Kitobni o'qish: «Марсель Дюшан и отказ трудиться»

Для обложки использована фотография Фила Станциолы из архива Библиотеки Когресса США:

Акционеры и брокеры напряжённо следят за колебаниями фондового рынка, фиксируемыми на большом табло. Нью-Йорк, 1956

Maurizio Lazzarato

MARCEL DUCHAMP ET LE REFUS DU TRAVAIL

Перевод с французского под редакцией Сергея Дубина

Перевод с французского: Дмитрий Савосин

Редакция перевода: Сергей Дубин

ООО «Издательство Грюндриссе»

e-mail: info@grundrisse.ru

http://www.grundrisse.ru

© Maurizio Lazzarato, 2014

© ООО «Издательство Грюндриссе», издание на русском языке, 2017

Вступление

Маркс говорит, что революции – локомотивы всемирной истории, возможно, он хотел выразиться совершенно иначе. Скорее, революции – нажатие на аварийный тормоз человеческого рода, едущего в этом поезде.

Вальтер Беньямин¹

Больше невозможно быть молодым человеком и при этом позволять себе ничего не делать. Кто он такой, чтобы позволить себе не работать? Нельзя жить не трудясь, это отвратительно. Помню одну книгу – она называлась «Право на лень»; такого права больше нет.

«Бы предпочитаете жизнь работе художника?» «Да», – ответил Марсель.²

Брижит Бардо в гостях у Пабло Пикассо.

Фото Жерома Бьера. Канны, вилла «Калифорния». Весна 1956

«Джон Кейдж хвалился, что ввёл в музыку тишину, а я горжусь, что восславил в искусстве лень», – как-то сказал Марсель Дюшан³. «Великая лень» Марселя Дюшана произвела в искусстве куда более радикальный и долговременный переворот, нежели кипучая творческая активность Пикассо с его 50 000 произведений.

Дюшан упорно отказывается работать – идёт ли речь о наёмном труде или о труде творческом. Он отказывается подчиниться обязанностям, ролям и нормам капиталистического общества. И он тем самым не просто ставит под вопрос определение роли художника и искусства, ибо позиция Дюшана, отличная от «неповиновения рабочих», теоретически обоснованного итальянскими интеллектуалами 1950-х годов, может помочь нам в понимании причин многочисленных протестов, прокатившихся по площадям и улицам всей планеты (Турция, Бразилия, Испания, Соединённые Штаты и т. д.) начиная с 2008 года.

С одной стороны, Дюшан расширяет поле действия, имея в виду не только наёмный труд, но и все предписываемые обществом обязанности и социальные роли (женщина/мужчина, потребитель, клиент, посредник, безработный и т. д.). Подобно несметному количеству отправляющих эти функции персоналий, художник подчиняется не хозяину, а арсеналу механизмов власти. Как и весь «человеческий капитал», образцом которого творец стал для неолиберализма, он вынужден уклоняться не только от давления «внешних» властей, но и от давления собственного «эго» (творческого – для художника или предпринимательского – для того самого человеческого капитала), дарующего и тому и другому иллюзию свободного бытия.

С другой же, Дюшан позволяет осмыслить и претворить в жизнь «отказ работать» исходя из этикополитического принципа, не признающего труд. Так он выводит нас из заколдованного круга производства, производительности и производительных сил. Труд был одновременно и сильной, и слабой стороной коммунистического учения. Эмансипация труда или эмансипация посредством труда? Безысходная двусмысленность.

Рабочее движение существовало лишь потому, что стачка была одновременно и отказом трудиться, и не-движностью, радикальным бездействием⁴, бездеятельностью, и остановкой производства, притормаживавшей обязанности, роли и иерархию разделения труда на заводе. Рассматривать как проблему только один аспект борьбы, а именно размах движения, значит сделать из него помеху, превратившую рабочее движение в ускоритель производительности и индустриализации, в поборника труда. Другие аспекты борьбы, в том числе «отказ работать», не-движность или бездействие, оказались на обочине неолиберализма или были в нем недостаточно проработаны.

В коммунизме отказ выйти на работу всегда содержит подтекст, по факту в нём не заложенный. Он отсылает к политике, причем в двойном понимании – и партийной, и государственной, в то время как Дюшан заставляет нас сосредоточиться на самом отказе, на не-движности, на отсутствии активности и опробовать все те возможности, которые «ленивое действие» раскрывает для обращения субъективности, изобретая новые способы существования и новые типы проживания времени. Феминистские движения, с их нежеланием исполнять функции (и выполнять труд) «женщины», по-видимому, предпочли последовать этой стратегии, нежели сделать классический политический выбор. В любом случае, антропология отказа работать остаётся антропологией труда, субъективация класса есть всегда субъективация «производителей», «трудяг». Праздная же активность открывает совершенно новую антропологию и совершенно иную этику. Подрывая «труд» в самой своей основе, она расшатывает не только идентичность «производителей», но также и их гендерные атрибуции. Тут в игру вступает антропология современности: субъект, индивид, универсум, свобода – всё это понятия «маскулинного» общества.

Коммунистическое движение имело возможность выработать как иные типы антропологии и этики, нежели те, что характерны для современного труда, так и другие процессы субъективации, не сконцентрированные на производителях. «Право на лень», сформулированное зятем Маркса Полем Лафаргом⁵, было ответом на «Право на работу» Луи Блана и восходило к древнему понятию otium⁶, с помощью коего он пытался переосмыслить демократизацию рабства после того, как рабский труд сменился наёмным. Но коммунисты не разглядели в этом онтологических и политических последствий, к которым вели прекращение работы и командных отношений. Потеряли они и возможность выйти из модели homo faber⁷, тщеславия производителей, и скрытого за нею прометеевского стремления покорить природу. И тут опять возникает Дюшан с его безусловной радикальностью, ибо право на лень, «право, не требующее ни оправдания, ни чего-либо взамен» – уже покушение на три основы капиталистического общества. Первая – обмен: «Но, опять же, кто вообще придумал обмен, скажите мне на милость? Почему обмен должен быть равноценным? Не понимаю, как вообще кому-то в голову пришла сама идея бартера»⁸. Затем ещё более фундаментальное понятие – собственность, предварительное условие обмена: «Собственность – да ведь в прямом смысле слова идея обмена предполагает обладание»⁹. И наконец – труд. Для Маркса он – живая основа собственности, и эта последняя есть не более чем овеществлённый труд. Если вы хотите нанести смертельный удар собственности, говорит Маркс, нужно победить её не просто как объективное условие, но и как активную деятельность, как труд. Право на лень побеждает обмен, собственность и труд, но при этом отступает от марксистской традиции.

I. Отказ от труда, «великая лень»

Посмотрите, что случилось с семью смертными грехами христианской теологии. Все, кроме лени, превратились в добродетели. Гневливость, скупость, чревоугодие, любовь к роскоши, гордыня оказались движущими силами новой экономики. […] Так безграничную власть заставили служить столь же безграничным аппетитам.

Льюис Мамфорд

Энди Уорхол в своей мастерской, прозванной им «Фабрикой» (The Factory). Фото Стивена Шора. Манхэттен, 47 East Ave. 1965–1967

Дюшанова «праздная активность» допускает двойное прочтение: это и критика социоэкономической области, и «философская» категория, которая, переосмысляя действие, время и субъективность, открывает в бытии новые измерения существования и доселе неизвестные формы жизни.

Начнем с функции «социоэкономической критики»: лень не означает простого «не-действования» или «минимального действования». Это – позиция, занятая по отношению к условиям существования при капитализме. Прежде всего она выражает субъективный отказ от труда (наёмного) и всего сопутствующего ему социального поведения, предписанного капиталистическим обществом. Отказ от «всех этих так называемых правил, утверждающих, что вы не сможете прокормить себя, не проявляя той или иной формы активности или не участвуя в производстве». Иозеф Бойс обличал «переоценённое молчание» Дюшана по социальным, политическим и эстетическим вопросам. Большинство исследователей считает, что и Дюшану не чужды противоречия. Впрочем, он и сам утверждает, что не боялся противоречить самому себе, дабы не закоснеть в своей системе взглядов, во вкусе, мыслительных установках. Но лишь одно он повторяет неустанно, лишь одному хранит верность – это отказ от работы и праздность, которые в совокупности и составляют этико-политический лейтмотив всей его жизни.

Возможно ли прожить только постояльцем? Ни за что не платя и ничем не владея? […] Это приводит нас к праву на лень, предложенному Полем Лафаргом в книге, так поразившей меня ещё в 1912 году. И сегодня мне снова кажется очень своевременным подвергнуть сомнению необходимость той каторжной работы, к которой с рождения приговорён каждый из нас¹⁰.

Ни одно поколение в истории человечества не отдавало столько времени труду, сколько те, которых угораздило родиться при капиталистическом режиме. При капитализме человечество приговорено к каторжным работам, каким бы ни был уровень производительности. Любое техническое, социальное или научное изобретение, вместо того чтобы освобождать больше досуга, лишь усиливает господство капитала над нашим временем.

Я не фашист, но полагаю, что демократия не принесла чего-то особенно разумного. […] Стыдно, что мы все ещё обязаны работать, просто чтобы прожить […], быть обязанным работать просто ради средств к существованию – это гнусно¹¹.

Хоспис для ленивых («Хоспис великих лентяев ⁄ Сиротский приют для маленьких ленивцев»), который так хотел открыть Дюшан и «где, разумеется, было бы запрещено работать», предполагает новую субъективность – работу над собой, ибо лень – это иной способ осваивать время и мир.

«Впрочем, мне кажется, что немного нашлось бы жителей для такого пансиона, ибо в жизни и вправду нелегко быть по-настоящему ленивым и ничего не делать»¹². Дюшан, живший довольно скромно, а подчас и просто в суровых обстоятельствах, смог просуществовать, не трудясь, поскольку получал доход от маленькой ренты (рано перешедшая к нему часть семейного наследства), благодаря непостоянной помощи богатых коллекционеров из буржуазной среды, разовым, небольшим сделкам, в том числе продажам произведений искусства, всегда случайным. Дюшан всё-таки полностью отдавал себе отчет в невозможности прожить в «лени», без радикальной перестройки общественного устройства.

Видит Бог, на земле хватит еды на всех, без нужды ради неё работать. […] И не надо говорить – а кто же тогда станет печь хлеб? – потому что в человеке как таковом достаточно жизненной силы, чтобы не сидеть без дела. В моём приюте таких лентяев будет всего ничего, поскольку бесконечно бездельничать никто не в силах. В таком обществе бартер вымрет, и величайшие люди станут мусорщиками. Это будет высший и благороднейший вид деятельности. […] Боюсь, всё сказанное смахивает на коммунизм, но, поверьте, это не моё. Я, без шуток, – типичный гражданин капиталистической страны¹³.

В общественном разделении труда искусство не отличается от любого другого вида деятельности. С этой точки зрения быть художником – такая же профессия или специальность, как и любая иная, и именно такое строгое предписание места, роли, идентичности для тела и духа и вызывает категорическое и неизменное неприятие Дюшана. Когда речь идёт о художнике, меняются только техники подчинения, они перестают быть дисциплинарными. Но установки общественного контроля столь же, если не более, отнимают много времени, что и дисциплинарные техники. Даже если речь идёт о художественном творчестве.

Просто не хватает времени на создание по-настоящему глубокого произведения. Ритм производства такой, что искусство превращается в подобие такой вот возни – ну, не мышиной… даже не знаю точно¹⁴.

Произведение должно «делаться неспешно»; «я не приемлю той скорости, той быстроты, которую сейчас привносят в художественное производство»¹⁵, свойственные капитализму. Тини, вторая жена Дюшана, свидетельствует, что «его труд не походил на труд рабочего»: он в течение дня чередовал краткие периоды деятельной активности с долгими перерывами. «Я не мог работать больше двух часов в день, максимум. […] Даже сегодня я больше двух часов работать не в состоянии. А каждый день работать – и вовсе не шутка»¹⁶.