88 разных видов крупных млекопитающих впервые начинают пробовать твердую пищу, и сравнила это с данными по различным человеческих сообществам³⁹. У большинства млекопитающих детеныши переходят на твердую пищу, когда они набирают вес в два раза больший массы их тела при рождении, но окончательно отлучаются от груди, только когда набирают в весе втрое или вчетверо. У приматов этот момент откладывается еще дальше: у низших приматов детенышей отлучают от груди, когда они набирают в весе в среднем вчетверо, а у высших, таких как шимпанзе и орангутанги, детеныши окончательно переходят на твердую пищу, только набрав в весе в шесть раз больше массы тела при рождении и более. Но люди, что странно, не продолжили эту тенденцию как можно дольше кормить младенцев грудью. Можно было бы ожидать, что, раз наши груднички беспомощнее всех других детенышей и мозг у них формируется дольше всех, матери кормили бы их как можно дольше. Младенцы должны были бы нуждаться в материнском молоке очень долго – минимум столько же, сколько и их далекие родичи-приматы. Но вот ведь странно: у людей все ровно наоборот; в том, до какой прибавки в весе матери выкармливают своих детей, люди похожи скорее на мелких млекопитающих и совершенно не похожи на приматов. Во многих культурах матери несколько лет кормят детей грудью. Но при этом в этих культурах они всегда довольно рано, еще на первом году жизни, начинают прикармливать их твердой пищей⁴⁰. А в индустриализованных странах, где кормление грудью менее распространено и продолжается в среднем только четыре месяца⁴¹, детям впервые дают пробовать твердую пищу, когда те прибавили в весе только вдвое – в четыре месяца или около того⁴². Иными словами, в том, при каком весе младенца люди начинают приучать его к твердой пище, они весьма не похожи на приматов.

Доктор Богин считает, что как только ребенка переводят на твердую пищу и отлучают от груди, период его абсолютной зависимости от матери подходит к концу. Отлученного от груди ребенка по-прежнему нужно кормить, но теперь этим может заниматься любой, а не только его мать. Такому ребенку все равно требуется специальная пригодная для него легко усваиваемая пища, и даже когда он начинает есть более-менее самостоятельно, ему все равно нужна еда, которую он мог бы с легкостью брать и разжевывать. Но, опять-таки, важно то, что обеспечивать его этой едой может любой, не только мать. В плане кормления человеческие грудные дети в сравнении с другими приматами очень быстро переходят от младенчества к детству – той стадии, когда они менее зависят от родителей и когда ухаживать за ними и кормить их может любой.

Вот в чем заключается идея доктора Богина. Люди, а особенно их мозг, развиваются так медленно, что младенцам требуется много времени, чтобы дойти до половой зрелости, и родители должны много лет заботиться о детях, пока те не в состоянии заботиться о себе сами. Как говорит антрополог Джейн Ланкастер, люди – единственные животные, продолжающие кормить свой молодняк даже после отлучения от груди⁴³. Зато им, в отличие от всех остальных, сравнительно рано предоставляется возможность кормить их чем-то кроме молока. И с чисто эволюционной точки зрения это дает нам огромное преимущество. Когда женщина постоянно кормит грудью, у нее не наступает овуляция; а значит, выкармливая ребенка до той же стадии развития и роста, на которой молодняк полностью отлучают от груди другие животные, женщина не могла бы рожать следующего ребенка, пока предыдущему не исполнилось бы семь-десять лет. Важно, что в плане эволюции люди тогда были бы самыми медленно размножающимися существами на планете – и на деле, надо полагать, не успели бы размножиться вовсе. С настолько зависимыми младенцами, за которыми нужно ухаживать долгие годы, с точки зрения эволюции женщине гораздо более осмысленно побыстрее перевести ребенка на детскую пищу и найти кого-то, кто помогал бы с кормлением – отца, других членов семьи или племени, а самой зачать следующего.

Идею Барри Богина подтверждают и сведения о сравнительной продолжительности интервала между родами у высших приматов и людей. В 1994 году антрополог Анна Зеллер решила выяснить, чем отличается репродуктивная картина людей от приматов, сравнив, сколько времени проходит у них между рождением потомства⁴⁴. У высших приматов детеныши рождаются, как правило, раз в пять лет. Но у людей, как обнаружилось, интервал между родами гораздо короче. В сообществах, где единственным фактором, отсрочивающим зачатие, является кормление грудью, женщины обычно рожают раз в три-четыре года. За всю жизнь они рожают больше детей, чем любой из видов приматов. По теории доктора Богина, люди по сравнению со своими предками-приматами укоротили этот интервал. И в результате потенциально смогли оставлять после себя более многочисленное потомство, что давало им эволюционное преимущество над приматами. Надо полагать, наши прародители встали на этот эволюционный путь довольно давно, что может быть одним из объяснений того факта, что приматы в плане воспроизводства не добились особых успехов, тогда как популяция людей продолжает увеличиваться.

По концепции доктора Богина, детство возникло как эволюционно полезный, принципиально новый период жизненного цикла человека – когда ребенок в плане пропитания полагается на других, но уже не зависит от молока матери – чтобы та могла родить еще одного. Конечно, в этот период ребенок много учится и развивается, но, может быть, детство появилось не просто для того, чтобы его мозг успел полностью развиться – процесс этот, кстати, к семи годам уже по большей части завершается, – но чтобы у родителей появилась возможность управляться сразу с несколькими детьми разного возраста и степени самостоятельности. Быть может, детство – это один из механизмов конвейера человеческого воспроизводства: родить ребенка, отлучить от груди, перевести в плане питания в детский возраст, найти кого-то, кто помогал бы с ним, и затем родить еще одного.

Бремя прародителей?

Но как именно люди перекладывают заботу о детях на кого-то еще и кто эти добровольные помощники?

Анна Зеллер, изучавшая, сколько работы по хозяйству выполняют дети в разных странах мира (см. главу первую), полагает, что встать на этот эволюционный путь людям помогли сами же дети. Как мы видели в предыдущей главе, в незападных культурах дети вносят солидный вклад в благосостояние своих семей. В других культурах дети, отлученные от груди и научившиеся ходить, берут на себя большинство забот по уходу за младшими, выполняют поручения, пасут скот и работают в поле. Они не только сами добывают себе пропитание, но часто и кормят других тем, что собирают. Этим они дают взрослым больше времени заниматься другими делами⁴⁵.

Помощь детей вполне могла быть одним из основных эволюционных факторов, позволивших матерям иметь более многочисленное потомство. В подтверждение этого доктор Зеллер обнаружила, что в местах, где пригодная для детей пища не очень питательна и ее трудно найти, детей позже отлучают от груди. И там, где большинство пищи таково, что ее трудно собирать и готовить детям, уровень рождаемости в целом сравнительно невелик, а интервал между родами растягивается примерно до пяти лет. Однако в регионах, где дети могут кормиться сами, рождаемость выше и дети рождаются с меньшей разницей в возрасте. А если уж дети могут сами находить себе пропитание, называть их «несамостоятельными» уже как-то неправильно.

Проецируя эти сведения на доисторическое прошлое, доктор Зеллер предполагает, что помогать родителям в плане пропитания дети смогли благодаря набору характерных особенностей нашего вида. К примеру, на каком-то этапе нашей эволюции древние люди стали не просто подбирать пищу, а заниматься планомерным собирательством и в конце концов начали жить сообществами в поселениях. Дети в них, надо полагать, могли сами находить себе пропитание, особенно если поблизости была пригодная для этого пища типа ягод и орехов. Также они могли играть в лагере под присмотром других взрослых. С изобретением приспособлений для переноски младенцев они могли начать пользоваться и ими тоже. А уж развитие языка не могло не упростить матерям задачу инструктирования детей, что и где им требуется собирать. Так беспомощные дети быстро превращались в более самостоятельных.

В древних группах охотников и собирателей помогать с детьми могли и родственники с близкими друзьями, так что люди имели возможность рожать детей чаще, несмотря на уже имеющееся потомство. Кристен Хоукс из Универститета штата Юта изучала племена хадза из северной Танзании, чтобы описать поведение женщин с маленькими детьми в условиях постоянной потребности находить пропитание. Вопреки существовавшим теориям, гласившим, что детям требуется помощь отца – и что отсюда и возникла нуклеарная семья, – доктор Хоукс с коллегами обнаружили, что у хадза эту функцию выполняют бабушки. Эти уже вышедшие из детородного возраста женщины собирали пиши больше, чем любой другой член группы, и обычно помогали своим кормящим дочерям или другим нуждающимся родственницам⁴⁶. И хотя дети в этих небольших племенах могут быть обузой, груз забот о них разделяет или принимает на себя старшее поколение, так что матери могут снова зачинать скорее, чем если бы они заботились о детях в одиночку.

Теория доктора Богина, исследование доктор Зеллер и данные доктора Хоукс все вместе складываются в картину детства как следствия адаптации наших предков к эволюционным обстоятельствам. Данный взгляд позволяет объяснить, какую роль играет детство в истории нашего вида, и это не то, в чем видят его смысл современные родители. Люди по природе предназначены эффективно передавать свои гены, несмотря на ограничения, налагаемые на нас беспомощностью наших детей. И добиваемся мы этого благодаря тому, что при своих размерах и продолжительности жизни – а особенно при настолько зависимых детях – размножается наш вид довольно быстро. Возможно, природа компенсировала беспомощнсть наших младенцев тем, что заботу о наших детях отчасти могут брать на себя более взрослые дети, бабушки и прочие члены семьи⁴⁷. Иными словами, изобретенные нами поведенческие стратегии помогли человечеству приспособиться к проблемам, перед которыми наш вид был поставлен своей природой.

Это объяснение не принижает того, какой скачок в умственном и физиологическом развитии происходит в период детства. Вне зависимости от того, появился ли этот этап жизненного цикла из ниоткуда, чтобы родители могли рожать больше детей, или же он возник посредством растягивания имеющихся этапов, чтобы дети могли дольше учиться, ясно одно: детство – особенный, нужный, критически важный период жизни каждого человека.

Когда возникло детство?

Когда же конкретно у предков людей впервые появилось детство? За ответом нужно обратиться к ископаемым останкам и к нашим ближайшим родственникам – высшим приматам.

Мы вполне можем изучать эволюцию человека, сравнивая его с приматами, потому что генетически мы очень близки. Мы с ними произошли от общих предков, живших около пяти миллионов лет назад. Именно тогда ветвь гоминидов отделилась от остальных приматов и каждый отправился своим эволюционным путем. Сегодня на Земле обитают четыре вида высших приматов – гориллы, гиббоны, орангутанги и шимпанзе – и только один вид людей, хотя еще около 35 тысяч лет назад у нашего эволюционного древа было немало иных ответвлений. Генетически мы ближе всего к современным шимпанзе, хотя отличия между нами очень велики. И все же эти обезьяны с небольшим, по сравнению с нашим, мозгом служат неплохим ориентиром для построения теорий, как именно могли эволюционировать предки людей.

Этим и занимался физиолог Р. Д. Мартин, сравнивавший размеры мозга обезьян и людей, – ведь именно размер мозга является ключевым сдерживающим фактором близости к людям и потому наверняка как-то связан с появлением у нас детства⁴⁸. Доктор Мартин обнаружил, что мозг высших приматов внутриутробно развивается быстро, а после рождения – сравнительно медленно. В противоположность обезьянам, у человека мозг растет быстро и до, и после рождения. Людям необходимо, чтобы их мозг развивался и до, и после рождения, потому что голова новорожденного, чтобы пройти между костями таза его прямоходящей матери, должна быть достаточно маленькой. Если бы у новорожденного человеческого младенца соотношение размера головы с головой взрослого было бы таким же, как у обезьян, он бы ни за что не прошел через родовые пути. Естественный отбор мог бы дать нам более широкие внутренние размеры таза, но это было невозможно, учитывая необходимость иметь такую структуру таза, которая обеспечивала бы хождение на двух ногах; с более широким тазом женщины не могли бы эффективно передвигаться. Поэтому природа выбрала другой вариант – дети рождаются «преждевременно», с маленькими головками и недоразвитым мозгом. Если судить по размеру мозга, то человеческие дети рождаются банально недоношенными⁴⁹. Но они компенсируют это тем, что в первые семь лет мозг ребенка увеличивается более чем в три раза⁵⁰.

Суть в том, что в какой-то момент мозг доисторических предков людей начал расти не как у шимпанзе, а как у нас. Скорее всего, именно тогда же и появился период детства. Но когда же конкретно это произошло?

Из окаменелых останков и отпечатков ступней мы знаем, что по крайней мере 4 миллиона лет назад наши предки уже перемещались на двух ногах. В это время строение костей их таза изменилось с удлиненного и узкого, с широким родовым каналом, как у шимпанзе, на более компактный, с тесным родовым каналом. Однако это не доставляло им проблем при родах, так как по объему мозг наших предков в те времена все еще был не больше мозга шимпанзе, примерно 400 кубических сантиметров⁵¹. Значит, и у их младенцев мозг тоже был не больше, чем у новорожденных шимпанзе. Но затем, около полутора миллионов лет назад, на этапе эволюции человека, названном Homo habilis, его мозг увеличился вдвое, с 400 кубических сантиметров, как у шимпанзе, до 800 кубических сантиметров или около того. И тогда уже форма родового канала стала для наших предков проблемой, а детям их пришлось начать появляться на свет со сравнительно небольшими головами. Возможно, в этот самый момент и появилось детство как новый этап жизненного цикла человека⁵². Именно тогда жизненный цикл доисторического человека круто изменился, именно тогда размер мозга начал задавать направление его эволюции, именно тогда для него стало жизненно необходимым давать своему потомству больше времени на то, чтобы учиться и чтобы мозг успел вырасти.

Идея эта подтверждается найденным скелетом мальчика, жившего около миллиона лет назад и принадлежавшего к следующей ступени эволюции человека – Homo erectus. Его кости обнаружил Камоя Кимеу, а описал Алан Уокер из Университета Джонса Хопкинса, и, если экстраполировать по ним размер черепа этого мальчика в младенчестве, то получится примерно 231 кубический сантиметр – сравнительно небольшой мозг, которому для достижения взрослых размеров в первые годы жизни нужно было бы интенсивно расти. И происходить этот рост должен был после младенчества, но до наступления подросткового возраста, в котором погиб и оставил нам свои окаменелые останки этот мальчик. Стало быть, миллион лет назад у людей уже должен был устояться жизненный цикл, включавший в себя продолжительный период детства.

Детство – ключевой момент в жизни человека, когда тот растет как физически, так и умственно, когда он учится, что значит быть человеком. Это период интенсивного развития тела и мозга. Любой родитель скажет вам, что дети, как кажется, растут буквально на глазах. Но манера, темп и диапазон этого роста не есть что-то непреложное. И как мы увидим в следующей главе, факторы вроде питания и культуры оказывают на взросление и развитие детей самое существенное влияние.