Kitobni o'qish: «Встречи на полях»

Переводчик: Лайма Комягина

Редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Леттеринг: Владимир Аносов

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Наталия Шевченко, Диана Коденко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2022 Melissa Ferguson

Published by arrangement with HarperCollins Christian Publishing, Inc.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Посвящается всем замечательным людям в моем издательстве – и особенно Ким Карлтон и Майку Бзозовски. Спасибо за вашу вдохновляющую историю любви

Пролог

От: Клэр Донован

Получено: 9:17

Кому: Саванне Кейд

Тема: Рукопись?

Саванна, ты продвинулась в работе над книгой, о которой рассказывала мне в прошлом году на конференции? Я только что была на совещании и вспомнила о ней. Хотелось бы посмотреть.

С наилучшими пожеланиями,

Клэр Донован,

главный редактор направления романтической прозы

«Бэйрд Букс Паблишинг»

Черновик

От: Саванна Кейд

Сохранено: 9:21

Кому: Клэр Донован

Тема: Re: Рукопись?

Дорогая миссис Донован

Черновик

От: Саванна Кейд

Сохранено: 9:22

Кому: Клэр Донован

Тема: Re: Рукопись?

Дорогая Клэр Донован

Черновик

От: Саванна Кейд

Сохранено: 9:24

Кому: Клэр Донован

Тема: Re: Рукопись?

Дорогая Клэр, большое спасибо за письмо! Извините, пожалуйста, что не написала сразу после конференции, как обещала. Клянусь, я не из тех начинающих писателей, которые на конференциях выкладывают все подробности своего замысла каждому встречному, а когда редактор просит показать рукопись, им нечего отправить. Честное слово.

Просто после нашего разговора я поняла, что финальной сцене не хватает эффектного завершения, а моя героиня, Сесилия, не очень-то к себе располагает, и, когда я наконец исправила эти проблемы, рукопись получилась на двенадцать тысяч слов больше, чем положено. Весь следующий месяц я промучилась, решая, что сократить. (Знаете, слова Кинга о том, что нужно «убить своих любимых», оказались чистой правдой – я два года без зазрения совести требовала от авторов, чтобы они кромсали свои рукописи, но никогда не понимала, насколько это ДУШЕРАЗДИРАЮЩЕ для писателя. Я полностью избавилась от одного персонажа и до сих пор его оплакиваю.)

Но я уже редактирую текст, и мне нужно прочитать его еще буквально пару раз. Простите, пожалуйста, что заставила вас ждать. Я обязательно пришлю вам рукопись максимум через две недели три недели месяц

Доставлено

От: Саванна Кейд

Сохранено: 9:26

Кому: Клэр Донован

Тема: Re: Рукопись?

Дорогая Клэр, спасибо, что вспомнили про меня. Планирую отправить вам рукопись до конца дня.

С самыми теплыми пожеланиями,

Саванна Кейд,

младший редактор «Пеннингтон Пен»

Глава 1

Стараясь не издавать ни звука, я в чрезвычайно неудобных туфлях на каблуках меряю шагами крошечное пространство в дальнем углу набитой битком переговорной между моим снисходительно посторонившимся коллегой, Клайвом, и ордой скоп, стеклянными глазами уставившихся на меня со старых обоев. Я хмурюсь на жутких трафаретных птиц, как и всегда, когда меня вызывают в переговорную «Магнолия». Миз¹ Пеннингтон делает паузу, я чувствую, что должна кивнуть вместе с остальными, и смотрю на часы. Всего три тысячи шестьсот шагов, а уже почти полдень. Резко развернувшись на тонкой шпильке, делаю более короткий и быстрый шаг по плотному красному ковру, вычеркиваю три слова в конце абзаца. Это преимущество работы редактором в издательстве более винтажном, чем комбинезоны в стиле восьмидесятых, которые снова входят в моду среди подростков. Здешние редакторы ходят с ручкой за ухом, постоянно таскают с собой толстые пачки бумаг и в последнюю минуту с изможденным видом вносят правки в рукописи.

Более того, в «Пеннингтоне» вы будете выглядеть подозрительно, если не принесете как минимум одну рукопись на те шесть совещаний, которые посетите в течение дня. Поэтому никто из собравшихся не обращает внимания на то, что я перелистываю страницы.

К тому же я ростом всего полтора метра. А один из плюсов невысокого роста в издательстве, переговорная которого – переделанная гостиная старого викторианского особняка, где половине сотрудников приходится стоять, – тот факт, что я могу спокойно выполнять сразу несколько задач у них за спинами и никто этого не заметит.

И я правда пытаюсь работать в многозадачном режиме. По крайней мере в хорошие дни, когда чувствую редкий прилив мотивации или когда моя сестра давит на меня, пока я не поддамся. Ведь я Кейд. А именно Саванна Кейд. А Кейды – порода, которую отличают неиссякаемая энергия, выдающийся энтузиазм и чуточка безумия. Нам легко удается превосходить ожидания других людей.

Пусть даже у меня… это получается не так легко.

– «Пеннингтон Паблишинг» более пятидесяти лет является краеугольным камнем рынка нон-фикшн и интеллектуальной прозы, – вцепившись в кафедру, говорит миз Пеннингтон, директор издательства. Ее глаза сверкают под стать лампочкам в виде свечей на антикварной медной люстре в центре комнаты. – И почему? Потому что «Пеннингтон» не прогибается под давлением. Потому что «Пеннингтон» не отказывается от своих высоких стандартов ради того, чтобы набить карманы долларами. Мы в «Пеннингтоне» верим, что книги, которые мы выпускаем, – инструмент развития и совершенствования для наших читателей и для культуры в целом. В отличие от других издательств, спешащих поставить супермаркетам²… – она сморщила нос, будто ей было трудно произнести эти слова, – …коммерческую прозу, «Пеннингтон» неустанно выпускает только тщательно отобранные и проверенные рукописи, достойные печати. Только тщательно отобранные и проверенные рукописи, которые, по нашему мнению, необходимы этому миру.

Вычеркивая еще одно слово, я вскидываю бровь.

Мысль хорошая, но не уверена, что весь мир нуждается в недавно отредактированной мной книге «Невероятный мир слов. Гид эпистемофила».

– Вот почему, несмотря на череду прошлогодних кризисов, в нынешнем году «Пеннингтон Паблишинг» останется флагманом, на который будут ориентироваться читатели и книготорговцы. И по этой причине я хочу, чтобы вы тепло поприветствовали нового члена нашей команды.

Дрогнувшей рукой я подчеркиваю слово в распечатке и поднимаю голову. Новый член команды?

Заглянув в просвет между чьими-то локтями, я вижу миз Пеннингтон, которая держится за кафедру сильными руками и смотрит на подчиненных сверху вниз. Она прищуривает ярко-голубые глаза, будто читая наши мысли. «Скажите что-нибудь. Только посмейте».

Наконец по переговорной прокатываются аплодисменты.

Дело в том, что последние несколько лет дались «Пеннингтон Паблишинг» нелегко. Да и многим малым издательствам, которые еще не поглотила большая пятерка³, – тоже. Несмотря на нашу былую славу (о которой миз Пеннингтон с удовольствием напоминает всем при любом удобном случае), мы не можем тягаться со стабильными показателями более крупных и отлаженных механизмов. «Пеннингтон» – это яхта. Красивое судно «Пен Дьюик», чей владелец горделиво проводит рукой по корпусу из розового, красного, тикового или другого экзотического дерева, наблюдая за тем, как у него над головой от морского бриза развевается белый парус. Мастерское исполнение. Никаких аналогов.

И все же это лишь подпрыгивающая на волнах точка по сравнению с идущим напролом океанским лайнером.

Вот почему все в этой приторно-зеленой комнате со скопами на стенах хлопают, как послушные пингвины в цирковом шоу. Вот почему в присутствии миз Пеннингтон Терри из бухгалтерии каждые пять секунд приглаживает свой галстук с фразой «Вот и она!»⁴, отсылающей к «Моби Дику»⁵. Вот почему Лайла убирает эйрподы под стол всякий раз, когда мы слышим нетерпеливое постукивание ногтей миз Пеннингтон по двери соседней комнаты в ходе одного из ее спонтанных «визитов». Вот почему я ношу в сумочке пластыри, мучаясь в этих дьявольских, то есть «профессиональных» на вид, туфлях.

Потому что остались только мы – выжившие после великого кровопролития в «Пеннингтоне».

– Я осознаю, что за минувший календарный год мы потеряли несколько преданных сотрудников. Сокращение штата на двадцать девять процентов – это… – Длинные узкие ноздри миз Пеннингтон слегка раздуваются, и она разбивает слово на слоги: – …Об-ре-ме-ни-тель-но. Нам всем пришлось взять на себя дополнительные обязанности. – Она повышает голос и поднимает палец. – Но именно благодаря этому мы снова вернемся на вершину под экспертным руководством мистера Пеннингтона.

Стоп.

Мистера Пеннингтона? То есть…

– Благодаря этому человеку, который десять лет проработал в одном из самых успешных издательств мира, – продолжает она, – у нас появятся свежие идеи и новые перспективы. – Ее взгляд становится ледяным. – Он будет помогать нам выдергивать сорняки, чтобы в будущем мы расцвели. Мистер Пеннингтон, мы рады приветствовать вас в качестве заместителя директора и издателя нашего самого уважаемого импринта, «Пеннингтон Пен».

На мгновение мы все пораженно замолкаем, сидящие в первых рядах оборачиваются, а столпившиеся позади вытягивают шеи, чтобы рассмотреть мужчину, который только что сливался с толпой, а теперь выпрямился в полный рост. Позабыв о ручке, я провожу ею по бумаге, оставляя длинную черную линию.

– С-с-с-с-супер.

Лайла, которая сидит на широком подоконнике передо мной, закатывает глаза. На веках у нее сверкают вчерашние тени металлик.

Что характерно для многих жителей Нэшвилла, длинные светлые волосы Лайлы составляют половину ее веса, круг друзей, которые знают ее настоящее имя, с каждым годом уменьшается, и по-настоящему она оживает, как Щелкунчик, когда на часах уже ночь. Только вместо того, чтобы сражаться с крысами и водить детей по причудливой сказочной стране, она обычно сидит где-нибудь на заляпанном пивом барном стуле в центре города и надрывно поет. Лайл в Нэшвилле столько же, сколько в Нью-Йорке худых двадцатилетних официанток – вагон и маленькая тележка. Они до самого конца не теряют наивную надежду на то, что нынешняя работа, которая позволяет им покупать еду и одежду, – лишь короткая остановка на пути к свободе. И, хотя по глазам миз Пеннингтон примерно на каждом совещании видно, как она борется с желанием вышвырнуть Лайлу с ее ноутбуком на улицу, ее обложки и идеи в области цифрового маркетинга не имеют себе равных. Серьезно. Не имеют равных. Она буквально работает на двух должностях одновременно.

– Ну, теперь хотя бы можно сказать Гарри, что дело было не в его конфликте с миз Пеннингтон из-за пробных оттисков, – бормочет Лайла достаточно громко, и несколько человек, сидящих рядом, оборачиваются. – Это всего лишь классический блат.

– Тс-с, – шипит Джина Бэнкс (шесть лет в редакции «Пеннингтон Трофи») и снова отворачивается.

Месяц назад Гарри, старый добрый Гарри, который последние двадцать два года каждый день носил на работу одинаковые сэндвичи с салатом и яйцом, получил Письмо. Никому не хочется получить Письмо. Меньше всего на свете сотрудник «Пеннингтона» хочет увидеть адресованный ему имейл, в теме которого значится: «НУЖНО ПОГОВОРИТЬ».

Я упираюсь в стену и поворачиваю обратно, и апатичный взгляд Лайлы, говорящий: «Ненавижу эти совещания», – останавливается на моей рукописи. Ее лицо тут же проясняется. Она приподнимает идеально выгнутую бровь.

– Это?..

– Я пообещала, что сдам ее сегодня, – отвечаю я.

– Да, но… здесь?

Так вот каково это – когда в ответ на мои действия удивленно вскидывают брови.

Всю жизнь у нас было наоборот: я следовала правилам и не нарушала границ, а Лайла любила свободу. В седьмом классе она умудрилась принести в школу свой личный дневник – ярко-розовая обложка и сердечки снаружи, секреты внутри – и на обеде бесстрашно держала его открытым, из-за чего у меня случилась паническая атака. А во время недели духа школы⁶ она вместе со старшеклассниками заполнила кабинет директора Питерсона дорожными конусами, пока я стояла на стреме со стучащими коленками.

– Я должна отправить ее сегодня, – быстро повторяю я. – Мне нужно всего несколько минут, чтобы внести последние правки.

Боковым зрением я вижу, как к кафедре подходит мужчина и миз Пеннингтон пожимает ему руку.

Будто они никогда не виделись.

Будто перед ней стоит не тот единственный человек, который получил половину ее хромосом.

Я подавляю ухмылку и продолжаю мерить переговорную шагами.

Просто все знают, что три месяца назад сына миз Пеннингтон уволили из «Стерлинг Хауса». Все напряглись в тот день, когда получили рассылку «Паб Ньюз». В ней сообщалось не только сотрудникам «Пеннингтона», но и каждому авторитетному издателю, литературному агенту, киноагенту и всем имеющим отношение к книжной индустрии, вплоть до подающего надежды автора, стучащего по клавиатуре в каком-нибудь подвале, что новый шеф-редактор «Стерлинг Хауса» – Джим Эрроувуд. Любимый сын миз Пеннингтон не просто был отправлен в неоплачиваемый отпуск во время пандемии 2020-го. Его заменили.

Сына Червонной Дамы вышвырнули из Нью-Йорка, и он снова оказался здесь, в Нэшвилле.

И теперь миз Пеннингтон пыталась поправить его положение.

– Спасибо. – Уильям Пеннингтон берется за края кафедры в точности так же, как его мать. У него такая же идеальная осанка, как будто им обоим привязали палку к спине. Стоя рядом в своих безупречных серых костюмах, элегантных, умопомрачительно скучных и недоступно дорогих для большинства присутствующих, они похожи на пару пингвинов. Он обводит помещение внимательным взглядом эффектных голубых глаз – таких же, как у матери. И, в точности как она, хмурится.

Он смотрит на нас как на малолетних преступников, которые пытаются выпрыгнуть из автобуса, не заплатив.

– Я Уильям Пеннингтон. Некоторые из вас, возможно, помнят меня еще ребенком.

– Малыш Уилли! – Сидящий впереди старый Берни Питерсон (тридцать четыре года в «Пеннингтон Трофи») машет ему, и Уильям коротко кивает, не улыбнувшись.

– Не буду вас надолго задерживать. Сейчас авторы уже едут к нам на конференцию, и мы все знаем, как важно максимально к этому подготовиться. Думаю, что никто не хочет повторить опыт двухлетней давности.

Я застываю.

Отлично. Просто отли-и-и-ично.

У меня сердце уходит в пятки, как и всякий раз, когда кто-то упоминает мою первую конференцию-выставку библиотечной ассоциации, сокращенно – КБА. Я поднимаю рукопись повыше, чтобы ни с кем не встречаться взглядом.

В общем, я допустила небольшую, совершенно безобидную ошибку – потеряла четыреста книг и целый набор промоматериалов автора, который прилетел на автограф-сессию с другого конца страны. Ему пришлось ставить свою подпись на кусочках бумаги для скрапбукинга, закладках, предназначенных для промо других авторов, а в один чрезвычайно неловкий момент – даже на внушительном мужском бицепсе.

На таких крупных мероприятиях нужно о многом помнить. А это нелегко, если ты проработала в компании всего две недели, ясно?

Четыре тысячи двести шагов.

Возможно, миз Пеннингтон не называла имен, убеждаю себя я, отрывая взгляд от часов и переворачивая страницу. Возможно, Уильяму рассказали эту историю как бы между прочим: «Да, одна наша сотрудница, которая вообще-то оказалась весьма смышленой и незаменимой в эти трудные времена, тогда только вышла на работу и, к сожалению, не успела пройти должную подготовку, поэтому бедняжке пришлось…»

Продолжая шагать и слушая вполуха, я ищу опечатки и вопиющие ошибки. Их нет, всего несколько замечаний на десяток страниц, что лишь подогревает во мне желание убежать в свой кабинет и сейчас же отослать рукопись.

Миз Пеннингтон же не уволит меня за то, что я отойду в туалет? То есть да, технически Донна получила Письмо спустя два дня после того, как убежала в туалет из-за отравления. Но это было совпадение. Так ведь? Это наверняка было совпадение.

И сколько раз я уже редактировала свою рукопись? Двадцать пять? Пятьдесят? Сто? В любом случае у меня ощущение, что тысячу.

А если появляется такое ощущение, как я неоднократно говорила своим авторам, это означает, что рукопись готова. Наконец-то готова. Это момент истины.

Ну, ощущение или наступивший дедлайн. Смотря что произойдет раньше.

– Так что давайте постараемся не ударить в грязь лицом, – говорит Уильям Пеннингтон, когда я выполняю разворот на каблуках. Он провел меньше двадцати минут в этой должности, а уже ведет себя как точная копия своей матери: бубнит о мизерных бюджетах и о том, что намерен «сокращать» нас при малейшей ошибке.

Лизнув указательный палец, я перекидываю страницу через зажим для бумаг. Он не обычный. Из четырнадцатикаратного антикварного розового золота отлита замысловатая фигурка воробья. Этот огромный зажим мама подарила мне по случаю первого дня на «настоящей работе». Она сама в течение двадцати лет, пока была заведующей кафедры в университете Белмонт, скрепляла им самые перспективные статьи и проекты. Ей зажим достался от моей бабушки, которая была первой женщиной-хирургом в штате и боролась с неравенством в сфере здравоохранения. А бабушке – от ее матери, которая (я до сих пор плохо знаю детали) в той или иной степени поспособствовала окончанию войны.

Ну, знаете, типичные поступки Кейдов.

И хотя я не разбиваю стеклянные потолки⁷, как мои предшественницы, из уважения к наследию этого зажима я скрепляю им только самые перспективные рукописи.

И теперь его золотые крылья крепко сжимают листы, на которых распечатана моя собственная книга.

– Сегодня важный вечер, – продолжает Пеннингтон.

Я переворачиваю еще одну страницу. Я почти добралась до конца истории, и мое сердце начинает колотиться в том же ритме, в котором я хожу по переговорной.

– Те восемь авторов, которые посетят конференцию в выходные, приносят нам сорок шесть процентов от общих продаж. Потерять их доверие означает потенциально лишиться одного из четырех импринтов. Они нужны нам. Но сейчас авторы «Пеннингтона» испытывают беспокойство. Как и большинство авторов. Обстановка напряженная. Конкуренция в издательском мире высока как никогда. Все сомневаются в стабильности своей работы.

– Кому как не ему об этом знать, правда? – бормочет Лайла.

– Все хотят иметь твердую почву под ногами. Так что, оказавшись здесь, они будут пытаться понять, в каком состоянии находится «Пеннингтон Паблишинг». И мы просто обязаны развеять их тревоги. – Уильям Пеннингтон окидывает присутствующих взглядом. – Обязаны. Так что, маркетологи, позаботьтесь о том, чтобы выкладки были идеальными. Ассистенты, проследите за тем, чтобы авторы ни в чем не нуждались. И, редакторы, на этих выходных сделайте все, что потребуется, чтобы они остались довольны. Все. Что. Потребуется. Если автор пожелает потратить двести долларов на ужин в «Стейк-хаусе Флеминга», пользуйтесь карточкой компании так, будто мы печатаем деньги. Если автор захочет встретиться с вами в пять утра в субботу и целый день обсуждать свой следующий проект, в полпятого вы должны ждать его в лобби отеля с двумя стаканами кофе. Мне все равно, что вы будете делать, главное, чтобы после этих выходных, сидя в самолете, авторы вспоминали «Пеннингтон Паблишинг» как самое преданное, заинтересованное и стабильное издательство, которое выкладывается на сто десять процентов и делает все, чтобы их книги продавались лучше любых других на рынке. Я хочу, чтобы этот визит они могли описать лишь одним словом – совершен…

Я дохожу до стены и разворачиваюсь, как вдруг слышу странный звук у себя под ногами.

Он похож на скрип целлофана.

«Не может быть», – думаю я и опускаю взгляд. В конце концов, откуда здесь взяться целлофану? Кто стал бы приносить его в переговорную? И с какой стати ему оказаться у меня под ногами?

Но как только до меня доходит, в чем дело, я чувствую вспышку боли в лодыжке. Слышу хруст костей, которые трутся друг о друга так, как анатомически не должны.

Я смотрю вниз и вижу, как моя нога подгибается, будто в замедленной съемке, а тонкий черный каблук заваливается на плюшевый красный ковер. Я выбрасываю левую ногу вперед, пытаясь обрести равновесие, но из-за этого лишь наступаю на пятку Йосси, стоящего передо мной, а затем и вторая лодыжка подворачивается.

Подвернув обе лодыжки, я падаю вперед, по бокам от меня поднимаются со стульев люди, ко мне навстречу летит ковер – гигантский красный омут. Я выставляю руки перед собой за секунду до того, как мое тело беспорядочной массой валится на пол.

Ковер обжигает мне щеку, предплечья, голени. Я смутно слышу, как моя ручка приземляется и с щелчком отскакивает от ковра в нескольких сантиметрах от моего лица. И, к своему ужасу, ощущаю холодок там, где задралась моя юбка, выставив напоказ неудачное нижнее белье, которое я надела с утра. Разумеется, это не могло произойти в две тысячи девятнадцатом, когда я делала депиляцию зоны бикини. Разумеется, это должно было случиться именно тогда, когда я почти оставила параноидальные мысли о том, что однажды попаду в такую ситуацию. Когда я решила, что никому никогда не понадобится разрезать мою одежду после аварии. Что в моем доме посреди ночи не раздастся пожарная сигнализация и мне не придется болтать с соседями на улице в своих старушечьих трусах.

И у меня уж точно не было повода опасаться, что я подверну ногу во время совещания и впечатаюсь лицом в ковер с задранной юбкой.

Однако именно это и произошло.

Возможно, лучший выход сейчас – притвориться мертвой.

Да, хорошая идея. В конце концов, опоссумы так делают, и им помогает. Это биологический метод выживания. Врожденный. Не пустой звук. К тому же никто не смеется над людьми, которые падают в обморок. Это дает им право на поблажку. За спиной можно сколько угодно дразнить человека, который упал ничком, но попробуйте сделать так в относительно серьезной ситуации – и ваше поведение сочтут ужасно бестактным.

Значит, решено. Я притворюсь опоссумом.

Я уже решила устроиться на ковре поудобнее, как вдруг до меня донесся другой звук. Гораздо, гораздо более чудовищный. Будто шелест крыльев сотни голубей у меня над головой.

О нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Я открываю глаза и вижу, как по воздуху летят все двести тридцать четыре страницы моей рукописи, которые вырвались из золотой хватки зажима, связывавшего их крылья.

Все мысли о предыдущем позоре рассеиваются, я вскакиваю на колени и начинаю хватать парящие вокруг меня листы. Слышу, как в отдалении Уильям Пеннингтон продолжает свою речь, наклоняюсь между ботинок одного из мужчин и крепко хватаю лежащие там страницы. Боковым зрением вижу, что Лайла поднимает те, которые упали к ее ногам.

Именно в этот момент…

У меня начинают пылать щеки, и я вижу, как сотрудники вокруг наклоняются и поднимают листы с пола.

– Спасибо, – говорю я, вставая и забирая страницы у них из рук. – Отлично. Спасибо. Простите. Благодарю, Марта. Спасибо.

Будто жадный дракон, охраняющий сокровище, я как можно быстрее сметаю отовсюду бумагу и, как только кто-то из коллег наклоняется, чтобы поднять лист, меняю направление, чтобы выхватить его.

Я осматриваю помещение.

Половина листов в целости и сохранности.

Проходит полминуты.

Больше половины.

Еще двадцать секунд.

Восемьдесят процентов.

Теперь я бросаю листы Лайле, которая запихивает их в свою гигантскую кожаную сумку. С грустью смотрю на помятые уголки, но расправлять их у меня нет времени. Потом странички будет очень трудно разложить по порядку, но сейчас главное не это.

Я вижу пять улетевших листов и бросаюсь к ним.

В конце туннеля начинает брезжить свет. Я дышу свободнее.

Три страницы.

Две.

Одна.

Я отдаю последний лист Лайле.

Всё. Лайла благополучно запихнула всю мою рукопись к себе в сумку. Готово.

Наконец сажусь на корточки и выдыхаю, как мне кажется, впервые за долгие годы.

Получилось. Я едва не совершила величайшую ошибку в своей карьере, но избежала ее. От облегчения меня так и подмывает истерически хохотнуть.

Вот только…

Краем сознания я замечаю, что в помещении воцарилась тишина. Мне будто постучали по плечу и сказали: «Эй, теперь, когда ты разобралась с этим, оглянись».

Так я и делаю. Поднимаю взгляд и вижу, что на меня все смотрят. Вспоминаю конфуз с юбкой. Ощущаю желание притвориться, что событий последней минуты не было.

– Спасибо всем. – Я упираюсь руками в ковер, глубоко погружая пальцы в ворс, отталкиваюсь от него и встаю.

Взгляд Жуткого Рема (четыре года в «Пеннингтон Скрайб») не отрывается от моей юбки, я хмурюсь и одергиваю ее.

– Сав! – шипит Лайла.

Она указывает мне за плечо. Ее широко распахнутые голубые глаза, в которых застыл ужас, смотрят в одну точку. Я резко оборачиваюсь и слежу за направлением ее пальца.

В трех метрах от меня в центре прохода лежит лист бумаги, и шесть человек впиваются в него взглядом, будто стервятники, перед тем как спикировать на жертву.

Я быстро поднимаюсь.

– Извините, – говорю я, хлопая коллег по плечам и спешно пробираясь сквозь толпу. Мои ноги с каждым шагом все больше превращаются в мягкие макаронины. Ряд забит. Везде люди. Люди, чехлы с ноутбуками, сумки, книги и…

Я перепрыгиваю через очередную термокружку, отбиваюсь от последнего компьютерного чехла, который пытается зацепиться за мои каблуки, и оказываюсь в проходе.

Наконец-то свобода.

Я останавливаюсь.

И застываю.

Потому что передо мной стоит сам Уильям Пеннингтон.

Вблизи он даже выше: его подбородок минимум сантиметров на тридцать возвышается над моей головой. Могу поспорить, он старше меня всего на несколько лет, судя по небольшой, хоть и, должна признать, не совсем несимпатичной морщине на гладком лбу. Морщина-малышка, которая как бы говорит: «Я уже не в том возрасте, чтобы повести тебя на первое свидание в «Соник»⁸, но все еще не ложусь спать раньше десяти». Он зрелый – в том смысле, что рядом с каким-нибудь студентом смотрелся бы гораздо солиднее, но не настолько, чтобы проигрывать ему в привлекательности.

Его глаза еще более голубые вблизи, пронзительные и чистые, как лед на замерзших озерах Мичигана. Радужки будто покрыты кристаллами, как ледник, в котором заперты пузырьки воздуха: они образуются по мере превращения снега в лед. (Это, кстати, побочный эффект моей работы – у меня в голове куча беспорядочных фактов, которые я использую, когда мне заблагорассудится.)

Но в настоящий момент мне трудно думать об айсбергах или Йёкюльсаурлоуне, ледниковой лагуне в Исландии. Потому что сейчас Уильям Пеннингтон смотрит на лист, который держит в руках. И я ощущаю лишь всепоглощающий ужас, проходящий волной по моему позвоночнику.

Ужас, от которого волосы встают дыбом, а в голове пустеет.

Я не могу пошевелиться.

Меня уволят. Вот и все. Я, Саванна Кейд, потеряю работу из-за дурацкого, дурацкого листа бумаги.

Почему я в последний момент засомневалась в своей рукописи и притащила ее на работу?

Почему не отправила ее утром и не успокоилась?

Но, пока я в агонии жду, арктически-голубые глаза Уильяма смотрят на страницу так сосредоточенно, будто он не замечает ни меня, ни вопросительных взглядов всех остальных. Его лицо совершенно бесстрастно, если не считать небольшой морщинки между бровями. Он переходит от строки к строке, от слова к слову.

Напрягая все мышцы в теле, я протягиваю руку в немой просьбе вернуть мне лист.

Уильям игнорирует меня. И продолжает читать.

В помещении стоит гробовая тишина.

Все смотрят на нас.

Хотя куда им еще смотреть? Это ведь момент казни.

Сейчас покатится моя голова.

Боковым зрением я отмечаю, как Мэгги (восемь лет в «Пеннингтон Арч») глядит на меня огромными жалостливыми глазами, словно говоря: «Я никогда не забуду, как мы вместе ели тот йогурт».

Я не смогу этого вынести.

– Что происходит? – раздается хриплый голос миз Пеннингтон из другого конца помещения.

Это рассеивает чары, и Уильям Пеннингтон, моргнув, поднимает взгляд и впервые за все время внимательно смотрит на меня. Мое лицо, как и у всех хороших южных девушек, умеет реагировать на прямой зрительный контакт исключительно улыбкой, и, к своему ужасу, я чувствую, что губы начинают растягиваться в стороны.

«Перестаньте», – мысленно приказываю им я. Они останавливаются на полпути и с неимоверным усилием возвращаются в первоначальное положение.

Прекрасно. Теперь я еще и на сумасшедшую похожа.

Уильям снова моргает с неизменным выражением лица.

Решающий момент. Именно он, без преувеличения, определит мое будущее в этой компании. Потому что миз Пеннингтон не просто не нравятся коммерческие книги. Она их ненавидит. А любовные романы, по ее мнению, – низшая форма такой литературы. Она говорит, что их читают вслух в последнем круге ада Данте. Они сродни розовому шампанскому «Москато», девушкам в огромных шарфах с тыквенными латте и музыке кантри.

А я сейчас стою с «литературным кудзу⁹» в руках.

Со слабой, нерешительной улыбкой перед ее сыном-деспотом, незнакомцем из большого города, которого позвали сюда махать топором.

Можно уже начинать думать о том, как я буду собирать вещи.

Уильям протягивает мне лист, сохраняя все то же непроницаемое выражение лица.

Я беру его.

– А. Спасибо.

Секунду мы молчим.

– Ничего, – наконец отвечает он матери и поворачивается на каблуках. – Бумажка упала на пол. Итак, – удаляясь по проходу, он снова повышает голос до позиции начальника, – как я уже говорил…

Я наблюдаю за тем, как Уильям Пеннингтон широкими шагами возвращается в другой конец помещения, холодным властным тоном продолжая предсказывать катастрофические финансовые потери и трагедии, которые нас ожидают, если мы не постараемся как следует. Я прокрадываюсь обратно к Лайле и через несколько секунд опускаю взгляд на лист, который только что был у Уильяма в руках.

В этот же момент всякая надежда на то, что он не опознал жанр рукописи, идет прахом.

Я скольжу глазами по заголовку, напечатанному в центре страницы шрифтом Times Roman: «РАБОЧЕЕ НАЗВАНИЕ: “ТОМЛЮСЬ ПО ТЕБЕ”». А в правом верхнем углу курсивом написано: Холли Рэй.

Инстинктивно сжав челюсти, я читаю абзац, напечатанный ниже: «Время замерло, когда он положил руку ей на плечо, а затем обхватил ее за шею. Они стояли под кленом, слушая шепот проезжающих мимо машин…»

Нет никаких сомнений.

Уильям Пеннингтон все понял.

Глава 2

– Да ничего он не понял.

Я иду по коридору, пошатываясь на каблуках и впервые в жизни опережая Лайлу. Мы поднимаемся на один пролет и оказываемся на втором этаже, где тоже лежит плюшевый ковер, только темно-синий, а на обоях мужчины в шляпах, подталкивающие дам на качелях, чередуются с девушками, кружащими в танце под какую-то наверняка заводную мелодию.

Я сворачиваю за угол.

– Всего одна страница… – говорит Лайла.

– Одной страницы достаточно, – перебиваю я.

– Он едва на нее взглянул. К тому же мы работаем в издательстве, и каждая вторая страница в этом здании из какой-нибудь рукописи. – Лайла сверлит меня взглядом. – Перестань, Сав. Ты даже не засветила свое настоящее имя. Ты использовала псевдоним по назначе…

– Проблема в другом, – не сбавляя темпа, говорю я. – В том, что он прочел достаточно, чтобы понять, что этот материал не для «Пеннингтона». Он понял, что это любовный роман. – Я перехожу на многозначительный шепот: – Любовный роман.

Наверняка именно так себя чувствуют преступники. На моей репутации нет ни единого пятнышка – прямо как на кедах, которые в нижнем ящике стола дожидаются пяти часов вечера. Я никогда не прогуливала уроки. Никогда не списывала. А сейчас я утаиваю… роман? И не простой, а любовный? Который я не просто читала, но и сама написала, да еще и редактировала в рабочее время?

Если бы лист подняла миз Пеннингтон, то все было бы кончено.

Меня бы выставили за дверь, на прощание швырнув в голову «Средневековые лимерики для влюбленных» и «Практическое руководство по домашним растениям».

Мне нужно найти безопасное место, сейчас же.

Мы проходим одну дверь за другой. Далеко внизу слышится гул голосов медленно выходящих на улицу людей. У всех дела – забрать автора из аэропорта или отеля, отправиться в конференц-центр для подготовки.

А в этом коридоре непривычно тихо.

Я шагаю со скоростью двадцать пять километров в час и легко дала бы фору любому олимпийскому чемпиону по спортивной ходьбе, когда Лайла вдруг дергает за лямку сумки, висящей у меня на плече. Мои каблуки вязнут в ковре.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, прикрывая сумку рукой.

– Та-а-а-ак, дорогуша, – произносит Лайла, – я тебя услышала. Ты не хочешь потерять работу у своих деспотичных господ. Понимаю. Но если ты намерена ее сохранить, то тебе придется следовать указаниям. И сейчас это означает идти на улицу.

– Сначала мне нужно где-то это спрятать, – говорю я и, услышав скрип, смотрю сначала Лайле за спину, потом оглядываюсь назад. – Если я избавлюсь от улик и буду вести себя как ни в чем не бывало, возможно, он забудет о том, что увидел. Или я смогу убедить его, что он не видел то, что увидел.

Лайла вскидывает бровь.

– Так… ты хочешь… газлайтить¹⁰… своего нового босса? Ты себя вообще слышишь?

Я все понимаю по ее глазам. Я знаю. Знаю, что выгляжу как сумасшедшая. Но так на моем месте выглядела бы любая, если бы последние три года каждую свободную минуту разговаривала с воображаемыми персонажами в голове, жила историей, которую сама сочинила, и не спала черт знает сколько ночей, перенося ее на бумагу.

Редактор в «Пеннингтоне» – это моя работа. Писательница – моя мечта, сокровенная мечта.

И я рискую потерять и то и другое, если моя рукопись попадет в руки Уильяма.

Лайла моргает, и ее угольно-черные ресницы опускаются, а затем снова поднимаются к бровям. Похоже, ей потребовалась вся сила воли, чтобы не закатить глаза.

– Ладно. Просто засунь ее к себе в стол – и пойдем. Хорошо? – Она указывает рукой на коридор, будто Ванна Уайт¹¹, которая демонстрирует яхту за сверкающей шторой. – Пока нас и впрямь не уволили. Ты же слышала нового босса. Мы должны пойти в вестибюль, чтобы поприветствовать новоприбывших.

– Да, но… – Я убираю с лямки ее руку и отхожу подальше. – Я… забыла взять книгу, которую у меня попросил Освальд. Он спрашивал, могу ли я раздобыть для него сигнальный экземпляр февральской новинки Дженни…

– «Расцвет во время менопаузы»? – спрашивает Лайла. – Зачем старику Осси экземпляр «Расцвета во время менопаузы»?

Но прежде, чем она успевает сказать что-либо еще, я разворачиваюсь и бегу в противоположный конец коридора.

– Ты хотя бы вернешь мне сумку?

– Три минуты! – бросаю я через плечо и скрываюсь за углом.

Увеличивая расстояние между мной и Лайлой, я чувствую себя так, будто нахожусь на «Титанике» в последние моменты перед погружением. Обычно в коридорах гудят людские голоса и все ходят туда-сюда, но сейчас здесь никого нет. Обои, вероятно, как раз времен «Титаника», не улучшают моего настроения. Все вокруг вынуждает представлять себя пассажиром, который безрассудно возвращается на нижние ярусы судна, чтобы забрать с собой еще одно сокровище.

Свернув за угол, ступаю на винтовую лестницу. На узеньких вычурных ступеньках едва помещается полстопы. На середине пути у меня начинается одышка, я снова и снова хватаюсь за изогнутые перила. Если бы это место не было моим домом и убежищем, если бы я не поднималась по этой лестнице так много раз за последние шестьсот восемьдесят семь дней, то, несомненно, я потеряла бы опору под ногами.

Наверху меня встречают выцветшие желтые обои. На полу нет ковра, лишь скрипучая древесина, которая при каждом шаге издает звуки расстроенной скрипки. Я предполагаю, что чердак, в отличие от других этажей, не ремонтируют, потому что сюда редко кто-то поднимается. Кому нужно заботиться о половицах, по которым лишь изредка ходят заглянувшие к нам в гости авторы?

Я подхожу к двери в конце коридора и смотрю на часы.

Две минуты и двадцать секунд. Отлично. Если что, скажу, что мне нужно было отойти в туалет на двадцать секунд.

Дверь закрыта. Рядом висит простая черная табличка, какие украшают все кабинеты в «Пеннингтоне». На ней небольшими золотыми буквами написано: «Хранилище». Это официальное название – на самом деле мы зовем его комнатой сигнальных экземпляров или комнатой сигналов.

В ней нет ничего выдающегося. Ничего такого, чего не нашлось бы в любом другом издательстве. Это просто… комната, где хранятся сигнальные экземпляры.

Но, едва взявшись за старую стеклянную ручку двери, я чувствую дрожь.

Волшебство.

Открываясь, дверь скрипит в унисон с половицами. У этого старого викторианского особняка многоскатная крыша, поэтому потолок в комнате сигналов наклонный, местами совсем не высокий. Здесь темно и нет окон, но я уверенно делаю три шага вперед, два вправо, обхожу картонную коробку и вслепую тянусь к цепочке. Загорается лампочка и окрашивает все в винтажный желтый оттенок.

Книги.

Ряды книг.

Коридоры книг. Полка за полкой, ящик за ящиком, куда ни глянь.

Я вдыхаю запах старой сосны, спекшейся теплоизоляции и свеженапечатанных книг и направляюсь к следующему проходу, где тяну еще за одну веревку. Вспыхивает сначала одна лампа, затем другая. Я иду мимо книжных шкафов, скрипя половицами и пытаясь не отвлекаться на новинки в сверкающих твердых и блестящих мягких переплетах.

Это непросто. Находясь в помещении, полном бесплатных книг, я всегда чувствую себя ребенком в кондитерском магазине.

В каждом издательстве есть такая комната – место, где хранятся сигнальные экземпляры книг, которые еще не вышли из печати. Инфлюэнсерам и букстаграмерам они нужны, чтобы вовремя подготовить и выложить свои отзывы. Авторам они нужны, чтобы запрашивать блербы. Журналам и прочим СМИ – чтобы заблаговременно написать статьи, приуроченные к выходу книги. И да, во время редких визитов в редакцию авторы «Пеннингтона» – эти книжные черви – сразу же оживляются при упоминании комнаты сигнальных экземпляров. Более того, мне не раз приходилось вытаскивать отсюда авторов, которые воспринимали слова «Берите что угодно» слишком буквально.

(И нет, как я много раз объясняла, это не значит взять шесть экземпляров книги для «подарков на Рождество».)

Но не мне их судить. Я понимаю.

Бесплатные книги.

Бесплатные образцы еще не изданных книг.

Только истинный книголюб может это понять. Разве не настоящая музыка для ушей – «Не торопитесь. Можете взять что хотите»? После этого паутина по углам книжных полок и под потолком начинает переливаться, будто золото. В комнате внезапно начинает пахнуть как в тюльпановом поле. А скрип половиц напоминает хор, поющий: «Аллилуйя».

Даже если бы здесь не было ничего, кроме книг, эта комната была бы достаточно волшебной.

Но… в ней есть не только книги.

А кое-что еще.

Я останавливаюсь перед тремя одинаковыми шкафами для бумаг под скошенным потолком в дальней части комнаты. Шкафы такие же старые, как само здание. По углам металл потрескался и заржавел. Ручки покрыты паутиной. Они выглядят так, будто их уже сто лет никто не трогал. И меня это устраивает. И я догадываюсь, что предыдущего гостя тоже устраивало.

Быстро оглянувшись и испытывая привычное нарастающее волнение, я берусь за центральную ручку и тяну, выдвигая ящик.

Я до сих пор помню свой шок, когда впервые открыла его. Тогда я была еще птенцом в «Пеннингтоне» и у меня выдался особенно трудный день. Миз Пеннингтон на совещании сделала мне выговор из-за «чрезмерного использования бесполезных картинок с цветочками, отвлекающих от сути» в презентации. А как раз перед этим моя руководительница Жизель толсто намекнула, что я совершила серьезную ошибку, на прошлой неделе сходив на свидание с ее бывшим парнем. Поэтому, когда кто-то попросил унести коробку с книгами, оставшуюся после предыдущего совещания, я ухватилась за шанс побыть одной.

Я помню, как прокралась в эту комнату, стараясь не шуметь и воображая, как при малейшем скрипе из-за мрачных книжных полок выскочит что-то жуткое. Помню, как увидела металлические шкафы в углу и подумала, что книги можно положить туда. Как нерешительно потянула за эту маленькую ручку. И как вместо туго выдвигающегося ящика со стопкой забытых папок, который я ожидала увидеть, распахнулась вся передняя часть шкафа. Я едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть, отскочила назад и споткнулась о коробку старых книг в противоположном углу. Головой задела огромную паутину на стене и до конца дня испытывала приступы паники, представляя, что у меня в волосах ползают пауки.

Но то, что я обнаружила, того стоило.

Прижав сумку Лайлы к себе, я сгибаюсь пополам и осторожно переступаю через порог.

Толкаю заднюю стенку шкафа, и она тоже распахивается.

Мой личный шкаф с проходом в другой мир.

И вот я здесь.

Единственный источник света в комнате – лучи, струящиеся через окно под конусообразной крышей. Я смотрю на воробья на витраже, чьи крылья окрашивают кресло-мешок посередине комнаты в фиолетовый оттенок, нащупываю цепочку и тяну за нее. Загораясь, лампочка покачивается и освещает истоптанный бордовый персидский ковер в центре и полукруглые книжные полки, обрамляющие эту каморку.

Книги. Десятки книг, которые кто-то принес сюда до меня – как и ковер с креслом.

Обложки книг, подписанные авторами, висят на стене в дешевых деревянных рамках. Кипы книг стоят по бокам кресла в качестве самодельных тумбочек. И одна наполовину прочитанная раскрытая книга с треснувшим корешком нетерпеливо дожидается, когда я возьму ее с верха стопки и закончу.

На протяжении двух лет я постепенно пополняла коллекцию хранящихся здесь сокровищ: приносила сюда свои любимые книги. Книги, которые что-то для меня значат.

Мне всегда казалось, что это наш маленький секрет – мой и того загадочного незнакомца, который сделал это место своим убежищем до меня.

Наша воробьиная комнатка.

Наш тайничок.

Я смотрю на часы: три минуты и двадцать секунд. (И четыре тысячи шестьсот семьдесят восемь шагов! Может, к обеду я все-таки доберусь до пяти тысяч.) У меня нет времени даже на то, чтобы привести рукопись в порядок. Я могу только оставить ее тут и уйти.

Я чувствую себя беззащитной, когда, перевернув сумку, вытряхиваю помятые истерзанные листы на ковер. Я еще никогда не оставляла здесь свою рукопись. Да и вообще до сегодняшнего дня не приносила ее на работу.

Но есть ли более подходящее место, чтобы спрятать свои секреты, чем тайник?

Я бросаю последний долгий взгляд на листы бумаги у меня под ногами, мысленно обещаю им как можно скорее вернуться, тяну за цепочку, чтобы выключить свет, и ухожу.

Глава 3

Это все напоминает «Рождественские каникулы»¹².

В просторном вестибюле старого особняка раздаются шумные приветствия, эхом отскакивая от полированных мраморных полов к обложкам бестселлеров «Пеннингтона», висящих в рамках на стенах. Из окон видны силуэты тех, кто общается на широком деревянном крыльце, обрамляющем дом. Старинные медные канделябры, верно стоящие на посту, сияют мягким светом. Триста пятьдесят два хрусталика люстры на потолке сотрясаются от громогласного смеха.

Авторы «Пеннингтона», спасаясь от ледяного дождя, в промокших пальто заходят внутрь, к ним тянут руки, их заключают в объятия. Я слышу вокруг фразы вроде: «Как добрался?», «Я видела твой пост о том, что ты опоздала на перелет, бедняжка» и даже «Прости, Тэбби, но я правда не считаю попытки зачать ребенка уважительной причиной для срыва сроков». Повсюду раскрасневшиеся щеки – отчасти от волнения, отчасти потому, что в вестибюле душно и полно народу.

А я?

Я вся дрожу от предвкушения. Или, по крайней мере, мой желудок.

Потому что сегодня бесплатный день. И не просто бесплатный, а с корпоративной кредиткой. Когда платят мне – буквально за то, чтобы я, создавая иллюзию величия нашего издательства, сводила автора в новый ресторан, на который посматриваю уже несколько месяцев, но куда не могу себе позволить сходить. Я буду разъезжать по городу с автором, делать все для того, чтобы он хорошо провел время, обсуждать с ним его свежие идеи, но еще и есть. И, конечно, смотреть достопримечательности. Но потом опять есть.

Я почти ощущаю, как в большом кармане моего пальто, будто сердце, стучит серебряная корпоративная кредитка. Она готова к действию. Она шепчет: «Бесплатно, бесплатно, бесплатно».

В предвкушении этого события я не ела весь день.

И ощущаю себя ребенком на Рождество.

– Делайла! Я здесь! – Визгливый голос заглушает все остальные, и я чувствую, как кто-то пихает меня локтем в бок.

Я спотыкаюсь, Жизель, полностью игнорируя меня, машет Делайле Рэй и обнимает ее так, как будто она ее возлюбленный-моряк, вернувшийся спустя десять лет.

А прошло всего два дня.

Делайла Рэй, богатая инстаграм¹³-инфлюэнсерша с миллионом подписчиков, которые наблюдают за каждым ее шагом (и, соответственно, покупают ее книгу, в которой все эти шаги описаны), живет в Нэшвилле.

Жизель – мой босс. Вообще-то одна из многих моих боссов, но если конкретнее, то она моя непосредственная начальница. Метр восемьдесят ростом. Прямые платиновые волосы. Проведя всего один семестр за границей десять лет назад, она до сих пор просит всех помолчать, когда разговаривает по «мобильнику», и говорит, что «выжата как лимон»¹⁴ на следующее утро после вечеринки. Ах да. Еще она меня ненавидит.

Но будем честными, откуда мне было знать в ту первую неделю, что Сэм из отдела контрактов временно расстался с Жизель, когда пригласил меня на свидание? (Я тоже тогда была в не слишком постоянных отношениях.) Выражаясь языком Жизель, черт меня побери, если я от этого получила удовольствие. Не очень приятно, когда тебя используют в качестве приманки для ревнивой бывшей, которая случайно оказывается твоей новой и невероятно злопамятной начальницей. Как бы то ни было, по прошествии двух лет, несмотря на то что мы все взрослые, она до сих пор меня не простила.

Жизель и Делайла Рэй сцепились в утомительном приветствии – таком, когда игнорируешь всех вокруг и разговариваешь в полный голос, – и занимают столько места, что мне трудно разглядеть нового гостя, вошедшего с улицы следом за ними. Я оживляюсь при виде красного вязаного свитера и встаю на цыпочки, чтобы подтвердить свою догадку.

И действительно, из-за спин девушек появляется Освальд. Он растерянно оглядывается. Более того… кажется, думает сбежать. О нет.

Я тут же подскакиваю к нему.

– Освальд, я так рада, что ты смог приехать, – говорю я, сокращая дистанцию между нами. Хватаю его за руку и крепко жму ее, отчасти в знак приветствия, отчасти для того, чтобы предотвратить его побег. – Гляньте-ка. – Я рассматриваю толстый красный воротник вокруг его шеи. – Подарок от благоверной?

Его огромные глаза моргают за стеклами круглых очков, пытаясь сосредоточиться на мне. Бедный Освальд. Гений словесности, настоящий знаток своего дела, он безнадежен в том, что касается продаж и общения с людьми.

– Ты про мой свитер? – наконец спрашивает он, с сомнением оглядывая себя. – Ну… да.

Я терпеливо улыбаюсь.

– В отель заселился?

Еще одна длинная пауза. Наконец кивок.

– Чудесно. – Я улыбаюсь шире. – Чудесно. – Очевидно, следующие сутки пройдут как по маслу. Я перевожу тему: – Мне жаль, что твоя жена не смогла приехать. Чем она будет заниматься на выходных? Надеюсь, чем-нибудь интересным?

За этим следует мучительная пауза, почти такая же длинная, как многостраничные описания листопадных деревьев в книгах Освальда.

– Читать.

– И? – Я ободряюще киваю в ожидании большего.

Освальд моргает, и я понимаю, что история подошла к концу.

Ну, хватит болтать. Пришло время развлекаться.

К тому же в этой ситуации есть существенный плюс, напоминаю я себе. Преимущество того, что я работаю с Освальдом, а не, например, с Делайлой Рэй, заключается в том, что он прежде всего послушный. Он настолько пассивен, что мне приходится умолять его выразить свое мнение по поводу маркетинговых стратегий и дизайна обложек. Я всегда осторожно редактирую его книги (в которых поднимаются темы вроде «Действительно ли пестрая лириопе – лучший способ украсить границы вашего лесного сада?»), потому что этот мастер садоводства с удивительно большим количеством подписчиков в соцсетях, которые следят за каждым его растительным движением, принимает всерьез все мои замечания и полностью переворачивает свой мир, лишь бы согласиться со мной (хотя я, чтобы вы знали, могу загубить даже суккуленты).

На самом деле редактор обладает опасной властью. По щелчку моих пальцев Освальд сделает темой своей следующей книги «Бетонные сады, путь будущего».

Но сегодня я собираюсь использовать свою власть по полной.

– Итак, наш план на день, – говорю я, копаясь в сумке в поисках ключей. – Я нашла в центре милое бистро, в котором уже зарезервировала нам столик. Я подумала, мы можем начать с чашечки кофе и бранча, а дальше как пойдет. Ты любишь рыбу? Я слышала, их камбала, фаршированная креветками, – это нечто…

– У меня аллергия, – вклинивается Освальд, и, похоже, его настолько удивляет собственный ответ, что он тут же закрывает рот.

– Аллергия, – растерянно повторяю я и вижу, что Освальд начинает краснеть. Ничего страшного. Я с легкостью перестраиваюсь. – Все в порядке. В полном порядке. У них есть много других блюд. Я уверена…

– Я не смогу там есть, – снова перебивает меня Освальд и опять захлопывает рот.

– А.

Учитывая, что этот мужчина настолько инертен, что однажды попросил меня «не переживать из-за аванса за следующую книгу» (тут немедленно вмешался его агент и стал отрицать все, что Освальд сказал), должна признать, я немного удивлена такой реакцией. Как-то я видела интервью Освальда на утреннем шоу, в ходе которого ведущий по ошибке взял сценарий выпуска следующей недели и полчаса расспрашивал его о книге под названием «Дилемма убийства». Поправил ли его Освальд? Нет. Он продолжил сидеть с пылающими ушами, отзываться на имя Скиппи Джи и едва слышно отвечать, что собирается делать после того, как тридцать лет провел за решеткой.

Да ради всего святого. На удаляющейся линии роста волос Освальда появляются капли пота.

– Не проблема, Освальд, – как можно более успокаивающим тоном говорю я, положив руку ему на плечо. – Мы сходим куда захочешь. Куда угодно. Это же твой день.

У меня урчит в животе.

Куда угодно, Осси. Пока мой живот еще не привлек всеобщее внимание своим бурчанием.

Но, к моему удивлению, он качает головой.

– Ну же. – Я ободряюще киваю. – Просто назови место. Мы пойдем куда угодно.

Наконец он отвечает. Настолько тихо, что мне приходится наклониться, но все же. Я хмурюсь, не понимая, верно ли я расслышала.

– Что, прости?

Я почти прижала ухо к его губам, его дыхание щекочет мне кожу, и он шепчет:

– Я пощусь.

Я отстраняюсь и смотрю ему в глаза.

– У тебя… пост. Ну… – Я начинаю лихорадочно соображать. – Ничего. Вообще-то это отлично, Освальд. Правда отлично. Ты молодец. – Я собираюсь добавить что-то вроде: «Мы можем сходить туда, и ты расскажешь мне о своей новой идее за бокалом воды, пока я буду пробовать шампанское, куриный гамбо¹⁵, корифену и тирамису», – как вдруг ощущаю у себя за спиной чье-то присутствие.

И оборачиваюсь.

За мной, вытянув руки вдоль тела, стоит Уильям Пеннингтон, который явно готов вмешаться в наш разговор. Я не знаю, как давно он здесь, но во время образовавшейся паузы он делает шаг вперед и протягивает руку.

– Мистер Мейкерс, приятно познакомиться. Я Уильям Пеннингтон, новый издатель импринта «Пеннингтон Пен» и заместитель директора.

Освальд озадаченно смотрит на высокого мужчину и неуверенно протягивает ему руку.

– А что… случилось с Гарри? – спрашивает он.

– Вы построили план на день? – интересуется Уильям так, будто не услышал вопроса.

Освальд моргает и смотрит на меня.

– Да, – воодушевленно вклиниваюсь я. – Мы собираемся… – Но мне на ум не приходит ничего, кроме бискотти¹⁶. И маникотти¹⁷. И латте с пенкой в форме листка. В ресторане, счет в котором был бы равен моей недельной зарплате. И все бесплатно.

Я вижу, что Уильям выжидающе на меня смотрит. Ну же, Сав. Ты же все спланировала. У тебя, помимо еды, есть много планов. Думай. Что было в списке? Сходить на бранч в «Бутчер энд би». Побродить по «Парнассусу» и «Букшопу» (ради… книг). Пообедать в «Марго». Быстренько выпить в «Аттабое» и послушать Трэйса Грина на открытии КБА.

Вот это меня особенно воодушевляет. Я имею в виду Трэйса Грина. Я обожаю его с колледжа. Более того, именно благодаря ему я начала писать.

Я тогда в очередной раз рассталась с Феррисом и читала одну из книг Грина. И меня затянуло. Затянуло. Я прочла двадцать четыре его романа за два месяца, а следующие три провела в унынии, мечтая о новом. Все думали, что я страдаю из-за Ферриса. Но это было не так. Не в тот раз. То есть расставание, разумеется, далось мне нелегко, но оно разбило мне сердце не так сильно, как осознание того, что у меня не осталось непрочитанных книг Грина. Мне нужно было ждать целых девять месяцев до следующего релиза, и это было невыносимо.

В конце концов что произошло с Кларой в «Женщине в поезде»? Сможет ли она в итоге выбраться из того люка?

Эти романы оказали такое влияние на мою жизнь, что я пошла в секретариат, положила одну из книг Грина на стол перед методистом и заявила, что хочу перевестись на другой факультет. Я больше не собиралась становиться медсестрой. Моя жизнь начала вращаться вокруг слов.

С помощью них совершенно незнакомый человек утешил меня, помог забыть о проблемах – пусть и на время, но ровно столько мне потребовалось, чтобы сделать передышку, – и посредством ненавязчивых воодушевляющих посылов, красной нитью проходящих через его динамичные романы, показал мне, что значит следовать за своей мечтой. Отправляться в приключения. Дерзать.

Слова на бумаге стали моей страстью. И с того момента я знала, что дарить кому-то эти приключения, жизнь, радость, надежду, целый мир – это невероятная честь.

Писать романы – да и вообще играть любую роль в создании книг – значит обладать суперсилой.

– L’écureuil volant¹⁸! – визжит Жизель в другом конце помещения, победоносно сцепившись с Делайлой костлявыми пальцами. Я не видела ее такой счастливой с тех пор, как Трину из бухгалтерии уволили и на парковке освободилось ее место. – После него в «Парнассусе» хотят обсудить твою воскресную автограф-сессию. А потом, если ты не против, я забронировала фантастический сеанс маникюра и педикюра в «Пейнтбоксе».

– Мистер Мейкерс. – Уильям снова привлекает мое внимание, и, хотя он улыбается Освальду, я вижу в его мельком брошенном взгляде стальной проблеск. – Вы же прилетели из Невады?

Освальд смотрит на Пеннингтона так, будто это вопрос с подвохом.

– Да, – неуверенно отвечает он.

– И собираетесь улететь завтра?

Небольшой второй подбородок Освальда трясется, а взгляд мечется от Уильяма ко мне, будто он пытается понять, где ловушка.

Наконец он едва заметно кивает.

– Ну, мы в «Пеннингтоне» хотели бы, чтобы ваши усилия не прошли даром и вы с пользой провели здесь время, – продолжает Уильям. – Так что, пожалуйста, скажите, чем бы вы хотели заняться перед вечерним банкетом?

Предыдущая долгая пауза выглядит мгновением по сравнению с той, которая наступает сейчас, и мы, кажется, целую вечность наблюдаем за размышлениями Освальда. Его влажные голубые глаза осматривают вестибюль так, будто это самый глубокий вопрос, который ему сегодня задали, и я начинаю беспокоиться. Что он скажет? Я могла бы предсказать ответ любого другого человека. Но Освальд для меня загадка. Никогда не знаешь, что он выдаст.

Ладно… это не страшно. В нашей ситуации все еще остаются плюсы. У меня есть кредитка компании. Я проведу выходной, показывая Освальду город. И, если позволите заметить, выгляжу я довольно стильно: на мне темно-бордовый кардиган, белая блузка, черные колготки и модная серая юбка, чей подол разлетается достаточно, чтобы показать, что я нескучна, но профессиональна. Этот наряд я надела в честь победы, которую одержу, когда отправлю рукопись, и бесплатного выходного. Мне пришлось постараться, чтобы влезть в эти вещи, но даже Оливия утром сделала мне комплимент, а это дорогого стоит.

– Я… Кажется, у вас тут есть флоатинг.

Мои мысли останавливаются. Краем глаза я вижу, как один из темных локонов, которые я так тщательно завила с утра, начинает раскручиваться. Что Освальд сказал?

Уильям хмурится.

– Простите, я не понимаю, о чем вы. Объясните, пожалуйста. Вы хотите поплавать?

– «Флоут спот»? – наконец произносит Освальд и моргает, глядя на меня.

Секунду я смотрю на него, переваривая услышанное. «Флоут спот». Из тысяч прекрасных вещей, которыми мы могли бы заняться, он хочет сходить во «Флоут спот».

Это новейшая в нашем городе камера сенсорной депривации с соленой водой. Там нужно раздеться, втиснуться в крошечную капсулу и, что хуже всего, закрыть дверцу. И все. Несколько месяцев назад, в отпуске, Лайла познакомила меня с этим странным занятием. Она спросила, не хочу ли я пойти с ней, и я согласилась, решив, что мы проведем время в нормальном спа, ну, не знаю, с расслабляющей музыкой, розовым лаком для ногтей и массажем ног. Где же я оказалась вместо этого? В холодной комнате, где в колючем халате ждала своей очереди, чтобы пройти в капсулу для инопланетянских родов. Я отчетливо помню ужасающий плакат на противоположной стене, на котором жирным красным шрифтом было написано:

ДЛИТЕЛЬНАЯ СЕНСОРНАЯ ДЕПРИВАЦИЯ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К ПОВЫШЕННОЙ ТРЕВОЖНОСТИ, ГАЛЛЮЦИНАЦИЯМ, СТРАННЫМ МЫСЛЯМ, ВРЕМЕННОЙ ПОТЕРЕ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ И ДЕПРЕССИИ

К вашему сведению, они забыли добавить в список ТОШНОТУ.

Хуже идеи, по-моему, не придумаешь.

– Великолепная идея.

Я поворачиваюсь и вижу, что Уильям Пеннингтон широко улыбается.

– Мало что так расслабляет после долгого перелета. Я уверен, миз Кейд с удовольствием к вам присоединится. Правда, Саванна?

Он выжидающе смотрит на меня. Ждет моего ответа. Ждет, что я скажу: «О, это же мечта!» – пока Жизель с Делайлой Рэй неподалеку от нас оправдывают необходимость купить одинаковые сумочки Тори Берч, чтобы носить в них все свои закладки.

Я не собираюсь это делать. Вот и все. Я отвезу Освальда в его безумную камеру, если он захочет, и, пока он будет три часа наслаждаться тишиной, посижу в вестибюле с хот-догом с заправки. О! Пока он там, я могла бы даже улизнуть обратно в офис, взять рукопись и поработать. Если повезет, отправлю ее Клэр Донован еще до вечернего банкета.

Но под взглядом холодных голубых глаз Уильяма мои планы с пшиком испаряются. Я чувствую себя обнаженной, будто все мои мысли написаны у меня на лбу. Откуда-то он знает, о чем я думаю. Судя по слегка поджатым губам и морщине между бровями, он знает и, как босс, переживает. Я снова слышу у себя в голове: «Редакторы, а вы на этих выходных делайте все что потребуется, чтобы ваши авторы остались довольны. Все. Что. Потребуется».

Меня охватывает холод, и температура воздуха падает на десять градусов в этой нависшей надо мной зловещей тени.

Я не поем.

Не попробую бискотти в «Эйтф энд роуст».

И даже не послушаю Трэйса Грина.

Нет, вместо этого я буду лежать в дурацкой капсуле.

Я поворачиваюсь к Освальду и сдавленным голосом говорю:

– Замечательная идея, Освальд. Мне уже не терпится туда попасть.

– Трэйс Грин? – слышу я голос Жизель, чей обколотый ботоксом лоб тщетно пытается нахмуриться. – Да, наверное, мы сможем пойти его послушать. Но это может совпасть с нашим педикюром… Это он написал «Янтарные воды»?

– «Приливы», – с досадой бормочу я. – «Янтарные приливы».

Что ж. Значит, решено. Пока моя начальница будет полировать свои и без того идеальные ноготки и, листая каталог на сайте «Джей Крю», вполуха слушать, как один из моих любимых авторов делится впечатляющими и еще никому не известными историями, я буду голодать. В едва теплой воде. В темноте. С галлюцинациями.

Я поднимаю взгляд и осознаю, что на меня смотрит Уильям Пеннингтон. Однако теперь это… уже не так страшно.

– Итак, ты поклонница Грина? – спрашивает он.

Я напрягаюсь. Грин пишет не то чтобы… интеллектуальную прозу. Его книги выбирают, когда хотят не спать до утра, игнорировать родных и друзей и взять больничный на пару дней ради лучшего литературного приключения в жизни.

– А, – говорю я, пожимая плечами. – Кажется, что-то читала несколько лет назад. Сейчас я скорее… фанатка Чосера¹⁹.

За этим следует длинная пауза.

– Чосера, – повторяет Уильям.

У него дергаются губы. Он что, пытается не улыбнуться?

– Да, – отвечаю я, на миллиметр приподнимая подбородок. – Я обожаю Чосера. Он… – Я ищу в памяти слово дня, которое недавно выучила как раз для такого случая. – …Фантасмагоричный. – Я взмахиваю рукой. – Я могу часами читать его рассказы.

Можете мне не верить, но губы Уильяма снова дергаются.

– В самом деле? И какой же твой любимый?

Черт, Саванна, смотри, что ты наделала. Но я знаю ответ. Я читала Чосера по английской литературе на первом курсе. Отрывки уж точно. По крайней мере то, что смогла разобрать среди «на орденских пирах он восседал²⁰» и «благородных рыцарей». Так, какие рассказы… какие же рассказы…

Наконец, будто благословенная голубка с неба, на меня снисходит название, и я хватаюсь за него.

– Ну, если нужно выбрать, я бы назвала «Рассказ мельника». У него отличный посыл.

Рабочая хмурость Уильяма, видимо, окончательно проиграла битву веселью, потому что его дергающиеся губы растягиваются в улыбке.

– Фаблио²¹ пьяного мельника о плотнике и двух мужчинах, которые хотят переспать с его женой. Ты про этот посыл?

Мгновение мы смотрим друг другу в глаза. Он ждет ответа.

– Да, – говорю я, изо всех сил пытаясь не скрипеть зубами. – Да, про этот. Захватывающий рассказ. Разумеется, у меня есть и другие увлечения, например книги о… – мой взгляд устремляется к Освальду, – …ландшафтном дизайне.

– Разумеется. – Уильям, посмотрев на Освальда, выставляет руку в его сторону. – Ландшафтный дизайн. Итак, Чосер и… ландшафтный дизайн. У тебя наверняка внушительных размеров двор. Чтобы заниматься садоводством.

– Сейчас нет, – увиливаю от ответа я. – Но у меня на окне стоит очень даже привлекательный ящик с цветами.

И птицами, которые свили гнездо на умерших в прошлом году фиалках.

– Ах да. Я видел необычные варианты. Это целое искусство. – Но, несмотря на вежливые слова, вокруг глаз Уильяма собираются морщинки и его взгляд становится откровенно веселым. – Хвалю твои старания по саморазвитию. Хотя жаль – я ведь сам, можно сказать, поклонник Грина. Был бы не против встретить единомышленника.

Я вижу вызов в его глазах. Он ждет. Что я сломаюсь.

Теперь моя очередь, подобно Освальду, опасаться ловушек в разговоре.

– Как назывался его прошлогодний роман? – Уильям хмурится, будто размышляя вслух и пытаясь вспомнить название. – «Опасные игры»?

«Ложь». Книга называется «Опасная ложь», и он об этом знает.

Я прищуриваюсь.

Не исключено, что это проверка и Уильям Пеннингтон еще более нетерпим к злодеяниям коммерческой прозы, чем его мать. В конце концов, его наняли в качестве палача. Он должен спасать «Пеннингтон» и принимать трудные решения. Я одна из новеньких, которые проработали в компании меньше всего, – остальных уже сократили. Сначала он увидел, как я тайком принесла на работу любовный роман. Теперь, возможно, собирает последние улики перед казнью. Играет роль хорошего копа, прежде чем захлопнет дверь тюремной камеры.

– Ладно, – громко произношу я. – У нас впереди длинный день, Освальд. Пора выдвигаться.

Секунду Уильям наблюдает за мной, будто пытается понять, продолжать разговор или нет. Но затем моргает – и выражение его лица становится нейтральным. Он переключает свое внимание на Освальда.

– Вечером буду ждать вашего рассказа о том, как все прошло, – говорит он и напоследок жмет руку мистеру Мейкерсу.

Мы с Освальдом успеваем сделать несколько шагов к двери, как вдруг Уильям добавляет:

– Ах да, Саванна.

Я замираю и оборачиваюсь.

– Мне будет особенно любопытно услышать твое мнение по поводу капсулы. Обязательно со мной поделись. Возможно, наше издательство захочет добавить эту процедуру в список оздоровительных услуг.

Ну вот опять. В его деловом взгляде мелькает искорка. Если бы я не знала его, то могла бы подумать, что он берет меня на слабо.

Я натягиваю на лицо улыбку – отчасти потому, что отказываюсь признавать, что мой босс и сын директора может брать меня на слабо, а отчасти потому, что сама мысль о капсулах сенсорной депривации в списке оздоровительных услуг издательства настолько отвратительна, что почти вызывает у меня тошноту.

– Конечно, с радостью поделюсь.

Спустя восемь долгих часов мои волосы в тугом пучке на макушке так и не высохли и не распутались. И это не милый пучок. Не такой, который носят вместе с мешковатым свитером, балетками и стаканчиком кофе в руке. Другой. Из разряда «меня заперли в маленькой мокрой норе, где я целую вечность смотрела в бездну». И, чтобы вы знали: нет, я так и не расслабилась. Ни на долю секунды.

Почти весь сеанс я провела в размышлениях о своей рукописи. И чем напряженнее я о ней думала, тем сильнее мне хотелось забрать ее из тайника. А чем сильнее мне хотелось ее забрать, тем больше я волновалась, успею ли ее отправить.

А если сегодняшний банкет закончится только после полуночи? Что, если все перевозбудятся и будут бесконечно долго болтать, а мне придется играть роль хорошей хозяйки? Что, если после банкета Освальд захочет обсудить свой новый проект – и я окажусь в ловушке с человеком, чья бессонница достигла уровня Владимира Набокова, и до рассвета буду проводить с ним мозговой штурм, пока он лихорадочно стучит по клавиатуре? И самое главное – что, если я никогда не выберусь из этой капсулы?!

Я выбралась оттуда.

Приехала с Освальдом на банкет, еда на котором была вкуснее, чем все, что я когда-либо ела.

Отвезла его в отель и напоследок подбодрила перед завтрашней автограф-сессией, потому что выглядел он так, будто от одной мысли о предстоящем хаосе ему снова требовался сеанс в капсуле сенсорной депривации.

И мне удалось прокрасться обратно в «Пеннингтон» до того, как здание закрыли на ночь.

Пока внизу бряцает фарфор, я преодолеваю последний лестничный пролет и иду по коридору. На этот раз скрываться нет смысла. В издательстве остались только сотрудники кейтеринга, которые убирают то, что осталось от приветственного банкета, и Робби, давний вахтер «Пеннингтона», который пылесосит где-то на втором этаже. Успокоенная гулом внизу, я открываю дверь в комнату сигналов и уверенно захожу внутрь. Там темнее, чем обычно, и я дергаю за цепочки, освещая себе путь, пока не дохожу до металлического шкафа на другом конце комнаты. Нырнув внутрь, открываю дверь.

Через витраж светит месяц, который будто пристроился на остром желтом клюве воробья. Я улыбаюсь и выдыхаю впервые за день. Мой желудок приятно полон. Освальд благополучно сидит у себя в номере. И теперь, в пол-одиннадцатого вечера, у меня осталось полтора часа, чтобы отправить рукопись. Я вымотана, но наконец-то готова ее отпустить.

Я сжимаю пальцы вокруг цепочки, включающей свет, и печально смотрю на пол.

И замираю.

Прищуриваюсь.

Мое сердце начинает колотиться о ребра, и я тяну за цепочку.

Небольшую комнатку заливает свет и подтверждает мое предположение.

В центре персидского ковра лежит моя рукопись, листы которой больше не торчат как попало, и уголки не помяты.

Нет.

Моя рукопись сложена аккуратной стопочкой. Посередине перевязана резинкой. И – что хуже всего – на ней что-то написано жирными черными чернилами. Десятки свежих слов на полях.

Чужих слов.

Глава 4

К тому времени, как я вижу безупречный коврик перед дверью квартиры (Оливия что, опять его почистила?), я чувствую себя совершенно изможденной. От макушки до пальцев ног, намятых, пока я хромала до дома. Из моей кожаной сумки для ноутбука торчат злосчастные туфли на каблуках, которые я засунула туда, как только достала из нижнего ящика стола кеды перед уходом из «Пеннингтона».

Одиннадцать вечера.

После того как я целый день протаскалась с Освальдом, а потом забрала свою спрятанную рукопись, у меня остался какой-то жалкий час на то, чтобы внести в нее последние правки и отправить. И, разумеется, нужно решить, что делать с пометками на полях.

Несмотря на то, как сильно меня подгоняет сердце, я застываю перед дверью. Прижимаю к ней ухо. И прислушиваюсь.

Изнутри раздается жужжание велотренажера. Одного. Не двух. Я выдыхаю.

Но затем проверяю счетчик шагов, вижу цифру 6670, и у меня в груди снова все сжимается.

Отлично.

Надеюсь, она настолько занята, что не заметит меня.

Я вставляю ключ в замок и как можно тише приоткрываю дверь. На другом конце комнаты Оливия с блестящими от пота, по-модельному высокими скулами крутит педали велотренажера, на руле которого стоит настолько толстая книга, что с помощью нее можно было бы удерживать открытым банковский сейф. Оливия погружена в чтение и даже не поднимает глаз. Хорошо.

Я не всегда жила с сестрой. Нет, более шести лет мы с Лайлой делили крошечный жилой гараж. Он достался нам от коллеги моей мамы из Белмонта, искавшей умных молодых студенток, которых уединенность исторических домиков привлекала больше конкурсов по рыганию в коридорах общежития. И мы правда были в восторге. Мы любили то место всей душой. Пока дом не продали, а вместе с ним и наш гараж. У Лайлы все сложилось идеально: спустя три месяца после выселения она вышла замуж за своего парня из колледжа. А вот я осталась не у дел.

Искать жилье после того, как ты шесть лет платила пополам с подругой пятьсот пятьдесят долларов за «все включено», – это, скажу я вам, худший способ вернуться с небес на землю.

Так что, когда несколько потенциальных арендодателей сказали мне: «Не обращайте внимание на запах, мы опять травим тараканов» и «Только не забудьте, что пятнадцатого придут специалисты по уборке биологически опасных веществ, чтобы смыть кровь, оставшуюся от… – (откашливается) – предыдущего владельца», – пришлось позвонить маме, которая заставила Оливию связаться со мной в течение суток и предложить мне свободную комнату. Не сомневайтесь – она плотно сжала губы, когда произносила: «Нет-нет, мне правда не нужна целая комната под домашний спортзал» в ответ на мой вопрос. Но, учитывая, что, кроме нее, я могла переехать только к родителям, я не стала настаивать на честном ответе.

Видите? Ради семьи нужно идти на жертвы.

Так поступают Кейды.

Я крадусь на цыпочках к себе в комнату и только подхожу к книжному шкафу, занимающему всю стену, единственному месту в квартире, которому позволено пребывать в состоянии беспорядка (кулинарные книги и классика, пособия по французскому и испанские словари, толстые тома по юриспруденции, древние трактаты о принципах экономики в твердых обложках и даже несколько глянцевых книжек о фитнесе в нижнем углу сложены в виде пазла: одни горизонтально, другие вертикально), – как вдруг меня зовет Оливия:

– О, Савви!

Я зажмуриваюсь. Поворачиваюсь и вижу, что она достает эйрпод из уха.

Ненавижу, когда меня называют Савви.

– Выполнила сегодня норму шагов? – тяжело дыша, спрашивает Оливия.

На ее руках блестят капельки пота. Она выпрямляется и кладет ладони на бедра. Ноги у нее настолько худые, что в черных легинсах она похожа на паука-сенокосца, который крутится в колесе для хомячка.

Я тяну с ответом, прежде чем соврать:

– Почти.

Оливия вскидывает бровь. Ее тонкие ноги замедляются. Она смотрит на часы.

– У тебя остался час.

– Знаю.

– Ты сможешь дожать дневную квоту? Сколько тебе осталось?

– Немного, – отвечаю я.

Оливия вздыхает.

– Если надо, я могу добрать шаги за тебя, Савви. Только если осталось не слишком много…

– Я справлюсь, – твердо говорю я, при этом ощущая слабую пульсацию в ушах, напоминающую тиканье бомбы. Я инстинктивно сжимаю в руках сумку с ноутбуком, туфлями и рукописью.

– Да, но… ты так уже говорила, – неуверенно произносит Оливия.

Вот что бывает, когда живешь вместе со своей гиперактивной сестрой-перфекционисткой. Оливия на три года младше меня, в двадцать лет с отличием окончила Университет Вандербильта и с августа одновременно пишет две диссертации – по юриспруденции и экономике. Ведь зачем получать одну степень, когда можно получить две?

А вся эта история с подсчетом шагов – ее детище. Каждый февраль Оливия устраивает пеший марафон «Шаги на всю жизнь». В течение месяца участники каждый день должны вести учет своих шагов, чтобы достичь определенной цели. И, что хуже всего, соврать не получится. Часы синхронизируются с приложением, и ты попадаешь в ловушку. Приходится быть честной с человеком, который обсессивно-компульсивно контролирует все детали. Живет с тобой. И в буквальном смысле мониторит каждый твой шаг.

Все началось три года назад, когда Оливия слегла с гриппом на пять дней. Чем она занималась? Лежала в постели и пересматривала «Фрейзера»?²² Делала бессмысленные покупки онлайн в час ночи, а когда просыпалась, находила на пороге посылки, происхождение которых не могла вспомнить? Спала?

Нет. Оливия использовала это время для мозгового штурма: она обдумала логистику, нашла деньги, создала приложение и оформила концепцию «Шагов на всю жизнь» – некоммерческой организации, которая ставила своей целью побороть сезонную депрессию с помощью общения, здорового похудения и работы над самооценкой. По мнению моей сестры, любую проблему можно решить физической активностью. И, поскольку ее первая идея, «Ультрамарафоны на всю жизнь», не то чтобы привлекла толпы желающих, Оливия в итоге скорректировала свои ожидания, чтобы «приблизиться к людям уровнем ниже» (то есть к нормальным), и остановилась на шагах.

За три года «Шаги на всю жизнь» собрали более трех миллионов долларов и стали ежегодной традицией в тридцати шести штатах Америки.

Я тоже три года назад заболела гриппом. Я купила увлажнитель воздуха в форме слона, три рубашки от «Эйри» и ящик темного шоколада от организации, занимающейся справедливой торговлей в Гане.

– Я не хочу тебя доставать по этому поводу, Савви, – продолжает Оливия. – Просто понимаешь… – Она энергично машет рукой, как обычно делает, когда произносит свой слоган. – Мы вместе. И ты же сказала, что каждый день будешь проходить двенадцать тысяч шагов. Ты… – она драматически понижает голос, – …поклялась.

Господи. Теперь она смотрит на меня так, будто я записалась добровольцем на войну, прибыла на передовую и подумываю удрать в лес.

У меня нет на это времени.

Я собираюсь сказать ей, что мне очень жаль, но я была вынуждена лежать в капсуле сенсорной депривации с одним из своих авторов и пыталась не сойти с ума, а потом поехала на банкет – хотя знаю, что она не сможет представить, почему я не бегала на месте во время ужина, жуя спаржу, – как вдруг у меня за спиной раздается:

– Оставь ее в покое, Оливия. Рейтинг Кейдов сегодня не изменится.

Я чувствую его дыхание так близко, что у меня встают дыбом волосы на шее, и я напрягаюсь. Он наверняка вышел из ванной, но из-за жужжания велотренажера я этого не услышала, и мне кажется, что он появился из воздуха. В любом случае я бы отреагировала так же.

– Извини, Савви.

Я ощущаю, как он легонько дотрагивается пальцами до моего бедра, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не подскочить. «Не двигайся, – строго велю я себе. – Не реагируй».

Но мое сердце невольно грохочет в груди, когда Феррис пытается пройти мимо меня по узкому коридору.

Будто в замедленной съемке, он поворачивает голову и смотрит на меня. Длинные растрепанные каштановые локоны падают на карие глаза. Уголки губ приподнимаются в улыбке.

– И привет, кстати.

– Привет, – произношу я, неожиданно для себя самой затаив дыхание.

Нет.

Сжимаю руки в кулаки, собираясь с духом. Я бы отступила на шаг назад, но моя спина и так прижата к стене, а Феррис, кажется, не торопится.

– Не знала, что ты здесь, Феррис.

– Ага. Нужно сделать кое-какую работу. К понедельнику. – Он делает еще один шаг вперед, и я пользуюсь этим, чтобы уйти с дороги.

– Конечно-конечно, – говорю я и быстро иду к своей двери. Прежде чем Оливия снова меня позовет и в чем-нибудь еще обвинит, я успеваю проскользнуть к себе в комнату.

«Побороть депрессию с помощью общения», как же. Если бы я не была лично знакома с создательницей «Шагов на всю жизнь», то сказала бы, что эту программу придумали отчаявшиеся семейные психологи и адвокаты по разводам, которым не хватало клиентов.

– Не останешься кино посмотреть? – спрашивает из коридора Феррис. – Ну же, Сав, сегодня пятница. Не ложись пока.

– Нет, спасибо, – отвечаю я из-за двери.

Я делаю вдох, выдох и, помедлив секунду, запираю дверь на замок.

Феррис – мой бывший.

И жених Оливии.

Я очень, очень стараюсь вести себя в этой ситуации как взрослый человек.

И хотя в обычный вечер я бы провела следующие два часа на диване, поглощая попкорн с дополнительной дозой масла, пока у меня за спиной жужжали бы велотренажеры, а с Оливии и Ферриса, как дождевые капли, слетали бы калории, тем самым показывая, что мне абсолютно комфортно в присутствии мужчины, который во всем был у меня первым (первое свидание, первый поцелуй, первая любовь), – сейчас у меня есть дело поважнее.

Вот какое.

Я осторожно достаю из сумки рукопись.

Сажусь на кровать.

Прижимаю палец к губам.

Смотрю в пустоту.

Что ж, у меня есть три варианта действий.

Первый: я могу осмыслить тот факт, что кто-то а) был сегодня в моей воробьиной комнатке и б) прочел мою рукопись. Но это приведет к нервному срыву, а у меня нет на него времени.

Второй: я могу отложить размышления о том, что мой тайник теперь не так надежен, на потом (например, на три утра, когда буду лежать, уставившись в потолок), а сейчас взглянуть на ситуацию под наиболее естественным для меня углом. Это просто чьи-то правки. Обычные редакторские правки в рукописи. Я сама редактор. Я зарабатываю этим на жизнь. Это не трагедия. Мне всего лишь нужно прочесть как можно больше комментариев на полях за тот короткий промежуток времени, который у меня есть, найти те, с которыми я согласна, и внести в текст соответствующие изменения.

Третий: проигнорировать безумца, который посмел тронуть мою рукопись, и отправить ее Клэр.

Я немного пододвигаюсь к рукописи и тереблю резинку, которой она перевязана.

Почерк довольно претенциозный, не правда ли? Текст написан курсивом, не размашистым, но выделяющим все «т», «д», и «б». Черными жирными чернилами. Над «й» нет черточек, будто тот, кто писал, слишком занят или слишком важная шишка, чтобы волноваться о подобных пустяках. Это очень бесит. Меня вдруг тянет проставить их все.

До этого я посматривала на страницы искоса, чтобы ненароком не прочитать комментарии, но теперь медленно округляю глаза, осознавая написанное.

Начало слабое.

Я не моргая смотрю на эти слова. «Начало. Слабое».

Что значит «начало слабое»?

Это первая страница, практически первый абзац! Таинственный редактор еще даже не добрался до шикарного эпизода знакомства героев.

Я спускаюсь взглядом по следующей странице и читаю: «Банальное знакомство».

«Банальное»? То, что они перепутали заказы в кофейне, – это жутко оригинально. И, что очень мило, они заказали одинаковые напитки. Это не то же самое, что недоразумения в некоторых ромкомах: «Ох, ну я и дурочка. Вот ваш черный кофе. Не знаю, как я могла перепутать его со своим большим фраппучино с дополнительной порцией взбитых сливок». Что особенно мило и, самое главное, реалистично – это что они оба по ошибке взяли чужой стакан, услышав, как бариста сказал: «Двойной американо с тыквенными специями»! Это была вполне естественная ошибка, учитывая, что они заказали одно и то же. И только увидев имя другого человека на стакане у себя в руках, они обращаются друг к другу с прелестнейшей репликой.

Я так гордилась собой, когда это придумала…

Приторно и напрямую содрано со всех фильмов «Холмарка»²³ за последние десять лет.

Так, ну все.

Я листаю страницы, и с каждым словом на полях мои щеки пылают все сильнее.

Медленное развитие событий. Переходи к сути. Дай читателям повод остаться. Если им станет скучно, ты их потеряешь.

Неуклюжая фраза?

Избавься от этого абзаца.

Эта героиня нам не нужна.

Не отвлекайся, пиши по существу.

Смена рассказчика.

Ты не думала писать в настоящем времени?

Так. Довольно.

Ощущая жар во всем теле, я резко откладываю рукопись в сторону. Только увидев себя в зеркале, я понимаю, что дышу так, будто пробежала полтора километра. В самом деле, да кто это написал?

Этот высокомерный человек заблуждается. Он ничего не понимает и ненавидит все счастливое. И, что самое главное, он совершенно не прав. Совершенно не прав. Ему наверняка даже не нравятся ромкомы. Скорее всего, он ничем не отличается от остальных редакторов «Пеннингтона», которые поглощают книги об экзистенциализме и истории собачьих выставок так, будто это самые занимательные темы в мире.

Я спонтанно раскрываю шкаф. Скрипнув металлической перекладиной, отодвигаю огромную кипу свитеров, рубашек и платьев вправо и нахожу на полу большую картонную коробку. Придерживая одежду одной рукой, раскрываю надрезанные створки и бросаю рукопись внутрь.

Вот. Я отправила эти заметки к остальному мусору в моей жизни.

Одним отточенным движением закрываю дверь шкафа и сажусь за стол. Кликаю мышкой, выводя компьютер из спящего режима. И быстро составляю письмо.

Если рассуждать здраво, сейчас я бы все равно не успела внести все свои сегодняшние правки. Большинство из того, что я отметила, – это сомнения в поступках персонажей и выборе слов. В формулировках. Лучше прислушаться к своей интуиции и отправить рукопись. Не принимать необдуманных решений. Довериться писательнице, которой я была, когда медленно и на трезвую голову работала без дедлайна, а не той, которая выбилась из сил, запуталась и чувствует, что должна все изменить в последнюю секунду. На самом деле, авторы говорят, что именно так себя и чувствуют, когда отправляют мне свои рукописи. Я должна похлопать себя по плечу. Я сомневаюсь в себе, следовательно я настоящая писательница.

Охваченная мимолетным воодушевлением, я нажимаю «Отправить» и, не успев пойти на попятную, слышу, как письмо улетает по назначению.

Потом долго смотрю на экран, не веря в то, что произошло.

Это такое небольшое действие – нажатие одной кнопки, и все же…

Готово.

Теперь пути назад нет. И никаких сожалений. Ни-ка-ких.

Я чувствую себя выбитой из колеи. Такого я не ожидала.

Вставая из-за стола, смотрю на дверь шкафа. Во мне начинает оседать обида. Тот, кто прочел мою рукопись, не просто сделал это без разрешения, но и украл у меня всю радость момента. Я сейчас должна быть окрылена. У меня должно быть ощущение, будто гора с плеч свалилась. Я долгие месяцы мечтала об этом моменте. Нет, годы. А теперь все, что я чувствую, – это нарастающая паника.

Вот тебе и праздник.

Я слышу негромкий стук в дверь.

– Сав? – раздается с другой стороны мягкий голос Ферриса. – Сав, ты уверена, что не хочешь посмотреть кино? Я приготовлю попкорн. Если выйдешь, обещаю, я сделаю так, чтобы она не доставала тебя с шагами.

Я делаю вдох. Отвожу взгляд от шкафа, встаю с кровати и, волоча за собой эмоции этого дня, шаркаю к двери.

– Иду, – кричу я из-за двери.

Я это сделала.

Я отправила свою рукопись – и решила во что бы то ни стало сосредоточиться именно на этой мысли.

И отпраздновать.