Kitobni o'qish: «Детский психоанализ»

Посвящается памяти Карла Абрахама с благодарностью и восхищением

© Melanie Klein Trust, 1932

First published as The Psychoanalysis of Children by Chatto & Windus, an imprint of Vintage. Vintage is part of the Penguin Random House group of companies.

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2020

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2020

© Серия «Мастера психологии», 2020

Примечания к переводу нового издания¹

Первое, переведенное Аликс Стрэчи (Alix Strachey)², английское издание книги Мелани Кляйн «Die Psychoanalyse des Kindes» вышло почти одновременно с оригинальной немецкой книгой в 1932 году. Госпожа Стрэчи обсуждала все тонкости перевода непосредственно с Мелани Кляйн, в результате чего на свет появился аутентичный английский вариант этой книги, который в дальнейшем послужил основой для переводов на другие языки, например французский.

Тем не менее между двумя версиями книги существуют определенные различия.

1. Некоторые несоответствия между ними могут объясняться только тем, что Мелани Кляйн позднее вносила изменения в свой оригинальный немецкоязычный текст – уже после того, как «классический» перевод был сделан.

2. Некоторые фразы немецкоязычного оригинала были намеренно не включены в первый перевод на английский. Наиболее существенными такими пропусками были примеры с мистером А в главе 12 и – частично – история мистера В. Это было сделано исходя из соображений общественной приемлемости, которые господствовали во времена выхода книги. Пример с мистером А, тем не менее, был включен в последующий перевод книги на французский. В настоящее издание этот эпизод, заново переведенный с немецкого, включен.

3. Стиль и характер оригинального немецкого текста соответствует устной речи. Скорее всего, он был основой (а может быть, и собственно текстом) для лекций, прочитанных Мелани Кляйн в Лондоне. Это объясняет многочисленные повторы, которые вполне естественны в устной речи, а также пространные авторские сноски, в которых приводится материал, не совсем уместный для упоминания в лекциях. В оригинальном переводе убраны многие такие повторы с целью облегчения чтения и восприятия. Однако в настоящем переводе они восстановлены из соображений сохранения аутентичности. В то время как оригинальный немецкий текст изобилует авторским «я» – что совершенно естественно для лектора, в оригинальном переводе это «я» было, как правило, заменено на множественное число – «мы». В новом переводе восстанавливается авторское «я» (в единственном числе) для лучшей передачи стиля устной речи.

В общем и целом в новом издании сделана попытка максимально возможно следовать оригинальному немецкому тексту, даже жертвуя литературным стилем.

Разбиение текста на отдельные абзацы соответствует тому, что было в первом переводе, так как оно следует англоязычной традиции, согласно которой новый абзац содержит новую законченную мысль. В немецком же языке новая мысль очень часто высказывается в конце предыдущего абзаца. В настоящем исправленном издании все цитаты из Фрейда приведены в соответствии со «Стандартным изданием» (полных психологических работ Зигмунда Фрейда).

Что касается терминологии, то тут было сделано несколько небольших изменений. Например, термин «Wisstrieb»³, в оригинальном переводе звучащий как «эпистемологический инстинкт» («epistemological instinct»), в настоящем издании соответствует «инстинкту (или стремлению) к знанию»⁴. Термин «Phase der Höchstblöte des Sadismus», ранее переводимый как «фаза максимального садизма», теперь передается таким образом: «фаза, в которой садизм достигает своей высшей точки» («phase when sadism is at its height»).

Из этого имеется одно исключение – в предисловии к третьему изданию, которое было написано самой Мелани Кляйн сразу по-английски. Далее, слово «Gegenständlich», ранее переводимое как «конкретный», заменяется на «репрезентативный», для того чтобы отличать это от понятия «конкретно» в таком термине, как «конкретное мышление».

Следуя тому, как это сделано в «Стандартном издании» (работ Фрейда), все дополнения к тексту выделяются квадратными скобками. Как и в немецком издании, не используется сквозная нумерация сносок. Но те из них, которые добавил я сам, выделены дополнительной буквой: например, в главе 3 я добавил сноски 1а и 1б.

Х. А. Торнер Лондон, апрель 1974 года

Предисловие к первому изданию

Эта книга была написана на основе наблюдений, которые мне удалось сделать в процессе моей работы с детьми в области их психоанализа. Мой первоначальный план состоял в том, чтобы посвятить ее первую часть описанию разработанных мной методик, а вторую – формулировке теоретических выводов, к которым меня постепенно привела моя практическая работа. Представляется, что эти выводы уже могут служить научной основой, подведенной под мою методику. Но в процессе написания данной книги, который занял несколько лет, получилось так, что вторая часть разрослась далеко за пределы ее первоначально предполагаемых границ. В дополнение к опыту по анализу детской психики мои наблюдения за взрослыми позволили сделать вывод, что мои представления о ранних стадиях развития личности ребенка имеет смысл применять и к психоанализу взрослых. Это привело меня к некоторым умозаключениям, которые я выскажу на страницах книги и которые могут оказаться моим вкладом в общую теорию психоанализа в той ее части, которая рассматривает ранние стадии формирования и развития человеческой личности.

Этот вклад в каждом своем аспекте основан на фундаменте знаний, который заложил Фрейд, за что мы все должны быть ему бесконечно признательны. Только используя на практике его открытия, я смогла получить доступ к тому, что творится в головах у маленьких детей, проанализировать это и лечить этих детей. Более того, при данных анализе и лечении для меня оказалось возможным осуществить прямые наблюдения процессов раннего развития личности, которые привели меня к настоящим теоретическим выводам. Эти выводы полностью подтверждают сделанные Фрейдом открытия в области психоанализа взрослого человека, а также являются попыткой расширить наше знание в одном или двух направлениях.

Если такая попытка окажется в конце концов удачной, если данная книга действительно сможет добавить несколько кирпичей в стены возводимого здания психоанализа, я буду в первую очередь признательна самому Фрейду, который не только заложил фундамент этого здания и соорудил его первые этажи, что позволяет вести дальнейшее строительство, но и указал нам всем на те точки, с которых должна начинаться каждая новая работа, привлек к этим точкам наше внимание.

Мне хочется также упомянуть ту роль, которую сыграли в моих исследованиях по психоанализу, в получении результатов этой работы два моих учителя – доктор Шандор Ференци (Sandor Ferenczi) и доктор Карл Абрахам (Karl Abraham). Ференци был первым, кто познакомил меня с психоанализом. Он также открыл мне настоящие суть и смысл этой науки. Его глубокое и непосредственное понимание бессознательного и символизма (в психоанализе), его удивительная связь, специфический контакт, который ему удавалось устанавливать с детским сознанием, – все это имело долгосрочное влияние на мое восприятие и понимание психологии маленьких детей. Он также обратил внимание на мою способность анализировать психику ребенка, что вызывало его большой личный интерес, и побудил меня посвятить себя именно этой области психоанализа и психотерапии, которая тогда была еще очень мало исследована. Кроме того, он делал все, что мог, для моего движения в данном направлении, предоставлял огромную поддержку, когда я делала свои первые шаги в этой науке. Именно он заложил основы, на которых я затем проводила аналитические работы.

В лице доктора Карла Абрахама мне просто невероятно посчастливилось встретить своего второго учителя, обладавшего способностью воодушевлять своих учеников на приложение всех их усилий, всей энергии на развитие науки психоанализа. По мнению Абрахама, прогресс психоанализа зависит от индивидуального вклада каждого психоаналитика – от ценности его работ, от качеств его характера и от уровня его научных достижений. Я всегда ориентировалась на эти высокие стандарты в своей попытке – состоящей в написании данной книги по психоанализу – вернуть часть того большого долга, который у меня есть перед нашей наукой. Абрахам ясно представлял себе огромный теоретический и практический потенциал психоанализа именно детей. На Первой конференции Немецкого психоаналитического общества в Вюрцбурге в 1924 году, ссылаясь на прочитанный мной доклад о неврозе навязчивых состояний у детей⁵, он произнес слова, которые я никогда не забуду: «Будущее психоанализа лежит в игровых методах». Изучение того, что происходит в сознании маленького ребенка, привело меня к констатации некоторых фактов, которые на первый взгляд кажутся странными. Но вера Абрахама в мою работу придала мне в то время силы для продвижения по выбранному направлению. Мои теоретические выводы являются естественным развитием его собственных открытий, я надеюсь, что данная книга это покажет.

В последние несколько лет моя работа получила щедрую и искреннюю поддержку со стороны доктора Эрнеста Джонса (Ernest Jones). В то время, когда психоанализ ребенка все еще находился на своих начальных стадиях, Джонс смог предвидеть ту роль, которую данная область науки просто обречена сыграть в будущем. Именно по его приглашению я прочитала свой первый курс лекций в Лондоне в 1925 году, будучи приглашенным лектором Британского психоаналитического общества; эти лекции и послужили основой для первой части настоящей книги. Ее вторая часть базируется на другом лекционном курсе, озаглавленном как «Психология взрослого человека в свете психоанализа ребенка» и прочитанном в Лондоне в 1927 году. Та глубокая внутренняя убежденность в важности детского психоанализа, которая сделала доктора Джонса активным сторонником этой науки, привела к тому, что детский психоанализ стал развиваться и в Англии. Доктор Джонс сам внес значительный вклад в исследование проблем ранних тревожных состояний, значения агрессивности при возникновении чувства вины, а также самых ранних стадий развития сексуальности у женщин. Результаты его работ тесно связаны и согласуются с моими собственными заключениями во всех значимых моментах.

Мне хочется поблагодарить всех других моих английских коллег, с кем мне довелось работать, за их понимание и сердечную поддержку, оказанную моей работе. Мисс Мэри Нина Серл (M. Nina Searl), совместная работа с которой была основана на разделяемых нами обеими убеждениях и личной дружбе, приложила много усилий для долгосрочного развития детского психоанализа в Англии, как в практическом, так и в теоретическом аспекте, для обучения этой науке. Огромную важность имеет помощь, которую я получила от мистера и миссис Джеймс Стрэчи (James Strachey). Они также внесли свой вклад в написание этой книги: не только самым квалифицированным образом перевели ее, но и оказали влияние на ее написание, высказывая свои ценные замечания. Мои следующие благодарности адресованы доктору Эдварду Гловеру (Edward Glover) за его неизменный интерес к моей работе, его теплое восприятие ее, а также за тот конструктивный критицизм, который помог мне. Его особая роль проявилась в указании на те моменты, в которых мои выводы согласуются с уже существовавшими и общепризнанными теориями психоанализа. Моя глубокая признательность моей подруге госпоже Джоан Ривьер (Joan Riviere), которая активно способствовала моей работе и была всегда готова оказать мне любую помощь.

Наконец, не менее важно для меня сказать сердечное спасибо моей дочери, доктору Мелитте Шмидеберг (Melitta Schmideberg), за оказанную ею ценную помощь в подготовке этой книги.

Мелани Кляйн Лондон, июль 1932 года

Предисловие к третьему изданию⁶

За годы, прошедшие после первого выхода в свет этой книги, я пришла к новым заключениям – в основном относящимся к первому младенческому году. Они привели к выдвижению некоторых важных гипотез, которые излагаются в этом издании. Цель настоящего предисловия – дать представление о природе связанных с ними изменений и поправок. Гипотеза, которую я имею в виду в этой связи, состоит в следующем: в первые несколько месяцев жизни младенец проходит через стадии прескураторной тревоги (страха преследования), которые тесно связаны с «фазой максимального садизма»; младенец также испытывает чувство вины из-за своих деструктивных импульсов и фантазий, которые направлены непосредственно против его основного объекта – его матери, прежде всего ее груди. Это чувство вины порождает тенденцию сделать что-то для компенсации травмы, нанесенной объекту.

В своих усилиях максимально детально обрисовать картину того, что происходит в этот период, я пришла к выводу, что некоторые сдвиги в акцентах и временных взаимоотношениях являются неизбежными. Поэтому считаю, что надо различать две главные фазы первых шести-восьми месяцев жизни – я описываю их как «параноидальную позицию» и «депрессивную позицию». (Термин «позиция» был выбран потому, что – несмотря на первостепенность рассматриваемого явления во время самых первых стадий развития – эти «позиции» не ограничиваются данными стадиями, а представляют собой специ фические комбинации тревог/беспокойств и защитных реакций, которые появляются, уходят и появляются заново в первые годы жизни.)

«Параноидальная позиция» является стадией, когда доминируют деструктивные импульсы и прескураторная тревога. Она длится от рождения до примерно трехмесячного (а то и четырех-, и даже пятимесячного) возраста.

Это вызывает необходимость изменить представление о наступлении момента, когда садизм достигает своей высшей точки, но не в аспектах рассмотрения тесного взаимодействия между садизмом и прескураторной тревогой в их высших точках.

«Депрессивная позиция», далее следующая на этой стадии и тесно связанная с важными шагами развития персонального эго, возникает примерно в середине первого года жизни. На данной стадии сила влияния на личность садистических импульсов и фантазий, так же как и прескураторной тревоги, уменьшается. Младенец интроецирует объект в целом, и одновременно он становится в какой-то мере способен синтезировать различные аспекты этого объекта – так же как и свои эмоции по отношению к нему. Чувства любви и ненависти сближаются в сознании друг с другом, а это ведет к тревожности и беспокойству по поводу того, чтобы не навредить объекту, внешнему или внутреннему, или не разрушить его. Депрессивные чувства, ощущения вины рождают стремление оберегать или оживлять объект любви, таким образом компенсируя ущерб от деструктивных импульсов и фантазий.

Концепция «депрессивной позиции» не только влечет за собой необходимость пересмотра временных точек фаз раннего развития, но и расширяет горизонт знания об эмоциональной жизни младенцев, критическим образом влияя на наше понимание всего процесса развития ребенка.

Эта концепция позволяет взглянуть по-новому также на ранние стадии формирования эдипова комплекса. Я до сих пор уверена, что они начинаются примерно в середине первого года жизни. Но так как я более не считаю, что в это время садизм достигает своей высшей точки, я делаю другой акцент на начале эмоционального и сексуального отношения к обоим родителям. Поэтому в то время, как в некоторых фразах главы 8 я предполагаю, что эдипов комплекс появляется при доминировании садизма и ненависти, я теперь могу сказать, что ребенок относится ко второму объекту – отцу – с чувствами и любви, и ненависти. (Однако в главах 9, 10 и 12 эти проблемы будут рассмотрены под другим углом – там я близко подошла к той точке зрения, которой придерживаюсь в настоящее время.) В депрессивных чувствах, возникающих из страха потери любимой матери – как и внешнего, и внутреннего объекта, я вижу важный стимул возникновения ранних желаний в рамках эдипова комплекса. Это означает, что сейчас я нахожу корреляцию между ранними стадиями формирования эдипова комплекса с «депрессивной позицией».

В этой книге имеется некоторое количество утверждений, которые, учитывая мою работу на протяжении последних шестнадцати лет, я бы, возможно, желала несколько переформулировать. Эти переформулировки, однако, не влекут за собой каких-либо значительных изменений в выводах, излагаемых тут. Книга в настоящем ее виде содержит взгляды, которых я в данный момент придерживаюсь. Более того, самые последние результаты моей работы органично вытекают из излагаемых в ней гипотез: например, то, что процессы интроекции и проекции возникают в самом начале человеческой жизни; что из интернализированных объектов с течением времени развивается супер-эго во всех его аспектах; отношение к внешним и внутренним объектам, с которыми происходит взаимодействие начиная с первых младенческих дней, критически важно в плане влияния их и на развитие супер-эго, и на объектные отношения; эдипов комплекс характеризуется ранним зарождением; младенческие страхи и тревоги психотической природы указывают на точки, отталкиваясь от которых можно лечить психозы. К тому же игровой метод, который я впервые предложила в 1922–1923 годах и который излагаю в этой книге, до сих пор сохраняет свою значимость в основных принципиальных моментах; он был развит и уточнен в последующей моей работе, но его суть осталась неизменной.

М. К. Лондон, май 1948 года

Предисловие

Зарождение психоанализа детей следует отнести на два десятилетия назад, ко времени, когда сам Фрейд провел свой анализ «Маленького Ханса»⁷. Выдающееся теоретическое значение этой самой первой аналитической работы по детской психике можно оценить в двух направлениях. Ее успешные результаты в случае с ребенком менее пяти лет от роду показали, что методы психоанализа могут быть применены и к маленьким детям; но, возможно, даже более важным является то, что этот анализ, несомненно, смог установить существование инфантильных инстинктивных влечений в психике самого ребенка – наподобие тех, которые ранее Фрейд открыл у взрослых и которые до того момента повергались большому сомнению. В дополнение к этому полученные результаты данной работы зародили надежду: дальнейшие усилия по анализу психики маленьких детей смогут дать нам более глубокие и достоверные знания о том, как работает их ум, чем уже полученные из анализа взрослого человека, и таким образом позволят внести важный и фундаментальный вклад в теорию психоанализа. Но эти надежды оставались несбыточными в течение достаточно долгого времени. Много лет психоанализ детей продолжал оставаться относительно неизведанной областью общего психоанализа с точки зрения как собственно науки, так и терапии. Несмотря на то что некоторые аналитики, в особенности доктор Гермина Хуг-Хельмут (H. v. Hug-Hellmuth)⁸, проводили работы по анализу детской психики, не было достигнуто никаких достоверно зафиксированных результатов относительно выработанных методик и их применений. Именно этим, несомненно, объясняется то, почему огромный теоретический и практический потенциал детского психоанализа не был до поры до времени должным образом оценен, почему главные фундаментальные принципы и аспекты психоанализа, к тому времени уже достаточно давно признанные в применении к взрослому человеку, нуждались в доказательствах и прояснениях, когда их надо применять к детям.

Только в последние лет десять или что-то около того была проведена большая работа в области детского психоанализа. Ее основными результатами были два выработанных метода – один представила Анна Фрейд (Anna Freud), другой – я сама.

Анна Фрейд, следуя в русле своих открытий в области эго ребенка, внесла изменения в классическую методику и выработала свой подход к психоанализу детей в латентный период независимо от моего метода. Ее теоретические выводы в некоторых аспектах отличаются от моих. Она считает, что у детей не развивается невроз переноса⁹, а поэтому фундаментальное условие психоаналитической терапии отсутствует. Более того, она полагает, что методы, аналогичные тем, которые применяются к взрослому человеку, не следует применять к детям, так как у них эго-идеал еще слишком слабо развит¹⁰. Эти взгляды отличаются от моих. Мои наблюдения привели меня к убеждению в том, что и у детей развивается некий аналог невроза переноса у взрослых, что можно обнаружить, применяя метод, эквивалентный анализу взрослого человека, – такой, который избегает рассмотрения образовательных моментов и который в полной мере анализирует негативные импульсы, направляемые в сторону аналитика. Эти наблюдения также показали, что в случаях детей любых возрастов даже очень глубокий анализ вряд ли сможет смягчить тяжелое влияние супер-эго. Более того, в той мере, в которой такое смягчение имеет место без какого-либо образовательного влияния и эффекта, психоанализ не только не наносит никакого вреда детскому эго, но и фактически только укрепляет его.

Без сомнения, было бы очень интересно сравнить в деталях эти два метода на основе фактических данных и оценить их с теоретических позиций. Но мне приходится в рамках данной книги ограничиваться только изложением своей методики и своих теоретических выводов, к которым эти методы позволили мне прийти. В настоящее время об анализе психики ребенка известно относительно мало, поэтому нашей первой задачей будет пролить свет на проблемы детского психоанализа под разными углами зрения и собрать воедино результаты, полученные к настоящему моменту.

Часть 1. Метод психоанализа ребенка

Глава 1. Психологические основы психоанализа ребенка¹¹

Наука психоанализа привела к созданию новой детской психологии. Наблюдения, сделанные в рамках принципов этой науки, привели нас к выводу о том, что даже в самые первые годы жизни дети не только испытывают воздействие импульсов сексуального характера или подвержены тревожным состояниям, но и страдают глубокими разочарованиями. Вместе с верой в асексуальность человека в детском возрасте канула в лету и вера в существование «невинного детства». Эти выводы вытекали как из анализа психики взрослых людей, так и из прямых наблюдений за детьми и были подтверждены и дополнены психоанализом маленьких детей.

Мне хочется начать с краткой зарисовки того, что творится в голове у маленького человечка, как мне это удалось понять в результате моих ранних исследований. Для этого я приведу конкретные примеры. Моей пациенткой была девочка Рита, которой в самом начале лечения было два года и девять месяцев и которая до годовалого возраста выказывала явную предрасположенность к своей матери, предпочитая ее всему. Затем она стала выражать заметно большую любовь и нежность по отношению к отцу, что вызывало чувство ревности у матери. Например, в возрасте пятнадцати месяцев девочка постоянно выражала явное желание остаться в комнате наедине с отцом, сидеть у него на коленях и вместе с ним рассматривать книжки. Когда же ей исполнилось примерно полтора года, ее поведение опять изменилось: мать снова стала ее любимым человеком. В это же самое время она стала страдать от ночных кошмаров и бояться животных. У нее во все большей мере росла привязанность к матери одновременно с ростом чувства серьезной неприязни к отцу. В начале третьего года своей жизни она стала выказывать все большую амбивалентность, с ней стало трудно справляться, наконец, в возрасте двух лет и девяти месяцев ее привели ко мне для психоаналитического исследования. К тому времени у нее уже развился ярко выраженный невроз навязчивых состояний. Она демонстрировала навязчивые действия и металась между состояниями «паиньки», к которому примешивались чувства раскаяния и угрызений совести, и неконтролируемого непослушания и капризности. У нее случались приступы плохого настроения, удрученности, что указывало на все симптомы меланхолической депрессии; в дополнение ко всему она страдала от резко выраженной тревожности, чрезмерной заторможенности в играх, полной неспособности претерпевать любые виды фрустраций, а также приступов практически безмерной тоски. Все эти проблемы привели к тому, что с ребенком стало почти невозможно справляться¹².

Случай с Ритой ясно показывает, что ночные кошмары, которые проявились в полуторагодовалом возрасте, были невротической реакцией на возникший внутри нее конфликт, связанный с эдиповым комплексом¹³. Приступы тревожности и гнева оказывались повторами ее ночных кошмаров, а другие трудности у нее также были тесно связаны с сильным чувством вины, возникавшим как следствие этого раннего конфликта.

Теперь я перейду к рассмотрению содержания и причин возникновения подобного чувства вины в очень раннем возрасте на другом примере. Девочке Труде¹⁴ было три года и девять месяцев¹⁵. Во время наших сеансов она постоянно играла в то, что уже наступила ночь и что мы обе спим. Затем она осторожно подкрадывалась ко мне из своего, противоположного, угла комнаты (который должен был играть роль ее спальни) и угрожала мне всевозможными способами, например тем, что вот-вот воткнет мне в горло нож, выкинет меня из окна, сожжет меня или сдаст полиции и т. д. Она хотела связать мне руки и ноги или поднять покрывало дивана, сказав, что делает «по-большому»¹⁶. Оказалось, что последнее означает ее желание заглянуть в попу своей матери в поисках «как» (фекалий), которые для нее означали детей. Еще один раз она захотела ударить меня в живот, провозгласив, что таким образом хочет достать мои «а-а» (кал) и сделать меня несчастной. Затем она сгребла в охапку подушки, которых постоянно называла детьми, и спряталась вместе с ними за диваном. Там она забилась в угол с явными признаками сильного страха, закрылась с головой, стала сосать пальцы и описалась. Она повторяла все это заново и заново каждый раз, когда таким образом нападала на меня. Это во всех деталях соответствовало ее поведению в кроватке, которое она начала демонстрировать, когда ей не было еще и двух лет и когда у нее появились сильные ночные страхи. В то же время она начала постоянно прибегать по ночам в спальню своих родителей, будучи при этом неспособной высказать, что же она хочет. Анализируя причины того, почему она описывалась и обделывалась, я выяснила, что за этим стояли ее атаки на родителей, совокуплявшихся друг с другом, и таким образом данные симптомы были преодолены. Труде хотелось похитить у своей беременной матери ее детей, убить ее и занять ее место в половых сношениях с отцом. Ей было два года, когда у нее родилась сестра. Именно такие импульсы ненависти и агрессии на втором году жизни привели ее к сильной фиксации на своей матери, к сильнейшей тревожности и возникновению чувства вины, что нашло свое выражение среди прочего в ее ночных страхах и кошмарах. Из всего этого я делаю заключение о том, что ранние чувства тревожности и вины у маленьких детей происходят из тенденций к агрессии, связанной с конфликтом, который берет начало в эдиповом комплексе¹⁷. В то время, когда поведение Труде максимально соответствовало тому, что я описала, она умудрялась причинять себе вред тем или иным способом практически каждый раз перед нашими психоаналитическими сеансами. Оказалось, что предметы, с помощью которых она причиняла себе этот вред – стол, шкаф, камин и т. п., – означали для нее, в соответствии с ее примитивной и инфантильной идентификацией, ее мать или отца, которые таким образом наказывали ее¹⁸.

Возвращаясь к нашему первому примеру, мы обнаруживаем, что еще до того, как ей исполнилось два года, Рита начала явным образом выказывать чувство раскаяния и угрызения совести после совершения малейших проступков, а также стала гиперчувствительна к любым упрекам в свой адрес. Например, однажды она разразилась рыданиями, когда ее отец в шутку высказал угрозу в адрес медведя из книжки с картинками. Ее самоидентификация с этим медведем была связана с ее страхом реального недовольства со стороны отца. Ее заторможенность в играх происходила из чувства вины. Когда ей было всего два года и три месяца, она иногда играла со своей куклой – эта игра приносила ей не очень много удовольствия – и постоянно при этом заявляла, что она сама не является мамой этой куклы. В процессе исследования и анализа выяснилось, что ей не разрешалось становиться мамой куклы в этой игре потому, что, кроме всего прочего, кукла-ребенок представлялась ей маленьким братом, которого она хотела похитить у своей матери во время ее беременности. Этот запрет, однако, исходил не от ее реальной матери, а от интроекта образа матери, которая относилась к Рите значительно более строго и жестко, чем ее реальная мать когда-либо себе позволяла. Другой симптом – одержимость навязчивыми действиями, появившийся у Риты в двухлетнем возрасте, стал просто ритуалом при укладывании спать, который продолжался довольно долгое время. Главным в нем было то, что Риту надо было очень сильно завернуть в ночную пижаму, в противном случае «мышка или коротышка» проникнет через окно в комнату и откусит ее собственного «коротышку»¹⁹. Ее куклу также следовало очень сильно укутать на ночь, и этот двойной ритуал становился все более и более изощренным и длительным, проводившимся с видимыми проявлениями того, что с непреодолимой силой захватывало все ее сознание. Один раз во время нашего психоаналитического сеанса она поставила рядом с кроваткой куклы игрушечного слона, который должен был помешать кукле встать и направиться в спальню родителей, чтобы там «сделать что-то с ними или что-то у них забрать». Слон играл роль ее интернализированных родителей, запрещающее влияние которых она всегда ощущала с момента, когда в возрасте между годом и тремя месяцами и двумя годами у нее появилось желание перехватить у своей матери ее место рядом с отцом, похитить у матери вынашиваемого ребенка, причинить вред и кастрировать обоих родителей. Смысл такого ритуала теперь становится ясен: будучи плотно укутанной в ночную пижаму, она не сможет проснуться, встать с постели и осуществить свои агрессивные желания, направленные на своих родителей. Однако, так как она ожидала наказания за эти свои желания в виде чего-то аналогичного, направленного со стороны ее родителей на нее саму, плотное спеленывание служило также и ее собственной защитой от этих воображаемых нападок, которые могли осуществляться, например, «коротышкой» (пенисом ее отца), который бы повредил ее гениталии и откусил ее собственного «коротышку» в качестве наказания за желание кастрировать отца. В процессе таких игр она наказывала свою куклу и давала выход своим гневу и страхам, таким образом показывая, что она «играет за двоих»: и на стороне силы, которая наказывает, и на стороне наказываемого ребенка.

Такие игры также показали, что все эти страхи относятся не только к реальным родителям ребенка, но также, и даже в большей степени, к ее чрезмерно суровым интроецированным родителям. То, с чем мы при этом столкнулись, соответствует тому, что называют «супер-эго» у взрослых²⁰. Типичные признаки, которые проявляют себя наиболее отчетливо, когда эдипов комплекс достигает своей кульминации, и которые предшествуют спаду его остроты, сами по себе являются финальной стадией процесса, который протекал до этого годами. Ранний психоанализ показывает, что конфликт, связанный с эдиповым комплексом, возникает достаточно рано – во второй половине первого года жизни, и что в это же самое время ребенок начинает строить свое собственное супер-эго.

Так как мы открыли, что даже очень маленькие дети могут чувствовать давление чувства вины, у нас появляется как минимум одна фундаментальная предпосылка для их психоанализа. Но все же много основ для успешной терапии таких детей, по всей видимости, еще отсутствует. Их связь с реальным миром очень слаба; представляется достаточно очевидным то, что у них нет никакой мотивации к прохождению всех испытаний, связанных со своим психоанализом, так как они, как правило, просто не чувствуют, что с ними что-то не так, что они больны; и наконец, что является самым важным, они пока еще не могут вообще или, по крайней мере, в достаточной степени изложить свои (психические) ассоциации в вербальном виде (то есть попросту высказать их), что критически важно и что является основным инструментом психотерапевтического лечения взрослого человека.

Давайте рассмотрим эту последнюю трудность в первую очередь. Сами различия в устройстве детского ума и ума взрослого человека указали мне путь к проникновению в психику маленького ребенка и к пониманию его бессознательного. Эти особые характеристики детской психологии послужили основой игрового метода психоанализа, который мне удалось выработать. Ребенок выражает свои фантазии, свои желания и свои текущие переживания с помощью символов в играх. Делая это, он использует такие же архаичные и филогенетически усвоенные способы самовыражения, тот же самый язык, с которым мы хорошо знакомы по нашим снам; и нам удастся в полной мере понять этот язык, только если мы будем подходить к данной задаче точно таким же образом, каким, как учил нас Фрейд, следует подходить к пониманию языка сновидений. Символизм – это только часть такого подхода. Если мы хотим правильно понять, что стоит за играми ребенка в связи со всем его поведением во время психоаналитического сеанса, мы должны не довольствоваться выдергиванием смыслов отдельных символов, возникающих во время игры, как это часто происходит, а принимать во внимание все механизмы и методы представления, задействуемые во время переживания сновидений, ни в коем случае не пренебрегая тем, как каждый такой фактор соотносится со всей ситуацией в целом. Психоанализ маленьких детей показывает снова и снова, как много совершенно различных значений и смыслов может иметь одна и та же игрушка, один и тот же эпизод в игре и что мы можем интерпретировать эти смыслы и делать какие-либо выводы, только рассматривая все взаимосвязи и анализируя ситуацию, в которой эти смыслы и значения проявились, во всей ее полноте. Например, кукла Риты в некоторых случаях символизирует пенис, в других – ребенка, украденного у матери, а иногда – саму Риту. Анализ может дать верные в полной мере результаты, только если мы мысленно приведем все элементы игры в их истинную связь с имеющимся у ребенка чувством вины, интерпретируя самые мельчайшие детали этой игры. Вся калейдоскопическая картина, часто кажущаяся достаточно бессмысленной со всех сторон, которую ребенок разворачивает перед нами в процессе психоаналитической сессии: то, как он переходит от игры с какой-то игрушкой к отождествлению какого-то предмета с собой, а затем возвращается к игре с водой, вырезанию фигурок из бумаги или рисованию; как ребенок делает то или иное; почему он переходит от одной игре к другой; какие способы он выбирает для того, чтобы выразить смысл своей игры, – все это надо рассматривать как подчиняющееся какой-то системе, и все это приобретет свое значение, если мы будем интерпретировать такие детали так же, как мы делаем это со сновидениями. Очень часто дети будут в игре выражать абсолютно то же самое, что только что высказали нам как свои мечтания, или станут вносить какие-то ассоциации из своих мечтаний в свою игру, которая непосредственно последует за этими мечтаниями. Игра – это самый важный способ самовыражения ребенка. Если мы будем применять подобный игровой подход, мы скоро обнаружим, что у ребенка есть столь много ассоциаций с отдельными элементами его игры, сколько у взрослого человека – с отдельными элементами его сновидений. Все такие отдельные игровые элементы являются индикаторами каких-то смыслов для опытного наблюдателя; в процессе игры ребенок также разговаривает, и его разнообразные высказывания имеют значение для понимания того, с чем он на самом деле себя ассоциирует.

Просто удивительно, как легко дети иногда принимают интерпретации²¹ и даже выказывают заметное удовольствие от них. Причиной этого, по-видимому, является то, что в определенных областях их психики, их умов взаимодействие между сознательным и бессознательным происходит все еще сравнительно легко и просто, а поэтому пути к пониманию их бессознательного значительно проще найти. Интерпретации часто дают очень быстрый эффект, даже в случаях, когда они вроде бы и не были восприняты осознанно. Такой эффект проявляется в том, что ребенок находит путь к продолжению игры, которая до того была прервана, причем это прерывание явилось последствием подавления, а само продолжение может заключаться в изменении сути игры или расширении ее рамок с вовлечением в игру более глубоких слоев сознания/ума. Таким образом снимается тревога и восстанавливается желание играть, как и новый контакт с психоаналитиком. Интерпретирование высвобождает энергию, которую до этого ребенок был вынужден тратить на противостояние сдерживающим факторам, вызывая появление нового интереса к играм. С другой стороны, мы иногда встречаем по-настоящему труднопреодолимое сопротивление. Это чаще всего означает, что в данных случаях мы сталкиваемся с детскими страхами и тревогами, с чувством вины, которые берут свое начало в более глубоких слоях психики ребенка.

Архаичные и символические формы самовыражения, которые ребенок использует в процессе игры, связаны с другим примитивным механизмом. В игре дети действуют вместо того, чтобы высказываться. Действия – которые изначально занимают место мыслей – позднее заменяются словами, поэтому можно сказать, что «выражение себя самого в действии» является для ребенка самым важным вообще. В своей работе «Из истории одного детского невроза» Фрейд пишет: «(Психо)анализ, проведенный с одним невротическим ребенком, должен – как нечто само собой разумеющееся – выглядеть заслуживающим доверие в достаточной мере, но он не может предоставить достаточно богатый материал; на ребенка надо буквально обрушивать слишком много мыслей и слов, но даже при этом самые глубоколежащие слои (психики. – Примеч. пер.) могут оказаться недостижимыми для осознания»²². Если мы будем подходить к пациенту, являющемуся еще ребенком, с таким же инструментарием, как к взрослому человеку, совершенно очевидно, что мы не сможем проникнуть в эти самые глубокие слои; в то время как именно от достижения понимания того, что происходит в этой глубине – в случае ребенка не в меньшей степени, чем взрослого человека, – критически зависят ценность и успешность психоанализа. Но если мы примем во внимание основные моменты отличия детской психологии от психологии взрослых – а именно тот факт, что бессознательное ребенка пока еще находится в теснейшем контакте с его сознательным и что в его голове самые примитивные (психические. – Примеч. пер.) импульсы работают рука об руку со сложнейшими умственными процессами; если мы сможем правильно уловить и понять, каким способом конкретный ребенок выражает самого себя, тогда все эти препятствия и помехи пропадут и мы сможем ожидать достижения такой же глубины психоанализа ребенка, как и в случаях со взрослыми людьми. На самом деле даже большей. В анализе психики ребенка возможно дойти до таких его переживаний и фиксаций, которые в случае со взрослыми очень часто могут быть только реконструированы (в процессе анализа. – Примеч. пер.), в то время как у детей они проявляются непосредственно в виде немедленных реакций²³.

В докладе, прочитанном на конгрессе в Зальцбурге в 1921 году²⁴, я выдвинула тезис о том, что за любой формой игрового поведения лежит процесс освобождения от фантазий, связанных с мастурбацией, которые принимают форму постоянного мотивирующего к игре фактора; что этот процесс, являющийся навязчивым повторением, представляет собой фундаментальный механизм детских игр и всех их последующих сублимаций и что запреты в играх и других занятиях возникают от чрезмерно сильного подавления этих фантазий, а вместе с ними – и всей образной жизни ребенка. С этими мастурбационными фантазиями детей связаны и их сексуальные переживания, которые, как и первые, находят свое выражение и абреакцию в игровых процессах. Среди таких заново переживаемых событий «первичные сцены» играют очень важную роль и обычно выступают на передний план в картине психоанализа маленького ребенка. Как правило, только после проведения достаточно большой аналитической работы, в результате которой до известной степени оказываются раскрытыми переживания, связанные с первичными сценами, а также ранние тенденции полового развития, мы сможем достичь представления о том, что происходит в детском сознании в прегенитальной фазе, о связанных с этим фантазиях. Например, Рут²⁵, которой было четыре года и три месяца, ощущая себя еще младенцем, в течение долгого времени (до этого возраста. – Примеч. пер.) страдала от чувства голода из-за того, что у ее матери не было достаточно молока. Играя, она называла водопроводный кран «молочным краном». Она объясняла эту свою игру, говоря, что молоко течет в «рот» (на самом деле это были сливные отверстия раковины), но в него попадает очень мало. Она выражала это неудовлетворенное оральное желание в бесчисленных играх и выдумках, а также во всем складе своего ума. Она, например, могла провозгласить, что она – бедная, несчастная девочка, у нее есть только одно пальто, ей не хватает еды и т. п. – и все это было совершенной неправдой.

В случае с Эрной, моей шестилетней пациенткой, страдавшей навязчивостью, прививаемые ей привычки, связанные с туалетными процедурами, оказались серьезным фактором в развитии ее невроза²⁶. Она демонстрировала мне на аналитических сеансах свои переживания по этому поводу в мельчайших деталях. Например, она сажала небольшую куклу на кубик и «заставляла» ее испражняться перед рассаженными рядом другими куклами, которые восхищались процессом. Затем она повторяла этот сюжет, но уже хотела, чтобы действующими лицами были мы с ней сами. Я должна была быть обкакивающимся ребенком, а она – мамой этого ребенка. Она в восхищении любовалась чадом и ласкала его. Затем она резко меняла игру, разъярялась и становилась строгой гувернанткой, жестко обращающейся с ребенком. Тем самым она открывала мне то, что чувствовала в своем раннем детстве, когда ее начали приучать к элементарным действиям, а она стала воспринимать это как то, что к ней перестают чувствовать ту, наверное, слишком большую любовь, в которой она просто-таки купалась в младенчестве.

При психоанализе ребенка мы не можем переоценить важность самовыражения действием и фантазий в борьбе с навязчивыми повторениями. Безусловно, маленькие дети используют самовыражение в действиях чаще, чем что-либо другое, но даже и в более старшем возрасте имеют место постоянные обращения к этому примитивному механизму. Те положительные эмоции, которые ребенок получает от этого, создают ничем не заменимый стимул для продолжения его психоаналитического исследования, хотя их ни за что нельзя рассматривать как нечто большее, чем просто средство для достижения цели.

После начала аналитической работы с маленьким пациентом, когда в ее результате, выражающемся в достигнутых интерпретациях, оказываются снятыми определенные тревоги и беспокойства, ощущение облегчения, испытываемое ребенком как следствие данной работы – часто уже после нескольких первых сессий, будет помогать ему двигаться дальше в процессе терапии. Это будет происходить потому, что если у ребенка до того не было стимулов к своей вовлеченности в процесс психоанализа, то теперь он уже получил понимание, может быть, на интуитивном уровне ценности всего при этом происходящего и своих выгод, что является настолько же эффективным мотивом к продолжению аналитической работы, как и понимание взрослым человеком своей болезни. Способность ребенка достигать такого рода понимания свидетельствует о наличии у него такого значительного контакта с реальностью, которого мы бы не могли ожидать у человека в столь раннем возрасте. Этот момент – отношение ребенка к реальности – заслуживает дальнейшего обсуждения.

В процессе психоанализа мы можем заметить, что восприятие ребенком реальности, на первый взгляд такое слабо выраженное, постепенно набирает силу в результате аналитической работы. Маленький пациент начинает, например, осознавать различия между выдуманной, существующей только в его воображении и реальной матерью или между его реальным братом и куклой, которую он воспринимает как брата. Он будет настаивать на том, что хотел сделать то или это только по отношению к кукольному брату, что он очень-очень любит своего реального, живого братика. Только после преодоления очень сильного и упорного сопротивления со своей стороны ребенок будет способен увидеть, что его агрессивные действия были направлены на какой-то объект из реального мира. Но когда он дойдет до такого понимания, не важно, в каком конкретно раннем возрасте это случится, он сделает очень важный шаг на пути своей адаптации к реальному миру. Труде – та моя пациентка, с которой я работала, когда ей было три года и девять месяцев, после только одного аналитического сеанса у меня уехала со своей матерью за границу. Через шесть месяцев после этого работа с ней возобновилась. Но потребовалось довольно много времени, чтобы «вытянуть» из нее какие-то рассказы о тех вещах, которые она увидела во время своего путешествия, о том, что она тогда делала. Причем эти рассказы шли только в контексте ее снов-мечтаний: как она и ее мама возвращаются в знакомый ей ресторан в Италии, как официантка не приносит ей малинового сока, потому что он закончился. Интерпретация этих снов показала, кроме всего прочего²⁷, что она так и не смогла преодолеть в себе ту боль, которую испытала, когда ее отняли от материнской груди, и что она испытывает в этой связи чувство зависти к своей младшей сестренке. В то время как она рассказывала мне о разного рода на первый взгляд незначительных и неважных каждодневных событиях и постоянно намекала на мелкие детали нашей первой аналитической сессии шестью месяцами ранее, единственной причиной, заставившей ее упомянуть о своих путешествиях, был расстроивший ее инцидент, связанный с фрустрацией, возникшей в результате рассмотрения в процессе психоанализа одной из воображаемых ситуаций. В остальном впечатления от путешествия особо ее не интересовали.

Дети с неврозами не слишком хорошо переносят столкновения с реальностью, потому что им трудно переживать фрустрации. Они защищаются от реальности, просто отрицая ее. Для развития их будущей адаптируемости к реальному миру фундаментально и решающе важна их большая или меньшая способность вытерпеть фрустрации, возникающие в ситуациях, связанных с эдиповым комплексом. В случаях с маленькими детьми их чрезмерно обостренное неприятие действительности (часто маскируемое кажущейся послушностью и приспособляемостью) является поэтому индикатором наличия невроза и отличается от «побега от реальности» взрослого человека только формами, в которых оно находит свое выражение. По этой причине одним из (положительных. – Примеч. пер.) результатов психоанализа ребенка должно быть придание ему возможности, воспитание в нем способности адаптироваться к реальности. Если эта цель оказывается достигнутой, то у такого ребенка, среди прочего, наблюдаются меньшие трудности в последующем процессе обучения/образования, так как он становится способным принимать и адекватно выносить фрустрации, возникновение которых влечет за собой реальность.

Теперь мы ясно видим, как я думаю, что к детскому психоанализу надо подходить под несколько иным углом по сравнению с тем, как следует анализировать психику взрослого человека. Кратчайший путь к исследованию детского эго для нас лежит в первоочередном рассмотрении бессознательного ребенка, и отталкиваясь от этого, следует постепенно приступать к анализу уже непосредственно самого эго. Стараясь уменьшить чрезмерное давление со стороны супер-эго, которое в случае маленького ребенка становится существенно более сильным, чем у взрослого человека, из-за слабости его эго, мы укрепляем последнее и помогаем ему развиваться²⁸.

Я уже говорила о быстром эффекте интерпретаций на детях и об очень многих способах, которыми этот эффект можно наблюдать: например, расширение рамок их игр, усиление у них переноса, ослабление чувства тревожности и т. д. Тем не менее похоже, что дети в течение некоторого времени не прорабатывают эти интерпретации в своем сознании. Как я обнаруживала, такое осмысление происходит позднее и оно тесно связано с развитием детского эго, с ростом адаптации к реальности и идет с этим нога в ногу. Процесс сексуального «просвещения» протекает подобным же образом. В течение длительного времени анализ дает в качестве своих результатов не более чем выявление материала, связанного с сексуальностью и фантазиями на тему рождения. Стадия сексуального просвещения следует за этим при постепенном преодолении бессознательного сопротивления, препятствующего ей. Поэтому прохождение до конца этой стадии – как и завершение процесса полной адаптации к реальности – является одним из результатов и последствий завершенной аналитической работы. Без этого никакой психоанализ не может считаться успешно завершенным.

В той же мере, в какой способ самовыражения детей отличается от случая взрослого человека, различаются и общие ситуации с психоаналитической точки зрения. Но, несмотря на это, общие принципы психоанализа взрослых и детей остаются одними и теми же. Последовательный подход к интерпретациям, постепенное снятие факторов сопротивления, устойчивая обратная связь с ранее пережитыми ситуациями при переносе, не важно – положительная она или отрицательная, – все это создает и поддерживает корректную атмосферу для психоанализа ребенка в не меньшей степени, чем в случае взрослого человека. Необходимым условием (создания такой атмосферы) является то, что психоаналитику следует воздерживаться, точно так же, как и в работе со взрослым пациентом, от оказывания на ребенка любого влияния, носящего образовательный характер и выходящего за рамки чисто аналитического процесса. С феноменом переноса поэтому следует работать точно такими же способами, как и во «взрослом психоанализе», а в качестве результата такого подхода мы выявим симптомы и проблемы, собирая материал конкретного аналитического случая. Это ведет к возобновлению в ребенке более ранних симптомов или проблем, а также проявлений «непослушания или баловства», которые соответствуют им. Он, например, может снова начать писаться в кровати или в некоторых ситуациях, похожих на то, что уже бывало ранее, ребенок, будучи уже в трех-/четырехлетнем возрасте, вдруг начнет издавать такие же звуки, так «говорить», как он делал, когда ему было год или два.

Так как новое знание поначалу обрабатывается в мозгу ребенка по большей части на уровне бессознательного, ребенок не сразу сталкивается с ситуацией, которая требует от него пересмотра его отношения к своим родителям; поначалу все происходит на чисто эмоциональном уровне. Исходя из моего опыта, такое постепенное усвоение нового знания приносит только (психологическое. – Примеч. пер.) облегчение и заметное улучшение его взаимоотношений с родителями; а также, вместе с этим, улучшает социальную адаптируемость и способствует воспитанию. Позывы, исходящие из супер-эго, смягчаются в процессе психоаналитической терапии, его эго, будучи теперь подавляемым в меньшей степени и становясь поэтому сильнее, оказывается способным легче справляться с упомянутыми позывами.

По мере продолжения аналитической терапии у детей растет до определенного уровня способность заменять процессы сдерживания, подавления критически осмысленным отказом. Это наблюдается, когда на последних стадиях терапии дети уже настолько отстраняются от ранее правивших ими садистических позывов, к интерпретациям которых они относились с сильнейшим неприятием, что иногда уже даже воспринимают эти позывы как нечто смешное, как повод повеселиться²⁹. Например, однажды я услышала детскую шутку (от весьма маленького ребенка) о том, что дети в самом деле однажды хотели съесть маму или разрезать ее на кусочки. Ослабление чувства вины, которое сопровождают такие изменения, также позволяет ранее полностью подавляемым садистическим желаниям сублимироваться. Это проявляется в снятии заторможенностей в играх и в процессах обучения, в появлении целого ряда новых интересов и видов деятельности.

В данной главе я взяла за исходную точку свой подход к психоанализу детей ранних возрастов, так как он является фундаментом для конкретных аналитических методов. Поскольку конкретные особенности психики самых маленьких детей часто в очень значительной мере сохраняются у них и в несколько более старшем возрасте, я убедилась, что этот подход является незаменимым в моей работе также и с уже немного подросшими детьми. С другой стороны, конечно, эго старших детей развито уже в значительно большей степени, поэтому мой подход следует несколько модифицировать, прежде чем применять его к детям, находящимся в латентной фазе или в пубертатном возрасте. Этому будет позднее уделено особое внимание, поэтому тут я только слегка коснулась соответствующих моментов. Ответ на вопрос о том, находится такая модифицированная методика ближе к психоаналитическим подходам к маленьким детям или к «стандартным» подходам к взрослому человеку, зависит не только от возраста ребенка, но и от специфики каждого конкретного случая.

Обобщая, можно сказать, что следующие принципы, лежащие в основе моего подхода, носят фундаментальный характер и применимы ко всем возрастам. Так как дети и подростки могут более остро страдать от тревожности, чем взрослые, нам следует как можно скорее добраться до их страхов, тревог и до их неосознанного чувства вины, чтобы сформировать «правильную» атмосферу психоаналитической работы с ними. У совсем маленьких детей тревожность обычно находит выход в виде панических приступов; в латентном периоде она чаще выражается в форме отвержения на почве недоверия, в то время как в насыщенном интенсивными эмоциями периоде пубертата тревожность снова принимает острые формы и, в согласии с наличием более сильно развитого эго, часто выплескивается наружу в вызывающем поведении более дерзкого и насильственного характера, что может легко привести к краху психоаналитической терапии. Определенная степень тревожности может быть снята у детей любого возраста, если начать лечение негативного переноса на самых ранних его стадиях и систематически разрешать связанные с ним проблемы.

Но для получения доступа к детским фантазиям и к детскому бессознательному надо следовать за теми формами непрямого символьного самовыражения, которые используют как самые маленькие, так и уже немного подросшие дети. Как только детские фантазии становятся более свободными в результате ослабления тревожности, мы не просто получаем доступ к бессознательному ребенка, но и большей степени мобилизуем внутренние средства для выражения³⁰ своих фантазий, которыми он обладает. И это хорошо даже в тех случаях, когда нам приходится отталкиваться от материала, который кажется полностью свободным от каких-либо фантазий.

В заключение мне хочется коротко резюмировать все сказанное в этой главе. Более примитивное устройство детской психики, детского ума приводит к необходимости искать психоаналитические подходы, специальным образом адаптированные к ребенку, которые мы находим в анализе того, как он играет. С помощью этого анализа мы получаем доступ к самым сильно подавляемым переживаниям ребенка, его фиксациям и навязчивым состояниям, и поэтому нам оказывается возможным критически влиять на его развитие. Различие между этой методикой и тем, что применяется в случаях со взрослыми людьми, однако, только в подходе, но не в принципиальных основах. Анализ ситуаций, связанных с переносом и сопротивлением, излечение ранней младенческой амнезии и состояний подавленности, так же как и раскрытие влияния первичных сцен, – все это поддается анализу игровых привычек. Можно увидеть, что все критерии психоаналитического метода применимы и в случае этого подхода. «Игровой» психоанализ приводит к тем же результатам, что и методы психоанализа взрослого человека, с одной только разницей – его процедура адаптирована к детским уму, мышлению и психике.

Глава 2. Методика психоанализа детей ранних возрастов³¹

В главе 1 этой книги я попыталась показать, с одной стороны, какие специфические психологические механизмы, отличающиеся от тех, что характерны для взрослых людей, по нашему мнению, присутствуют у маленьких детей, работают в их головах, а с другой стороны, какие параллели существуют между этими двумя случаями. Указанные различия и сходства, которые делают необходимым применение специальных подходов, и привели меня к разработке моего метода игрового анализа.

На маленьком столике в моем кабинете для психоаналитических сессий находится целый ряд простейших игрушек – небольшие деревянные фигурки мужчин и женщин, игрушечные коляски, повозки, вагончики, машинки, паровозики, звери, кубики и домики, а также бумага, ножницы и карандаши. Даже тот ребенок, у которого сильно развилось чувство торможения к играм, обычно обязательно хотя бы бросит взгляд на эти игрушки или потрогает их и тем самым позволит мне очень скоро получить первое впечатление об имеющихся у него комплексах – через наблюдения за тем, как он начинает играть с игрушками или даже просто отставляет их в сторону или как выражает свое общее отношение к ним.

Я продемонстрирую принципы игровой методики на конкретных примерах психоанализа маленьких детей. С Петером, которому было три года и девять месяцев, было очень трудно справляться во всех отношениях. Он был сильно зациклен на своей матери и очень амбивалентен³². Был неспособен переносить разочарования/фрустрации, демонстрировал полную заторможенность в играх, создавал о себе впечатление как о робком, постоянно опечаленном ребенке, в котором нет ничего мальчишеского. Временами его поведение могло становиться агрессивным и оскорбительно насмешливым, он очень плохо вел себя с другими детьми, особенно со своим младшим братом. Аналитическая работа с ним имела своей целью по большей мере профилактику, так как в его семье уже было несколько случаев серьезных неврозов. Но в процессе психоанализа стало очевидно, что он сам уже страдает от столь серьезного невроза и ему присуща такая степень заторможенности, что почти наверняка он окажется не способен справиться с тем, что от него потребует школа, и что рано или поздно его ожидают серьезнейшие жизненные неудачи, чреватые полной ломкой личности³³.

В самом начале нашей с ним первой сессии Петер брал игрушечные вагончики и машинки, сразу расставлял их одни за другими, а затем – рядом друг с другом. Потом он несколько раз менял их расположение. В процессе он взял два игрушечных конных экипажа и стукнул их между собой так, что лошадиные ноги ударились друг о друга, и сказал: «У меня новый младший брат Фриц». Я спросила его, какое отношение к этому имеют конные экипажи. Он ответил: «Это нехорошо», – и на мгновение прекратил сталкивать их между собой, но скоро продолжил это занятие. Затем он столкнул две игрушечные лошадки таким же способом, как и раньше, – чтобы копыта ударились друг о друга. После чего я сказала: «Смотри, эти лошади – это два сталкивающихся человека». Его первая реакция на это была: «Нет, это нехорошо», а затем он сказал: «Да, это два человека сталкиваются друг с другом», а затем добавил: «Эти лошади тоже столкнулись друг с другом, но теперь они пойдут спать». Потом он завалил их кубиками и сказал: «Ну, теперь они совсем мертвы; я их похоронил». Во время второй сессии он поначалу также выстраивал машинки и повозки двумя способами – в длинную колонну и в шеренгу; при этом он опять стукнул два игрушечных вагончика между собой, а затем и два паровозика – как и в прошлый раз. Потом он поставил двое игрушечных качелей рядом друг с другом и, указав мне на их внутренние подвижные элементы, которые висели и раскачивались, сказал: «Смотри, они теперь свисают и ударяются». С этого момента я перешла к попыткам интерпретации. Указав ему на «свисающие» части качелей, паровозики, вагончики и лошадки, я сказала, что в каждом случае эти игрушки – это два человека, его папа и мама, ударяющиеся друг о друга своими «штуковинами»³⁴ (это словечко он использовал для обозначения гениталий). Он возразил: «Нет, это нехорошо», но затем, снова столкнув повозки друг с другом, сказал: «Вот так вот они сталкиваются своими штуковинами». Сразу после этого он заговорил о своем маленьком братишке. Как мы уже видели во время нашей первой сессии, за его ударами двух вагончиков или лошадок друг о друга следовали его упоминания того, что у него появился новый маленький братик. Поэтому я, продолжая свои интерпретации, сказала ему: «Ты подумал про себя, что папа и мама ударились своими штуковинами, в результате чего появился твой маленький братик Фриц». Тогда он взял еще один небольшой игрушечный экипаж и столкнул все три игрушки друг с другом. Я предположила: «Это твоя собственная штуковина. Ты тоже хочешь стукнуться своей штуковиной со штуковинами твоих папы и мамы». После этого он добавил в игру четвертый экипаж и сказал: «Это Фриц». Затем он взял две маленькие тележки и «прицепил» каждую на свой «локомотивчик»³⁵. Он указал на лошадку и повозку и сказал: «Это папа», поместил рядом такую же игрушку – «Это мама». Указав еще раз на «отцовский» экипаж, сказал: «Это я». А далее, ткнув в сторону «материнского» экипажа: «Это тоже я», продемонстрировав тем самым свою идентификацию с обоими родителями в коитусе. После этого он несколько раз столкнул между собой две маленькие повозки и рассказал мне, как он и его маленький брат пустили двух цыплят в свою спальню, чтобы они сами смогли угомониться, но те столкнулись и плюнули «туда». Но он сам и Фриц, добавил Петер, «не были озорными уличными мальчишками и не плевались». Когда я сказала ему, что эти цыплята были его и Фрица «штуковинами», сталкивающимися друг с другом и плюющимися – мастурбирующими таким образом, он, после преодоления небольшого внутреннего сопротивления, согласился.

Здесь возможно только указать на то, что детские фантазии, проявляющиеся в процессе игры, становятся все более и более свободными в ответ на их постоянную интерпретацию в том смысле, что фантазирование становится более раскрепощенным процессом. Что заторможенность в игре уменьшается, а рамки игры постепенно расширяются; что некоторые детали игры повторяются снова и снова до той поры, пока не становятся полностью прояснены путем их интерпретации, после чего они уступают место новым деталям. Точно так же, как ассоциации, связанные с элементами сновидения, ведут к объяснению скрытого смысла этого сна, элементы детской игры, соответствующие этим ассоциациям, позволяют рассмотреть ее скрытое и подспудное содержание. Анализ детской игры в не меньшей степени, чем психоанализ взрослого человека, своим систематическим рассмотрением реальной ситуации как ситуации переноса и установлением связи (игровых элементов. – Примеч. пер.) с чем-то, уже реально пережитым или нафантазированным, предоставляет ребенку возможность в новой фантазии «прожить» до конца и «проработать» это пережитое или выдуманное «что-то». Таким путем, а также раскрывая смысл младенческих переживаний и первоначальные причины (особенностей. – Примеч. пер.) сексуального развития ребенка, психоанализ способствует снятию привязанностей и пристрастий, а также корректировке ошибок процесса его развития.

Описание следующего эпизода из случая с Петером имеет целью показать, что интерпретации, сделанные во время первых сессий, подтвердились при последующих стадиях аналитического исследования. Однажды, через несколько недель, когда один из игрушечных человечков случайно упал, Петер впал в ярость. После этого он задал мне вопрос о том, как был сделан игрушечный автомобиль и «почему он может стоять и не падать». Далее он показал мне, как падает крошечный игрушечный олень, а потом заявил, что хочет писать³⁶. В туалете он сказал мне: «Я делаю пис-с-с – у меня есть штуковина». Затем он вернулся в комнату и взял игрушечного человечка, которого назвал мальчиком, поместил его в игрушечный домик, который назвал туалетом, и поставил этого мальчика таким образом, что помещенная рядом с ним собачка «не могла бы его видеть и укусить». Но при этом он разместил куклу-женщину так, чтобы она могла видеть мальчика, и сказал: «Только папа не должен видеть его». Из этого стало очевидно, что он ассоциировал собаку, бывшую для него обобщенным объектом, которого следует очень бояться, со своим отцом, а испражняющегося мальчика – с самим собой. После этого он продолжил играть с машинкой, устройство которой уже вызывало у него восхищение, катая ее взад-вперед снова и снова. Внезапно он сердито спросил: «Когда машина наконец остановится?» и добавил, что некоторые из ранее расставленных кукол не должны на ней ездить, опрокинул их всех и затем снова расставил, но уже спиной к машинке, рядом с которой снова выстроил целый ряд остальных машинок и вагончиков – на этот раз в шеренгу. Потом он внезапно сказал, что очень хочет по-большому, но удовольствовался только вопросом, заданным какающему игрушечному человечку (мальчику), сделал ли тот уже все свои дела. Далее он вернулся к машинке, поласкал ее и стал беспрестанно переходить от восторгов к гневу по поводу постоянных метаний этой машинки взад-вперед, по поводу своего желания сходить по-большому и от своих вопросов «мальчику» о том, закончил ли он.

Во время только что описанной аналитической сессии Петер указывал на следующие вещи: на игрушечного человечка, на оленя и т. п., которые постоянно падали и которые таким образом символизировали его собственный пенис вместе с неполноценностью последнего по сравнению с эрегированным членом его отца. Его стремление пописать сразу же после этих указаний предназначалось для того, чтобы доказать обратное и самому себе, и мне. Игрушечная машинка, которая безостановочно ездила взад-вперед и которая вызывала у ребенка и восхищение, и злость, ассоциировалась с пенисом его отца, который непрерывно осуществлял половой акт. После приливов восхищенных чувств он злился и хотел испражняться. Это было повторением его желаний покакать, возникавших у него, когда он ранее становился свидетелем первичной сцены. Такая его реакция объясняется желанием отвлечь родителей от их полового акта и, в фантазиях, нанести им вред своими экскрементами. Кроме того, какашка представлялась мальчику как нечто заменяющее его недоразвитый (по сравнению со взрослым. – Примеч. пер.) пенис.

Мы теперь должны попытаться связать весь этот материал с эпизодами первой психоаналитической сессии с Петером. Расставляя игрушечные машинки друг за другом в самом ее начале, он тем самым ссылался на мощный пенис своего отца; когда же он ставил их рядом друг с другом, он символически выражал частое повторение коитуса – а именно высокую потенцию отца, и он выражал это в дальнейшем, заставляя машинку безостановочно двигаться. Гнев и злость, которые он ощущал, когда становился свидетелем половых актов между родителями, во время первой же сессии нашли свои образы в желании того, чтобы две лошадки, которые пошли спать, оказались «мертвыми и похороненными», а также в тех внешних проявлениях, которые сопровождало это желание. То, что формирование у него таких впечатлений от первичных сцен, с которых (впечатлений. – Примеч. пер.) он начал наши аналитические сессии, имело отношение к реальным подавленным переживаниям его самого раннего детства, было подтверждено тем, что мне рассказывали его родители. В соответствии с этими рассказами, ребенок жил с ними в одной спальне в течение только одного периода, когда ему было полтора года и они все уехали в летний отпуск. Именно в это время с ним стало особенно трудно справляться, он плохо спал, постоянно обделывался, несмотря на то что несколькими месяцами ранее уже почти полностью усвоил «правильные» туалетные привычки. Оказалось, что решетка его кроватки не закрывала ему полностью вид на родителей во время их половых актов, но все-таки этот вид затрудняла, что нашло символическое отражение в падениях игрушечных человечков, которые ребенок затем ставил спиной к выстроенным в ряд машинкам. Падения игрушек отражали также его чувства собственной импотенции. До этого времени мой маленький пациент совершенно нормально и даже чрезвычайно хорошо играл со своими игрушками, а после того он оказался неспособен делать с ними ничего, кроме как ломать их. Начиная прямо с первой аналитической сессии, он демонстрировал связь между стремлением сломать свои игрушки и увиденными им половыми актами. Однажды, когда он выстроил машинки, которые символизировали пенис его отца, в ряд бок о бок, а потом сделал так, чтобы они все покатились, он вышел из себя, разбросал их по всей комнате и сказал: «Мы всегда немедленно ломаем наши рождественские подарки; нам ничего из этого не нужно». Разбивая игрушки, он тем самым в своем бессознательном крушил гениталии своего отца. Такое удовольствие от разрушения и заторможенность в играх, которые он сразу же продемонстрировал на психоаналитическом сеансе, были в процессе терапии постепенно преодолены, а потом и вовсе исчезли вместе с другими его проблемами.

Раскрывая шаг за шагом влияние, оказанное первичной сценой, мне удалось добраться до прятавшихся в глубине, но очень сильных пассивных гомосексуальных наклонностей Петера. После того как он изобразил (вышеописанными способами. – Примеч. пер.) половой акт своих родителей, он выразил свои фантазии о коитусе с участием трех человек. Они вызвали у него сильнейшее ощущение тревоги и уже другие фантазии, в которых он пассивным образом совокуплялся со своим отцом; это выражалось в его играх с тем, что игрушечные собачка, машинка или паровозик – все, что должно было символизировать его отца, – взбирались на тележку или игрушечного человечка, которые означали его самого. В процессе таких игр тележка каким-то образом повреждалась, а у кукольного человечка оказывалась откушена какая-то часть; после этого Петер выражал большой испуг (или активную агрессию) по отношению к той игрушке, которая символизировала его отца.

Теперь мне хочется обсудить некоторые более важные моменты моей методики в свете только что описанных фрагментов реально проведенных аналитических сессий. Как только маленький пациент дает мне какое-то понимание своих комплексов – происходит это в результате наблюдения за его играми, за тем, как и что он рисует, какие свои фантазии описывает или просто выражает своим общим поведением, – я могу (более того, должна) начинать все это интерпретировать. Это не противоречит надежно проверенному правилу, гласящему, что аналитику следует воздерживаться от интерпретаций до того, пока не установится феномен переноса, потому что у детей перенос проявляется немедленно, а аналитик часто немедленно видит доказательства его позитивного характера. Но если ребенок выказывает робость, тревожность или даже просто недостаточное доверие, то такое его поведение должно рассматриваться как признак негативного переноса, что только подчеркивает абсолютную необходимость начать интерпретации как можно скорее, так как они уменьшают негативный перенос у пациента, вскрывая и отслеживая изначальные объекты и ситуации, приведшие к негативным эффектам. Например, когда Рита³⁷, которая была очень амбивалентным ребенком, выказывала сопротивление, она тут же хотела убежать из комнаты, поэтому мне нужно было сделать интерпретацию немедленно, чтобы погасить это сопротивление. Как только мне удавалось объяснить ей причину ее сопротивления – все время ссылаясь на первоначально вызвавшие его объект или ситуацию, негативный порыв оказывался купированным, а она снова становилась дружелюбной и доверчивой девочкой, продолжала свои игры, многочисленные детали которых только подтверждали ту интерпретацию, которую я только что ей высказала.

Мне удалось с особой ясностью увидеть настоятельную необходимость немедленных интерпретаций и на другом примере. Это был случай с Труде, которую – следует это запомнить – привели ко мне, когда ей было три года и девять месяцев³⁸, на аналитическую сессию, оказавшуюся единственной, так как из-за внешних обстоятельств ее дальнейшую терапию пришлось отложить. Этот ребенок был крайне невротичным и необычно сильно зацикленным на своей матери. Она зашла в мой кабинет с очевидной неохотой и охваченная сильной тревогой, поэтому мне пришлось начать свое аналитическое общение с ней очень тихим голосом при открытой двери. Но скоро она подсказала мне, в чем скрыта природа ее комплексов. Она настояла на том, чтобы цветы, находившиеся в вазе, были убраны; выкинула маленького игрушечного человечка из коляски, в которую сама же ранее его посадила, и очень сильно его отругала; потом она захотела вытащить из книжки, принесенной ею, некоего человека в высокой шляпе, нарисованного там; наконец, она заявила, что подушки были беспорядочно разбросаны по комнате собакой. Немедленно высказанная мной интерпретация всех этих высказываний в том смысле, что она желает разделаться с пенисом своего отца,³⁹ потому что он приносит вред и причиняет беспокойство ее матери, атакует ее (именно на это указывало ее поведение по отношению к вазе, коляске, книжке и подушкам), сразу же привела к тому, что девочка в значительной мере успокоилась и прониклась ко мне существенно бо́льшим доверием, чем поначалу; а потом дома она сказала, что хотела бы еще раз прийти ко мне. Когда спустя шесть месяцев я возобновила свои психоаналитические сеансы с этой маленькой девочкой, оказалось, что она хорошо запомнила детали того единственного часа, проведенного тогда со мной, и что мои интерпретации привели к возникновению у нее в некоторой степени позитивного переноса, или, говоря иными словами, уменьшению негативного переноса, который был присущ ей.

Другой фундаментальный принцип игровой методики заключается в том, что интерпретации должны быть адекватными тому слою сознания, который в процессе анализа активируется – в той мере, в какой речь идет о их глубине. Например, во время своей второй сессии Петер после того, как привел в движение машинки, положил игрушечного человечка на скамеечку, которую назвал кроваткой, а затем скинул его вниз и сказал, что тот теперь сломан и мертв. Затем он проделал то же самое еще с двумя маленькими человечками, для чего взял две уже сломанные игрушки. В этот момент, в соответствии с уже имевшимся у меня материалом, моя интерпретация приобрела следующий вид: первый игрушечный человечек был его отцом, которого он хотел выкинуть из постели своей матери и убить, а второй – им самим, по отношению к которому его отец сделает то же самое⁴⁰. В связи с выяснением влияния первичной сцены, завершенного к этому моменту во всех деталях, Петер в самых различных видах вернулся к теме двух сломанных человечков. Теперь уже начало казаться, что эта тема определялась страхом перед матерью как фигурой, обладающей способностью кастрировать, который преследовал его с момента первичной сцены. В его фантазиях она вставила пенис отца внутрь себя и не отдала его; таким образом, она стала объектом, вызывающим у мальчика тревогу и страх, потому что теперь она носит пенис отца, который ужасен сам по себе, то есть самого отца внутри себя⁴¹.

А вот еще один пример из того же случая. Во время второй сессии с Петером моя интерпретация материала, который он мне предоставил, заключалась в том, что он со своим братом практикует взаимную мастурбацию. Через несколько месяцев, когда ему уже было четыре года и четыре месяца, он высказал очень пространную мечту, наполненную ассоциативным материалом, из которой можно сделать следующую выжимку. «Две свинки находились в свинарнике и в моей кроватке. Они вместе в свинарнике ели. Также в моей кроватке были двое мальчишек в лодке; но они были уже достаточно большими парнями, как дядя Г (взрослый брат его матери) и Е (его старшая подружка, которую он представлял себе как почти взрослую)». Большинство ассоциаций, связанных с этой мечтой, которые мне удалось выудить из него, были вербальными. Они указывали на то, что свинки символизировали его самого и его брата, а то, что они вместе ели, означало взаимную фелляцию. Но они также символизировали и его совокупляющихся родителей. Оказалось, что его сексуальные отношения с братом основывались на идентификациях со своими отцом и матерью, в которых Петер по очереди играл роль обоих родителей. После такой моей интерпретации этого материала Петер начал следующий сеанс игрой вокруг умывальника. Он положил два карандаша на губку и сказал: «Это – лодка, в которую забрались Фриц (его младший брат) и я». Затем он басовитым голосом – как это часто случалось, когда в дело вступало его супер-эго, – закричал на эти два карандаша: «Вам нельзя все время быть друг с другом и делать эти свинячьи штучки!» Этот нагоняй со стороны его супер-эго в адрес его брата и его самого был также направлен на его родителей (в той мере, в какой они представлялись ему дядей Г и взрослой подружкой Е)⁴² и заново вызвал те эмоции, которые он испытал, оказавшись свидетелем первичной сцены с участием своих родителей. Это были эмоции, которым, наряду с другими вещами, он дал выход уже во время второй нашей сессии, когда захотел, чтобы лошади, которых он сталкивал тогда друг с другом, оказались мертвыми и похороненными. Но даже через семь месяцев анализ именно этих материалов оказался незаконченным. Однако ясно, что мои далеко идущие интерпретации, сделанные на достаточно ранних стадиях психоанализа, никоим образом не препятствовали выяснению связей между переживаниями ребенка и его общим сексуальным развитием (и, в частности, выявлению того, каким образом он выстраивает отношения с собственным братом) и не затрудняли проработку соответствующего материала.

Я упомянула вышеприведенные примеры для того, чтобы обосновать мою позицию, основанную на эмпирических наблюдениях, заключающуюся в том, что психоаналитику не следует опасаться делать далеко идущие интерпретации даже на самых ранних фазах анализа, так как материал, имеющий отношение к глубоким слоям сознания, будет выявляться и далее, а поэтому сможет и в дальнейшем прорабатываться еще и еще. Как я уже говорила, предназначение глубоких интерпретаций – открыть дверь в бессознательное, ослабить дополнительную тревожность и таким образом подготовить основу для дальнейшей аналитической работы.

Я все время подчеркивала способность детей к спонтанному переносу. До какой-то степени она объясняется существенно более острой тревожностью, которую ощущают маленькие дети по сравнению со взрослыми, и их большей готовностью реагировать на что-то с этой большой тревожностью. Одной из важнейших, если не самой главной, психологической задачей, с которой ребенку надо справиться и которая требует от него основных затрат ментальной энергии, является необходимость научиться тому, как справляться с собственными страхами. На уровне своего бессознательного ребенок поэтому в первую очередь оценивает объекты, с которыми имеет дело, на предмет того, будут они смягчать или вызывать тревогу; и, соответственно, он станет относиться к таким объектам с положительным или отрицательным переносом. Маленькие дети, чья предрасположенность к тревожности очень велика, как правило, немедленно выражают свой негативный перенос в виде нескрываемого страха, в то время как у несколько более старших, особенно уже вошедших в латентную фазу, негативный перенос чаще принимает форму недоверчивой скрытности или простой неприязни. В борьбе со своими страхами, связанными с ближайшими к нему объектами, ребенок становится склонен относить их на более удаленные объекты (так как такой «сдвиг» является одним из способов борьбы со страхами) и видеть в них материальное воплощение его «плохой» матери и «плохого» отца. По этой причине ребенок с сильным неврозом, который чувствует себя в опасности большую часть времени и который поэтому постоянно «оглядывается» на свих «плохих» мать или отца, будет всегда реагировать на любого чужака со страхом.

Мы никогда не должны забывать о готовности маленького ребенка реагировать страхом, что также в некоторой степени характерно и для уже подросших детей. Даже в случаях, когда в начале психоанализа они выказывают свое позитивное отношение к происходящему, мы всегда должны быть готовы к тому, что негативный перенос может проявиться очень скоро; точнее, тогда, когда мы коснемся тех моментов, на которые особо влияют их комплексы. Как только аналитик почувствует малейшие знаки появления негативного переноса, он должен сделать все, чтобы аналитическая работа в этот момент не оказалась прерванной, чтобы понять создавшуюся ситуацию, связав ее со своей личностью и своими действиями, и одновременно попытаться с помощью своих интерпретаций «выудить» из прошлого те объекты и ситуации, которые могут стоять (для пациента. – Примеч. пер.) за всем этим. И постараться таким способом снизить тревожность до определенного уровня. Интерпретации следует начинать, «поймав» отправную точку в анализе бессознательного, в которой они становятся настоятельно необходимы, таким образом открыв путь в бессознательное ребенка. То, где находится эта точка, следует определять, исходя из множественности и частоты повторений одной и той же исходной точки игры, возможно, в разных ее формах (например, в случае с Петером во время нашей первой с ним сессии мы видели, что он выстраивал машинки друг за другом или рядом, бок о бок, и также постоянно сталкивал игрушечных лошадок, машинки, паровозики и т. д.), а также из степени вовлеченности (маленького пациента. – Примеч. пер.) в игры, так как все это является мерой эмоций, связанных с содержанием данных игр. Если же аналитик упустит, проглядит точку, когда его вмешательство становится настоятельно необходимым, что вытекает из анализируемого им материала, ребенок обычно прерывает игру и начинает демонстрировать серьезное сопротивление или даже открытую тревогу, достаточно часто выражая желание просто убежать прочь. Поэтому сделанная вовремя – то есть сразу, как только раскрытый материал это позволит, – интерпретация позволит психоаналитику обуздать детскую тревожность или, вероятнее всего, управлять ею. Все это справедливо и в тех случаях, когда аналитик начинает свою работу с позитивного переноса. Я уже изложила в деталях свои соображения о том, почему совершенно необходимо начать давать интерпретации, как только тревога или сопротивление станут явными, или в тех случаях, когда аналитик с самого начала сталкивается с негативным переносом.

Из сказанного следует, что важно не только вовремя начать свои интерпретации, но и помнить о первостепенности их глубины. Если мы руководствуемся чувством необходимости срочной реакции на исследуемый материал, то надо исследовать не только его содержание, но и те тревожность и чувство вины, которые данное содержание сопровождают, причем добраться при этом до того уровня сознания, который был активирован. Но если мы возьмем принципы психоанализа взрослого человека как модель и попытаемся в первую очередь установить контакт с поверхностными уровнями сознания – теми, которые наиболее близки к эго и к реальности, то мы потерпим неудачу, если нашим объектом, с которым мы стремимся установить психоаналитический контакт, является ребенок, а нашей целью – ослабить его тревожность. В этом убеждает меня мой собственный опыт, в рамках которого я многократно сталкивалась с подобными ситуациями. То же самое справедливо и в отношении «лобового перевода» значений символов, то есть интерпретаций, которые основываются только на символическом представлении (аналитического. – Примеч. пер.) материала и игнорируют факторы тревожности и чувства вины, связанные с ним. Интерпретация, которая не доходит до тех глубин, которые были активированы этим материалом и связанными с этими страхами, то есть которая не касается тех мест, где прячется самое сильное латентное сопротивление; которая в первую очередь имеет целью ослабить тревожность там, где она проявляется наиболее явно и жестко, будет неэффективной в процессе психоанализа ребенка или даже вызовет еще более яростное сопротивление с его стороны, не позволяя разрешить проблемы, соответствующие этим новым актам сопротивления. Но, как я только что старалась прояснить в своих описаниях эпизодов психоаналитических сессий с Петером, эти интерпретации [только что упомянутые] никоим образом не разрешают в полной мере тревожность, скрывающуюся в более глубоких слоях сознания, равно как и другие интерпретации, которые так быстро проникают в эти глубинные слои, не ограничивают каким-либо образом аналитическую работу, нацеленную на поверхностные уровни, то есть анализ детского эго и его связи с реальностью. Выработка отношения к реальности, а также становление эго происходят постепенно при психоаналитическом воздействии на развитие эго. Это должно быть результатом аналитической работы, а не ее отправными точками.

До настоящего момента мы были в основном сосредоточены на обсуждении и иллюстрировании типичных примеров инициализации и хода психоаналитической работы. А сейчас мне хочется рассмотреть отдельные нетипичные трудности, с которыми мне довелось встретиться и которые заставили меня применять специальные подходы. Случай с Труде⁴³, которая была полна тревоги, когда впервые вошла в мою квартиру, научил меня тому, что с пациентами такого плана немедленно начатое интерпретирование является единственным способом ослабить их тревогу и начать последовательный анализ. Моя маленькая пациентка Рут, которой было четыре года и три месяца, была одним из таких детей, у которых амбивалентность открыто проявлялась в чрезмерной зацикленности на матери и некоторых других женщинах одновременно с неприязнью к другим, обычно чужим, людям. Например, еще в самом раннем возрасте она оказывалась неспособной привыкать к новым няням; также ей было очень трудно сдружиться с другими детьми. Тревога, проявлявшаяся в виде острых приступов, не исключала постоянного тревожного состояния, сопровождавшего ее все время. В течение нашего первого аналитического сеанса она наотрез отказалась оставаться в комнате наедине со мной. Поэтому я решила попросить ее старшую сестру поприсутствовать на наших занятиях⁴⁴. Моим намерением было установление позитивного переноса для создания возможности остаться с ней наедине для дальнейшей работы; но все мои попытки просто поиграть с ней, разговорить ее и т. п. оказались тщетными. В своей игре с куклами она обращалась только к своей сестре (несмотря на то, что та оставалась к этому достаточно безучастной) и полностью игнорировала меня. Ее сестра сама сказала мне, что все мои попытки обречены на провал и что у меня нет шансов на то, чтобы завоевать ее (Рут. – Примеч. пер.) доверие, даже если я проведу с ней недели, а не считанные часы. Поэтому я была вынуждена принять другие меры – меры, которые еще раз дали поразительное доказательство действенности интерпретаций в деле снижения уровня тревожности и негативного переноса пациента. Однажды, когда Рут в очередной раз сосредоточилась исключительно на своей сестре, она нарисовала бокал с несколькими маленькими шариками в нем и чем-то вроде крышки сверху. Я спросила ее, зачем тут нужна эта крышка, но она мне ничего не ответила. Когда же данный вопрос повторила ее сестра, то она сказала, что крышка «не даст шарикам выкатиться». Перед этим она пошарила в сумке сестры, которую затем плотно закрыла, чтобы «ничего оттуда не могло выпасть». До этого она проделала примерно то же самое с кошельком, находившимся в сумке, – чтобы монеты из него не выскочили. Более того, тот аналитический материал, который она мне этим давала, был уже достаточно ясен даже из предыдущих сессий⁴⁵. После этого я отважилась сказать Рут, что шарики в бокале, монеты в кошельке и все содержимое сумки символизировали детей, находящихся внутри ее мамы, и что она просто хочет надежно закрыть их там, как если бы она не хотела более иметь каких-либо братьев или сестер. Эффект от этого оказался просто поразительным. Впервые за все время Рут обратила на меня внимание и начала играть в другую игру, будучи менее зажатой⁴⁶.

Тем не менее для нее было все еще невозможным оставаться наедине со мной, так как она реагировала на такую ситуацию приступами страха. Поскольку я видела, что психоанализ постепенно приводит к уменьшению у нее негативного и росту позитивного переноса, я приняла решение, что сестра должна оставаться в кабинете. Но через три недели сестра вдруг неожиданно заболела, а передо мной встала альтернатива: либо прервать аналитическую работу, либо рисковать тем, что придется иметь дело с приступами острой тревоги. По согласованию с родителями девочки, я выбрала второе. Няня Рут передала ее мне перед моей комнатой-кабинетом и удалилась прочь, невзирая на все вопли и слезы. В этой душераздирающей ситуации я начала с того, что попыталась успокоить ребенка не с позиций психоаналитика, а в некой материнской манере, как на моем месте сделал бы любой обычный человек. Я пыталась успокоить ее, подбодрить и заставить играть со мной, но тщетно. Когда она осознала, что находится наедине со мной, она только смогла пройти вслед за мной в мою комнату, но, оказавшись там, я не смогла ничего с ней сделать. Она сильно побледнела, заплакала и стала выказывать все признаки сильнейшего приступа страха. Тем временем я просто села за маленький столик и начала играть сама с собой⁴⁷, все время показывая перепуганному ребенку, забившемуся в угол, что я делаю. Следуя вдруг нахлынувшему вдохновению, для своей игры я взяла тот игровой материал, который сделала сама эта девочка во время предыдущей сессии. Тогда в конце сессии она играла с умывальником, кормила своих кукол, давала им огромные кувшины молока и т. д. И вот сейчас я делала то же самое. Я уложила куклу спать и сказала Рут, что собираюсь приготовить ей (кукле. – Примеч. пер.) что-нибудь поесть, а далее спросила, что бы такое следует приготовить. Она прервала свой плач, чтобы бросить «молоко», и я заметила, что она сделала движение двумя пальцами (которые она имела привычку сосать перед сном) по направлению к собственному рту, но быстро прервала его. Я спросила, хочет ли она пососать свои пальцы, она ответила: «Да, но правильно». Я сообразила, что она хочет воссоздать «в подлиннике» ситуацию, которая происходит у нее дома каждый вечер, поэтому положила ее на диван и по ее просьбе накрыла пледом. После этого она начала посасывать свои пальцы. Она оставалась очень бледной, а ее глаза были закрыты, но уже стала заметно более спокойной и прекратила рыдания. В то же время я продолжала свою игру с куклами, повторяя все то, что она делала с ними в прошлый раз. Но когда я положила намокшую губку рядом с одной из кукол, точно так же, как делала она сама, Рут снова разразилась рыданиями и прокричала: «Нет, у нее не должно быть такой БОЛЬШОЙ губки, она не для детей, а для взрослых!» Следует заметить, что на свои предыдущие две сессии она приносила с собой много того, что является материалом, показывающим ее зависть к своей матери. И вот теперь моя интерпретация этого материала была связана с ее протестом против большой губки, которая символизировала пенис ее отца. Далее я показала ей в мельчайших деталях, как она завидует своей матери и ненавидит ее, потому что она захватывает внутрь себя пенис отца во время полового акта; как она хочет украсть этот пенис и детей, находящихся внутри своей матери, и убить ее. Я объяснила ей, что именно поэтому она охвачена таким страхом и думает, что либо уже убила собственную мать, либо что та оставит ее одну. В этом примере я высказывала свои интерпретации следующим образом. Я все время начинала с того, что объектом моих высказываний была кукла: я показывала ребенку, играя с этой куклой, что она боится и плачет, объясняла почему, а потом переходила к повторению этой интерпретации, только что отнесенной к кукле, перенося ее смысл на саму девочку. Таким путем я буквально конструировала психоаналитическую ситуацию во всей ее полноте. По мере того как я делала это, Рут становилась заметно спокойнее, затем открыла глаза и позволила мне поднести столик, на котором я играла, к дивану и продолжить мою игру и мои интерпретации, находясь уже рядом с ней. Потом она села и стала наблюдать за развитием игры с растущим интересом и даже сама начала принимать в ней активное участие. Когда сессия подошла к концу и няня вернулась, чтобы забрать ребенка домой, то с удивлением увидела девочку счастливой и радостной, дружелюбно и даже ласково говорящей мне «до свидания». В начале следующей сессии с Рут, после того как няня отдала ее мне, она опять стала выражать чувство некоторой тревоги, но при этом не было никаких повторяющихся острых приступов страха, она не впадала в отчаянные рыдания. Вместо этого она немедленно укрылась на диване и спонтанно приняла ту же позу, что и днем ранее, закрыв глаза и посасывая пальцы. Мне удалось усесться рядом с ней и возобновить ту же самую игру практически сразу. Вся последовательность того, что происходило днем ранее, повторилась, только в сжатой во времени и более мягкой форме. А после еще нескольких сессий мы продвинулись настолько далеко, что в их начале оставались только бледные тени тех прошлых приступов тревоги и страха.

Анализ приступов страха у Рут выявил тот факт, что они были повторением ночных кошмаров⁴⁸, от которых она сильно страдала в двухлетнем возрасте. В то время ее мать была беременна, а желания маленькой девочки выкрасть нового ребенка из тела матери, убить или покалечить последнюю различными способами вызвали тогда в Рут сильнейшую реакцию, направленную против этих желаний, которая проявилась в чувстве вины, вследствие которого, в свою очередь, девочка стала ненормально сильно зациклена на своей матери. Говоря «спокойной ночи» перед отходом ко сну, она воспринимала эти слова как «прощай навсегда»⁴⁹. Это объясняется тем, что, результатом желаний ограбить и убить мать стал страх остаться покинутой матерью навсегда навсегда или никогда больше не увидеть ее живой, а может быть, найти на месте доброй и нежной мамы, говорящей ей «спокойной ночи», некую «плохую» мать, которая ночью нападет на нее саму. Это были причины также и того, почему она не могла выносить ситуации, когда ее оставляют наедине с самой собой. Быть (в одном помещении. – Примеч. пер.) только со мной означало для нее быть покинутой ее «доброй» мамой, а весь ее ужас перед «плохой», наказывающей матерью переносился на меня. Анализируя эту ситуацию и проливая на нее свет, я смогла – как мы видели – развеять ее страхи, снять приступы острой тревоги, что позволило в дальнейшем начать нормальную, последовательную аналитическую работу⁵⁰.

Методика, примененная мной в случае с анализом панических приступов Рут, доказала свою пригодность и еще на одном примере. Во время работы с Труде ее мать заболела и была вынуждена лечь в больницу. Это случилось как раз тогда, когда садистические фантазии этой маленькой девочки, направленные против ее матери, доминировали над всем (ее поведением. – Примеч. пер.). Я уже описывала, в каких конкретно деталях эта девочка, которой было три года и девять месяцев, демонстрировала мне свою агрессию и как, будучи полностью во власти тех страхов, которые следовали за этой агрессией, она пряталась вместе с подушками куда-то за диван. Но это никогда не выливалось в острые приступы тревоги. Однако когда она вернулась после перерыва, вызванного болезнью матери, у нее на протяжении нескольких последовательных дней случались явные приступы тревоги. Эти приступы только выявили ее реакцию на свои же агрессивные импульсы, то есть страх, который она чувствовала из-за них. Во время приступов Труде, как и Рут, принимала специфическую позу в определенном месте – ту же самую, которая была для нее обычной во время ее ночных кошмаров. Она забивалась в угол, прижимая изо всех сил к себе подушки, которые часто называла своими детьми, начинала сосать пальцы и описывалась. И в этом случае интерпретация ее тревожности привела к прекращению у нее приступов страха⁵¹.

Мой собственный последующий опыт, как и то, что делала мисс М. Н. Серл и другие детские психоаналитики, подтвердил эффективность этих методик на других примерах. По прошествии многих лет работы, последовавшей за описанными двумя конкретными случаями, мне стало достаточно ясно, что необходимой предпосылкой для успешного проведения психоанализа детей ранних возрастов – как, впрочем, и глубокого анализа более старших детей, – безусловно, является способность «схватить», быстро понять материал, который предоставляется аналитику. Корректная и быстрая оценка значимости материала в том виде, в котором он представлен в какой-то момент, причем в отношении как того, какой свет он проливает на особенности конкретного случая, его «структуру», так и того, какое он имеет отношение к эмоциональному состоянию пациента в данный момент, а также – и важнее всего – быстрейшее восприятие, «схватывание» латентной тревоги и чувства вины, которые этот материал содержит в себе, – это все важнейшие условия выработки правильных интерпретаций, то есть таких, которые делаются в нужный момент и идут вглубь сознания точно до того его уровня, который оказался активирован этой тревогой. Частоту возникновения приступов страха во время сеансов психоанализа можно снизить до минимума, если последовательно придерживаться описанной методики. Если такие приступы случаются в самом начале терапии – как это может происходить у невротических детей, у которых они случаются и в повседневной жизни, – то, если аналитик твердо и неуклонно придерживается данной методики, он обычно добивается успеха в уменьшении влияния этих приступов до такой степени, что ему становится возможно проводить дальнейший анализ в «нормальном» режиме. Результаты, полученные из исследований приступов страха, как я думаю, также являются доказательством справедливости общих принципов, лежащих в основе игровой методики. Мне хочется сослаться на случай с Труде, в котором в самом его начале я анализировала материал, не сопровождавшийся приступами страха, хотя сильная общая тревожность была, очевидным образом частью, этого материала. Благодаря постоянным и глубоким интерпретациям мне удалось шаг за шагом ослабить эту тревогу и сделать так, что она вырывалась наружу только своими незначительными проявлениями. В то время, когда терапия оказалась прервана из-за болезни и отсутствия дома ее матери, тревожность у девочки возросла до такой степени, что стала выливаться в острые приступы. Далее, после нескольких аналитических сессий полностью прекратились приступы и уступили место вновь проявившейся «дозированной» [управляемой] тревожности.

Мне хотелось бы добавить несколько замечаний теоретического характера в связи с такого рода острыми приступами тревоги. Я уже говорила о них как о повторении «ночных кошмаров»; и я отмечала то, какие позы и в каких местах принимали пациенты во время этих приступов, а точнее, для того чтобы попытаться справиться с ними, и указывала, что это было повторением тревожных ситуаций, случавшихся с детьми ночью в постели. Но я также упоминала и специфику эпизодов повышенной тревоги у детей младших возрастов, которая, как кажется, лежит в основе и «ночных кошмаров», и приступов страха. Мои наблюдения в случаях с Труде, Рут и Ритой, будучи объединенными со знаниями, полученными за последние несколько лет, привели меня к выводу о том, что существует тревожность, точнее, ситуации тревоги, специфичные для девочек, эквивалентные страхам кастрации у мальчиков. Эти ситуации тревоги находят свою кульминацию у девочек в опасениях того, что их мать разрушит их тела, выкинет содержимое и вытащит из них детей и т. п. Я вернусь к этому более подробно во второй части этой книги. А сейчас мне просто хочется привлечь внимание читателя к нескольким моментам, в которых собранный мной аналитический материал согласуется с парой выводов, сделанных Фрейдом в его книге «Торможение, симптом и страх» (1926). Он там заявляет, что страху кастрации у мальчиков соответствует у маленьких девочек страх потерять любовь. Страх оказаться одной, быть брошенной своей матерью очень отчетливо проступает в аналитическом материале о маленьких девочках, на который я ссылалась. Но я думаю, что этот страх имеет более глубокие корни. Он основан на агрессивных импульсах, направленных на мать и испытываемых девочкой, и на ее желаниях убить мать и украсть у нее матку, обусловленных ранними стадиями ее (девочки. – Примеч. пер.) эдипова комплекса. Эти импульсы ведут не только к тревожности и к страху нападения со стороны матери, но и к страху того, что мать бросит ее или умрет.

Давайте теперь вернемся к рассмотрению методических вопросов. Форма, в которой делаются интерпретации, также имеет огромное значение. Как я пыталась показать, рассказывая о конкретных случаях, я предпринимала все усилия, чтобы описать содержание бессознательных фантазий так четко и ясно, как только возможно⁵². При этом я выбираю способ, соответствующий тому, как дети думают и говорят, используя мир их образов в качестве модели⁵³. Помните, как Петер указал на игрушечные качели и сказал: «Смотри, как они болтаются и стукаются». И как я ответила: «Это как папины и мамины “штуковины” стукаются друг о друга» – он понял и воспринял это сразу. А вот другой пример: Рита (два года и девять месяцев) сказала мне, что куклы мешали ей спать: они все время говорят Хансу, машинисту поезда метро (кукольному человечку на колесах): «Просто продолжай вести свой поезд взад-вперед». В другом случае она поставила треугольный «кубик» на одну из его сторон и сказала: «Это – маленькая женщина»; затем она взяла «маленький молоточек», как она назвала другой вытянутый «кубик», и ударила им коробку с кубиками ровно в том месте, где ее стенки были только бумажными, проделав этим самым там дырку. Далее она сказала: «Когда молоточек бьет сильно, маленькая женщина сильно пугается». Игрушечный машинист метро и удар молоточка символизировали половой акт между родителями, которому она оказалась свидетелем еще до того, как ей исполнилось два года. Моя интерпретация была такова: «Папа так сильно ударил твою маму своим маленьким молоточком, что ты перепугалась», что было в полном соответствии с ее мышлением и речью.

Описывая свою методику психоанализа, я часто говорила о маленьких игрушках, которые я предоставляла детям в полное распоряжение. Я хочу коротко пояснить, почему эти игрушки оказывали такую важную помощь в анализе игрового поведения. Их маленькие размеры, их количество и большое разнообразие – все это предоставляло ребенку большие возможности выразить себя в игре, в то время как их чрезвычайная простота позволяла использовать каждую из них самыми разнообразными путями. Поэтому такого рода игрушки очень хорошо подходят для отражения детских фантазий и переживаний всеми способами и в мельчайших деталях. Сопоставление несущих в себе разные смыслы игр ребенка и ассоциированных с ними эмоций (и тех, о которых можно в какой-то мере догадаться по содержанию игры, и тех, которые открыто выражены), происходящих или выражающихся в одно время и в одном месте, также дает нам представление об общих внутренних связях и динамике ментальных процессов, которые разворачиваются перед нами, а также – поскольку пространственная смежность (каких-то предметов друг с другом. – Примеч. пер.) часто символизирует смежность во временном измерении – о временной последовательности различных фантазий и переживаний ребенка.

Из всего того, что было сказано, можно вообразить: чтобы проанализировать психику ребенка, будет достаточно всего лишь разложить перед ним кучу игрушек, с которыми он тут же начнет играть в самой «незаторможенной» и «открытой» манере. Но это вовсе не то, что обычно происходит. Как я неоднократно указывала, большая или меньшая степень заторможенности в играх встречается очень часто, являясь чрезвычайно распространенным невротическим симптомом. Но именно в таких случаях, когда все другие способы установить контакт с маленьким пациентом не работают, игрушки могут оказаться очень полезными – как средство для начала анализа. Вряд ли случится так, что ребенок – как бы он ни был заторможен – даже не бросит взгляд на игрушки или не возьмет какую-либо из них в руки и не сделает что-то с ними. Даже если он очень скоро прекратит свою игру – как это было с Труде, мы все равно сможем ухватить какие-то знаки, ведущие к идеям о том, что творится в его бессознательном, на основе которых будет возможно начать нашу аналитическую работу: заметив, какого рода игру начал играть ребенок, в какой ее момент у него появилось сопротивление, как он вел себя в связи с этим сопротивлением, какое мимолетное замечание он мог высказать в это время и т. д. Читатель уже видел, как психоаналитик посредством интерпретации может подвигнуть ребенка к игре во все более и более раскованной манере, а содержание этой игры сделать все более широким и несущим в себе больший (аналитический. – Примеч. пер.) смысл, постепенно уменьшая в результате всего его заторможенность в игре.

Игрушки – не единственный реквизит для игрового анализа. В кабинете должно быть также много иллюстративного материала. Самый важный – умывальник, раковина с водопроводным краном. Обычно он не сильно востребован до достаточно поздних стадий психоанализа, но на них он становится очень важным. У меня был случай, когда вся аналитическая работа крутилась вокруг игры ребенка с умывальником и раковиной (в ней также присутствовали губки, стеклянные бокалы, пара маленьких корабликов, несколько ложек и бумага). Такие игры с водой позволяли получить глубокое понимание фундаментальных оральных⁵⁴ потребностей ребенка, а также являлись способом иллюстрации их сексуальных желаний, давая нам знание об отношении между детскими садистическими фантазиями и реактивными образованиями⁵⁵ и показывая прямую связь между испульсами генитальной и прегенитальной стадий.

Во многих случаях психоанализа большую роль могут сыграть рисование или вырезание из бумаги. В других – особенно для девочек – ребенок может уделять основное время созданию одежды и нарядов для самого себя, для своих кукол или игрушечных животных, украшению самого себя лентами или чем-то в таком роде. Каждый ребенок должен иметь в ближайшей доступности для себя бумагу, цветные карандаши, ножики, ножницы, иголки, нитки, какие-нибудь деревяшки и шпагат. Очень часто дети приносят с собой свои игрушки. Это простое перечисление таких предметов не ограничивает список подобных вещей. Мы можем получить очень серьезные подсказки, проливающие свет на проблемы, из тех многочисленных способов, какими ребенок использует каждый предмет, а равно из того, как он переходит от одной игры у другой. Вся самая обычная обстановка комнаты-кабинета для анализа – стулья, подушки, пуфики и т. п. – также может включаться в игру. На самом деле мебель, которая будет расставлена по комнате, где будут проходить сеансы психоанализа детей, должна быть тщательно и специально отобрана, чтобы соответствовать главной цели. Фантазирование и образные игры, в которые могут выливаться обычные игры с обычными же игрушками, являются очень важными. В своих игровых выдумках ребенок выражает свою личность непосредственно, а на других, обычно более ранних, стадиях своего психоанализа он показывает это через свои игрушки. В таких играх аналитику обычно достается какая-то роль, может быть, даже несколько, и моя практика состоит в способствовании тому, чтобы ребенок сам описал мне эти роли в настолько мельчайших деталях, насколько это вообще возможно.

Некоторые дети выказывают свое предпочтение ролевым играм, другие – более непрямым формам самовыражения через игрушки. Типичные ролевые игры – это дочки-матери, ребенок в школе, постройка или обустройство дома (с помощью стульев, каких-то предметов мебели, подушек и т. п.), поездка за границу, путешествие в поезде, поход в театр, игра в доктора, в продавца, в конторского служащего и т. д. Ценность таких ролевых игр, с точки зрения психоаналитика, заключается в том, что ребенок выражает себя в них самым прямым образом и, следовательно, в большем объеме выдаваемых в их процессе вербальных ассоциаций. А, как уже было сказано в главе 1, одним из необходимых условий успешного завершения терапии является то, что ребенок, каким бы маленьким он ни был, должен научиться использовать речь в психоаналитических сеансах в той мере, в какой он ею на данный момент владеет.

Как мне кажется, ни одним описанием невозможно дать представление обо всем многоцветии, живости и многообразии, которыми наполнены часы, проведенные за анализом детской игры. Я надеюсь, однако, что мне удалось дать читателю некое представление о точности и достоверности результатов, которых было возможно достичь этими средствами.

Глава 3. Невроз навязчивых состояний у шестилетней девочки⁵⁶

В предыдущей главе я описала базовые принципы методики детского психоанализа. В настоящей же главе собираюсь сравнить эту методику с той, что применяется в работе с детьми, вступившими в латентную фазу; при этом для иллюстрации будут описаны конкретные случаи, которые также предоставят мне возможность обсудить некоторые теоретические аспекты относительно основных принципов, а также описать методы, используемые в психоанализе неврозов навязчивых состояний у детей, – методику, которую мне пришлось разработать в процессе терапии в нетипично сложных и интересных случаях.

У шестилетней Эрны был ряд серьезных симптомов. Она страдала бессонницей, которая была отчасти вызвана ее тревожностью (в особенности ее страхами перед грабителями и разбойниками), отчасти – следствием нескольких видов повторяющихся навязчивых действий. Например, она, лежа на животе, билась головой о подушку или раскачивалась, сидя или лежа не спине; навязчиво сосала большой палец или навязчиво мастурбировала. Все такие навязчивые действия, затруднявшие ее отход ко сну, имели место также и в дневное время. Из этого ряда особо выделяется мастурбация, которой она занималась даже в присутствии чужих людей – например, почти всегда находясь в детском саду. Она страдала от сильной депрессии, которую описывала словами: «Что-то в жизни мне не нравится». Она была излишне эмоциональна и нежна со своей матерью, но время от времени вдруг начинала относиться к ней весьма враждебно. Она полностью доминировала над матерью, фактически лишив ее свободы передвижения, и изводила ее своими любовью и ненавистью. Ее мать мне говорила: «Она полностью съедает меня». Ребенка можно было также описать достаточно точно словом «необучаемый». Навязчивая задумчивость и необычайно недетская натура отражались в страдальческом виде, который доминировал на лице этой маленькой девочки. Помимо всего, она оставляла странное впечатление о некотором преждевременно начавшемся у нее сексуальном развитии. Очевидным симптомом, первым делом бросавшимся в глаза в самом начале психоанализа Эрны, была ее жесточайшая заторможенность при обучении. Она пошла в школу через несколько месяцев после того, как начался ее психоанализ, и очень скоро стало ясно, что она оказалась неспособна и к учебе, и к тому, чтобы поладить с одноклассниками. Но тот факт, что она сама чувствовала себя больной – в самом начале моей терапии она попросила мне помочь ей, – сослужил огромную службу и облегчил мне ее анализ.

Эрна начала игру с того, что взяла маленькую повозку, стоявшую на столике вместе с другими игрушками, и покатила ее по направлению ко мне. Она заявила, что приехала, чтобы забрать меня. Но вместо этого положила в эту повозку кукольную женщину, а потом – туда же – кукольного человечка. Затем эта пара любила друг друга, целовалась, постоянно ездила туда-сюда. А после другой человечек, сидевший в другой машинке, столкнулся с ними, переехал, убил, а затем поджарил и съел. В другой раз подобное столкновение закончилось по-иному – нападавший был опрокинут, но кукольная женщина помогла ему и утешила. Она развелась со своим первым мужем и вышла замуж за нового. Вот такому третьему лицу в играх Эрны давалось множество различных ролей. Например, первый мужчина и его жена были в доме и защищали его от грабителей; разбойник был третьим лицом, проникшим в дом. В результате дом оказался сожженным, муж и жена – разломанными, остался только этот третий. В еще одной игре третий был братом, пришедшим в гости, но, обнимая женщину, он откусил у нее нос. Этот человечек, третье лицо, был самой Эрной. В целой серии похожих друг на друга игр она ясно выразила свое желание вытеснить своего отца с того положения, которое он занимал рядом с ее матерью. С другой стороны, во многих других играх она прямо выказывала свое связанное с эдиповым комплексом желание избавиться от своей матери и завоевать своего отца. Например, она заставляла учителя учить детей играть на скрипке, ударяя его этой скрипкой по голове⁵⁷, или стоять на голове, читая книгу. Затем она делала так, что он отбрасывал книгу или скрипку – в зависимости от конкретной игры – и начинал танцевать со своей игрушечной ученицей. Затем эти двое целовались и обнимались. А вот тут Эрна вдруг ни с того ни с сего спросила меня, разрешила бы я учителю жениться на ученице. В другой раз учитель и учительница – то есть кукольные мужчина и женщина – учат детей хорошим манерам, как кланяться, делать реверансы и т. п. Поначалу дети ведут себя послушно и вежливо (точно так же, как сама Эрна старалась всегда быть хорошей девочкой и вести себя тоже хорошо), а потом внезапно нападают на учителя и учительницу, растаптывают, убивают и зажаривают их. Они превратились в дьяволов, злорадствующих при виде мук, претерпеваемых своими жертвами. Но потом учитель и учительница оказывались на небесах, а бывшие дьяволы оборачивались ангелами, которые, по словам Эрны, ничего не знали о том, что когда-то они были дьяволами – в самом деле «они никогда не были дьяволами». Бог-отец, бывший учитель, начинал страстно обнимать и целовать женщину, ангелы поклонялись им, и все опять становилось очень хорошо, но только на короткое время, потому что вскоре баланс будет тем или иным способом снова нарушен.

Эрна очень часто в игре брала на себя роль матери. Я должна была быть ребенком, при этом одним из самых больших моих проступков было сосание пальцев. Первым предметом, который мне следовало положить себе в рот, был паровозик. Она уже и до этого была в восторге от его позолоченных фонарей, говоря: «Они такие красивые, красные, горящие», а сейчас засунула их себе в рот и принялась сосать. Они для нее изображали грудь ее матери и пенис отца. Эти игры без исключений выливались в приступы гнева, зависти и агрессии, направленные против ее матери, переходившие в раскаяние и попытки помириться с ней. Например, играя со мной в кубики, она делила их между нами так, чтобы ей доставалось больше, чем мне; затем, компенсируя это неравенство, она брала себе меньше, чем давала мне, но при этом у нее все равно, в конце концов, оказывалось их больше. Она просила меня построить что-нибудь из моих кубиков, но только для того, чтобы доказать мне, что построенный ею дом значительно более красив, чем мой, или, вроде как случайно, разрушить мой дом вообще. Иногда она призывала игрушечного человечка сыграть роль арбитра, который должен был вынести вердикт, что ее дом лучше, чем мой. Детали этих игр достаточно ясно показывали, что она в них (в сравнении построенных нами домиков. – Примеч. пер.) давала выход давно возникшему у нее чувству соперничества со своей матерью, которое в дальнейших фазах ее психоанализа находит более прямое выражение.

Помимо описанных игр она также стала вырезать из бумаги различные узоры. Делая это, она сказала мне, что таким образом делает «фарш» и что из бумаги идет кровь, после чего сильно вздрогнула и заявила, что внезапно заболела. Однажды она заговорила о «глазном салате», а в другой раз – о том, что вырезает внутри моего носа «бахрому». Этим она повторяет свое желание откусить мой нос, высказанное в самом начале первого часа моей работы с ней. (И на самом деле она предприняла несколько попыток осуществить это свое желание.) Таким образом она показала, что идентифицирует себя с «третьим лицом», игрушечным человеком, который врывается в дом, поджигает его и откусывает нос у женщины. Из психоанализа Эрны, как и из работы с другими детьми, вытекает, что игра в вырезание из бумаги может означать очень разные вещи. Она дает выход садистическим и каннибалистическим импульсам, но одновременно отражает реактивные тенденции, так как является и креативным действием. Красиво вырезанные узоры, например то, что должно быть скатертью, символизировали гениталии ее родителей или тело ее матери, возрожденные после того, как до этого они в ее воображении были разрушены.

От вырезания из бумаги Эрна перешла к играм с водой. Небольшой кусочек бумаги, плавающий в раковине, был капитаном затонувшего корабля. Ему удалось спастись, так как – по заявлению Эрны – у него было нечто «длинное и золотое», что позволяло ему удерживаться на поверхности воды. Затем она оторвала ему голову и провозгласила: «Он лишился головы; теперь он утонул». Эти игры с водой привели к необходимости глубокого анализа ее садистических фантазий орального, уретрального и анального направлений. Так, например, она играла в прачку и использовала кусочки бумаги, которые означали обкаканное детское постельное белье. Я должна была быть ребенком, который обкакивает свое нижнее белье снова и снова. (Кстати, Эрна явно выразила свои копрофильные и каннибалистические импульсы тем, что жевала кусочки бумаги, которые должны были означать и экскременты, и детей, и обкаканные простыни.) Представляя себя прачкой, Эрна также использовала множество возможностей унизить и наказать ребенка, играя роль суровой матери. Но одновременно идентифицируя себя с ребенком, подвергающимся издевательствам, она в то же время удовлетворяла и свои мазохистские желания. Она часто воображала, что мать заставляет отца наказывать ребенка и шлепать его по попе. Эрна рекомендовала наказывать ребенка таким образом для того, чтобы отучить его от привычки делать в кровать. Однажды вместо отца появляется волшебник. Он бьет ребенка своим посохом по анусу, а затем по голове, после чего из его волшебной палочки выливается желтоватая жидкость. В еще одном случае ребенок – на этот раз совсем маленький – должен принять какой-то порошок, который был чем-то перемешанным «красно-белым». Такое лечение сделало ребенка чистым, он внезапно обрел способность говорить и стал таким же умным, как и его мама⁵⁸. Волшебник символизировал пенис, а удар посохом – коитус. Жидкость и порошок символизировали мочу, экскременты, сперму и кровь, которые, согласно фантазиям Эрны, ее мать вводила внутрь себя при половом акте через свой рот, анус и гениталии.

В другой раз Эрна внезапно превратилась из прачки в торговку рыбой, которая нахваливает свой товар. В процессе этой игры она открыла водопроводный кран (который она называла «кран для взбитых сливок»), после того как обернула его бумагой. Когда эта бумага полностью намокла и упала в раковину, Эрна разорвала ее на части и стала продавать как рыбу. Та компульсивная жадность, с которой Эрна пила из крана во время этой игры и жевала воображаемую рыбу, очень отчетливо указывала на оральную зависть, которую девочка чувствовала во время первичной сцены и вытекавших из нее фантазий. Эта зависть оказала очень глубокое влияние на формирование ее характера и также была центральным моментом ее невроза⁵⁹. Приравнивание рыбы к пенису ее отца, а также фекалий – к детям стало очевидным из ее ассоциаций. У Эрны было выставлено на продажу много видов рыбы, в частности «рыба-кокель», или, как она неожиданно ее назвала, «рыба-какель»⁶⁰. В то время, когда она резала эту рыбу, она вдруг захотела какать, и это еще раз показало, что рыба для нее была равнозначна фекалиям, а резать рыбу соответствовало акту испражнения. Будучи торговкой рыбой, Эрна разными способами старалась обмануть меня – своего покупателя. Она получала от меня много денег, но не давала взамен рыбы. Я ничего не могла сделать, потому что ей помогал полицейский; вместе они «взбивали»⁶¹ деньги, обозначавшие также и рыбу и полученные ею от меня. Этот полицейский символизировал ее отца, с которым она совершала коитус и который был ее союзником против матери. Моя роль в игре заключалась в том, что я должна была смотреть, как она «взбивала» рыбу с полицейским, а потом – тайным образом вернуть эту рыбу. Фактически я должна была изображать, как делаю то, что она сама хотела бы сделать по отношению к своей матери, когда была свидетельницей полового акта между родителями. Эти садистские импульсы и фантазии лежали в основе ее сильного страха, который она испытывала по отношению к матери. Она снова и снова выражала свою острую боязнь «грабительницы», которая хочет «вынуть все ее внутренности».

Анализ всех этих театральных представлений Эрны показал, что они символизировали половой акт между ее родителями⁶². Многочисленные сцены, в которых Эрна представляла свою мать актрисой или танцовщицей, которой восторгаются зрители, указывали на огромное восхищение – смешанное с завистью, – которое она испытывала по отношению к матери. Кроме того, часто при идентификации себя с матерью она изображала королеву, которой все кланяются. Во всех этих представлениях худшая участь доставалась именно ребенку. Все, что Эрна делала в роли своей матери – нежность, которую она испытывала к своему мужу, то, как она одевалась, как позволяла восхищаться собой, – имело одну цель: вызвать в ребенке чувство зависти и ранить его чувства. Так, например, играя королеву, она праздновала свадьбу с королем, а затем ложилась на диван и требовала, чтобы я, в качестве короля, легла рядом. Поскольку я отказывалась это делать, я должна была сидеть на маленьком стуле сбоку от нее и бить по дивану кулаком. Она называла это «взбиванием», и оно означало половой акт. Сразу же после этого она заявила, что из нее выползает ребенок, и разыгрывала весьма реалистичную сцену, корчась от боли и издавая стоны. Ее воображаемый ребенок впоследствии делил спальню со своими родителями и вынужден был быть свидетелем интимных отношений между ними. Если он мешал им, то они его били, а мать постоянно жаловалась на него отцу. Когда она в роли матери укладывала ребенка в кровать, она делала это только для того, чтобы избавиться от него и поскорее вернуться к отцу. Ребенка все время мучили и плохо обращались с ним. Его заставляли есть манную кашу, которая была настолько противна, что его тошнило от нее, в то время как его отец и мать наслаждались прекрасными кушаньями из взбитых сливок или из какого-то особого молока, приготовленного «доктором Взливом», в имени которого соединялись слова «взбивать» и «наливать»⁶³. Эта изысканная еда, которую могли есть только отец и мать, повторялась в бесконечных вариациях, обозначая обмен субстанциями при коитусе. Фантазии Эрны на тему того, что во время соития ее мать принимает в себя пенис и семя ее отца, а он – грудь и молоко ее матери, послужили основой возникновения у нее чувств ненависти и зависти по отношению к обоим родителям.

В одной из следующих игр Эрны «представление давал священник», который открывал водопроводный кран, а его партнерша по представлению – танцовщица – пила из этого крана. Ребенку, которого она называет «золушкой», позволяется только смотреть на это, оставаясь в абсолютной тишине и спокойствии. А последовавший в этот момент взрыв сильного гнева со стороны Эрны показал, какими чувствами ненависти сопровождались ее фантазии и насколько плохо она могла справляться с такими чувствами, из-за которых ее отношение к своей матери оказалось полностью искаженным: Эрна воспринимала все шаги, направленные на ее воспитание, на уход и заботу о ней, все неизбежные отказы (удовлетворить детские желания. – Примеч. пер.) и связанные с этим фрустрации как чисто садистические действия со стороны своей матери, направленные на ее уничтожение и жестокое обращение.

Тем не менее в своей игре в дочки-матери Эрна, выступая в роли матери, проявляла любовь к своему воображаемому ребенку, так как он был для нее только младенцем. Она ухаживала за ним, мыла его, была с ним нежна и даже прощала его, когда тот обделывался. Это происходило потому, что в ее воображении она сама удостаивалась подобного к себе отношения только тогда, когда была еще совсем младенцем. К своему уже несколько подросшему «ребенку» она относится предельно жестоко, воображает, что его разнообразнейшими способами истязают дьяволы, и часто в конце концов убивает его⁶⁴. О том, что ребенок в этой роли, однако, был еще и матерью, превратившейся в ребенка, ясно свидетельствовала следующая фантазия. Эрна играла в то, что она является обделавшимся ребенком, а я – играя роль матери – должна была отругать ее, после чего она становилась издевательски презрительной и из чувства открытого неповиновения обделывалась все больше и больше. Для того чтобы еще больше досадить матери, она изобразила, что ее стошнило от отвратительной пищи, которую я ранее дала ей. Затем мать позвала отца, но он принял сторону ребенка. Затем мать настигла болезнь под названием «Бог поговорил с ней»⁶⁵; после этого ребенок тоже заболевает болезнью «материнское возбуждение»⁶⁶ и умирает от нее, а отец в отместку за это убивает мать. Затем девочка-ребенок воскресает и выходит замуж за отца, который все время хвалит ее, противопоставляя матери. Затем мать тоже воскресает, но, в качестве наказания, взмахом волшебной палочки отца превращается в ребенка; теперь мать, ставшая ребенком, вынуждена терпеть все унижения и дурное обращение с собой – все то, что сам ребенок переносил ранее. В своих многочисленных фантазиях такого рода насчет матери и ребенка Эрна повторяла все то, что она считала своими собственными переживаниями, а с другой стороны, она выражала те садистические желания, то, что она хотела бы делать со своей матерью, если бы роли в паре ребенок – мать поменялись местами.

В психической жизни Эрны доминировали анально-садистские фантазии. На одной из дальнейших стадий ее психоанализа Эрна выказала еще одну фантазию, связанную с ее игрой с водой, в которой фекалии, «запеченные» на одежде, используются в процессе готовки еды. Она снова играла в игру, при которой, сидя в туалете, «ела» то, что таким образом производит, а также в то, что мы обмениваемся этой «едой». Чем дольше продолжались наши аналитические сеансы, тем все более четко и ясно проявлялись ее фантазии о том, что мы постоянно «пачкаем» друг друга мочой и фекалиями. В другой игре она показывала, что ее мать снова и снова обделывалась и что по вине матери все-все в комнате превращается в какашки. За это мать бросают в тюрьму, и она там голодает. А сама Эрна вынуждена заниматься уборкой за матерью, в связи с чем назвала себя фрау «Грязный Парад»⁶⁷, потому что устраивала шествие с грязью. За свою любовь к порядку и опрятности она завоевала восхищение и признание со стороны своего отца, который ставил ее гораздо выше матери и женился на ней. Потом она стряпала для него. Напитки и еда, которые они потом давали друг другу, опять были мочой и фекалиями, но на этот раз «хорошими», «правильными», а не «вредными», как раньше. Я привожу эту фантазию в качестве примера многих других экстравагантных анальных фантазий, которые доминировали в душевной жизни Эрны и были выявлены при анализе.

Воображение Эрны, которая была единственным ребенком в семье, было в очень большой степени занято представлениями о появлении у нее брата или сестры. Ее фантазии в этом контексте заслуживали особого внимания, поскольку, по моим наблюдениям, они также имели более общее значение. Отталкиваясь от них, а также от переживаний других детей, находившихся в похожей ситуации, можно предположить, что ребенок, являющийся единственным (в семье. – Примеч. пер.), в существенно большей степени, чем другие дети, страдает от тревоги, связанной со своими братом и сестрой, появления которых он вечно ждет, и от чувства вины перед ними за свои бессознательные агрессивные по отношению к ним – предположительно живущим в теле его матери – импульсы, потому что не в состоянии выстроить какие-либо позитивные отношения с ними в реальности. Этот момент часто может усложнить социальную адаптацию такого единственного ребенка. В течение долгого времени у Эрны в самых начале и конце наших с ней аналитических сессий случались приступы гнева и тревоги, отчасти вызванные и усиленные тем, что она встречалась с детьми, которые приходили ко мне либо до, либо сразу после нее и символизировали для нее брата или сестру, чье появление она все время ожидала⁶⁸. С другой стороны, несмотря на то что она, как правило, не ладила с другими детьми, иногда она чувствовала большую потребность в их обществе. Ее эпизодически возникавшие желания иметь брата или сестру, как я выяснила, определялись несколькими мотивами. (1) Братья и сестры, которых она желала, означали для нее ее собственного ребенка. Однако это желание очень скоро и серьезно вошло в противоречие с сильным чувством вины, так как оно означало, что она украла ребенка у своей матери. (2) Их существование должно было уверить ее в том, что ее воображаемые нападения на детей, которые – как она представляла себе – были внутри ее матери, не нанесли никакого вреда ни им, ни ее матери, а значит, и все то, что находится внутри ее собственного тела, остается невредимым. (3) Они должны дать ей сексуальное удовлетворение, в котором ей отказывают ее отец и мать. (4) У Эрны была фантазия о том, что она объединится со своими воображаемыми братом и сестрой в одну команду против своих родителей для того, чтобы убить мать и овладеть пенисом отца. Они должны были стать ее союзниками⁶⁹ в борьбе с ее страшными родителями.

Но эти фантазии быстро сменялись у Эрны чувствами ненависти по отношению к ее воображаемым братьям и сестрам, так как они в конечном счете служили только заменой ее отцу и матери, а потом – и жесточайшим чувством вины за все те зловредные действия против родителей, которые она вместе с ними (с воображаемыми братьями и сестрами. – Примеч. пер.) совершала в своих фантазиях. Обычно все это оканчивалось приступами депрессии.

Все подобные фантазии также вносили вклад в то, что Эрна стала неспособна ладить с другими детьми. Она чуралась их, так как идентифицировала со своими воображаемыми братьями и сестрами, а поэтому, с одной стороны, воспринимала их как своих сообщников в нападках на родителей, а с другой – боялась их как своих врагов, коими они становились из-за ее собственной агрессии, направленной на этих ее «братьев и сестер».

Случай с Эрной проливает свет на еще один фактор, который, как мне кажется, имеет большое и общее значение. В первой части я привлекла внимание к специфике отношения ребенка к реальности. Я указала, что неудачи в правильной адаптации к реальности могут быть распознаны в процессе психоанализа через то, как маленькие дети играют, и что этот анализ должен постепенно приводить к установлению даже у самых маленьких детей полного контакта с реальным миром. В случае с Эрной мне не удалось выудить из нее какую-либо детальную информацию о ее реальной жизни даже после того, как я провела с ней достаточно много времени. У меня скопилось достаточно много материала относительно ее экстравагантных садистических импульсов, направленных против ее матери, но при этом я ни разу не услышала от нее ни малейшей (явной) жалобы или критических замечаний относительно ее реальной матери или о том, что она в реальности делала. Хотя Эрна в конце концов признала, что ее фантазии были направлены на ее реальную мать – факт, который она отрицала на первоначальных стадиях моей работы с ней, – и что становилось все яснее видно то, что она копирует свою мать в преувеличенной и неприязненной манере, все равно оставалось очень трудно уловить связь между ее фантазиями и реальностью. Все мои попытки вовлечь в процесс психоанализа информацию о ее реальной жизни оставались безуспешными до тех пор, пока мне не удалось, пусть не в полной мере, проанализировать самые глубокие причины ее стремления отгородиться от реальности. Оказалось, что отношение Эрны к реальности было в значительной степени притворством – в гораздо большей мере, чем это можно было бы предположить по ее поведению. Правда заключалась в том, что она всеми способами пыталась сохранить существование мира своих фантазий и защитить его от реальности⁷⁰. Например, она воображала, что игрушечные повозки с извозчиками находились в ее распоряжении, что они приезжали по ее команде и привозили ей все, чего бы она ни пожелала; что кукольная женщина является ее служанкой и т. п. Часто во время этих фантазий ее охватывали гнев и депрессия. Тогда она отправлялась в туалет и фантазировала вслух во время дефекации. Затем она возвращалась из туалета, падала на диван и начинала остервенело сосать себе палец, мастурбировать и ковырять в носу. Мне удалось выудить из нее содержание тех фантазий, которые сопровождали эти дефекацию, сосание пальцев, мастурбацию и ковыряние в носу. Оказалось, что с помощью таких действий, которые приносили ей удовольствие и удовлетворение, а также связанных с ними фантазий, она пыталась насильно сохранить себя в том мечтательном состоянии, в котором находилась во время игры. Депрессия, гнев и тревога, которые иногда охватывали ее во время игры, проистекали из-за того, что какое-то вторжение реальности прерывало ее фантазии. Она также вспомнила, как сильно ее «выбивало из колеи», если по утрам кто-то слишком близко подходил к ее кровати в то время, как она сосала пальцы или мастурбировала. Это происходило не только из боязни того, что ее «застукают», но и потому, что она стремилась защититься от реальности. Истерическая фантазия, выявленная в ходе ее психоанализа и разросшаяся до фантастических масштабов, служила для того, чтобы «переформатировать» невыносимую реальность в соответствии с ее желаниями. Мне удалось разглядеть одну из причин ее экстраординарно выраженного бегства от реальности, в рамках которого она предавалась необузданным фантазиям, в ее многократно преувеличенном страхе по отношению к своим родителям, особенно к матери. Для того чтобы унять этот страх, Эрна воображала саму себя могущественной и жестокой госпожой своей матери, что в значительной мере усиливал ее садизм.

Фантазии Эрны на тему того, что мать жестоко ее наказывает, стали все четче проявлять свой параноидальный характер. Как я уже говорила, она стала рассматривать любой шаг, направленный на ее обучение и воспитание – вплоть до мельчайших деталей того, во что ее одевают, – как акт наказания со стороны матери. И не только это: вообще, все, что бы ни делала мать: как она вела себя с отцом Эрны, что она делала для собственного развлечения и т. д., – воспринималось Эрной как некое «гонение». Более того, она чувствовала себя так, как будто за ней постоянно следят. Одной из причин ее зацикленности на матери было (внутреннее. – Примеч. пер.) понуждение постоянно присматривать за ней. Анализ показал, что Эрна чувствовала себя ответственной за любую болезнь своей матери и ожидала (в связи с каждой такой болезнью. – Примеч. пер.) соответствующее наказание из-за своих агрессивных фантазий. Жестокая, наказывающая мать и ненавидящий ребенок – роли, между которыми она металась в своих играх и фантазиях, – в деталях показывали чрезмерно жесткое супер-эго в действии. Потребовался очень глубокий анализ, чтобы выявить суть этих фантазий, которые соответствовали тому, что в случаях взрослых параноиков известно как мании. Опыт, накопленный мной с того момента, как я впервые изложила на бумаге историю этой болезни, привел меня к заключению⁷¹, что особый характер тревожности Эрны, ее фантазий и ее отношения к реальному миру – это все является типичным для случаев пациентов с сильными параноидальными влечениями и чертами характера⁷².

А сейчас необходимо обратить внимание на гомосексуальные черты Эрны, которые проявлялись чрезмерно сильно с самого раннего детства. После того как ее ненависть к отцу, проистекавшая из эдипова комплекса, была по большей части проанализирована, эти черты и тенденции, будучи, несомненно, уменьшены, все еще оставались достаточно сильными, и поначалу казалось, что с ними не удастся больше справиться. Только после преодоления серьезного сопротивления на свет божий явились истинный характер и настоящая сила ее фантазий о преследовании и наказаниях, а также их связь с ее гомосексуальностью. Анальные любовные желания теперь гораздо яснее проявлялись в позитивной форме и чередовались с идеями преследования. Эрна снова играла в продавщицу, а на то, что бессознательно она все еще продавала фекалии, среди прочего, указывало ее желание покакать в самом начале игры. Я была ее покупательницей и должна была предпочитать ее остальным продавцам, считая, что именно продаваемый ею товар является особо хорошим. Затем она становилась покупательницей сама и любила меня, таким способом выказывая взаимоотношения «анальной любви» между собой и своей матерью. За этими анальными фантазиями следовали приступы депрессии и ненависти, которую она направляла по большей части на меня, но на самом деле они были нацелены на ее мать. В этой связи у Эрны возникла фантазия о блохе, которая была «вперемешку черно-желтой» и которую она сразу же распознала как кусочек фекалий – опасную и отравленную какашку. Эта блоха, сказала она, вылезла из моего ануса, пробралась в ее задний проход и повредила его⁷³.

В случае с Эрной я смогла утверждать, что – без всякого сомнения – имело место превращение любви к родителю того же самого пола в ненависть (что считается причиной возникновения мании преследования) вместе с отчетливыми проявлениями механизмов проекции. Однако за гомосексуальными наклонностями Эрны, находившимися на еще более глубоком уровне, скрывалось невероятно сильное чувство ненависти к матери, возникшее по причине ранее имевшей место «эдиповой ситуации» и ее орального садизма. Результатом этой ненависти была чрезмерная тревожность, которая, в свою очередь, являлась определяющим фактором для каждой детали, связанной с ее фантазиями о преследовании. Вот теперь мы подходим к новому набору садистических фантазий, накал садизма в которых превосходит все то, что до этого встречалось мне в процессе психоанализа Эрны. Это была наиболее трудная часть работы с ней, так как сопровождалась крайней степенью тревожности у ребенка и требовала максимальной готовности к «сотрудничеству» с ее стороны. Ее оральная зависть в отношении того генитального и орального удовлетворения, которое – как она полагала – испытывали ее родители во время полового акта, оказалась самой глубинной основой ее ненависти. Она давала выход этой ненависти снова и снова – в бесчисленных фантазиях, действия в которых были направлены против ее родителей, находившихся в процессе совокупления. В этих фантазиях она «нападала» на них, особенно на мать, в частности используя свои экскременты; а что было самой глубинной причиной ее страха перед моими фекалиями (та блоха), которые она воспринимала как насильственно заталкиваемые в ее тело, – это фантазии о том, что она сама изнутри разрушает тело своей матери с помощью своих собственных опасных и ядовитых фекалий⁷⁴.

После того как в процессе анализа были выявлены и исследованы эти садистические фантазии и импульсы, бравшие начало в самых ранних стадиях ее развития, зацикленность Эрны на своей матери, носившую гомосексуальный характер, удалось снизить, а ее гетеросексуальные импульсы – усилить. До этого момента главными факторами, определявшими содержание ее фантазий, были ее чувства любви и ненависти по отношению к матери. Отца она рассматривала по большей части как простой инструмент при коитусе; его важность целиком и полностью вытекала из отношений мать – дочь. В воображении Эрны привязанность матери к отцу и, по сути, все ее отношение к нему были главным образом направлены на то, чтобы как-то «ограбить» ее – Эрну, заставить ее ревновать и натравить на отца. Аналогично в тех своих фантазиях, в которых она отрывает отца от матери и выходит за него замуж, основной упор делался именно на ненависти к матери и на желании как-то уязвить ее мать, навредить ей. Если в таких играх Эрна тем или иным способом проявляла нежность к своему мужу, то очень скоро становилось ясно, что эта нежность носит притворный характер, что основная цель проявления таких нежных чувств – навредить своему врагу и перетащить отца на свою сторону. В то же самое время, как она сделала эти важные шаги в нашей психоаналитической работе, она также продвинулась в своих отношениях к отцу и стала испытывать к нему искренние чувства позитивного характера. И вот теперь, когда ситуация перестала полностью определяться чувствами ненависти и страха, на первый план смогли выйти «прямые» эдиповы отношения. Одновременно с этим степень зацикленности Эрны на своей матери уменьшилась, а отношение к ней, которое до сих пор было настолько амбивалентным, несколько улучшилось. Подобные изменения в отношении девочки к своим родителям также базировались на переменах в мире ее фантазий и в инстинктивном поведении. Ее садизм ослаб, а ее фантазии, в которых главенствующая роль отводилась идее преследования, стали значительно менее частыми и интенсивными по накалу. Важные изменения также произошли в ее отношении к действительности, что можно было почувствовать, среди прочего, во все возрастающем проникновении этой действительности в ее фантазии.

В течение данного периода аналитической работы с ней, после выражения своих идей о преследовании в игровом поведении, Эрна нередко говорила с изумлением: «Но мать ведь не может в действительности так поступать? Она ведь на самом деле очень любит меня». Но по мере того, как ее контакт с реальностью становился все более сильным, а ее бессознательная ненависть к матери – все более осознанной, Эрна начала критиковать мать как реального человека даже с большей откровенностью, но их взаимоотношения одновременно улучшились. Это стало возможным именно потому, что бессознательная ненависть становилась все более осознанной. Рука об руку с улучшением ее отношения к матери стали проявляться более искренние материнские нежные чувства по отношению к ее воображаемым детям. Один раз, после того как она особо жестко обошлась с одним из них, она спросила очень глубоко взволнованным голосом: «Следовало ли мне на самом деле так поступать со своим ребенком?» Таким образом, психотерапия, направленная на анализ ее маний и идей преследования, а также ослабление у нее общей тревожности привели не просто к усилению у нее гетеросексуальных импульсов, но и к улучшению отношения к матери и к появлению у нее самой возможности испытывать более сильные собственные материнские чувства. Мне следует тут сказать, что, на мой взгляд, удовлетворительная коррекция этих фундаментальных восприятий, которые позднее будут определять для ребенка вопросы выбора объектов его любви, а также и всю природу его переживаний уже во взрослом возрасте, является одним из критериев успешности работы по психоанализу ребенка.

Невроз проявился на очень ранних стадиях жизни Эрны. Еще до того, как ей исполнился год, она выказывала отчетливые признаки этого невроза вместе с необычной (для такого возраста. – Примеч. пер.) духовной зрелостью, проявлявшейся в поведении. С тех пор эти трудности увеличивались все больше, а в возрасте двух-трех лет ее воспитание стало представлять собой неразрешимую проблему; ее характер стал уже совершенно ненормальным, и она очевидным образом страдала от невроза навязчивых состояний. Тем не менее только когда ей стало примерно четыре года, ненормальность в ее привычках к мастурбации и сосанию пальцев оказалась распознанной. А далее, уже в шесть лет, стало очевидным, что этот невроз принял хроническую форму. Ее фотографии примерно в трехлетнем возрасте демонстрировали то же невротическое задумчиво-несчастное выражение лица, какое было у нее и в шесть лет.

Мне хочется обратить внимание на чрезвычайную серьезность этого случая. Обсессивные симптомы, которые, наряду с другими факторами, почти полностью лишили ребенка нормального сна, депрессия, другие признаки болезненного состояния, ненормальность в развитии ее характера – все это было только бледной тенью той абсолютно ненормальной, необузданной и определяемой разнузданными инстинктами (внутренней. – Примеч. пер.) жизни, которая скрывалась за этими проявлениями. Перспективы развития такого невроза навязчивых состояний, который – как этот – прогрессировал в течение нескольких лет, нельзя описать иными словами, кроме как исключительно мрачные. Можно утверждать, что только своевременное психотерапевтическое лечение и психоанализ могут оказать помощь в такого рода случаях.

А сейчас я перейду к рассмотрению этого случая в больших подробностях. Воспитание в Эрне привычки к чистоте⁷⁵ проходило без затруднений, а нужный результат был достигнут необычайно быстро – к моменту, когда ей исполнился только год. В какой-либо строгости не было необходимости: амбиции не по возрасту развитого ребенка были мощным побудительным мотивом для быстрой адаптации к требуемым стандартам чистоты⁷⁶. Но этот внешний успех сопровождался катастрофическим внутренним надломом. Чудовищные анально-садистические фантазии Эрны показали, до какой степени она осталась зацикленной на этой стадии и какая огромная ненависть и амбивалентность проистекали из всего этого. Одним из факторов такого надлома были органически сильные орально-анальные садистические тенденции; но важнейшую роль сыграл и другой фактор, на который обратил внимание еще Фрейд⁷⁷ как на одну из причин предрасположенности к неврозам навязчивых состояний, а именно слишком быстрое развитие эго, обгоняющее развитие либидо. Помимо этого, психоанализ выявил, что еще один важнейший момент в развитии Эрны казался успешным только на первый взгляд. Она так никогда и не смогла преодолеть свое отлучение от материнской груди оправиться от него. И был еще третий отрицательный фактор, который воспринимался как лишение должного. Когда она была в возрасте где-то между шестью и девятью месяцами, ее мать обратила внимание на очевидные признаки сексуального удовлетворения, выказываемые в ответ на обычные процедуры по уходу за ребенком, особенно по подмыванию гениталий и заднего прохода. Чрезмерную возбудимость при воздействии на зону гениталий было трудно с чем-то спутать. Поэтому мать стала с большей сдержанностью промывать эти части тела, и чем старше становилась Эрна, чем более она приучалась к чистоте, тем проще эту осторожность становилось соблюдать. Но ребенок, стремившийся получать, как и прежде, более «замысловатое и соблазняющее» внимание в этой связи, реагировал на такую сдержанность фрустрацией. Чувство соблазненности, за которым стояло желание быть соблазненной, постоянно повторялось на протяжении всей ее жизни. В каждом взаимодействии (с другими людьми. – Примеч. пер.), например со своей няней, с теми, кто занимался ее воспитанием, а также во время ее психоанализа, она пыталась воспроизвести ситуацию, в которой ее соблазняют, чередуя это с обвинениями в том, что ее соблазняют. При анализе такой специфической ситуации переноса оказалось возможным проследить ее отношение к разным прошлым ситуациям вплоть до самых ранних – до тех, в которых она чувствовала заботу о себе, что была в ее младенчестве.

В этих трех упомянутых моментах конституциональные факторы невроза Эрны угадываются безошибочно⁷⁸.

И вот теперь оставалось лишь увидеть, каким образом ее переживания, связанные с первичной сценой, сочетаются, «взаимодействуют» с этими органическими факторами, приводя таким образом к развитию у нее невроза навязчивых состояний в его полной красе. В возрасте двух с половиной, а потом и трех с половиной лет⁷⁹ во время летних отпусков ее родители делили с ней одну спальню. Тогда у нее появилась возможность наблюдать за коитусом родителей. Последствия этого оказались заметны и очевидны в результате как психоанализа, так и наблюдений со стороны. В то лето, когда случились первые такие наблюдения, с ней произошли явные изменения к худшему. Мой анализ показал, что ситуации, когда она оказывалась свидетельницей полового акта, привели к развитию ее невроза в его полную мощь. Вид совокупляющихся родителей в огромной степени интенсифицировал ее чувства фрустрации и зависти по отношению к ним, довели до крайности ее садистические фантазии и импульсы, направленные против сексуального удовлетворения, которое получали родители⁸⁰.

Обсессивные симптомы у Эрны можно объяснить следующим образом. Навязчивый характер привычки сосать пальцы был вызван фантазиями, в которых преобладали сосание, кусание и пожирание пениса отца и груди матери. Пенис олицетворял всего отца, а грудь – всю мать⁸¹. В процессе анализа также обнаружились тяжелые депрессивные признаки в клинической картине, которые я тут только кратко упомяну⁸². Я дала несколько примеров бессознательной ассоциации головы с пенисом, поскольку это было верно в случае с Эрной. Движения, когда она билась головой в подушку, были призваны сымитировать движения отца во время коитуса. Она сказала мне, что по ночам могла обуздать свой страх перед разбойниками и грабителями, только ударяясь головой. Таким образом она освобождалась от этого страха, идентифицируя себя с его объектом.

Природа ее навязчивой мастурбации была очень сложна. Она различала ее формы: сжатие ног, которое она называла «порядком действий»; движения качания, называемые «ваянием»; оттягивание клитора, которое называлось «игрой в сервант», в процессе которой ей «хотелось что-то вытягивать очень долго». Кроме того, она давила на свою вагину углом простыни, которую протягивала между ног. Эти разнообразные формы мастурбации можно было идентифицировать по-разному, в соответствии с каждой отдельной фантазией, сопровождавшей их, в которой она могла играть активную роль, соответствующую ее отцу, или пассивную – соответствующую матери, или обе эти роли сразу. Эти мастурбационные фантазии Эрны, носившие сильный садо-мазохистический характер, выказывали свою явную связь с первичной сценой и фантазиями, непосредственно происходившими из этой сцены. Ее садизм был направлен против своих совокупляющихся родителей, а в качестве реакции на него возникли фантазии соответствующего мазохистского характера.

В течение всех наших аналитических сессий Эрна занималась мастурбацией всеми этими различными способами. В то же время вследствие хорошо устоявшегося переноса оказалось возможным побудить ее описать свои фантазии на эту тему. Таким образом мне удалось обнаружить причины ее навязчивой мастурбации, а через это – освободить ее от этой привычки. Движения раскачивания, начавшиеся проявляться в течение второй половины первого года ее жизни, проистекали из ее желания, чтобы «ее возбуждали», и брали начало в упомянутых процедурах ухода за новорожденным. В нашей с ней аналитической работе был период, в течение которого она выражала в своих играх соитие родителей самыми разными способами, после чего давала выход своему гневу, вызванному фрустрацией, связанной с этими актами. В таких сценках она никогда не забывала создавать ситуации, в которых покачивалась в полулежачей или сидячей позе, «выставлялась на показ» и, в конце концов, даже обращалась ко мне с открытыми просьбами коснуться ее гениталий или иногда почувствовать их запах. Однажды, будучи уже в возрасте шести лет, Эрна поразила свою мать просьбой, чтобы та после принятия дочерью ванны подняла ей одну ногу вверх, коснулась или погладила ее снизу; одновременно с этим Эрна принимала позу маленького ребенка в тот момент, когда ему присыпают гениталии, – позу, которую она сама не принимала уже несколько лет. Прояснение природы этих ее движений раскачивания привело к полному исчезновению данного симптома.

Одним из самых стойких симптомов у Эрны была заметная подавленность способности к обучению. Она было настолько серьезной, что, несмотря на приложение всех своих усилий, девочке потребовалось два года, чтобы освоить то, чему обычно дети обучаются в течение нескольких месяцев. На решение этой проблемы было направлено больше усилий во второй половине моей аналитической работы с ней, но даже когда я закончила ее лечение, данная трудность не была преодолена полностью, а только уменьшена в масштабах.

Я уже подробно обсуждала благоприятные изменения, произошедшие в результате нашей аналитической работы в отношении Эрны к обоим родителям, а значит, и в состоянии ее либидо в целом, и далее указывала, что только благодаря этой работе она смогла сделать первые шаги в направлении своей социальной адаптации. Ее обсессивные симптомы (навязчивые мастурбации, сосание пальцев, раскачивание и т. д.), бывшие настолько сильными, что их можно было рассматривать как частично ответственные за бессонницу у ребенка, были купированы. Одновременно с их устранением и при значительном снижении тревожности сон стал нормальным. Приступы депрессии тоже прекратились⁸³.

Несмотря на эти благоприятные результаты, я не рассматривала свою работу в какой-либо мере законченной к моменту, как ее пришлось прекратить по внешним обстоятельствам после 575 часов занятий, растянувшихся на два с четвертью года. Чрезвычайная сложность этого случая, которая проявлялась не только в симптомах заболевания, но также в искажениях в развитии характера и в формировании совершенно ненормальной личности ребенка, потребовала бы значительной дополнительной аналитической работы для исправления всех еще сохранившихся трудностей. То, что она оставалась во все еще недостаточно стабильном состоянии, вытекало из того факта, что в какой-либо стрессовой ситуации у нее проявлялась тенденция к рецидиву некоторых из ее прежних трудностей, хотя эти рецидивы носили значительно менее тяжелый характер, чем ее первоначальные проблемы. В этих условиях всегда оставалась возможность того, что обстоятельства, требующие серьезного напряжения сил, или даже момент наступления половой зрелости могли бы привести к возобновлению болезни или другим трудностям.

Все это поднимает принципиально важный вопрос о том, когда психоаналитическую работу с ребенком можно считать (успешно. – Примеч. пер.) законченной. В случае детей в латентном возрасте я не могу рассматривать даже очень хорошие результаты, которые могли бы полностью удовлетворить окружающих их людей, в качестве достаточного доказательства завершенности аналитической работы. Я пришла к заключению: факт того, что психоанализ привел к достаточно благоприятному развитию в латентный период – как бы он (факт) ни был важен сам по себе, не является гарантией того, что дальнейшее развитие пациента будет полностью успешным⁸⁴. Переход к периоду половой зрелости, как и дальнейший – к взрослой жизни, кажется мне тестом того, оказалась ли аналитическая работа с ребенком проведенной в достаточной мере, доведена ли она была до нужной точки. Я еще рассмотрю этот вопрос в главе 7, а здесь я хочу сообщить лишь как опытный факт, что работа по психоанализу ребенка в значительной степени обеспечивает поддержку будущей стабильности (его личности. – Примеч. пер.), так как он становится способен развеять свои страхи, таящиеся в самых глубоких слоях (психики. – Примеч. пер.). Именно в этом, в характере детских бессознательных фантазий, и даже более того, в изменениях, происшедших под влиянием психоанализа, следует искать критерий, который должен помочь нам рассудить, зашла ли аналитическая работа достаточно далеко (чтобы считаться успешно завершенной. – Примеч. пер.).

Возвращаясь к случаю с Эрной, нужно вспомнить: я уже однажды говорила, что на момент прекращения работы с ней ее фантазии, связанные с манией преследования, были существенно ослаблены как в частоте их возникновения, так и в их интенсивности. Тем не менее, по моему мнению, ее садизм и тревожность могли и даже должны были быть уменьшены еще в большей степени для того, чтобы предотвратить ситуацию, когда вероятная болезнь опять возьмет верх над ней в пубертатный период или когда она станет уже совсем взрослой. Но так как продолжение работы в то время оказалось невозможным, оно было отложено до лучших времен.

Теперь я перейду к обсуждению некоторых вопросов общего характера в свете истории Эрны, так как они появились отчасти как результат ее психоанализа. Я обнаружила, что то большое внимание вопросам сексуальности, которое было уделено в процессе работы с ней, и та свобода, которая была ей предоставлена в ее играх и в выражении фантазий⁸⁵, привели не к росту, а, наоборот, к существенному уменьшению уровня ее сексуального возбуждения и зацикленности на сексуальности. Эрна была ребенком, чье необычайно раннее сексуальное развитие было очевидно всем. Ее выделяли не только типы занимавших ее сознание фантазий, но и ее поведение, движения, которые соответствовали движениям очень чувствительной девушки в период полового созревания. Особенно отчетливо это выражалось в ее провокативном поведении по отношению к мужчинам и мальчикам. Ее поведение в этом отношении также серьезно изменилось к лучшему в результате психоанализа, а когда эта работа оказалась прекращенной, она стала в большой степени демонстрировать свою именно детскую натуру. Более того, анализ ее мастурбационных фантазий положил конец ее застреванию на мастурбации⁸⁶.

Мне хочется выделить еще один аналитический принцип: абсолютно необходимо «вытаскивать» как можно дальше на уровень осознанности все сомнения и критицизм по отношению к родителям, и в особенности к их сексуальной жизни, которые ребенок скрывает в своем бессознательном. Его отношение к окружающим от этого только улучшится, так как, будучи осознанными, его – до того неосознанные – обиды, отрицательные восприятия и т. п. будут сознательно сопоставляться с реальностью, а поэтому – терять свою вирулентность. Одновременно у ребенка улучшается его отношение к реальности. Повторяю снова и снова, способность ребенка осознанно критически относиться к своим родителям, как мы видели в случае Эрны, является результатом становящегося более адекватным его отношения к реальному миру⁸⁷.

Теперь я перехожу к методическому вопросу. Как я уже неоднократно говорила, у Эрны частенько происходили приступы ярости и злости во время наших аналитических сессий. Вспышки гнева и садистические импульсы нередко весьма недвусмысленно направлялись на меня. Хорошо установленным фактом является то, что психоанализ высвобождает сильные эмоции у обсессивных невротиков, а у детей эти эмоции выливаются в более прямые и неконтролируемые формы, чем у взрослых. С самого начала я твердо дала Эрне понять, что она не должна физически нападать на меня. Но ей предоставлялась полная свобода выражения своих эмоций любыми другими способами, поэтому она часто ломала или резала свои игрушки, с силой бросала на пол маленькие стульчики, швырялась подушками, топала ногами по дивану, проливала воду, пачкала бумагу, игрушки и раковину умывальника⁸⁸, ругалась и т. п. – и все это происходило без каких-либо препятствований с моей стороны. Но при этом я анализировала ее гнев, обсуждала его с ней, что всегда приводило к его ослаблению, а иногда – к полному исчезновению. Таким образом, имеются три методических фактора, которые следует рассматривать при работе со вспышками эмоций у детей в процессе их психоанализа: (1) ребенок должен частично сохранять контроль над своими эмоциями, но только в той степени, в которой это действительно необходимо; (2) он должен иметь возможность дать выход своим эмоциям различными вышеупомянутыми деструктивными способами, и (3) накал этих вспышек должен быть уменьшен, или они вообще должны быть сводимы к нулю непрерывно проводимыми интерпретациями и попытками отследить корни текущей ситуации.

Степени использования каждого из этих методов, конечно, сильно различаются от случая к случаю. Например, с Эрной я поначалу разработала следующий план. В течение некоторого времени ее охватывали приступы гнева каждый раз, когда я говорила, что наша сессия окончена, и тогда я стала намеренно распахивать обе створки двери в свою комнату – как бы проверяя ее реакцию и зная, что для нее будет крайне неприятно, если тот, кто пришел, чтобы забрать ее, увидит хоть какую-то часть этих ее вспышек. В этот период моей работы с ней я замечала, что мой кабинет выглядит как поле боя после того, как Эрна уходила. На дальнейших стадиях терапии она перед уходом довольствовалась только поспешным разбрасыванием подушек, а еще позднее стала покидать кабинет в абсолютно спокойном состоянии. А вот еще один пример, на этот раз из работы с Петером (которому было три года и девять месяцев), тоже в течение некоторого времени подверженным сильным вспышкам ярости. На поздних стадиях его психоанализа он как-то совершенно спонтанно сказал, указывая на какую-то игрушку: «Я очень легко могу просто представить себе, что сломал это»⁸⁹.

Важно понимать, что требования со стороны психоаналитика к ребенку частично контролировать свои аффекты должны рассматриваться не как педагогическая мера, а как неизбежное и рационально обоснованное воздействие. Эти требования, основанные на соображениях разумной необходимости, могут быть поняты ребенком даже тогда, когда он неспособен их полностью выполнить. Аналогично бывают случаи, когда я не полностью выполняю те действия в игре, которые ребенок мне предназначает, обосновывая это тем, что это вызвало бы у меня чувство неловкости и было бы слишком мне неприятно. Тем не менее в таких случаях я следую за мыслями ребенка и захожу в этом настолько далеко, насколько это представляется мне возможным. Также очень важно, чтобы аналитик реагировал на эмоциональные взрывы ребенка минимальными эмоциями со своей стороны.

Теперь я предлагаю использовать данные, полученные из рассмотрения данного случая, для иллюстрации тех теоретических взглядов, которые у меня с тех пор сформировались⁹⁰ и которые будут изложены во второй части этой книги. Позолоченные фары игрушечного паровозика, которые, как думала Эрна, «были такими красивыми, красными и светящимися» и которые она любила сосать, символизировали пенис отца (сравните также с «чем-то длинным и золотым», что держал капитан над водой), а также приравнивались к груди ее матери. То, что она свою «сосательную привычку» воспринимала с глубоким чувством вины, было видно из следующего факта: когда мне в игре отводилась роль ребенка, она провозглашала, что «сосание» было моим самым большим проступком. Это чувство вины можно было объяснить тем, что сосание было тесно связано с откусыванием и пожиранием как материнской груди, так и отцовского пениса. Я в данном случае ссылаюсь на свой же тезис о том, что именно процесс отнятия от материнской груди вместе с детским желанием принять пенис отца, завистью и ненавистью, направленными на мать, и дает основной толчок развития конфликта, связанного с эдиповым комплексом. Такая зависть основана на самых ранних сексуальных представлениях ребенка о том, что в процессе соития с отцом мать захватывает и удерживает в себе его пенис⁹¹.

Было доказано, что зависть такого рода играла центральную роль в неврозе у Эрны. Те нападки, которые она совершала в самом начале нашей с ней аналитической работы, будучи «третьим человеком» в доме, предназначаемом только для мужчины и женщины, оказались отражением ее агрессивных эмоций по отношению к телу матери и пенису отца, при этом предположительно находившемуся внутри него. Эти импульсы, стимулируемые оральной завистью маленькой девочки, находили выход в ее играх, в которых она топила корабль (свою мать) и отрывала от капитана (своего отца) «длинную, золотую вещицу» и голову, которые держали его на воде, то есть символически кастрировала его во время его соития с матерью. Детали ее агрессивных фантазий показывают, до каких высот садистской изобретательности дошла эта агрессия, направленная на тело ее матери. Она, например, превращала свои экскременты в опасные и взрывчатые вещества для того, чтобы разрушить его изнутри. Такой позыв также выражался в сжигании дома и «взрывании» находящихся в нем людей. Нарезание бумаги (делание «мясного фарша» и «глазного салата») символизировало полное уничтожение родителей в процессе их соития. Желание Эрны откусить мой нос и сделать «бахрому» внутри него было одновременно и агрессией против пениса своего отца, который рассматривался как уже инкорпорированный в меня – как это доказывалось материалами из других случаев⁹².

На то, что в своих фантазиях Эрна посягает на тело своей матери, стремясь захватить и уничтожить все то, что находится внутри него (то есть фекалии или детей), указывают различные типы «рыб», вокруг которых развернулась отчаянная борьба, где были задействованы все ресурсы, между «торговкой рыбой» (ее матерью) и мной – как ребенком (то есть ею самой). Далее она воображала, как мы видели, что я после того, как должна была наблюдать за «взбиванием» ею и полицейским денег или рыбы, попыталась вернуть себе эту рыбу во что бы то ни стало. Вид совокупляющихся родителей вызвал страстное желание украсть пенис отца вместе со всем тем, что могло бы находиться внутри тела матери. Реакция Эрны, направленная против этого намерения ограбить и полностью уничтожить тело матери, выражалась в появлявшемся у нее после схватки с «торговкой рыбой» страхе того, что грабительница вытащит все внутренности ее самой. Я считаю, что суть этой тревоги относится у девочек к самой ранней опасной ситуации (в какой они оказывались. – Примеч. пер.), которая, согласно моему опыту, соответствует страху кастрации у мальчиков⁹³. Тут можно упомянуть о связи между этими ранними тревожными состояниями Эрны и ее крайним торможением в отношении обучаемости – связи, с которой я сталкивалась и далее в других случаях психоанализа⁹⁴. Я уже указывала, что на это торможение у Эрны смог оказать влияние только анализ самых глубоких уровней ее садизма и самых ранних фаз ее эдипова комплекса. Ее необычайный интенсивный садизм, соединенный с не менее сильным стремлением к знаниям, привел – как к защитной мере против него самого – к эффекту полного торможения в целом ряде видов деятельности, которые основывались на ее стремлении к знаниям. Арифметика и письмо символизировали садистические посягательства на тело матери и на пенис отца⁹⁵. В своем бессознательном эти предметы приравнивались к разрыванию, разрезанию или сжиганию тела матери – вместе с находившимися внутри него детьми, а также к кастрации отца. Чтение также – вследствие символического уравнивания тела ее матери с книгами – означало грубое и насильственное удаление содержимого, детей и т. п. из ее тела⁹⁶.

Наконец, я воспользуюсь этим случаем, чтобы подчеркнуть еще один момент, которому в результате дальнейшей работы я бы также придала общее значение. Характер фантазий Эрны и ее отношение к реальности являются типичными, как показывает мой опыт, в тех случаях, когда параноидальные черты очень сильно выражены. Более того, основные глубинные причины развития ее параноидальных черт характера и связанных с ними гомосексуальных наклонностей, как я обнаружила в ее случае, оказались общими основными факторами в генезисе ее паранойи. Во второй части этой книги (глава 9) данный вопрос получит свое дальнейшее развитие и обсуждение. Здесь я только кратко укажу, что столкнулась с сильными параноидальными чертами в целом ряде своих аналитических работ с детьми и что на основе этого пришла к убеждению, что обнаружение и лечение психотических черт в самом раннем возрасте является важной и многообещающей задачей детского психоанализа.