Kitobni o'qish: «Яков Богомолов»
Действующие лица
Яков Сергеич Богомолов.
Ольга Борисовна, его жена.
Никон Букеев, землевладелец, похож на актёра, бритый, ленивый.
Нина Аркадьевна, вдова инженера.
Онкль Жан.1
Борис Ладыгин, молодой человек со средствами.
Верочка Трефилова, родственница Букеева.
Дуняша, горничная.
Стукачёв, лакей.
I действие
Хутор Букеева. Большая комната – часть задней стены её вся из стёкол, выходит на террасу, тоже застеклённую. В правой стене две двери в комнаты Якова и Ольги, в левой – комнаты Букеева. В правом углу – фонарь, он, обрезав террасу, выходит в сад. В нём стоят широкие тахты, низенькие столики для кофе и табака, – небрежная претензия на восточный стиль. На стенах большой комнаты много картин, этюдов, разные полочки, на них статуэтки, вазы, фарфор и тут [же] образцы различных горных пород. Всего много, но всё размещено безвкусно, неумело. Мебель разнообразна, немало дачной, плетёной. Комната служит столовой, – посреди неё большой овальный стол. В левом углу письменный стол.
Утро, только что взошло солнце. Сквозь стёкла террасы видны рыжие холмы на горизонте, тополя и кипарисы в саду. На террасе сидит в плетёном кресле Верочка Трефилова, закутана в серую шаль. Она встаёт, смотрит сквозь стёкла, приложив к ним лицо и ладони, уходит влево по террасе. Затем в двери террасы является Богомолов, отпирает дверь, торкается в дверь столовой. Он одет элегантно, легко и красиво движется, у него остренькая бородка, большие глаза задумчивы и насмешливы. Разговаривая, он всегда смотрит прямо в лицо собеседника. Но на всём, что он делает, есть налёт какого-то комизма или чего-то детского. Из правой двери выходит Верочка, отпирает дверь.
Богомолов. Спасибо. Уже встали или ещё не ложились?
Верочка. Не ложилась.
Богомолов. Бессонница? (Снимая перчатки.)
Верочка. Жалко было спать в такую ночь. А Ольга Борисовна осталась в городе?
Богомолов. Да, она с Букеевым и компанией.
Верочка. А вы – верхом, один?
Богомолов. Один.
Верочка. Я видела вас в степи.
Богомолов. Да?
Верочка. Я всю ночь сидела на террасе.
Богомолов. Не холодно? После полуночи дул ветер. А что – нельзя сварить кофе?
Верочка. Я сейчас сварю. (Быстро уходит.)
Богомолов. Позвольте, зачем же вы? Вероятно, Дуняша уже встала?
Верочка (невидимая). Ничего.
Богомолов (смотрит вслед ей, насвистывая, озабоченно думает вслух). Очень милая девушка… Утром очень хорошо встретить такую… сама – точно утро. (Ходит, разглядывая картины, напевает.)
Стукачёв (входит, кланяясь). Доброе утро.
Богомолов. Стукачёв? Что вы?
Стукачёв. Намерен комнаты убирать.
Богомолов. Намерение, вполне достойное своей цели. Желаю успеха. Вы – женаты?
Стукачёв. Не имею счастья, но вскорости хочу.
Богомолов. Все, не имеющие счастья, жаждут такового. Я вам мешаю?
Стукачёв. Помилуйте.
Богомолов. Милую. (Уходит на террасу.) Вы стихов не пишете?
Стукачёв (ухмыляясь). Зачем же-с?
Богомолов. Ясно, что не пишете, – те, которые пишут, не спрашивают – зачем.
Стукачёв. У нас повар был – он писал. Смеялись над ним.
Богомолов. Смеялись?
Стукачёв. Весьма. Даже до свирепости доводили его. А Никон Васильич однажды ударили его по затылку палкой…
Верочка (вносит кофе). Вы слышите – едут!
Богомолов. Благодарю вас, милый человек… Но – глаза у вас покраснели от бессонной ночи и лицо бледное…
Верочка. Умоюсь – пройдёт. (Уходит поспешно, по пути заг[лядывая] в зеркало.)
Стукачёв (осторожно). Они плакали, вот отчего глаза у них… Я иду через кухню, а они стоят у окна и – плачут.
Богомолов. Девушки часто плачут беспричинно.
Стукачёв. Скука, главная вещь. Пойду встречу…
Богомолов (помешивая кофе, напевает).
Сегодня и завтра…
(На террасу шумно входят Ольга, Нина, Букеев, Ладыгин, дядя Жан.)
Ладыгин (Нине). Мы, спортсмены, на всё смотрим с чисто физической точки зрения…
Букеев. Седьмой час, а уже начинается жара.
Ольга. Это вы воображаете.
Букеев. Не люблю юг…
Нина. А кого вы любите?
Дядя Жан. Не скажет. Но я знаю кого.
Букеев. Ты всё знаешь, кроме того, что должен знать.
Дядя Жан. Не сердись, Юпитер.
Ольга (мужу). Давно дома?
Богомолов. Несколько приятных минут.
Ольга. Что ты делал?
Богомолов. Здесь? Беседовал со Стукачёвым – решительно умный человек. А теперь пью кофе. Хочешь?
Ольга. Молока. Никон Васильевич, скажите, чтоб дали холодного молока.
(Букеев уходит в дверь направо.)
Ладыгин. Холодное молоко – вчерашнее. Выпейте парного.
Ольга. Это противно. Стукачёв, позовите Дуняшу ко мне. (Идёт в свою комнату.)
Нина (Богомолову). Почему вы сбежали от нас, учёный?
Богомолов. Камо бегу от лица твоего?
Нина. Борис Петрович, учёный перешёл со мной на ты!
Ладыгин. Поздравляю вас!
Дядя Жан. Это он по рассеянности, не больше.
Ладыгин (Жану). Вы – купаться? Я тоже…
Нина. Мы утомляем вас своим легкомыслием? да?
Богомолов. Внимание дамы не может утомлять.
Ладыгин. Ого! А если ей – за сорок?
Нина. Бухнул! Идите в море и не мешайте нам. Я страшно люблю беседовать с Яковом Сергеичем, ни за что не поймёшь, шутит он или серьёзно говорит.
Дядя Жан. Вот жизнь, она тоже…
Ладыгин. Идёмте, философия не удаётся вам.
Нина. Знаете, – ваша супруга зверски кокетничает с Букеевым.
Богомолов. Да? Зверски?
Нина. О! Страшно!
Богомолов. Это кому – Букееву страшно?
Ольга (входя). Я очень извиняюсь, но мне лень переодеваться, – ничего? Я напьюсь молока и лягу спать… А ты?
Богомолов. Пойду купаться.
Ольга. Ну, а что ж твоя вода?
Богомолов. Вода будет, найду.
Ольга. Вот – смотрите: он только что убил три года жизни на то, чтоб бороться с сыростью, – осушал болота в Рязанской губернии, а теперь лет пять будет разводить сырость здесь.
Богомолов. Подожди, когда Букеев построит курорт…
Ольга. Мне вовсе не интересно, что и где намерен строить Букеев…
Нина. Однако вы с ним так кокетничаете, что у него даже уши становятся синими.
Ольга. Уши у него – как у пуделя, без хрящей… точно блинчики. Но – кокетничать я люблю.
Нина. Яков Сергеич, это плохо – кокетничать?
Богомолов. Это – хорошо или дурно глядя по тому, насколько умело кокетничает женщина. Если она проявляет своё обаяние в формах изящных, если каждое слово, движение, взгляд даёт мне, мужчине, ощущение таинственной силы её пола – это прекрасно. В такие минуты весь напрягаешься, точно солдат на параде пред любимым вождём, чувствуешь себя готовым на подвиг…
Нина. Господи! Целая лекция…
Ольга. Вы думаете, он действительно может чувствовать что-нибудь подобное? О нет, он обо всём интересно говорит, но чувствовать – это не его специальность.
Богомолов. Хорошо она рекомендует меня?
Нина. Не верю! Слова рождаются чувствами. Продолжайте, Яков Сергеич, она может идти спать.
Ольга. Ты что же, водопроводчик, не предлагаешь мне кофе? Сам – пьёт, а…
Богомолов. Но ведь ты хочешь молока.
Ольга. Эгоист…
Букеев (вх[одя]). Прислуга ещё дрыхнет. Я там всех распёк и Анну Васильевну тоже. Хозяин давно на ногах, мало того – ночь не спал…
Нина. В трудах великих…
Букеев. А вы думаете, легко сделать жизнь приятной?
Нина. Ой, как печально сказано.
(Дуняша вносит молоко.)
Богомолов. Никон Васильевич, мне сегодня нужно бы побеседовать с вами…
Букеев. О делах? Успеем, время есть, мы с вами, батенька, много наделаем разного…
Богомолов. Есть один сложный вопрос.
Букеев (махая рукою). Их – сотни, сложных вопросов. Вы лучше с дядей Жаном поговорите – если дело идёт о земле и воде.
Богомолов. Хорошо.
Нина (Букееву). Вы устали?
Букеев. Да. Лет пятнадцать назад тому.
Нина. Что с вами?
Букеев. Да вот – устал…
Нина. Отчего?
Букеев (идя на террасу, всматривается в даль). Не знаю.
Ольга (мужу). О чём мечтаешь?
Богомолов. Так, ни о чём…
Ольга. Почему ты ушёл от нас?..
Богомолов. А меня этот заинтересовал… студент, – удивительный пессимист.
Ольга. Расскажи мне о нём.
Богомолов. А спать когда будешь?
Ольга. Я не хочу спать.
Богомолов (барабаня пальцами). О студенте немного скажешь. Меня заинтересовало его невежество и удивительная самонадеянность.
Ольга. Ты найдёшь здесь воду?
Богомолов. Конечно.
Ольга. Скоро?
Богомолов. Думаю – да!
Ольга. И всё здесь оживёт, да?
Богомолов. Разумеется. В этом цель моих работ.
Ольга. Будут парки, сады…
Богомолов. Бесплодной почвы – нет, и Сахару можно сделать плодородной, если работать упорно, с любовью. Земля – как человек, требует внимания, любви. И чем бескорыстнее любовь, тем богаче дары её. Ты посмотри: когда человек чувствует, что его любят, – как расцветает его душа в свете любви! Влюблённые и любящие всегда талантливы, ярки. Если ты полюбишь даже бездарного человека, и он сумеет почувствовать твою любовь…
Ольга (усмех[аясь]). Не попробовать ли мне полюбить бездарного, а?
Богомолов (гладя её плечо). Ты уже однажды сделала это, полюбив меня.
Ольга (вздохнув). Ох, ты, к сожалению, не бездарен.
Богомолов (смеясь). Как ты сказала это…
Ольга (вздохнув). Ты наивен, как дитя, – но ты даровитый человек.
Богомолов. И это тебя огорчает…
Ольга (серьёзно). Может быть.
Богомолов. Не понимаю…
Ольга. Очень жаль. Послушай, – ты видишь, что этот Букеев относится к тебе снисходительно?
Богомолов. Вижу.
Ольга. Тебя это не шокирует?
Богомолов. Да ко мне почти все так относятся… и ты и даже этот Ладыгин.
Ольга. Он бездарен, не правда ли? (Улыбаясь, смотрит на мужа.)
Богомолов (убежд[ённо]). О да! Чрезмерно!
Верочка (входит). Здравствуйте!
Ольга. Здравствуйте, Верочка. Почему бледная такая?
Верочка. Пришёл машинист с артезианского колодца, просит вас.
Богомолов. Иду. Вероятно, бурильщики отказались работать, – ужасно кормят их! (Вере.) Вы не знаете, где дядя Жан?
Верочка. Пошёл в оранжерею. (Хочет идти.)
Ольга. Почему вы такая усталая, бледная, Верочка?
Верочка. Не знаю.
Ольга. Посидите со мной, мне скучно.
Верочка. На террасе Никон Васильевич с Ниной Аркадьевной.
Ольга (хмурясь). Вам не хочется посидеть со мной?
Верочка. Нет, почему же? (Присела.)
Ольга. У вас такой вид, как будто вы влюбились в Ладыгина.
Верочка (натянуто усмехаясь). Именно в Ладыгина?
Ольга. А в кого же ещё можно влюбиться здесь?
Букеев (идёт с террасы). Ольга Борисовна, как мы проведём сей день, его же сотвори господь? Возрадуемся и возвеселимся снова, да?
Ольга. Откуда вы знаете столько церковных слов?
Букеев. А у меня служил в сторожах расстриженный дьякон, пьяница и лентяй, я очень любил беседовать с ним.
Нина. Около вас всегда удивительно забавные люди.
(Верочка встаёт, уходит. Ольга задумчиво смотрит вслед ей.)
Букеев. Н-ну, где же они?
Нина. А дядя Жан?
Букеев. Да, – он, конечно… (Ольге.) Вы знаете, – он был моим репетитором, готовил меня в политехники. Мне тогда было двадцать два года. О чём вы задумались?
Ольга. Я слушаю.
Букеев. Но мы гораздо усерднее изучали кафешантаны, чем науки. Потом он поехал со мной за границу, и вот уже двадцать четыре года мы надоедаем друг другу. Он тоже лентяй.
Нина. Разве вы – лентяй?
Букеев. Конечно. Я человек ленивый, жирный и лирический.
Нина. Вы клевещете на себя.
Букеев. Я люблю печаль. Но и печаль у меня тоже масляная какая-то, жирная.
Ольга (оглядываясь). Какие у вас неинтересные картины.
Букеев. Я ничего не понимаю в живописи.
Ольга. Зачем же покупаете это?
Букеев. Пристают. Жан говорит: «Богатый человек должен поощрять искусство». Я и поощряю.
Нина. Расскажите ещё что-нибудь про себя.
Букеев. Да я же про себя и говорю. Больше ни о чём не умею.
(Жан на террасе с букетом цветов. Увидев Нину, прячет букет за спиной, исчезает и входит уже без букета.)
Нина. Нет, вы что-нибудь интимное…
Жан. Для интимных бесед природой предназначены вечера и ночи, утром же свободные люди наслаждаются природой, а трудолюбивые трудом. Почему вы сидите здесь, а не на берегу, не в саду? Шли бы на воздух, там земля пахнет пряником, море шёлковое, жаворонки поют «Коль славен».
Нина. А где Ладыгин?
Жан. Лежит голый на песке и дремлет. Выкупался, проделал гимнастику…
Букеев. Он просто живёт.
Нина. Как и следует.
Жан. Совершенно верно.
Ольга. А кто вам мешает просто жить?
Букеев. Не знаю. Вероятно – лень.
Ольга. Мне кажется, вы немножко кокетничаете.
Букеев. В моём возрасте этим не занимаются.
Нина. Уж будто бы!
Жан. А где наш высокоучёный?
Ольга. К нему там кто-то пришёл жаловаться, что рабочих плохо кормят, они не хотят работать.
Букеев (сконфужен). Не может быть. Жан, как же это, а? Второй раз…
Жан. Сию минуту распоряжусь, чтоб им нажарили котлет де-воляй и прочего, соответственно.
Букеев (Ольге). Вы так сказали… вас интересуют рабочие?
Ольга. Нисколько.
Нина. Но вы говорили так сердито.
Ольга. Разве? Извиняюсь. Мне спать хочется. (Встала, идёт к двери в свою комнату, остановилась и проходит в фонарь.)
Нина (тихо). Капризная женщина. И не очень воспитана.
(Букеев молчит, исподлобья наблюдая за Ольгой.)
Нина. Вы замечаете, что Ладыгин волнует её?
Букеев. Это неправда. (Встал.)
Нина. Она пошла смотреть на него…
Букеев. Пойдёмте, погуляем.
Нина. О, с удовольствием.
(Уходят через террасу. Ольга в фонаре2, курит и тихонько напевает. Входят Жан и Богомолов.)
Жан. Дорогой мой, я тоже – идеалист, уверяю вас! Я понимаю всё это: рабочий вопрос, социальная справедливость и прочее… Конечно же, о господи! Мы наделали законов для наших знакомых, а сами обходим законы стороной, – чтобы не задевать их, знаете.
Богомолов. Тем более, уж если вы понимаете это.
Жан. Да – понимаю же! Но – всё-таки необходимо иногда приказывать людям. Или – так, или – до свидания!
Богомолов. Приказывать я не умею, могу только советовать или убеждать.
Жан. Всего убедительнее – страхи. Государство держится страхами, – это факт! Вы рассуждаете как социалист, как человек преждевременный. Жизнь – поверьте мне – очень запутанная штука, кто в этом виноват – неизвестно. В поисках виноватого хватают богатого, но – ведь это только потому, что он виднее.
Богомолов. Забавно вы говорите.
Жан. А, боже мой! Я знаю жизнь, и она меня знает!
Богомолов. И многое у вас очень метко…
Жан. Так вот, дорогой мой, вы не беспокойтесь, – всё устроится, всё будет по-хорошему… Мы, идеалисты, понимаем друг друга с двух слов. Сейчас я распоряжусь насчёт улучшения харчей.
Богомолов. К завтрему я составлю смету.
Жан. Да вы не торопитесь… [(Уходит.)]
(Богомолов, допивая остывший кофе, хмурится, бормочет что-то.)
Ольга. Ты что говоришь?
Богомолов (заг[лядывая] в фонарь). Я думал, здесь никого нет.
Ольга. Твоя привычка разговаривать с самим собой когда-нибудь поставит тебя в неловкое положение.
Богомолов. Ты думаешь? Впрочем – возможно. Ты что не спишь?
Ольга. Мечтаю.
Богомолов. О чём?
Ольга. О тебе.
Богомолов. О? Разве?
Ольга. Удивительный у меня муж, чёрт возьми, думаю я… с восторгом. Я целую ночь где-то кутила и вообще веду себя весёлой вдовой, а он – спокоен. Он так уверен в моей любви… Спасибо ему.
(Богомолов, опер[шись] на угол стола, задумчиво слушает, покручивая бородку.)
Ольга. Он упивался мечтами, она шампанским, и всё шло благополучно, – так начала бы я рассказ, если б умела писать.
Богомолов. Попробуй.
Ольга (вых[одит] из фонаря, подход[ит] к нему, кладёт руку на плечо). А что бы ты сказал, если б я полюбила другого?
Богомолов (серьёзно, вдумчиво). Что бы я сказал? Не знаю. Никогда не думал об этом.
Ольга. Подумай.
Богомолов. Зачем же? Разве…
Ольга. Всё может быть.
Богомолов. Ты шутишь, Оля.
Ольга. Да.
Богомолов. Шутишь, я уверен. Хотя…
Ольга. Что – хотя?
Богомолов. Не умею сказать.
Ольга. Если сказано – хотя, так значит, ты не очень уверен… Не очень! Ну… это хорошо. Спасибо. Поцелуй меня.
Богомолов. За что же спасибо?
Ольга. Пойми. (Уходит, смеясь.)
Богомолов (вслед ей). Желаю тебе хорошенько отдохнуть, а то у тебя, кажется, нервы не в порядке.
Ольга. О, конечно, нервы… (Уходит.)
(Дуняша и Верочка.)
Верочка. Ольга Борисовна легла спать? Вот ей цветы от Никона Васильевича. Подайте, Дуняша.
Богомолов (трёт лоб). Мне нужно о чём-то спросить вас… забыл!
Верочка. Жалею. (Идёт в угол к письменному столу.)
Богомолов (за ней). Да! О чём вы плакали утром?
Верочка. Я? Как вы знаете?
Богомолов. Мне Стукачёв сказал.
Верочка. Не всё ли вам равно?
Богомолов. О, боже мой. Вот не ожидал, что вы так ответите.
Верочка. А чего вы ожидали?
Богомолов. Не знаю. Меня это поразило. Такое прекрасное утро, всё так ярко, празднично, вы такая юная, красивая, так ласково встретили меня, и вдруг является лакей и говорит с улыбкой дурака: «А она плачет!» Ужасно нелепо.
Верочка (ус[мехаясь]). Никто, кроме вас, не заметил бы этой нелепости.
Богомолов. А меня, представьте, целое утро угнетают эти ненужные слёзы.
Верочка (тронута). Какой вы добрый, милый.
Богомолов. Добрый? Нет, не думаю. Просто мне всегда хочется видеть людей спокойными, весело деятельными.
Верочка (села, смотрит на него, облокотись о стол). Да, это я понимаю…
Богомолов. Мне всегда хочется видеть всех счастливыми, а главное – уверенными в себе. Это органическая потребность у меня. О чём же вы плакали?
Верочка. Глупые девичьи слёзы.
Богомолов. Вам полюбить хочется, да?
Верочка (вспыхнув, шутливо). Какой вопрос!
Богомолов. Послушайте – любите! Не ждите с этим, это самое лучшее в жизни, поверьте мне. Только любя, мы живём. Вот – полюбите Ладыгина.
Верочка (почти истер[ически] смеётся). О, господи… вы… удивительный! Вы такой чудак…
Богомолов. Нет, серьёзно! Вы не смущайтесь предрассудками, не думайте о последствиях, последствия любви всегда одни и те же – новый человек! Я говорю не о ребёнке, а о людях, которые любят, ведь это чувство обновляет душу, делает людей иными, лучше, красивее… Вы понимаете…
Верочка (вставая). Уйдите от меня! Оставьте Ладыгина для…
Богомолов (испуган). Почему?
Верочка (быстро уходя на террасу). Извините… я не могу…
Богомолов (недоумевая). Почему?
Ладыгин (входит с террасы). Что это – завтрак ещё не готов? А мне зверски есть хочется. Вы чего такой?
(Богомолов, не отвечая, уходит.)
Ладыгин (ворчит). Невежа…
II действие
Лунная ночь. В саду, под группой деревьев, стол, на нём большая чаша для крюшона, бокалы. Плетёная мебель. В нишах кустарника удобные скамьи. У стола Букеев и Жан. Оба выпивши. Букеев возбуждён, Жан настроен лирически.
Жан. Да-а, Ольга Борисовна – женщина, достойная героических усилий. Ты прекрасно выбрал, Никон!
Букеев. Я – выбрал? Это чёрт выбирает для нас. Если б ты знал, как я хочу её… эх!
Жан. Это, брат, видимо, последняя твоя женщина. Последняя женщина, как сороковой медведь для охотника, – опаснейшее приключение! Держись твёрдо!
Букеев. Это не приключение, а – быть или не быть?
Жан. Я понимаю. Хотя я и скептик, но сердце у меня есть, и я, брат, умею чувствовать и дружбу и любовь.
Букеев. Что же делать с этим дураком?
Жан. Не торопись. Придумаем.
Букеев. Иногда мне убить хочется его.
Жан. Ну-ну, зачем так грубо? Можно найти другой приём. Ты вот что пойми: красивая женщина или распутна или глупа, таков закон природы. Ольга Борисовна не глупа, значит, она должна быть…
Букеев. Заврался ты…
Жан. Друг мой, я – скептик, я не могу иначе. Для скептиков, как известно, нет ничего святого.
(Стукачёв несёт кофе.)
Жан. Давай выпьем кофейку. Стукачёв, притащи-ка ещё финьшампань3 – живо. И земляники. Это, знаешь, специально для дам. (Смеясь.) Мы подольём сюда бутылочку, и – дамам будет весело, а когда дама весела…
Букеев (ухмыляется). Ты – жулик.
Жан. Таковыми же создал господь и всех прочих людей. Я, брат, скептик, я знаю: все мы притворяшки. Один притворяется умным, другой честным и т. д. По натуре своей и тот не честен и этот не умён, но – привыкли играть роль и – ничего! – иногда играют довольно удачно. Да. Добро, честь и прочие марципаны – всё это, брат, – литература и хуже литературы, – это так называемые навязчивые представления.
Букеев. Чёрт знает что ты говоришь, – ерунду какую-то.
Жан. Нисколько… Есть даже книга такая «О навязчивых представлениях», учёный психиатр написал. Ты, брат, прочитай. Это, знаешь, вроде сумасшествия.
Букеев. Не едут.
Жан. Приедут. Неминуемо.
Букеев. Замечал ты в глазах у неё тревожное такое?
Жан. Как же! Я всё замечаю.
Букеев. Тревога и печаль. Я люблю печаль, это самое человеческое настроение.
Жан. Ну, знаешь, быки и собаки тоже иногда очень печально смотрят в небеса…
Букеев. Перестань. Отчего она печальна?
Жан. С таким болваном, как её супруг… Тсс! Он и ещё кто-то.
Букеев. Вера.
Жан. Вера? Гм… Уйдём!
Букеев. Зачем это?
Жан. Иди сюда… Послушаем, что он говорит… Ну, скорее…
Букеев. Глупо…
Жан. Напоить бы его до чёртиков, а? (Скр[ываются] в кустах.)
(Богомолов и Верочка.)
Богомолов. Нигде я не видал таких бездельников, как здесь, и сам никогда не чувствовал себя таким бездельником. Здесь никого нет? Огонь, вино… Сядемте? А где же люди?
Верочка. Ваша жена с Ладыгиным и Ниной Аркадьевной катаются на лодке.
Богомолов. Знаете – я впервые на юге, и мне кажется, что люди здесь, точно ленивые, сытые пчёлы, висят в воздухе, тихо кружатся над каким-то невидимым цветком.
Верочка. Невидимый цветок? Как хорошо сказали вы это!
Богомолов. И сам я тоже повис в воздухе над ним.
Верочка. Но – что же это? Какой цветок?
Богомолов. Может быть – любовь или мечта о чём-то недостижимом.
Верочка. Как странно, что вы романтик.
Богомолов. Почему странно? Все люди романтики. У меня есть приятель, он называет себя реальным политиком и убеждён, что через двадцать пять лет – в России будет нечто вроде земного рая. Это тоже романтизм.
Верочка. Вы так много работаете – целые дни!
Богомолов. Я люблю работать, работа повышает уважение к себе самому, и – знаете: земля должна быть огранена трудом людей, как драгоценный камень. Я думаю, что те, кто говорит о муках творчества, – неправы, надо говорить о радостях творчества.
Верочка. Ольга Борисовна так же думает?
Богомолов. Ольга? (Помолчав.) Она из тех людей, для которых то, что они поняли, становится неинтересным.
Верочка. А – вы…
Богомолов. Что?
Верочка. Нет, я не то хотела спросить.
Богомолов (смеясь). Вы хотели спросить – поняла ли она меня?
Верочка (сму[щённо]). Я не имею права… так не спрашивают…
Богомолов. Почему же? Обо всём можно и должно спрашивать… (Очень сердечно и просто.) Послушайте, – вы к ней относитесь несправедливо, и это потому, что вы немножко увлекаетесь мной. Правда?
(Верочка смущена, молчит.)
Богомолов. Правда?
Верочка. Не знаю… может быть…
Богомолов. Милая девушка, – мной нельзя увлекаться, я совершенно не гожусь для романа – уверяю вас.
Верочка. Не говорите так… грубо…
Богомолов. Это не грубо.
Верочка. Неловко так…
Богомолов. Жена говорит про меня, что я хладнокровный болтун, – это верно, вы знаете? У меня в мозгу неустанно во все стороны двигаются какие-то колёсики. (Показ[ывает] руками.) И так, и так, и эдак. Я люблю думать обо всех людях, о судьбе каждого, мне хочется для всех чего-то хорошего… каждому по желанию его и – больше желания. Вероятно, я мог бы изменить жене, если б это понадобилось для кого-то другого, – если б я почувствовал, что могу дать счастье человеку.
Верочка. Вы сами – счастливы?
Богомолов. Да. (Подумав, решительно кив[ает] головой.) Да. Я очень люблю всё – всю жизнь. И людей, конечно. Люди кажутся мне детями, даже когда у них седые бороды. В сущности, все они удивительно интересны. Неинтерес[ных] людей нет.
Верочка (негромко, грубовато). Вы знаете, что здесь вас считают каким-то блаженным?
Богомолов. Это – везде! Везде. Вы посмотрите, как относятся ко мне рабочие: я, очевидно, кажусь им ребёнком. «Сергеич, говорят они, ты не беспокойся, мы тебя не обидим, – всё будет хорошо!» Они положительно боятся обидеть меня. Это – трогательно.
Верочка. Я знаю людей, которые не боятся этого.
Богомолов. О, конечно, есть и такие. Мы все очень небрежно относимся друг к другу. Мы совершенно не умеем любоваться человеком, а – что на земле значительнее его, прекраснее, что более сложно и загадочно, чем он?
Верочка. Боже мой, боже!
Богомолов. Что с вами?
Верочка. Ничего… Не обращайте внимания. (Вдруг с неожиданной силой, страстно.) Послушайте, вы – я не понимаю вас… Я восхищаюсь вашими словами, но – мне жалко вас до тоски, до отчаяния. Как можете вы – такой ясный, добрый и мягкий, – как вы можете быть слепым? Вы говорите, что человеком надо любоваться, – вы не смеете не видеть, как унижают вас…
Богомолов (усм[ехаясь]). Меня? Кто?
Верочка. Все! Жан – издевается над вами, мой дядя – ах господи! – он же хочет отбить у вас Ольгу Борисовну, – неужели вы не видите этого?
Богомолов. Чудак!
Ольга. Желайте возможного.
Букеев. Всё кажется возможным, а полное счастье недостижимо.
Ольга. Удовлетворитесь неполным.
Букеев. Обидно. Человек жаден.
(Ладыгин нес[ёт] шаль, за ним Жан.)
Жан. Давно пора ужинать.
Ладыгин. Да! Пора. Извольте.
Ольга. Спасибо.
Жан. Но все разбрелись, а Яков Сергеич на ступ[еньках] террасы рассказывает Верочке, Нине Аркадьевне о каких-то чудесах науки, – не рассказ, а мёд и перец! Удивительный муж у вас, Ольга Борисовна! Его даже камни могут слушать.
Ладыгин. Был такой проповедник, который тоже… «Аминь, – ему грянули камни в ответ».
Жан. Это было в хрестоматии.
Ладыгин. Не знаю, может быть. Позвольте, хрестоматия – это сборник стихов, книга?
Жан. То – книга, а то – остров в Тихом океане.
Ладыгин. Никогда не слыхал. Будемте ужинать, а?
Букеев. Жан – зови! (Пред[лагая] Ольге руку.) Позволите?
Ольга. Спасибо.
Ладыгин. «Аминь! – ему грянули камни в ответ». Это очень хорошо сказано. А вообще я не люблю стихов, – ужасно трудно читать их! Запятые не на месте, и слова переставлены нелепо. А вам, Ольга Борисовна, нравятся стихи?
Ольга. Хорошие – да. (Вз[дохнув].) Как хочется музыки послушать!
Букеев. Можно послать в город, там есть старичок один.
Ольга. Нет, не беспокойте старичка. Ваша племянница – не играет?
Букеев. Верочка? Не знаю… Она у меня недавно живёт, ещё года нет…
Ольга. Сирота?
Букеев. Да. Сестра моя умерла, Вера осталась с вотчимом, а он такой авантюрист, гуляка…
Ладыгин. Вот авантюристов я люблю, интересные люди!
Жан. Прошу за стол!
(Идут Нина, Верочка, Богомолов.)
Богомолов. Каждый из нас чувствует себя творцом или рабом некой «истины», и каждый стремится укрепить её в жизни, – вбить свой гвоздь в мозг ближнего. Это глубоко отвратит[ельное] стремление…
Букеев. Ваш супруг неутомим.
Ладыгин. Какая-то думающая машина.
Ольга (оглядываясь на него). Вы очень откровенны.
Букеев. Н-да…
Ладыгин. Виноват! Это я нечаянно сказал…
Ольга. Яков!
Богомолов. Да?
Ольга. Сядь рядом со мной.
Богомолов. Прекрасно!
Жан. Усаживайтесь, синьоры!
III действие
Комната первого действия. Пасмурный вечер. Сквозь стёкла террасы видно, как под ветром качаются тополя. В углу налево Богомолов и Верочка играют в шахматы. За большим столом Ладыгин раскладывает пасьянс. В фонаре на тахте полулежит Ольга с книгой.
Верочка. Так я возьму у вас коня.
Богомолов. А я – так!
Верочка. И так возьму.
Богомолов. Да? Гм… Что же мне делать?
Верочка. Вы сегодня играете очень рассеянно…
Ладыгин. Рассеянность – признак влюбленности.
(Ольга смотрит на него через книгу.)
Верочка. Шах королеве.
Богомолов. Уже? Что такое? Действительно, я играю, как телёнок.
Ладыгин. Сравненьице не лестное, но…
Ольга. О чём вы гадаете?
Ладыгин. Конечно, о том, любит ли она меня.
Ольга. Она – купчиха?
Ладыгин. Почему?
Ольга. Мне так кажется.
Ладыгин. Вы сегодня злая. (Смотрит на часы.)
Ольга. Я не бываю доброй.
Верочка. Вы проиграли. Шах королю… Видите.
Богомолов. Вижу. Странно.
Ладыгин. Ужасно медленно тянется этот день…
Богомолов (встал). Вот надпись для часов:
Мы временем владеть не можем,
Минуты счастья не умножим,
Но если день наполнен горем,
Работой ход часов ускорим.
Верочка. Это чьё?
Богомолов. Моё. Сам сочинил.
Ольга. Когда?
Богомолов. Не помню.
Ольга. Я впервые слышу.
Верочка. Вы пишете стихи?
Богомолов. Писал. И всё почему-то грустные. Потом – стало стыдно – бросил.
Верочка. Чего же стыдно?
Богомолов. Не умею сказать. Так как-то, знаете… взрослый человек, с бородой, гидротехник и вдруг – пишет стихи! Да ещё лирические.
Ладыгин. Да, это – нелепо! Борода и стихи…
Верочка. Очень многие поэты носили бороды…
Ольга (ир[онически]). Да – что вы?
Ладыгин. Вообще борода – нелепость… (Мешает карты.) Когда дяди Жана нет дома – здесь скучно, как в монастыре.
(Верочка, собрав шахматы, уходит на террасу.)
Ольга. Вы очень любезны.
Ладыгин. Я – откровенен. Не умею кривить душой.
Богомолов (Ольге). Он – прав. Здесь скучно. По-моему, источником скуки является владыка здешних мест, – в нём неиссякаемый запас эдакой каменной скуки.
Ольга. Ты сплетничаешь.
Богомолов. Что это за книга?
Ольга (смотрит на титул). Поль Адан.
Богомолов (целует руку её). Пойду, схожу на работы.
Ольга. Скоро вернешься?
Богомолов. Скоро… Утром эти звери опять сломали бур… И кто-то украл ремни. [(Уходит.)]
Ладыгин (оглянулся, не видит Верочку, прошёл в фонарь, садится на тахту, обнимает Ольгу). Пойдём к тебе.
Ольга. Нельзя.
Ладыгин. Почему? Пойдём!
Ольга. Перестаньте! Я не хочу…
Ладыгин, Как ты меня мучаешь, это ужас, ты невероятно капризна. Ну, поцелуй меня крепко…
Ольга. Здесь не место.
Ладыгин. Тогда – пойдём к тебе.
Ольга. Я же сказала…
Ладыгин. Но, чёрт возьми… Вы издеваетесь надо мной, что ли?.. Я не могу так… Если я люблю, то – надо меня любить. Ты так ласкова с мужем, – это неприятно волнует меня.
Ольга. Неужели?
Ладыгин. Конечно! Надо, моя милая, ясно знать, на какую лошадь ставишь, как говорят англичане.
Ольга. Это они в подобных случаях так говорят?
(Верочка идёт с террасы.)
Ольга (усмех[аясь]). Вы – удивительный! Не думала я, что существуют такие упрощённые люди.
Ладыгин (обнимает её). Во всех случаях!
(Верочка, садясь у стола, двиг[ает] стул, открыв[ает] ящик.)
Ладыгин (вскочил на ноги, выглянул и, смущённо улыбаясь, идёт на террасу, говоря). Ах, вы здесь?..
(Ольга встаёт, выходит в комнату, молча смотрит на Веру, та встала и тоже смотрит в лицо Ольге. Немая сцена.)
Ольга. Вы хотите сказать мне что-то?
Верочка. Нет.
Ольга (после паузы). Но, может быть, скажете?
Верочка. Нет. (Идёт к двери налево.)
Ольга. Желаете остаться немым судьёй?
Верочка (горячо). Я ничего не желаю… я никого не хочу осуждать…
Ольга (иронически). Благодарю вас!
Верочка. Но – разве это любовь?
Ольга. Ага, всё-таки вы заговорили…
(Верочка быстро уходит.)
Ольга (постояв несколько секунд, закрывает лицо руками, потом бормочет). Боже мой – что я делаю?.. Боже мой…
Жан [(входит).] Вот мы и приехали! Вы одна здесь, божественная? (Садится.) Устал! Никон зол, точно голодный волк. Ветер. В городе пылища. Что с вами, богиня? А? Вы бледненькая и опрокинутая – что такое?
Ольга. Ничего. Нервы. Пойду, отдохну.
Жан (прот[ягивает] руку). Минуточку, минутку. Позвольте мне ещё раз побеседовать с вами.
Ольга. Бесполезно.
Жан. Милости прошу, а не жертвы! Присядьте.
Ольга. Благодарю вас. (Ходит.)
Жан. Ольга Борисовна! Я – циник!
Ольга. Кажется, вы недавно называли себя романтиком?
Жан. Обмолвился. Нет, я – циник! Я смотрю на вещи просто: вы – красавица и заслуживаете божеских почестей. Вам необходимо вставить себя в раму, достойную вашей красоты. Жить с водолеем…
Ольга. Я прошу вас…
Жан. Нисколько не хочу обижать Якова Сергеича. Но я вижу, что вы ему не нужны, – ему вообще ничего и никого не нужно. Это человек преждевременный, отвлечённейший мечтатель, поэт и тому подобное. Да здравствует! Но – при чём здесь вы? Не понимаю!
Ольга. И что же дальше?
Жан. Дальше – Никон.
Ольга. Вы знаете, как называется ваша профессия?
Жан. Знаю – приживал, паразит.
Ольга. Нет, хуже.
Жан. Знаю – сводник.
Ольга. И – всё-таки?
Жан. И всё-таки! Я циник, но я по-своему люблю Никона и желаю ему счастья. Счастье – это вы. Всё – вам, всё – для вас. Жизнь – ну, жизнь пустяки, но – состояние – это уже не пустяки, а около шести миллионов! Ольга Борисовна, – дело стоит так: лично мне невыгодно, чтоб эта комбинация осуществилась, ибо я знаю, войдя в дом Никона, вы меня – фюить.
Ольга. Извините, но мне кажется, что вы или пьяны, или с ума сходите!
Жан. Да – почему? Речь идёт о деле, и повторяю вам – невыгодном для меня. Но в дружбе я – рыцарь, да-с, рыцарь, не менее того… Ольга Борисовна, пред вами – всё, сзади вас – одни словесные бубенчики и пустота!
Ольга. Не смейте говорить так.
Жан (струхнул). Не буду. Не стану. Фу… Ведь экая вы… женщина! Понять нельзя какая. Но – клянусь! – действительная женщина.
Ольга. Послушайте… это Букеев просил вас говорить со мной?
Жан. Ни-ни! Ничего похожего! Я – сам, за свой страх из чувства рыцарской дружбы, ей-богу! Знаю, что есть риск получить пощёчину, но – иду на вы!
Ольга. Что вы за люди все? Вы, Букеев, Ладыгин? Не понимаю.
Жан. И не надо, не понимайте! Мы сами ни черта не понимаем, ей-богу. Живём вплоть до смерти, а для чего? Необъяснимо. (Серьёзно.) Послушайте, Никон несчастный парень. Он только однажды искренно любил, но возлюбленная оказалась с премией – у неё был туберкулёз, и она умерла в Давосе. Он – хороший парень… А что касается Нины Аркадьевны, то это не более как шутка, знаете, от скуки… Ну, например, один купец московский, говорят, слонёнка у себя в комнате держал. Ах, да что там! Ольга Борисовна, подумайте… Я ухожу, – топают на лестнице… Ольга Борисовна, – прошу вас! Это очень серьёзно!
(Входит с террасы Нина.)
Нина. Какой прот[ивный] ветер! (Огляд[ывает] их.) Вы – ссорились?
Жан. Мы?
Нина. У вас такой взъерошенный вид.
Жан. Это – вдохновение посетило меня. Я расск[азал] Ольге Борисовне историю, дррр-аму, которую видел в синематографе.
(Ольга уходит к себе.)
Нина. В чём дело?
Жан. А что?
Нина. Отчего она такая?
Жан. Мамочка, я ей сейчас наговорил столько, что – знаете – удивительно, как она на ногах, устояла! Разоблачил, так сказать! И о Ладыгине и – вообще! Говорю – лучше вы, сударыня, того – цюрюк, цюрюк! То есть – пожалуйте назад. Авантюристок, говорю…
Нина. Врёте!
Жан. Я? Когда это?
Нина. Всегда! Вы меня надуть хотите, сударь!
Жан. Господи! Я – вас?
Нина. Смотрите, друг мой! Я вашу дипломатию понимаю…
Жан. Ах, как вы несправедливы ко мне!
Нина. Я насквозь вижу вас.
Жан. Гм!
Нина. Да, да! Вы из тех, кто всегда идёт за победителем…
Жан. Таковы все люди…
Нина. Но – ещё неизвестно, кто здесь победит…
(Верочка входит с ключами.)
Жан. Там покупки из города привезены, будьте любезны принять. Никон просит к ужину оленью ногу…
Верочка. Хорошо.
Нина. А где Никон Васильевич?
Верочка. У себя.
Жан (уходя). Какой сегодня нервный день!
Нина. Верочка!
Верочка. Да?
Нина. Присядьте на минуту. Я хочу спросить вас – вы ничего не замечаете?
(Верочка молчит, играя ключами.)
Нина (нак[лонясь] к ней). Не правда ли, эта Ольга Борисовна охотится за Никоном Васильевичем?
Верочка (удивлённо). Нет!
Нина (взволнованно]). Однако – это так. Вы – девушка, человек неопытный, вам непонятны наши женские хитрости.
Верочка. Да… я ничего не понимаю…
Нина. Но вы должны понять, что эта авантюристка угрожает вашим интересам…
Верочка. Мне? Моим интересам?
Нина. Да, конечно! Ведь если она вотрётся в доверие Никона Васильевича, заберёт его в руки… тогда ваше будущее…
Верочка. Какое мне дело до этого?
Нина. Но – как же? Вы девушка, вам нужно выйти замуж, для этого необходимо приданое…
Верочка. Нина Аркадьевна, мне ничего не нужно. Мне нужно уйти отсюда… Вы говорите, кто-то за кем-то охотится. Здесь все охотятся друг за другом, а – жизни нет.
Нина. Вы, конечно, понимаете, что я говорю вполне бескорыстно…
Верочка. Только Яков Сергеич – один он…
Нина. Ах, он глуп.
Верочка. Нет, неправда! Он – слепой, потому что честный.
Нина. Поверьте мне, это – дурак и болтун.
Верочка (возмущённо). Это прекр[асный] человек.
Нина. Вы увлекаетесь им, – да?
Верочка. Да!
Нина. О, боже мой! Но, милая моя, это смешно!
Верочка. Пусть будет смешно…
Букеев (входит). Что – смешно?
(Верочка поспешно уходит.)
Букеев. Что такое? Чего она убежала?
(Жан на террасе прячется за дверь.)
Нина. Я с ней беседовала о Якове Сергеиче.
Букеев. Да. Ну, так что же?
Нина. Мне кажется, она увлекается немножко…
Букеев (кивая на дверь Богомолова). Им?
Нина. Да.
Букеев. Гм… (Задумался.) А – он?
Нина. Что?
Букеев. Он тоже увлекается Верой?
Нина. Вам это интересно?
Букеев. Нет… но…
Нина. Но?
Букеев. Всё-таки – племянница, родственница…
Нина. Это ли интересует вас?
Букеев. А что ж ещё?
Нина. Может быть, нечто другое? Или – некто другой?
Букеев. Ну… кто – другой?
Жан (с террасы, озабоченно). Вы не видели учёного, а?
Букеев. Нет.
Жан. В какую щель земли провалился он?
Нина (подозр[ительно]). Зачем вам его?
Жан. Там пришли с работ.
Нина. Вы где были сейчас?
Жан. Я? Везде! Ника, надо бы, дорогой мой, решить вопрос о плотине для пруда и о барражах в овраг, а? Наш водопроводчик очень беспокоится…