Kitobni o'qish: «Бойся мяу»

Shrift:

Дорога домой

Я из глины, я из глины, я из глины…

Все громче и громче просил, настаивал Женя. Однако молитва тонула в реве пламени, что пожирало дом. Пол дрожал. Стены трещали. Бог безумствовал и ликовал.

– Я сожгу дом! Я сожгу дом! – гремел огонь. Зверь весь был им. Только угольно-черный скелет еще угадывался.

За окном лил дождь. И он, конечно, одолеет даже это пламя. Рано или поздно. Поздно. Для Жени точно будет поздно. Жар душил и облизывался. Язычки подбирались.

– Я из глины! – крикнул он и прыгнул в огонь.

Перемахнул через очаг. И почувствовал лишь теплое объятие. Может, выйдет?..

Сейчас же толкнуть дверь! Вдруг выпустит! Теперь, когда дом погибает. Пускай к ней не прикоснуться, но он-то из глины.

Женя кинулся к двери. Умирать не хотел, но уже не боялся. Нет, страха не было. Наконец-то. И все же он застыл.

Волна огня отхлынула от стены. Совсем не ласковая, жгучая. Преградила путь. Показался довольный оскал. Вместо клыков – алые язычки. Дом задрожал сильнее. Словно от хохота.

Не отпустит! Тварь!

Что он может против Бога? Что у него есть?

Ни меча, ни щита. Футболка. Рваная, расцарапанная футболка.

Женек вспомнил – именно за нее тот в первый раз его цапнул. Но началось все раньше.

Содрал футболку, скомкал. Подавись!! В гневном отчаянии швырнул в монстра.

Началось все раньше…

Ткань вспыхнула подобно спичке. Пропала. А Женя заголосил. Дом тряхнуло. Дерево затрещало в агонии. Он отлетел на пол.

Как он сюда попал? Какая дорога привела в этот дом?

Чертов ключ… С самого начала все пошло не так.

* * *

– Конец, приехали…

Ключа под резиновым ковриком не оказалось. А это уже была крайняя мера – заглядывать в ключной тайник. Что называется, пожарный случай.

Оля отпустила край коврика, притоптала его, будто запечатывая тайничок обратно. Рука вновь потянулась к дверному звонку.

– Может, спят? – без особой веры обронила она. Нахмурилась.

– Днем? Сейчас? У них что, тихий час? – шутливо проворчала Катька. И, ловко убрав за ухо вьющиеся каштановые прядки, прижалась к двери. Тут же приглушенная трель звонка потонула в ее крике:

– Просыпайтесь!

Женек перестал прыгать по ступенькам узкой лестницы, обернулся и коротко хохотнул. Младший среди них, он не привык волноваться – решения принимать не ему. И потому один, наверное, радовался некстати возникшей неприятности. Ну как же – ведь приключение!

– Эй! Проснитесь! Ау! – от души кричала Катя уже на весь подъезд.

– Катя! Ну-ка, ты чего?! – Оля хлопнула ей по плечу. – Хватит… Пойдемте.

Она подняла пухлую сумку и с печальным лицом зашагала вниз. Катя поспешила следом, придерживая перекинутую через плечо сумочку поменьше.

Замок щелкнул. И они замерли. Обернулись.

Дверь квартиры распахнулась. И – о, чудо! – из прихожей выглянул Женя и, довольный их изумленными лицами, уже хотел пригласить их внутрь…

– Женька! – крикнула Оля почему-то раздраженно, с каким-то даже эхом. – Чего застрял? Быстрее!

Женек махнул головой, прогоняя фантазию. Перед ним все так же равнодушно возвышалась неприступная дверь. Она заперта, он – на лестнице. Все, что оставалось, вздохнуть печально: и почему в нем нет дара телепортации, как здорово было бы. Сквозь стены проходить он тоже не умел – уже пробовал.

– Женя! – донесся снизу нетерпеливый зов. И он полетел к выходу, перескакивая через каждую третью ступеньку.

– Куда мы?

За спиной у него подпрыгивал рюкзак, не такой тяжелый, как еще несколько недель назад в школе. Теперь в нем теснилась одежда. Хотя пара книжек тоже имелась.

– Обратно. На вокзал, – отозвалась Оля, распахнув подъездную дверь.

Сюрприз не удался.

В Комсомольске, поселке, на автовокзал которого они возвращались, жили их двоюродные сестры – Лариса и Таня. Такие же взрослые, как Оля. Как и Оле, сколько им лет, Женя никогда не знал. Но о школе, встречаясь, они не разговаривали. Опять-таки, наверное. Во-первых, они секретничали, а во-вторых, ему и самому было неинтересно.

Еще с утра они направлялись в деревню, и Комсомольск являлся лишь еще одним местом пересадки – последним. Но Оля придумала повидаться с милыми подругами, порадовать неожиданным визитом. Они и раньше гостили в их скромной квартирке на втором этаже пятиэтажки. И все время по пути: то из города в деревню, то обратно. Но сегодня как-то не срослось.

– Нам бы сейчас, как в кино, телефон сотовый, – подумалось вдруг Женьку, подумалось и вырвалось. – Позвонили бы: вы где, сколько ждать?

– Кому бы ты позвонил, умник, – буркнула Оля, на ходу переложив сумку в другую руку. От июньского зноя немного спасал переменчивый ветерок. Сейчас он налетел, и солнечные блики заскользили по ее взметнувшимся угольным локонам.

– Ой… Точно, – сообразил Женя. – Одного нашего телефончика мало. Тогда лучше… кровная телепатия. Классно же. Напрягся, установил связь и передал…

– Угадай, что я тебе посылаю прямо сейчас, – оборвала его сестра, напряженно глянув из-под челки.

– Заткнуться? – весело предположил он.

– Вот так, Катюх. Наш брат – телепат, – Оля усмехнулась. Катька хохотнула. Но больше их доволен был сам телепат.

Они вышли на площадь. Небольшую. Не площадь даже, скорее трехкратное расширение дороги. Кажется, это считалось центром поселка, судя по обилию магазинчиков.

Женька тем временем прикидывал, каково было обладателю первого и единственного мобильного телефона. Наверное, он всегда брал эту штуковину с собой на улицу и все ждал случая, когда телефон пригодится. Когда ни обычный, с трубкой на проводе, ни телефон – автомат уже не выручат. Но он так привык обходиться этими двумя, что при обычном распорядке дня такая ситуация никак не возникала. Наверное, он в какой-то момент плюнул, не выдержал и позвонил с мобильного другу. И такой:

– Угадай, откуда я звоню?

А друг:

– Ну и откуда?

– Прямо с улицы! – радостно.

А друг:

– И что? Тебя жена, что ли, выгнала? – он, конечно, подумал о телефоне – автомате.

– Да причем тут жена! Я звоню тебе с улицы. Не из будки! Я вообще могу пойти. Вот, я иду и говорю с тобой.

– А звонишь-то зачем? – друг наверняка бы не понял. Такое неподготовленным умом сразу не воспринимается.

– Погоди, перезвоню.

Через некоторое время у друга снова бы зазвонил телефон:

– Алло.

– Выгляни в окно, – сказал бы обладатель единственного мобильного телефона.

Друг посмотрел бы в окошко:

– Ну?

– Видишь, я тебе рукой машу?

Друг, действительно, узнал бы его, стоящего посреди тротуара и размахивающего рукой:

– Ну, вижу и… Погоди-ка… – наконец до него бы дошло. – Но как?..

– Во-о-от! – протянул бы довольно тот в беспроводную трубку.

Женек усмехнулся счастливый от этой истории. Еще бы поделиться ею с кем-нибудь… Он поправил рюкзак и вошел следом за сестрами в здание автостанции.

Вокзалом эту одноэтажную кирпичную коробку звали чисто условно. Снаружи она с обоих боков зажималась ларьками и магазинчиками. И сколько там всего разного, и классного, и яркого, и вкусного лежало, висело и манило. Машинки, выстроенные, словно на старте, фигурки – подвижные! – Человека-паука и Супермена на расстоянии решающего удара друг от друга. Мячики на резинках, сабли и шашки, пистолетики и даже один автомат. И это только на одной стороне киоска. На другой половине – шоколадные батончики, жвачки и лимонад.

Зато внутри их ждали тусклые бежевые стены, потрескавшиеся, раненые плиты пола и свисающие с усиженного мухами потолка бурые ленты, облепленные теми самыми мухами. А еще духота и зловоние. Пахло потом, навозом, табачным дымом и скисшим творогом. И разыгравшийся от вида шоколадок аппетит сменился на тошноту.

Оля со вздохом опустила на пол свой баул и распрямила спину, подтянула джинсы. Они, все трое, были в штанах, поскольку в их родном городке, из которого они выехали с утра, погода в последние дни совсем не располагала к шортам и юбочкам.

– Покараульте, – наказала Оля погодкам, перед тем как направиться к кассе. И они обступили сумку.

Тяжелый, теплый воздух приглушал разговоры. А болтали вокруг, казалось, все. В одном углу капризничали дети. У кассы приходилось кричать. И тем не менее в общем знаменателе была какая-то странная тишина. Как бывает на оживленном пляже, когда лежишь с закрытыми глазами, на границе сна, и слышишь далекие волны больше, чем споры сестер.

Только сейчас вместо шелеста волн в ушах у Жени жужжало. Коротко и нарастающе – когда муха пролетала рядом. И монотонно, с паузами – с ближайшей липкой ленты. Он вспомнил, насколько мухи любят потирать лапками, просто обожают, чистюли. А может, хитрющие злодейки. И как, наверно, мучаются они и злятся, влипнув в такую вот ленту. Секунда прошла, вторая, третья – а лапки так и не погладила. А хочется – жуть. Дальше только хуже. Все равно, что нос у тебя чешется, а руки связаны за спиной. А он зудит, щекочет. И вот уже чешется глаз, горло, лопатка. А потом еще муха садится на лицо.

Вспомнилось следом, как они с Катькой заболели чесоткой – любили кошек бездомных приласкать. Мама натерла их какой-то мазью и запретила чесать. Так он не выдержал и пяти минут.

Мимо прошаркала семейка в одинаковых сандалиях. Подтянутый лысый папа, уставшая растрепанная мама с малышом на руках и сынок повзрослей – такой, что за руку уже держать не надо. Он палил из пистолетика налево и направо. Мельком глянул на Женька и шагнул в дверь за мамой. Но тут же высунулся обратно и застрелил и его. И задорно рассмеялся. Совсем не противно, так, что и Женя улыбнулся.

Вернулась Оля – потерянная и какая-то сжавшаяся. Взгляд ее блуждал вокруг, она молчала. Женя с Катькой переглянулись, осторожно пожали плечами. Никто не хотел зря нервировать сестру. Наконец, она печально, без улыбки в глазах, усмехнулась:

– Да уж, попали мы, товарищи.

– Что, билетов нет? – Катя быстро выпрямилась.

– Автобусов, – процедила Оля и чуть повернулась к кассе. Мол, вон та вредная тетенька так сказала.

– Совсем? – удивился Женя. Потому что ладно, один уехал, они опоздали, следующий приедет через три часа, но чтобы совсем, посреди дня – это как? Уже не так весело.

– В нашу деревню – на сегодня закончились. Больше не будет. – Оля зашагала туда – сюда. – Из Чебоксар так поздно не ходят, из Канаша сюда не заезжают, а прямо отсюда – только через день.

– Мама нас убьет, – протянула Катька.

– Да погоди ты, – отмахнулась Оля. И задумалась, кусая губу.

В зале вдруг как-то потемнело и похолодало, что ли. Те же самые люди, понятные и простые, превратились в чужих и равнодушных. Они-то сядут и уедут, а мы… Женька стал судорожно соображать. Забыв, что ничего не решает. В животе заныло. Голова как назло ничего путного не рожала.

Телепортация отпадает.

Угнать велосипеды?..

Может, отправить его гонцом? Он может, покажите только направление.

Нет-нет. Забраться в кузов грузовика, направляющегося в деревню! Бинго! Но только не рефрижератора…

– Я знаю! – воскликнула Катя. – Поедем на такси.

– Денег не хватит, – буркнула Оля. – И где ты его здесь найдешь?

– Можно спросить у…

– Нет!

– Кого-нибудь или…

– Не поедем мы на такси! – отрезала Оля и словом, и взглядом. – Тогда от мамы точно влетит.

– Надо залезть к ним в квартиру! – это осенило уже Женька. – Я могу. Через балкон. Всего-то второй этаж.

– А потом милиция, тюрьма и каторга, – кивая, продолжила Оля. А Катя покрутила пальцем у виска.

– Но проверить, не вернулись ли, надо, – заключила первая.

Оля взяла сумку и направилась к выходу. Катя и Женя поплелись за ней.

Они вышли в жару, под солнце. Голубой свод растянулся абсолютно чистый, и раскаленное золото лилось с него отвесно и метко. На площадке у самой станции лучилась бликами молочно-белая маршрутка. Последние пассажиры, торопливо доедая мороженое, уже побежавшее по рукам, топтались у раскрытой двери. Женек им позавидовал. Не из-за мороженного даже, просто у них все ясно: сели, поехали – и дома.

– Мы, что, обратно потащимся? – простонал он.

– Вдруг они вернулись, а мы тут с ума сходим, – прозвучало не особо уверенно, да и сама Оля мялась на месте: сумку не опускала, но и не спешила в путь. – Или один кто-то проверит, сбегает. Не знаю… Вас так не оставишь, одних не отпустишь, беда… Ну что за день! Черт!..

Она опустила сумку, взялась за голову, уставилась в пол. Лицо помрачнело. На нос скользнула капелька пота и повисла на кончике. Она смахнула ее недовольно и подняла взгляд:

– Или сбегаете? Дорогу помните? Отсюда видно… – и задумчиво посмотрела в сторону, вдаль.

Маршрутка загудела, ожила. Пассажиры полезли внутрь.

– Если ключ под ковриком не оставили, значит, уехали все вместе. И вернуться никто не должен, – выдал Женек внезапно мелькнувшую мысль и сам испугался. Потому добавил: – Наверное.

– Думаешь?.. – тихо отозвалась Оля, точно в самом деле всерьез прислушалась к младшему. – Тоже, что ли, в деревню уехали? А может вообще перестали так ключ оставлять. Не знаю, не знаю… Тогда что, попутку надо ловить. Или чего… Ночлег искать?

– Вот оно! – воскликнула Катька. И указала куда-то пальцем. Маршрутка уехала, и за ней оказалась машина такси. Зеленая «девятка».

– Ты опять? – разозлилась Оля.

– А что такого?..

Катя говорила что-то еще, Оля отвечала, но Женя уже не слушал. После слов о ночлеге снова вспыхнула приключенческая жилка. Он глазел по сторонам и прикидывал, где они могут переждать ночь. Вокзал подходил, но что-то подсказывало, что на ночь его закрывают. Еще подъезд неплохой вариант. Или, он припомнил, беседка во дворе.

До ушей долетало обрывками: «Дорого… Хотя бы спросить… Продадим что-нибудь… Дура…» А Женек уже планировал: «Наденем теплые кофты из сумки. Двое спят, один в дозоре. И так по очереди каждый по три часа». Только задумался, а не лучше ли вообще отправиться в деревню на своих двоих, с рюкзаком за спиной и ночевкой в шалаше, как понял, что уже полминуты пялится на какого-то мужичка на лавке у станции. Но самое главное – мужик тоже с интересом смотрел на него.

Женька хотел отвести взгляд, но отчего-то не стал. Мужчина был лыс и слегка не брит, добродушно улыбался и кого-то напоминал. Кого-то знакомого, но, по ощущениям, нереального, словно выдуманного. А затем Женя узнал в его белой и удивительно чистой футболке форму «Реала» и, кажется, даже раскрыл рот от изумления. Потому что, во-первых, это его любимый футбольный клуб, а во-вторых, он внезапно, в один миг, понял, кто же этот незнакомец – ни много ни мало сам Зидан. Тот же твердый, но беззлобный взгляд, та же задорная улыбка и широкий подбородок. Разве что морщин больше.

Мужик поманил его пальцем.

И Женек неуверенно, но недолго думая, подошел. Зидан коротко кивнул ему и спросил – без какого-либо акцента:

– Слышал, автобуса вам не хватило?

Женя вцепился в лямки рюкзака и кивнул тоже. Зидан почесал щетину:

– А куда хотели попасть?

– В смысле – доехать? – уточнил мальчуган едва ли не шепотом.

– Ну да. Куда собрались?

– В деревню, – осторожно выдал Женька и слабо пожал плечами.

– А название есть у деревни? – терпеливо поинтересовался загадочный мужичок.

Женя колебался, наученный родителями, школой и дворовыми байками, что стоит остерегаться незнакомцев. Но улыбка незнакомца… Она не старалась казаться искренней, она была искренностью, а взгляд не тревожил ничуть, участливый и прямой. Мужчина сидел расслабленно, открыто. И единственное, что хотелось, – это сесть рядом и рассказать, пожаловаться на обрушившуюся неприятность. И попросить помощи, потому что своим спокойствием он будто говорил: «Ничего страшного не случилось, выход есть всегда».

Доверившись наконец и оттого ободрившись, Женек весело ответил:

– Нюргещи. Знаете?

– Слышать приходилось. И в Сундыре я бывал, это там рядом, – Зидан закивал, казалось, одними глазами. – Прямых автобусов, значит, нет?

– Нет, говорят.

– Ну, так слушай. В пять часов десять минут из Канаша выезжает автобус в Ельчики. Это как раз по пути в твою деревню. Ну, не совсем. Проедет мимо поворота на деревню, а там уж рядом.

Женька обрадовался, заулыбался. Хотел позвать сестер.

– Да погоди ты, – посмеиваясь, остановил его мужик. – Автобус-то сюда не заезжает, но по трассе, бывает, подбирает. На остановках. Так что надо вам из поселка-то выйти, пройти чуть по трассе к остановке. А там уж ловить. Только как следует.

Женек чуть растерялся. Надо было все это уложить в голове. Эх, где сестры застряли!

– Запомнил? – Зидан посмотрел на него чуть пристальнее. И глубже, что ли.

Только теперь малец заметил, что с его глазами происходит что-то странное. У мужчины не было зрачков. Вместо них золотилось и алело по солнцу в каждом глазу. Словно оно отражалось, но не снаружи, а изнутри. А вокруг, в радужке, подрагивающими язычками пылали лучи – и цвет их переходил из одного в другой. Песочный в янтарный, бронзовый в кофейный, бурый в огненный. И еще изумрудный и лазурный переливались у самой границы.

Таинственные очи сомкнулись. Моргнул и Женя. А когда картинка вернулась, Зидан смотрел уже в сторону.

– Ну, давай, беги. Не теряй время, – напутствовал он и встал. – И играй до свистка.

Женек было раскрыл рот, но услышал:

– Женя! Куда пошел?! Иди сюда!

Обернулся. Звала Оля. Катька стояла рядом надутая.

– Спасибо вам, – сказал он все же.

Но уже пустой скамейке.

– Оля! Оля! – поспешил он к сестре. – Там дядя один поделился, что в сторону деревни будет автобус.

Оля перебивать не стала. Он продолжил:

– Сказал, в пять-десять выезжает из Канаша, но сюда не сворачивает. Едет… кажется, в Ельчики, в общем, мимо поворота к деревне. Сказал, можно сесть на остановке вдоль трассы.

Вопрос от сестры еще не прозвучал, а Женька уже ответил:

– Сказал, надо выйти из Комсомольска к трассе, и там недалеко будет эта остановка.

– А номер какой? У автобуса… Не каждый же будем тормозить.

А вот на это ответа не было. Забыл уточнить, как-то не подумал. Он наудачу повернулся к скамейке. Та оказалась занята пожилой парой.

– Он не сказал, а я это… как-то не… – Оля не дослушала и быстрым шагом направилась в здание станции.

Исчезла в нем всего на минуту. Вышла, буквально выскочила, взволнованная.

– Двести сорок пять! Действительно, есть автобус. Эта дура, видите ли, забыла! – она подцепила сумку. – Только надо быстро. Он выезжает через пять минут. Так что шустро.

И зашагала, чуть кренясь на бок. Тут к ней подбежала Катька:

– Дай мне одну, – скромно, но решительно попросила. И взялась за ручку сумки. Оля отпустила ее, оставив себе вторую.

Подхватив ношу вдвоем, они засеменили по обочине. Женек дернул за лямки, тряхнул рюкзаком. Мол, и я не просто так, не налегке. И пристроился сзади.

– Двести сорок пятый в Ельчики не проезжал? – скрипучим от сухости голосом спросила Оля. И снова глубоко задышала.

Рядом покоилась сумка, и сидела на корточках Катька, опустив на нее уставшие руки. Женя тоже скинул рюкзак на землю. Футболка на спине промокла насквозь. Он отлепил ее от кожи и потряхивал.

Худая, низенькая женщина с огромным, большее ее, рюкзаком чуть пожала плечами:

– Вроде не было. Я другой жду, – зачем-то добавила еще.

– Нет-нет, не проезжал пока. Который пятичасовой, – отозвалась женщина, стоявшая тут же: моложе, наряднее и в солнечных очках. Она с милой улыбкой смотрела на взмокшую и растрепанную троицу.

Они успели.

Топча придорожную пыль. Прячась от палящего солнца в тени редких деревьев. Отдохнув лишь раз. Молча и не отвлекаясь, преодолели километр до трассы и еще сто метров до остановки. А может, больше. Или меньше с той же вероятностью. Оценка расстояния на глаз Женьку была мучительно не подвластна. Точно дальше, чем сходить в магазин № 26 в родном городе, дальше даже, чем на рынок – через овраг и широкий пустырь.

Помимо двух женщин, на остановке, сооруженной из бетонных плит, маялись в ожидании еще пятеро. Бабушка, вторая бабушка, третья со своим дедом. И мужик. Первые две сидели на лавке и быстро говорили на их древнем языке. Порывы ветра доносили обрывки, смешки и оханье. Дед да баба стояли там, где раньше была тень. Бабуля печально или задумчиво опиралась на клюку. Старик периодически заходился в приступе кашля, всякий раз поднося ко рту платок. И временами косился на мужика. Тот курил и на месте не стоял. Те же порывы ветра приносили горький запах сигарет.

Оля тем временем вытащила из сумки бутылку газировки. Когда она по очереди дошла в руки Женька, у остановки притормозил автобус. Большой, грязно-белый, с голубыми полосами вдоль корпуса. Оля встрепенулась еще минуту назад, всматривалась, напряженная, а затем отвернулась. Автобус остановила низенькая женщина с рюкзаком. Женя разглядел номер «234» и прочитал – «Чемурша». Кроме тетеньки, к отпрыгнувшей дверце автобуса поспешили бабульки с лавочки.

Газировка оказалась теплой и оттого не такой вкусной, как мечталось. Но от ощущения жидкости во рту и быстрых глотков все равно было приятно. Солнце сжалилось и зарылось в облака. Женщина, та, что молодая и нарядная, убрала с глаз солнечные очки и посадила их выше, как ободок или ушки. И Женек понял вдруг, что улыбаться можно и глазами. Он не сумел бы объяснить – как, но по-другому это назвать не мог. Женщина ему нравилась. Она была красивая и… Некоторое время подбирал верное слово. И… счастливая.

Автобус совсем не спешил. Трасса не смолкала ни на минуту. Ворчала, вздыхала, шипела. Но нужных слов – ругани тормозящего автобуса – до сих пор не произнесла.

Женька катал камешек по неровному асфальту. Он побаивался смотреть на Олю – от волнения и тревоги. Летом трястись от волнения не привык, потому что каникулы же, а не школа с ее контрольными и драчунами-старшаками. Однако веселье пропало, он злился на автобус.

Где тот пропадает? Вдруг его вообще не существует! Они сбежали сюда из Комсомольска из-за него. Не автобуса, а Женька. И он не сможет теперь, если ничего не выйдет, беззаботно повторить заученное: «Я ничего не знал, это не моя затея». Кажется, он начинал понимать Олю.

Еще и Катька подошла и шепнула:

– Зачем только так бежали, – затем округлила глаза и чуть громче: – А если придется тащиться обратно?

– Переночуем в подъезде, если что, – ляпнул Женек, думая успокоить.

– Была бы у нас машина, – заворчала Катя. – Сам представь. Сидишь свободно, никто не толкает, все свои. Поехали, приехали. Без постоянных пересадок.

– А прикинь, до деревни бы ходили троллейбусы.

– Фу, там сиденья неудобные, и останавливается на каждой остановке, – не вдохновилась идеей сестра.

– Зато я бесплатно бы ездил. Экономия, – засмеялся Женька. В его неполные тринадцать родители умудрялись провозить его в городе бесплатно как семилетнего. А все из-за его ста двадцати сантиметров роста.

Катька обернулась, потому что Оля метнулась к краю остановки. Приближался и угрожающе разбухал в размерах автобус. У обоих зрение было далеко не единица, в отличие от старшей. Когда оранжевый квадрат превратился в рыжую «буханку» ПАЗа, Оля старательно замахала рукой. Женя подбежал к сумкам, закинул рюкзак на плечи. Катя вернула газировку в сумку. Послышался стон тормозов. Оля махать перестала.

– Готовы? – спросила серьезно и как-то строго. Оглядела погодок и подхватила сумку.

Автобус остановился. К отъехавшей с хлопком дверце первой успела та милая женщина, из багажа у нее была лишь удобная аккуратная сумка на длинном ремешке. Мужик, изучив «лоб» ПАЗа, резко отвернулся и рассерженно швырнул докуренную сигарету.

Оля поднялась на одну ступеньку и спросила:

– Довезете до поворота на Нюргещи?

– Куда? – усмехнулся водитель.

– Нюргещи, деревня такая, – растерялась Оля. – По пути там у вас будет поворот, и мы слезем.

Мужик задумчиво нахмурил брови, но слабая улыбка осталась.

– Да второй поворот. После ельчикского. Не к Шептахам, на Сундырь, – решил объяснить мужичок с сиденья у двери, усатый, пухлый, в слишком маленькой для него кепке, и тут же обратился к Оле: – Довезет, довезет. Залезайте.

Лицо водителя разгладилось, и он закивал:

– А-а, на Сундырь. Ну, можно, да. Хорошо, – принял деньги от женщины, бормоча: – Нюргещи… Так-то знакомое, но…

Оля забралась в салон, Катя с Женей заскочили на ступеньки. Дальше можно было не толкаться, проход между сиденьями оказался занят. Оля кое-как пристроила сумку. Дверца за спинами крякнула и закрылась.

Когда тронулись и разогнались, Оля обернулась и, подбадривая, улыбнулась малышне, теснящейся у двери. Затем, уточнив у водителя, заплатила нужную сумму. Женек стоял спиной к дверце, а в лобовое стекло видел в основном небо. А хотелось дорогу. Было скучно. И ощущалась уже усталость в ногах.

Он развлекал себя, прислушиваясь к стараниям автобуса. Тот кряхтел на редких асфальтовых волнах, чавкал и отхаркивался, когда шофер дергал рычаг, и напряженно мычал, набирая скорость. Женьку даже подумалось – может, «пазики» сразу старики? Наверное, их сразу собирают такими – озвучивающими свое каждое дающееся с трудом движение.

Еще ему понравилась связка флажков, висевшая у верхнего края лобового стекла. Разноцветные флажки были треугольные, и их связка, натянутая дугой, напоминала ожерелья индейцев из перьев. Женя узнал флаги России и Франции, потому что они похожи, Португалии, потому что болел за их команду на «Евро-2000», и еще Испании, потому что болел за «Реал Мадрид», а это испанский клуб. Также, кажется, признал немецкий флаг, но был не уверен.

Катю больше занимали пассажиры. Она стояла выше и видела больше. Один раз пригнулась к Жене и, загадочно улыбаясь, прошептала:

– Угадай, на кого похож этот дядька? – и скосила глаза на того полного усатого мужика, подсказавшего про поворот.

Женька повернул голову и уставился на него, отчего тут же получил толчок локтем от Кати. И он глупо направил взгляд в потолок и медленно, по-прежнему с закатанными глазами обернулся обратно. Сестрица, кивнув, подставила ухо.

– Не знай… На кота, что ль, из «Попугая Кеши»? – предложил он. У мужика, в самом деле, имелись подтяжки.

Катя даже округлила глаза и довольно заулыбалась:

– Ага, точно. Но больше на Рокфора из «Чипа и Дейла», – и хохотнула.

Женек тоже посмеялся. В самом деле – похож. Катька опять опустилась ближе к нему:

– Там еще дальше Ельцин сидит, – и весело закивала.

Но увидеть бывшего президента, решившего погостить в Ельчиках, у Жени не получилось. Оля нагнулась к водителю, тот замахал головой:

– Да-да, этот. Угу, здесь.

И автобус затормозил. Оля, схватив сумку, повернулась к Жене и Кате:

– Выходим.

Дверца пружинисто отскочила. Женька спрыгнул на асфальт. Вылезла Катя. Потянулась к сумке. Вместе с Олей они выгрузили ее. Оля обернулась к водителю:

– Спасибо большое!

– Спасибо! – крикнула и Катя.

Женек тоже поспешил заглянуть в кабину. Теперь ничто не загораживало ему водителя, и он, в один миг позабыв про «спасибо», увидел и узнал, или только показалось – мог ли он со своим зрением это разглядеть?.. Те же глаза со спрятанным в них солнцем и радужным огнем.

Но затем мужик с неизменной зидановской улыбкой произнес:

– Дальше сам, пацан. Мяч твой, но в «девятку», знаешь, не цель, – отвернулся к рулю и глянул куда-то вверх. – А дождь это не плохо.

«Пазик» кашлянул, захрипел. И тронулся. Дверца по-вратарски прикрыла угол.

Осталось самое простое – дойти.

И самое интересное, подумалось тут же. Автобус привез их туда, куда Женя обещал. Он никого не подвел, и от этого стало легко. И весело – от того, что им предстояло настоящее путешествие. От слова «шествие». Или «путь»?

Они стояли прямо в центре треугольника, пыльного, бледного, очерченного трассой и развилкой дороги, упирающейся в нее. Остроконечная вершина указывала стрелкой путь. Оля взвалила на плечо сумку. Последовало и шествие.

Троица вошла в высокие, просто исполинские ворота в зеленой ветвистой стене, тянущейся вдоль трассы. Серое полотно, сужаясь, уходило вдаль. И где-то там, далеко – не разглядеть – упиралось в другие ворота, за лазурной синевой которых дом, семья и новый день. Дорога плавно петляла и так же плавно шла волной. Они оказались на одном из ее гребней и теперь медленно спускались. Одной ногой шаркая по асфальту, другой топча пыль обочины. Сперва Оля, за ней Катя и замыкающим Женек Голова – Волчок.

Справа, слева – поля. Кругом поля. До самого горизонта. А дойдешь до горизонта – и там поля. Ровным золотом. Дикой зеленью. И бурым молчанием. Раскинулись и манят свернуть на несколько веков назад. И пройти странником от края до бескрайности.

И вроде скука. Уж поле видел каждый. И не одно. Сколько нужно минут на полюбоваться? А дальше что? Созерцание – дело тренировки. Оно идет от понимания. Вряд ли Женьку оно было доступно, зато он знал, что и каждое из этих полей людей видело куда больше. Больше – и в краткий момент времени, и с начала времен. Созерцало и рождение одних, и смерть других. И, наверно, это тоже было скучно.

Но Голова – Волчок не скучал.

На дорогу вдруг вылетел всадник на гнедом скакуне. Копыта зацокали в танце. Наездник в черной папахе и алом бешмете натянул поводья. Резвый конь вскочил на дыбы. Красиво и величаво. Совсем как в «Неуловимых мстителях». В следующий миг ездок погнал прочь. И переливающаяся, змеящаяся на ветру пшеница превратилась в степной ковыль. И всадник ринулся стрелой, перечеркивая степь. Вдаль, к самому краю неба. Женек устремился следом. И чувствовал скорость, слышал свист ветра, и гулкий бой копыт о землю, и дыхание коня, и зов всадника – быстрей! Он спешил. Или просто жаждал ощутить простор.

Но вот вой ветра перешел в свист пуль и снарядов, топот копыт – в залпы и взрывы. И не было больше ни ковыля, ни пшеницы, лишь сырая земля, вспаханная гусеницами, воронками и окопами. А с ближайшей высотки темными пирамидками ползли вражеские танки. И комья земли взметались фонтанами. И слышно было, как кричали. Но уже не «быстрей!» – это, скорее, шептали, – а голосили, подхватывая друг от друга: «Ура!»

Видел Женя еще и мужиков в белых рубахах, мерно свистящих косами, и женщин с серпами. Повернул голову, а там, посреди широкого бархатистого лоскута, огромные знаки. Круги, полумесяцы, дуги – послания пришельцев. Затем вдруг дрожь под ногами, и облако пыли, растущее и приближающееся, как и раскатистый гром. И Женька знал – смотрел «В мире животных» – это дикое стадо буйволов тучей несется.

Вот что такое поля. Но ничего этого не было раньше – в окошко автобуса.

Он вернулся на асфальт. Прямо перед ним – спины сестер, а вдали, где кончался склон, показалась деревенька и просвечивало между домами озеро. Прогремело вновь. Приглушенно, словно прощаясь. А на деле – предупреждая. Женек глянул от поля вверх. Подуставшее солнце безнадежно окружали тучи. Тяжелые и воинственные, они занимали уже весь северо-западный фронт.

– Грозы нам только не хватало, – усмехнулась Оля, остановившись передохнуть. Нагнулась к сумке.

Комната страха

Человек-пальто жил в чулане. Чулан запирался на крючок – тяжелый и тугой. Но если есть дверь, и дверь эта неизменно заперта, то рано или поздно… Дети выбрали «рано».

Спустя два дня именно эта крохотная комнатка оказалась самой интересной.

Бабушкин дом, деревянный и не то чтобы большой, умещался в один этаж и пять комнат. Сразу за крыльцом, огороженным перилами и укрытым навесом, тянулась продолговатым прямоугольником комната, которую называли сени.

Как и все незнакомые слова, это «прозвище» звучало для Женька странно, и, как лучшие из незнакомых слов, оно звучало еще и забавно. Сени. Будто что-то среднее между санями и сеном. Тем прикольнее и страннее было то, что ни первое, ни второе в сенях не хранилось. А были там оранжевый пол с ковриком для обуви, сосисочные стены из бревен, диван и вешалка. Еще хлам в одном углу. На каждом бревне, посередке друг над другом, белели палочки, галочки и крестики. Они всегда казались загадочными письменами. И неожиданно было и даже немного обидно в один из последних приездов признать в них римские цифры. Между бревнами выпирало что-то волосатое и сухое. Женя понимал, что оно для сохранения тепла, но названия, опять-таки, не знал. И что-то ему подсказывало, что слово это будет не менее веселым.

Через толстую, обитую тканью дверь в левой сосисочной стене и через ее высокий, широкий порог коротенькие ноги, а затем и все остальное Женькино, попадало в кухню. Состояла она из трех частей: кухня, где едят, кухня, где готовят, моют и моются, и, конечно, печка. Большая, белая и теплая печь. У окна – стол и стулья, у стены рядом – диван, над диваном – часы и картина. «Запорожцы пишут письмо». Это название Женек уже знал. Оно также казалось забавным, а картину он любил. Очень уж интересная и заразительная смехом. Часы нравились тоже. С прикольными висючками – гирьками на цепочках, строгим и до занудства точным маятником и кукушкой – затворницей.

Еще мелким Женя как-то спросил бабушку:

– Может, птичка умерла? – и, кажется, даже слезы были.

– Нет, конечно. Нет. Часики-то идут. Она просто стесняется. Вот вы уезжаете, а она потом про вас целый день расспрашивает. Живая, не боись, – бабуля хихикнула. И вручила пряник. Или пирожок, точно Женечка не запомнил.

На границе с широким залом часовым ходила туда-сюда его любимая дверь. А любил он в ней, во-первых, все тот же лазурный с белым цвет, что и у ворот, забора и самого дома, а во-вторых, квадратное окошко в верхней половине. Через его старинное тусклое стекло все выглядело как во сне: размыто, невесомо и загадочно. И если смотришь в него слишком долго, то, отходя, невольно потираешь глаза. С другой стороны, в это окошко крайне весело было корчить рожи. Правда, Женьку приходилось тянуться на носочках.

Обширное пространство за границей ужасно не справедливо делили между собой зал и три спаленки. И если первый, умещая в себе диван, два кресла, шкаф-бюро, стол, пухлый телевизор и ящик с Сашкиными игрушками, оставался просторным, то в отсеченных от него тоненькими перегородками спальнях было тесно только от самих кроватей. Прижимаясь к одной стене, они оставляли узенький проход – двое разойтись в нем могли только боком. В первой комнате спал Саша, во второй – Юра и Лиза, его папа и мама, в третьей, отгороженной от последней бельевым шкафом, – бабуля Мария.

То же касалось и света. Отхватив себе четыре окна на две стены, солнечный и обласканный ветрами зал отдал спальням одно окошко на троих. И были они, тесные и тусклые, хоть и скучные, но идеальные для игры в прятки.

А до пряток дети опустились очень быстро. В первый же день после приезда Женька и Катька без церемоний влезли в Сашкин ящик. Братишка, правда, был тут же – вроде как негласное разрешение для столь варварского налета. Удивительно, но, будучи единственным ребенком в семье, он и не думал скандалить – мол, эта машинка моя, и этот бегемотик, и это, и это, и пятое-десятое. Наоборот, чувствовалось, что ему хотелось поиграть вместе с ними, но им было интереснее играть друг с другом. Может, просто привычнее.

– Саша, здесь наша улица, понял! Ты не умеешь, как правильно ехать! Давай ты вот тут ездий, на своей улице! – деловито ворчали погодки, запуская в двустороннее движение его же машинки. Спортивные легковушки, грузовики, машины милиции и «скорой помощи», автобус, трактор и даже паровозик. Большинство – далеко не новые, но, на удивление, целые, без недостающих колес.

Сашок сидел рядом, и тачки его, действительно, гоняли молниеносно и беспорядочно, к его жуткому удовольствию. Он поглядывал, как притормаживал транспорт на соседней улице, и Женя, Катя топали по пешеходному переходу фигурками солдат, зверей и роботов. Он увлекался – и вот уже его гоночная тачка вылетала на этот переход. Авария, хаос, крики.

– Саша! Мы же сказали – это наша дорога! Зачем ломаешь?

– Я тоже хочу… По дороге, – просился Саша, улыбаясь по-простецки.

И чесал живот под майкой. У него была какая-то аллергия. Он неизменно расчесывал сыпь на коже, особенно когда потел, и временами, посвистывая, тяжело дышал, когда вдыхал пыль или набегался. У всего этого, конечно, имелось научное название, но Катя, Женя звали это просто «чесотка».

Когда же игрушки вернулись в ящик, когда были просмотрены полчаса дневных мультфильмов – с рябью и блеклыми цветами на экране, дети вспомнили про прятки. Во дворе и на улице по-прежнему лежала грязь, и кратко накрапывал дождик, поэтому из дому их не пустили. Хотя Оля с Ларисой и Таней сами сбежали погулять. В галошах и капюшонах.

Спустя пару часов все углы и закутки в ходе повторяющихся поисков оказались промаркированы. Под кроватью Саши – место №1. Угол за диваном – место №2. За креслами – №3. Под столом, за печкой – № 4 и 5. И так до двенадцати. И по-настоящему тайных, секретных укрытий почти не оставалось. Для Жени и Кати – точно. Для Сашки же, похоже, поиски всякий раз представлялись увлекательными и непредсказуемыми. А может, он просто был счастлив, что его наконец взяли в игру.

В любом случае на исходе полутора часов Женька и Катька прятались вместе или совсем рядом, так они могли дружно посмеяться над блужданиями несмышленого братишки из комнаты в комнату. Наверно, это было некрасиво. Но, веселясь, Женек вовсе не думал о Саше что-то плохое и подлое. Братик ему нравился, просто он был маленький и забавный. Через пять минут поисков он слишком серьезно начинал вопрошать у стен:

– Ау! Где вы?

В ответ тишина. Он шел в другую комнату, и оттуда вновь доносилось:

– Вы тут? Ау! Где вы?

А Женя и Катя выглядывали исподтишка и давились смехом от его растерянного вида: выпученные глаза, раскрытый рот, рука, почесывающая голову, голова, вращающаяся туда-сюда, и неуверенные шаги. Он даже не заглядывал никуда особо, просто ходил и взывал к тишине:

– Вы где?.. Где вы тут? Ау!

И так он мог очень долго – не переходил на плач или попросту забывал. Нет, все так же серьезно – «Ау! Вы где? Вы здеся?» – из двери в дверь. Наверное, он и на улицу вышел бы, настойчиво и с неподдельным интересом спрашивая все то же, пока не получил бы ответ. Поэтому через какое-то время Женя и Катя нарочно гремели или переставали жаться по углам, и он наконец находил их. Довольный, гордый и вспотевший.

На следующий день Саша просил играть в прятки с самого утра.

Но после первых туров погодки сошлись, что все это уже не так весело. И глупенький братик не такой смешной, да и искал он вдруг теперь лучше, и укрытия все те же, раскрытые и перераскрытые. Тогда им и явился чулан.

– Ты раньше видел здесь дверь? – спросила тихо Катя, когда они осматривали сени, где бы спрятаться. От скуки они добавили и эту комнату в зону игр.

Женек обернулся к стене напротив входной двери. Там, практически по центру, действительно имелся небольшой прямоугольник.

– Вроде видел, а вроде и не помню, – пожал он плечами.

Дверца была идеально врезана в стену – того же оранжевого цвета, и доски ее точно совпадали с досками стены. И даже крючок и петелька маскировались оранжевым.

Из-за двери кухни послышалось приглушенное:

– Где вы тут? Ау…

Погодки, не сговариваясь, подбежали к загадочной дверце. Катя взялась за крючок. Обхватила всеми пальцами – такой мощный он был. И вылезать не хотел. Женя подумал притянуть дверцу, чтобы крючок подался, но у дверцы и ручки не было. Вместо этого он надавил на крючок снизу. Простонав, тот наконец выскочил из петли.

Будто бы мяукнув, дверца отъехала внутрь. И край ее немедленно исчез. В чулане пряталась темнота. Прямо-таки застыла – точно нет ее там. Женя и Катя переглянулись.

– Посмотри, там есть выключатель? – подтолкнула сестра.

– Ты имеешь в виду включатель? – прошептал Женек.

– Без разницы. Ну… – она выжидающе посмотрела на него.

Он заглянул внутрь. Свет из сеней в чулане быстро терялся. Лампочку на потолке Женька не видел, как не видел и самого потолка. Чуть перегнулся через высокий и тонкий порог и наугад протянул руку к стене – туда, где ожидал найти включатель.

Пальцы уткнулись в дерево, сухое и холодное. На ощупь повел руку выше. К подушечкам пальцев что-то пристало, такое же сухое. Вдруг кольнуло – в безымянный палец. Или ужалило.

Женя отдернул руку. В тот же миг Катя, пихнув в спину, затолкала его внутрь и сама шагнула следом. Сашин голос звучал совсем рядом. Сестра прикрыла дверцу. И в этот самый момент распахнулась дверь на кухню. Потом они услышали, как Сашка спрыгнул с ее высокого порога.

– Вы здеся? Где вы? – послышалось за стенкой.

Катя рядом тихо рассмеялась. А Женек удивился – он ее не видел, хоть и прижимался к ней боком. Сестра чуть приоткрыла дверцу, и они припали к щели. Саша стоял посреди сеней все с той же растерянностью на лице.

– Давай напугаем, – прошептала Катька.

Женя пожал плечами, забыв, что она все равно не увидит. Он как-то не думал: почему бы не напугать братишку, – ему и самому было не по себе. Пропало ощущение, что вот Сашка, он маленький, а он, Женя, старше и больше. Сейчас он чувствовал себя таким же крохотным. И вроде должно было быть тесно в чуланчике, но отчего казалось, что нет никаких стен там, за спиной, и нет потолка над головой. А есть безграничное пространство, наполненное темным и невидимым глазу. Будто не из чулана они смотрят, а заглядывают в дом снаружи, с улицы в безлунную ночь.

– Са-а-аш-а-а… У-у-у… Са-а-аш-а-а… – завыла Катя не своим голосом.

Сашка замер и прислушался.

– Са-а-аш-а-а… – повторила сестренка.

– Кто это? Это вы тут? – спросил братик своим серьезным голосом, подделкой под взрослого.

– Я вижу тебя, Са-а-аш-а-а…

Он обернулся к чулану. Невероятно спокойно. С подозрением уставился.

Дверца резко распахнулась.

– Вот мы! – воскликнула Катя, вытянувшись в проеме.

Сашка подскочил. И кажется, от неожиданности. И вовсе не от испуга.

И Катька зачем-то добавила:

– Бу-га-га!

Он лишь улыбнулся:

– Хорошо спрятались.

А потом улыбка его исчезла. Взгляд быстро скользнул куда-то вверх или… Он смотрел так же, в их сторону, но не на них, а в чулан. Туда, в темноту за их спинами. Прищурился, нахмурился.

У Женька сковало шею, и зашевелились волосы на затылке. Нечто подкралось вплотную. И ждет.

– А кто это там с вами? – вот теперь Сашин голос звучал испуганно.

Вмиг вернулись стены. Стало тесно, жарко и душно. Спина одеревенела. Или кто-то навалился сзади.

Катька рванула и выпрыгнула в сени.

Женя потянулся за ней. Ужасно медленно. Крик замер в горле. Словно нечто уже сжало шею. И вот сейчас утащит в тень.

Он занес ногу над порогом. Футболка на спине натянулась.

Поймали! Сцапали!

Дернулся прочь. Ворот врезался в шею. Не вырваться!

Женька одним движением, которое вряд ли бы когда повторил, скинул футболку. И метнулся в сени. Споткнулся. Рухнул на пол. Но уже в сенях. Уже в сенях, где светло и есть куда бежать. Он закрыл рот. Оказывается, он все-таки кричал.

Шустро отполз подальше. И только после вскочил на ноги. Опасливо обернулся.

Футболки видно не было. Темно. Настолько, что там мог притаиться кто угодно.

Часто дыша, Женек смотрел в черноту. Кто угодно, что угодно… Разве что-то хорошее вообще может прятаться во тьме?

Катя косилась на брата, губы ее, казалось, вот-вот растянутся в улыбке. Саша внизу мотал головой – то на него, то на нее.

А затем внезапную тишину разрезало протяжное скрипучее «м-м-яа-ах-х-уу». Дверца чулана вынырнула из тени и закрылась. Не до конца. Осталась щель в три пальца. Словно хищно сузился глаз при виде добычи.

– Что это вы тут встали, а?

В сени с улицы зашла тетя Лиза. В желтом сарафане и белой косынке. Все трое подпрыгнули на месте. Но Сашка тут же обрадовался и подбежал к маме:

– Играем в прятки! Я их нашел.

Она улыбнулась ему, почесывающему бока. Ее взгляд скользнул с погодок на замершую дверцу.

– В чулан не залезайте, ладно. А то Саша с вами. Ему нельзя – там пыльно. Задыхаться будет, – попросила тетя Лиза добродушно, но так, что легко было догадаться – повторять это снова она не собирается. – И не слишком бегайте, хорошо. Он потеет и чешется.

Женя и Катя привычно закивали. Сашка на последнем слове быстро убрал руки за спину. Тетушка подошла к дверце чулана и накинула крючок. Шагнула в кухню, но тут же высунулась и странно посмотрела на Женька.

– Ты почему голый?

– Так это… жарко просто, – придумал он. А чего бы, собственно, и нет. Жар с лица еще не спал, и сердце так же колотилось.

Тетя Лиза усмехнулась и скрылась в двери. Затем с кухни донеслось:

– Идите давайте. Обедать будем.

После обеда Женя достал из рюкзака новую футболку. Катька с веселым непониманием спросила, зачем он вообще снял футболку в чулане.

– Ты что, не видела? Меня за нее… ну, это… Зацепилась, в общем, она, – договорил он, просунув голову в большую дырку для головы и руки – в маленькие для рук.

– Зацепилась? За что? – Катька чуть нахмурилась и скосила взгляд, словно вернулась в памяти к тому моменту.

– Не знаю, видела же – темно было.

– А что просто не отцепился? Взял и футболку выбросил, – сестренка хохотнула.

– Так это… там же, Сашка же… – Катина улыбка стала еще шире, и Женек разозлился. – Вообще, думал, ты мне поможешь, гляжу – а ты уже вылетела за порог как ненормальная. Что, Крюгера увидела?

– Я просто Саше подыграла, и все.

– Ага, вон сходи в комнату, там на полке тебя Оскар дожидается.

Они посмеялись вместе чуть, потом он спросил:

– По-твоему, он придумал?

Она пожала плечами:

– Или показалось.

Через несколько минут вернулся Саша – он под присмотром мамы дышал через какую-то пухлую трубку, с другого конца которой был ингалятор. И теперь он и сам был каким-то воздушным.

– Слушай, Санек – проказник, ты ведь там выдумал, да? Что в чулане кто-то был? – поймал его Женек для серьезного разговора.

– Зачем? – не понял он.

– Не знаю, чтобы нас напугать.

Братик улыбнулся, как будто ему вдруг понравилась идея.

– Ну он же нестрашный, – сказал он просто.

У Жени вновь перехватило дыхание. Он стрельнул взглядом на Катю. По ее лицу вообще сложно было что-то понять.

– Кто? – осторожно выдавил Женя.

– Просто дядя. Высокий, как папа, – Саша задрал голову так, как обычно смотрел на дядю Юру.

– А как ты его рассмотрел? Там же темно, – наконец отозвалась Катя.

Братик пожал плечами:

– Он просто стоял. Я его всего и не видел.

– С чего ж ты тогда решил, что он нестрашный? – Женьку почему-то захотелось засмеяться.

– Ну, он же просто дядя. Не чудовище какое-то. Не медведь или ти-ри-но-завр там, – удивился Сашка вопросу. – Обычный дядька. Высокий, в пальто. Даже не Витька-пьяница.

Последнего Женя помнил с прошлого лета – драчун и дебошир. Но тут же о нем позабыл:

– В пальто?

После неожиданной тирады теперь Саша лишь кивнул.

– Ясно, – спокойно протянул Женя. Расслабился, и улыбка родилась сама.

«Вот он и прокололся, – подумал он. – В пальто – как же! Ничего не разглядел, а пальто увидел. Ну фантазер!»

А потом они смотрели футбол.

Матч Чемпионата Мира между командами Португалии и Польши. Четвертый год Женек болел за кроваво-зеленых, в особенности за своего любимого игрока – Луиша Фигу. Тот красиво и умело обводил, отдавал точные передачи и, разумеется, забивал. Поставь его на ворота – наверное, и пенальти бы отбил. Игра получилась потрясающая, зрелищная. Женя с Сашей смаковали каждый опасный момент. Ну, смаковал, конечно, Женька, а Саше показывал, как надо.

Катя сбежала на кухню – вернулись сестры – Оля, Лариса, Таня. И теперь за готовкой ужина они там сплетничали и похихикивали.

Тем временем Фигу выдал два голевых паса и раз угодил в штангу. Очень обидно. Его гол – единственное, чего не хватало для полного ликования. Потому что португальцы выиграли со счетом 4:0. Но и поляки весь матч не сдавались, отчего игра была действительно интересной.

И представляя, как когда-нибудь и он сделает хет-трик, ну или хотя бы отдаст две голевые передачи в важном матче – и совсем не во дворе, Женек практически забыл и о чулане, и о каком-то дядя, и о футболке. Но путаясь на кухне под ногами у бабушки, вдруг решил спросить у нее:

– Бабуль, а что у вас в чулане?

Она вручила ему миску с пирожками, чтобы он отнес на стол, и загадочно улыбнулась:

– Прошлое.

Женя проглотил это, подержал на языке, сходил к столу, оставил пирожки. А вернувшись, спросил снова:

– В смысле, бабуль? Я уже взрослый для сказок.

Тут он немного соврал: сказки он не любил читать, но не придумывать.

– Вот оно как? – Она доверила ему небольшую стопку тарелок. – Для взрослых… и скучных мальчишек – там наши старые вещи. Одежда, мебель и прочее добро. А теперь иди, расставь тарелки, – и добавила с хитрецой, – Скатерти-самобранки больше не существует.

«Всего-то, старье и хлам», – думал Женька, орудуя тарелками. Однако странно, но слова ее отозвались какой-то тревогой, которую он не хотел замечать. Но когда с большой кастрюлей в руках к столу подошла и сама бабушка, все же озвучил не желавшую сдаваться мысль:

– То есть, бабуль, там, в чулане, и пальто есть?

– Наверняка есть. И пальто, и полушубок, валенки. Куда ж без этого в деревне?

И по новой расставив тарелки, после паузы обронила:

– Так ты слазь в чулан – может, и себе что найдешь.

Ночевал Женек в Сашиной спаленке. В одной кровати с ним. И собираясь спать в этот раз, впервые не завидовал Ларисе и Тане – они спали на широком диване в сенях. То есть всего в нескольких шагах от чулана. Правда, по-прежнему с завистью глядел, как укладываются спать Оля и Катя – на не менее широкий диван в зале. И дело было даже не в тесноте одноместной кровати. Сашина сыпь. Женя, может, и понимал, что все эти красные пятнышки, точки и корочки не заразны, но заставить себя не противиться не мог. Так же было и с комочками в кефире и простокваше или с пленкой в какао и молоке. Вот просто неприятно, даже мерзко. Пьешь жидкость, гладкую, однородную, и вдруг – гадость какая-то проскальзывает. В такие моменты он едва не вырывал.

Саша во сне ворочался, чесался. И как бы Женька не отодвигался на край кровати, как бы не впихивал между ними покрывало, его чувствительная, как оказалось, кожа в какой-то момент ощущала ту самую «чесотку» – пупырчатую, чешуйчатую и царапающую. И чесаться начинал уже он сам, то тут, то там. Спать в пижаме было невыносимо жарко. А если он ложился поверх покрывала, то среди ночи просыпался от необъяснимого холода. Женя печалился, что не может спать на диване или хотя бы на полу. Но не капризничал. Во всяком случае, старался. В конце концов, братишка же не виноват.

Женек побаивался, что, может, этой ночью и не уснет вообще. Он любил представлять многое и не только перед сном. А потому не умел с этим бороться. Не научился еще. Но вот некто в пальто и черный чулан у него почему-то никак не сочетались. Кто он? Зачем он там? Страшное изуродованное лицо или клыки, как у вампира, не рождались в воображении, как и, к примеру, волосатые когтистые лапы оборотня или поблескивающий рыбацкий крюк в руке. Лишь темная фигура. Едва различимый контур.

Призрак? Бестелесное существо… Но за футболки хватает.

И крючок на двери его не остановит!

Он мигом закрыл глаза. Зачем, зачем он об этом думает? Отодвинулся от края кровати – и плевать на чесотку. Сжался на боку, подтянув коленки к животу, и укрылся до самых ушей. Судорожно стал перебирать мысли – о доме, что далеко, о маме, которая должна скоро приехать, о коте и папе, которые останутся одни, о школе и школьных переменах, о Зидане, подсказавшем про автобус, о грозе и «девятке», о прицепе трактора.

Наконец, вспомнил про футбол, зеленое поле и мяч. И, конечно, мяч оказался у него в ногах, а он на поле. И уже без какого-либо страха, но с азартом и щемящей в груди мечтой он бежал по флангу. Быстрыми, почти подсознательными движениями ног, резкими поворотам, разворотами, ускорением обыгрывал одного игрока за другим. И не понял даже, что это уже сон. Потому что верил, что это правда – не настоящего, но, непременно, будущего.

Проснулся только утром от того, что Саша перебирался через него. В деревне вставали рано – без этого никуда. И Женя вроде знал почему. Знал, но забыл. Он остался еще поваляться в постели. Один, свободно, нескованно. Дрейфовал где-то на границе сна и только нырял, как крючком на поверхность вытягивал голосистый петух. И было это такое приятное ощущение. Истинно деревенская мелодия. И если бы Женька спросили вдруг, чем отличаются деревня и город, наверное, он бы назвал первым именно это утреннее пробуждение. Вот откликнулись по очереди и соседские петухи. Красиво же.

Несмотря на то, что хозяева и гости, старшие и младшие, девочки и мальчики, в конце концов, – все вылезали из кроватей в разное время, войдя на кухню, Женя увидел за столом всех сестер и Сашку. Лариса и Таня больше походили на него и Катю, чем на Катю и Олю. В том плане, что, кажется, и у них разница в возрасте тоже была небольшая. Он не знал, много ли у сестер общего, но для него они всегда были разными. Лариса – миниатюрная, круглолицая, светловолосая и задорная. Таня – высокая, стройная, большелобая, с темными, длинными волосами и красивой улыбкой.

За завтраком над столом переливался, как компот в графине – от стенки к стенке, дружный разговор. Катя, хлебая суп, пожаловалась, что всю ночь ей было жарко под одеялом. Лариса ей ответила, что в сенях вот вообще в самый раз – прохладно, приятно. И закинула в рот помидорку.

Таня тут же поделилась:

– Только вот с нами спала непонятно откуда взявшаяся кошка, теперь вот боимся – лишь бы вшей не подхватили.

И они с Ларисой рассмеялись. А Женек вспомнил, а может, даже придумал только сейчас: ямочки на щеках – вот, что делало их железно родными. Ямочки – близняшки и одни смех на двоих.

У Саши над столом торчала одна лишь голова, и внимание ее было приковано кусочками ватрушки. Катя предложила меняться диванами:

– Ну а что? Можно же через день.

Сестры вновь рассмеялись, только Оля буркнула ей:

– С ума не сходи, – и стала собирать пустые тарелки.

Потом они поговорили, что надо бы в коллективном саду собрать яблоки и, может, потом помочь бабушке и дяде Юре с прополкой картошки. На этом месте Катька повернулась к Жене, спросила – собирается ли он забирать футболку, которую оставил в чулане. Он лишь пожал плечами. «Наверное, надо», – подумал и удивился, что без тревоги и неохоты.

Наконец, сестры вновь принялись обсуждать, что после всех этих дел можно и погулять сходить. Забегали улыбки и зазвучали имена, о которых Женька не имел представления – ну, если только «Артем». Катя тут же оставила его расспрос, встряла в их разговор и так и увязалась с ними.

Девчонки ушли. Но и мальчики не стали сидеть дома. Дождь перестал еще вчера после обеда, и под горячим солнцем земля просохла, за исключением некоторых крупных луж. Женька и Саша нацепили кепки и оба в шортах слетели с крыльца во двор. Большой и немного Г-образный. Из бетона была только дорожка от дома к воротам, остальная территория – вытоптанная земля да редкая трава. Напротив дома чернела банька, между их торцами, выходящими на улицу – ворота. Напротив ворот, замыкая двор, возвышались хозяйственные постройки: амбар, курятник, хлев для коров и свиней, сеновал и сарай под инструменты.

Чуть поболтались по двору. Попрыгали через лужи, поглазели в темноту колодца и поигрались с эхом.

– Эй! – бросал вниз Женя.

– Там глубоко… – выпучивая глаза, шептал Сашка.

Затем, гогоча, погоняли кур. И очень скоро уже с криками убегали от петуха. На бегу было совсем не весело, но за воротами хлева похихикали. Это помещение построили сквозным, и через вторые ворота они вышли к полю, засаженному овощами. Но только картошка слегка волнистыми рядами тянулась на всю длину. Край поля был удивительно далеко. Больше стометровки на стадионе в школе, знал Женек.

Они постояли, поглазели на согнутые пополам фигурки бабушки и дяди Юры где-то там, у финишной черты.

– Там дальше лес. Большой и темный, – вытянул Саша руку, указывая за край поля, где в ряд стояли высокие деревья. – Там живет йети.

– Класс. Мы же сходим туда? – обрадовался Женя. Не будет йети – всегда можно «отыскать» его следы.

Сашка напрягся:

– А если он злой?

– Возьмем расческу, почешем ему за ухом, и он подобреет.

– Да?

– Я бы подобрел.

Братик, прикинув, довольно закивал.

Потом сходили по очереди в туалет, что попахивал рядом. И решили идти на улицу. С тревогой осторожно пробрались во двор. Но петух, похоже, о них позабыл. Они пересекли двор, вновь пролетев над лужей. И, лязгнув засовом двери, выскочили на улицу.

Сашка привел к песочнице, которой оказалась золотистая горка высотой ему почти до макушки. С одной стороны песок успел подсохнуть у поверхности, с другой оставался влажным. Они принялись строить и лепить. Замки, крепостные стены, извилистые дороги. И рыть пещеры, рвы.

Скоро к ним присоединились соседские мальчишки. Друзья Сашкины или не друзья, не были – так станут, подумалось Жене. На самом деле, он уже заскучал. Да и в голове засела подзадоривающая мыслишка – он должен вернуть себе футболку. Действительно, ведь это несерьезно – оставить ее там, практически выбросить просто потому, что… там темно?

И когда ребята вчетвером сгрудились на одном склоне горки, увлеченно пытаясь объединить крепости в одно королевство, Женек покинул их.

– Я это… схожу, в общем, ну… в туалет. И, наверно, знаешь, захвачу машинки, чтобы можно было погонять по нашим дорожкам, – отпросился он.

Саша поднялся с корточек и растерянно уставился на него. Но быстро кивнул. Хотел было присесть, но все-таки подошел. Поманил пальцем. Женя чуть пригнулся, и братик сказал на ушко:

– Возьми старые. Красную с открывающимися дверками и милицию не бери.

Женек улыбнулся, кивнул и направился к дому.

Он очень уверенно вскочил на крыльцо, очень уверенно скинул кроссовки и наигранно уверенно пересек сени. Но у самой двери чулана свернул в кухню – мол, проверить, что никого нет. Оглядел пустую кухню, зачем-то проверил и под столом, и за печкой. Как будто взрослые станут там прятаться? Рассердившись на себя за глупое желание потянуть время, сжал кулаки, обернулся к сеням. И пускай сердце бьется, отмахнулся он и устремился обратно. На широком пороге кухни, правда, замер.

Фонарик бы, подумал он, забыл у Сашка спросить. Шагнул назад в кухню. И пошел вдоль стен, полок и ящиков, без особой надежды выискивая фонарик или что-либо подходящее. А сам размышлял: «Да что там, я же помню, где примерно ее снял, лежит, наверное, там же. Зайти, присесть, нащупать и всё…»

Ни фонаря, ни какой-никакой керосиновой лампы, как в увиденном недавно фильме «Другие», не нашел. Зато, подставив стул, достал с полки толстую свечу, а спички заметил еще раньше. С зажженной свечой, подрагивающей в руке, отрывисто дыша, Женек подошел к дверце чулана.

И растерялся. Как он откинет крючок одной рукой? Прошлый раз они вообще вдвоем открывали!

Он заметался. Переложил свечу зачем-то в другую руку, тут же вернул обратно. Замотал головой – где бы пока оставить свечу. Маленькое затруднение – а казалось, все пошло крахом. Замешательство раздулось внутри уже до паники. И чтобы хоть как-то унять дрожь в руках, Женек вцепился-таки в крючок. Рванул вверх. И тот вдруг легко выскочил из петли.

Женя, не отпуская его, отдышался. Мысленно приказал рукам не трястись и попытался рассмеяться над этой глупой заминкой. Ни первое, ни второе не получилось, но все же он чуть успокоился. И толкнул дверцу.

Он, похоже, успел забыть, как она скрипит. Поэтому, чуть сжавшись, обернулся – не та ли это кошка, о которой говорила Таня. Но в сенях казалось пусто.

Зато в чулане что-то мелькнуло. Будто бы. Краем глаза он уловил это. Сердце подскочило, кувыркнулось. Но, удивительно, он не отпрянул, а выставил вперед свечу. Она дрожала, словно насмехаясь. Женек, затаив дыхание, осторожно перешагнул через высокий порог. Тут же в блеклом свете показалась стена. В каком-то метре. Значит, тут все-таки есть стены, сглотнул Женька, поднял свечу выше – и потолок тоже. Никакой лампочки, действительно, там не существовало.

Он поводил еще свечой. Стена была увешана одеждой, внизу заставлена коробками и стульями поверх них. Справа, у дальней стенки, стояли, кажется, сундуки, укрытые, похоже, перинами, матрацами. Слева, в углу, были свалены то ли лопаты, то ли вилы – он разглядел лишь черенки. Чулан как чулан, а посветишь – и не так темно, прошептал в голове Женек. Чтобы не спугнуть уже поселившееся в нем спокойствие.

Одна только расческа граблей выглядывала из тьмы – черенок покосился, и зубья вонзались в пустое пространство у центра комнатки. «Уж не за них ли я зацепился?» – догадался Женек. И даже, кажется, облегченно улыбнулся. Посветил на пол. И в самом деле, тут же лежала его оранжевая футболка. Воротник растянут, прямо под ним – дыра.

Свечной воск скользнул на пальцы. И Женька чуть не отшвырнул свечу. Махнул рукой, и пламя погасло. Стало темно. Светлел лишь прямоугольник двери. Еще секунду назад он был в шаге. Теперь казалось – в нескольких метрах. И свет из сеней так и стоял в этом прямоугольнике, не проникая внутрь.

Женек вновь потерялся. Хотел было достать из кармана коробок спичек. Тут же сообразил – одной рукой спичку не зажжет. А свечу отпускать… Хотя зачем?! Футболка же тут. Он опустил руку к полу. Слишком медленно, или это пол уходит вниз?

Только подумал, что стоило все же зажечь свечу, как рука нащупала ткань. Он схватил ее. Выпрямился и кинулся к двери, необъяснимо далекой. Но уже на втором шаге светлый прямоугольник резко налетел на него. И оказался прямо перед ним – только шагнуть за порог. Он потянулся рукой, ухватился за край дверцы, не выпуская свечи. И рванул дверь.

– Черный Мяук взял след, – прозвучало за спиной, когда он уже занес ногу.

Женя завопил что есть мочи, уже не притворяясь, что смел. Кинулся в сени. Но порог вновь отлетел на метры. А его самого словно засасывало в жадное и беспросветное нутро. «Не смотри назад! Не смотри назад!» – звенело в голове. И эхом отдавало в сердце. И все это мгновение, растянувшееся так, что казалось и не сдвинется больше, он перешагивал через порог.

Кто-то потянулся к плечу. Он не видел. Ощущал. И не выдержал – швырнул в темноту за спиной свечу. Отпустил дверь, и его отшатнуло или притянуло назад. А в следующий миг дверца захлопнулась. И он ослеп.

И оглох. Вроде кричал. И, кажется, плакал. Но было тихо.

Он припал к дверце, судорожно забегал по ней пальцами. Ручки не находил. Пальчики нырнули в щель по краю двери, уперлись, но отворить ее не удавалось.

Он будто тонул. Пол под ногами размяк и затягивал. Или просто подкосились ноги. Что-то давило, голова горела. Пальцы заныли от напряжения. Еще одно усилие – и сломаются. Тихо, беззвучно. Потому что по-прежнему было невыносимо тихо. Не хватало воздуха. Точно он стал ужасно плотным. А может, это он сам не успевал вдыхать, не смолкая.

Ужасно тяжелая стрелка отсекла еще мгновение. Дверь не открывалась, и он принялся в нее колотить. У себя в воображении. Потому что едва взмахнул кулаком, как тишина дрогнула:

– Не надо.

Женек замер, но тут же замахнулся вновь.

– Не надо, прошу. Это точно разбудит его, – спокойствие загадочного голоса словно передалось ему.

Он опустил руку и наконец вдохнул так, что заметил это. Потом снова глубоко.

Внезапно за спиной задрожал огонек. Женя увидел дверь, свою тень и футболку в руке. И неуверенно обернулся.

Зажженная свеча зависла в воздухе. Окруженная облезлым шерстяным воротником пальто. Она горела там, где должно быть лицо. Огонек освещал бурое пальто до пояса и его рукава. Но все вокруг – стена позади, потолок, вещи рядом – их не было.

– Вы… с-сущ-ществуете? – промычал Женек гнусаво из-за потекшего носа. И тихо шмыгнул. Сердце колотилось маленьким молоточком в груди. Но теперь он хотя бы его слышал.

– Мы? Я здесь один. А явится кто-то – я тебе не помощник, – когда он говорил, пламя подрагивало.

– Зачем Вы меня заперли? Я… я же ничего… я просто…

– Ты.

– Я?

– Зови меня «ты» или… «Человек-пальто», – последнее голос прошептал. Пальто оставалось неподвижным, повисшее в черноте пространства.

– Вы наст… – Женька осекся, а огонек будто бы полыхнул. – Ой, простите…

– Настоящий? – Человек-пальто хмыкнул. – Кто знает. Могу только сказать, что ты не спишь.

– А почему… ты – пальто? – спросил неожиданно для себя Женя, а ведь хотел просить, чтобы его выпустили. – Ты – призрак?

– Я не пальто, а Человек-пальто, – на этот раз он не шептал, а говорил с неким вызовом. – Ты – Человек-человек, а я – Человек-пальто… Призрак?.. – Впервые пальто ожило: рукава согнулись и приподнялись к свече. Будто он хотел взглянуть на руки. – Ну, может быть…

Рукава обмякли и повисли как прежде. Огонек сжался до глаза – с рыжей радужкой и черным кошачьим зрачком.

Повисло молчание. Пол уже не уходил из-под ног. Воздух не застревал в горле, но Женьку стало не по себе. Взмокли ладони, свело живот, нестерпимо захотелось писать. Точно он испугался, что вновь остался один.

– Ты здесь? – выдавил дрожащим голосом, глядя в подрагивающий зрачок.

– Здесь. Я всегда… Живу, знаешь ли, тут.

– Зачем Вы, ой… ты… Зачем меня заперли? – спросил и чуть не свалился без сил. Потому что будет ответ, потому что ясно станет, останется ли и он здесь навсегда.

– Да потому что ненавижу Черного Мяука, – огонек снова запылал, и голос добавил тише: – Хоть и боюсь.

– Но зачем…

– Взгляни на футболку, – оборвал Человек-пальто. – Там не хватает кусочка. Это Мяук забрал себе. Теперь он знает твой запах. И значит, найдет. Везде и когда вздумает. Вот, хотел предупредить. Он вернулся.

Женька пытался переварить, что только что услышал, но единственное, что стало ясно, – навечно он здесь не останется.

– Хорошо, – наконец ожил его голос. – С-спас-сибо. Я… пойду?

Он обернулся к двери.

– Ты не должен бояться, – быстро, с заметным волнением поспешил добавить Человек-пальто. – И не должен быть один.

Женя уже просунул пальцы в щель, и дверца даже подалась. И все же он повернул голову:

– Я… я запомню, Человек-пальто.

Свеча накренилась вперед. На миг замерла, затем сорвалась вниз, погаснув. Исчезла. И снова пропали стены. Женек стал крохотным, и что-то огромное подступило вплотную. Он торопливо оттолкнул дверцу. Она лишилась половины, окунувшись во тьму.

Женька выскочил в сени. Взмокший, обессиленный, но живой. С противным мяуканьем дверца затворилась. И он поежился от холода. Прижал ее плотно и загнал крючок в петлю.

Вот и он запер Человека-Пальто. Правильно ли это? Справедливо?

Женя не стал об этом думать. И потому, что он лишь гость, а закрывать чулан на крючок заведено хозяевами. И потому, что вспомнил про Сашу, оставленного одного.

Сперва от этой мысли стало легче. Он даже улыбнулся, представляя, как расскажет про того самого дядю в пальто. Но затем его вдруг шибануло по башке: он оставил маленького братика одного посреди улицы. Сколько времени? Сколько он пропадал в чулане?

А если не случилась дружба? Если драка? Или кто-то постарше вздумал растоптать их дворцы? Или тот же Витька-пьяница…

Все это подкидывало ему воображение, пока он спешил во двор и летел со двора на улицу. Бывало, он жалел, что нет у него старшего брата. Рад бы он был такому старшему брату, каким являлся сейчас сам?

«Нет», – прошептал он, когда нашел песочницу опустевшей. И замки, в самом деле, оказались разрушены.

Неприятно засосало под ложечкой. Женек огляделся. На ближайшие полсотни метров вокруг никого не было. Разом он покрылся потом, хотя палящего солнца совсем не ощущал. Вприпрыжку вышел на середину улицы и торопливо зашагал вверх.

Ничего страшного. Нет, нет, все будет хорошо…

На лужайках двух соседних домов – никого. Он так мотал головой, что чуть не угодил в лужу грязи.

Широкая безлюдная земляная улица. Дома по обе стороны. Обжигающее солнце в зените. И тишина. Он не хотел, да и ситуация была едва ли подходящая, но не мог, просто не мог на краткий миг не представить – что это, если не Дикий Запад? Дуэль на револьверах. Быстрый или мертвый. Не хватало лишь часов на башне. И противника.

Мгновение минуло. И он понял, что преступник как раз таки маячил впереди – он, Женя, сам лично, виновный, порицаемый и ожидающий наказания.

У салатовых ворот следующего дома полненький мужик копался под капотом салатового «Москвича». Женек глянул напротив – там кто-то скрылся за дверью. Мелькнула лишь нога в шлепанце. Нога взрослого.

«Ну а где дети?» – Женька сглотнул. Смахнул пот со лба. Это таяла вера, что все закончится хорошо. Хотелось крикнуть, позвать Сашу, но в то же время он трусил. Страшно было, что узнают, как он оставил братишку одного на улице. И злился, что ведь и не скажешь, что тот сам виноват. Злился на Сашку и все же больше на себя.

Наконец, на вытоптанной площадке у забора в тени трех ив он увидел компашку ребят. Кажется, они играли в догонялки. Женя застыл. Вытирая мокрые ладони о футболку, которую так все это время и держал, он всматривался в мальчишек. С каждым отсеянным гул в голове нарастал.

Саши здесь не было.

Женек даже заметил двоих мальчуганов на ветках в кроне деревьев, но и те были не его братишкой. Самое глупое, что он не помнил и тех ребят, с кем они играли в песочнице. Слишком был занят своими увлекательными мыслишками. Поэтому теперь маялся – спрашивать у этой детворы про Сашу или нет.

Посмотрел дальше по улице. В тот конец оставалось еще по три дома. Решил поискать сперва там, а затем вернуться и, если надо будет, спросить. Не выдержав, перешел на легкий бег. Миновал ивовую троицу.

– О! Женька! – услышал вдруг.

Обернулся. И притормозил.

На скамеечке у ворот очередного дома сидели сестры – Оля, Таня и Лариса. На второй лавочке, стоявшей под прямым углом к первой, – два паренька. Светленький и темненький, но оба лохматые. И в галошах. В брюнете Женек, кажется, признал Артема, тракториста, который их подвез. Катька рядом, конечно, не находила себе места.

Сестры улыбнулись Жене, парни переглянулись.

– Далеко собрался? – весело поинтересовалась Оля.

А Женек горько пожалел, что не остался поспрашивать мальчишек. Собрал все силы, чтобы не рухнуть тут же, лишившись чувств, и обрести дар речи:

– Нет, п-просто… ну, так… гуляю, улицу как бы… изучаю.

– Это наш братик Женя, – пояснила она парням. – Он постоянно что-то изучает, исследует и куда-то лазит. Ну, то есть когда не играет в футбол.

Катя хохотнула. Остальная компания натянула улыбки.

– Давай недолго. Скоро обед. Полчаса максимум.

– Понял, – Женек попятился назад. Катя покосилась на футболку в его руке.

– Ты один что ль? – снова обернулась к нему Оля. – Сашка где?

Женя опустил голову, уставился в чей-то след в подсыхающей грязи и судорожно соображал, сдерживая слезы. Сказать или не сказать? Признаться? Такой толпой они Сашку отыщут точно, а он один… Да и время, время уходит!

– Всё, завис. Опять, – протянула Катька. И пробежался смешок.

– Где-где?! Дома играет, – буркнул он.

Развернулся и торопливо зашагал обратно. Краем уха услышал, как светловолосый паренек сострил:

– А зачем ему вторая майка? Для друга, которого нет?

Посмеялся ли кто-то, Женька не слышал. И от гула в голове, и от топота ног. Он пробежал мимо ребят. Плюнул на них, плюнул на оставшиеся дома, не говоря уже о той части улицы, что была ниже. Он мчался, перепрыгивая грязь, туда, где, как думал, испытал самый сильный страх в жизни. Оказалось, что куда страшнее бывает и при свете дня.

Женек сдернул крючок, распахнул дверцу чулана и шагнул внутрь. Снова привиделось, что тьма шелохнулась. Он прикрыл дверцу и погрузился в темноту.

– Человек-пальто, ты здесь? – позвал он запыхавшимся голосом.

Ответа не было. Уши ловили лишь шумное дыхание.

Когда он уже подумал сбегать за свечой, чернота выплюнула:

– Тебе лучше уйти. Он проснулся.

Но Женька узнал голос.

– Мне нужна твоя помощь! Очень нужна, срочно! – взмолился он.

– Так это и есть помощь – выйди, сейчас не лучшее время, – слышно было, что Человек-пальто не шутил.

Женек попятился к дверце. Тьма показалась ему хищной и жадно пожирающей его… чьим-то взглядом.

– Просто скажи, где Саша? Ты же знаешь, ведь так? Прошу… – прохрипел через подступающий плач.

А сам казнил себя в наступившей тишине. Какой же он идиот и какой чушью занимается! Умоляет пальто в позабытом чулане? А всего-то надо было покопаться с братишкой в песке, научить как, чтобы было весело. Он же знал это и любил. Или что, он теперь взрослый для этого?

– Я бросил его одного! – вырвалось у него, и он добавил тихо: – А теперь… теперь он… я… как я его найду?

– Да не за Сашу тебе нужно переживать. Он у себя дома, а вот ты… Всё, сейчас! Выпрыгивай!

Что-то мягкое и пушистое махнуло по его голым коленкам. Тьма завибрировала от урчания. Женек мигом шагнул в сторону, взялся за край дверцы. В эту же секунду чернота дернулась. Футболка в его руке натянулась и чуть не выскользнула. Он оттолкнул дверь. На двадцати сантиметрах она во что-то уперлась.

Но ему хватило. Он метнулся в светлый промежуток. Уши резанул резкий треск рвущейся ткани. Женька вывалился в сени.

Дверца захлопнулась. И уже закрытая хрипло мяукнула. Или нечто за ней, догадался он. Хотя верить не хотел. Быстро поднялся, накинул крючок и отпрянул.

Согнулся пополам и пытался отдышаться. Сердце било где-то в горле. И вообще тошнило. Потом он услышал голоса сестер.

Они идут, а Саши нет!

Так и подмывало защититься, притворившись: «Я ничего не знаю, он был дома». Солгать: «Я сказал ему не выходить». Или лучше назад в чулан?

Голоса звучали, но не приближались. Наконец он сообразил, что они доносятся из кухни.

Вдруг один из них, кажется Ларисин, четко и ясно позвал:

– Саша! За стол!

Саша?

Они все знают? Сами нашли!

Женек по-настоящему готов был броситься в чулан. Но резко вспомнил.

«Он у себя дома…» – сказал Человек-пальто.

Дома! Ну, конечно! И как он не подумал?

«Это Саша пошел меня искать. Я убежал за машинками и пропал, и он пошел за мной в дом? – бешено соображал Женя. – Или все-таки сестры нашли?..»

А затем плюнул – будь, что будет. Шагнул к двери кухни.

«Нет, не то, что будет. А то, что должно быть. Наказание, значит, наказание», – решил он и вошел.

– Как говорится, вспомнишь… эм… Вовремя ты, – приветствовала Катька из-за стола.

Оля разливала суп. Глянула на него. Подозрительно и с некоторым удивлением. Не строго, без злобы. Таня и Лариса вообще смотрели с легким сочувствием:

– Запыхался весь.

– Вот это видок.

– Иди, мой руки, – кивнула Оля.

В этот момент, спрыгнув с высокого порога, из зала появился Саша. Он посмотрел на Женька.

– Ты куда пропал? – начал он обиженно.

Женька быстро приложил палец к губам, подмигнул. Направился к умывальнику и поманил Сашку. Тот подошел, глядя исподлобья.

Укрывшись в углу, Женя расправил футболку перед его лицом. Под воротником со спины, действительно, не хватало треугольного лоскута, а на животе зияли четыре рваных разреза.

– Я ходил за футболкой. В чулан, – прошептал Женек. – И знаешь что?

Саша поднял голову. Где-то там сквозь злобу во взгляде мелькнул интерес.

– Ты был прав… Там живет Человек-пальто.

Эффект бабочки

Сорок пять минут пролетели в один миг. Один тайм, один гол. Ужасный и красивый. Красивый – потому что со штрафного над стеночкой в «девятку». Ужасный – оттого что в наши ворота. Бельгия : Россия – 1:0.

Женек, казалось, врос в кресло. Не об этом он мечтал, рисуя акварелью на щеках по три полоски. Белую, синюю, красную.

Два часа назад он проснулся. Не проспал – он это знал, потому что дяди Юры не было в зале, значит, еще не началось. Но все равно слетел с кровати и нашел часы. Восемь утра! Лихо он! Или это его сны перешли на деревенское время?

Побежал в туалет – уснуть снова не вышло бы. После умылся, позавтракал. И оставшийся час до матча поглядывал на часы со стеснительной кукушкой. В нетерпении играл с грузиками, подгоняя их. Это, конечно, не помогло. Мучил сестер вопросами, будут ли они смотреть игру и с каким счетом, они думают, она закончится. Наконец, его не прогнали с кухни, и он вспомнил вдруг про краски.

Началась реклама. Оля с Ларисой вернулись на кухню, хотя и так посидели у телевизора минут десять.

– Надо было забивать, а они пропустили. Бестолковые, – выругался дядя Юра, поднялся великаном из своего кресла, подошел к ящику и переключил канал.

Катька полусонная валялась на разложенном диване.

– Вся надежда на Сычева, – заключила она и повернулась на спину.

Женька вышел из оцепенения. Это был последний матч в группе. Решающий, за выход в 1/8 финала. И да, надо было забивать, надо было выигрывать.

И это по-прежнему возможно, напомнил он себе. Так, что вскочил с кресла.

– Сейчас все будет. Время еще есть. Сейчас, сейчас. Два гола. Два-то уж забьют! – запричитал он, затем смолк. Вышел в кухню. Потом дальше в сени и во двор.

Главное – верить, кивал он себе, ребята смогут. Хотелось оказаться на стадионе. Кричать и гнать их в атаку. Или где-нибудь на площади перед большим экраном. Даже несмотря на то что случилось после матча с Японией. Отчего-то погромы и дикая, бушующая толпа не пугали. Манили, будоражили.

Но больше хотелось, конечно, оказаться на поле. Игроком, вышедшим, к примеру, на замену. Получить мяч и рвануть к воротам, обводя и ускользая. Пробежать полполя и вдарить хорошенько по мячу.

И это по-прежнему возможно, не забывал Женя.

На дворе в «гляделки» с петухом играл Сашка. Женек удивился и слегка засовестился даже, что в своем предвкушении долгожданной игры не заметил, что братика не было с ними в зале.

– А ты чего не болеешь? – поинтересовался у него.

Братишка странно посмотрел и буркнул:

– Я подышал уже ингалятор, поэтому.

Петух подкрался к нему ближе. И когда Сашка отвернулся от Жени, то застигнутый врасплох подскочил на месте и шустро сбежал к крыльцу. Петух гнаться и не думал. Женек улыбнулся:

– Да я не про это. Я имею в виду, чего футбол не смотришь, за наших не болеешь?

– Ну, мне отсюда слышно, – кивнул он на отворенное окно.

– Это же не «Песня года» какая-то, тут смотреть надо, – уговаривал Женя. – Болеть.

– А как? – внимательно уставился братик.

– Как?

– Ну да, научи, – улыбнулся он.

Женек почесал макушку:

– Ну, как? Кричишь и пальцы скрещиваешь.

– И все?

– Вскакиваешь, подпрыгиваешь. Руки вверх! Размахиваешь ими, трясешь, – пытался изобразить Женек. – Смеешься там, поешь. Или плачешь, ругаешься. Не знаю, колотишь кулаком по столу. Или обнимаешься.

– Но зачем? То есть почему? – спросил Сашка. И, не сдержавшись, покосился опасливо на петуха. Тот замер на месте в двух метрах, лишь мотал головой.

– Так переживаешь же. Хочется, чтобы команда победила, и ты, значит, вот… болеешь.

Женя смолк. Братик смотрел все так же, ни тени понимания не промелькнуло на лице. Из зала долетали обрывки рекламы. Про то, что, если нет разницы, то зачем платить больше. Про то, что шок это по-нашему. И еще что-то про пиво и футбол.

– Ну, смотри, к примеру, – опередил Женек братика, раскрывшего было рот. – Если тебе, допустим, надо будет убежать от петуха, а я с крыльца, значит, сойти не могу. Тогда, переживая за тебя, я стану тебя подбадривать. Типа там: «Давай, Сашка! Беги, беги! Скорее!» Буду кричать, скрещивать пальцы, да, чтобы у тебя получилось. И когда ты сбежишь от него, я подскочу от радости и буду ликовать. Это вот вроде как и значит – болеть.

Саша снова посмотрел на петуха. Уже без тревоги. Тот наконец отвернулся, будто бы всегда не любил, когда о нем говорят. И заковылял по двору, старательно приглядываясь к голой земле без единого зернышка.

– А кто же за петуха болеть будет? – произнес Сашка, слабо улыбаясь.

«А действительно?» – рассмеялся Женя.

– Краску мазать на лицо – тоже, что ли, болеть? – братик прямо-таки ткнул пальцем в него.

– Ну, да. А еще махать флагами, свистеть, топать ногами, дуть в дудки и барабанить в барабаны. Но это надо вместе. Вот смотри.

Женек стал скандировать «Ро – сси – я! Ро – сси – я!» – на первых двух слогах топая по крыльцу, а на последнем хлопая.

Ро – сси – я! Топ – топ – хлоп! Ро – сси – я! Топ – топ – хлоп! Ро – сси – я! Топ – топ – хлоп!

Саша принялся повторять.

Поначалу с напряженной серьезностью, но когда запомнил этот гремящий треугольник, уже подпрыгивал. Топ – топ – хлоп. Топ – топ – хлоп. Пританцовывая, пошел кругом.

Курочки, толкаясь и кудахча, сбежали к себе в закуток. Оттуда вылетел петух, застыл взъерошенный, покачал гребешком. И вернулся обратно, как будто бы даже исполнив пару шагов задом наперед. Потом только из курятника донеслось неуклюжее «ку-ка-ре-ку». Женя знал, что эта его фраза может всякий раз значить разное. «Хулиганы!» – проголосил он только что.

– Еще так можно, – оборвал Женек одну речевку и завел новую. Воздел руки вверх и пробасил: – Вперед! Росси-и-я!

И следом прохлопал это по слогам. Сошел по ступеням на двор.

– Вперед! Росси-и-я!

Братик спрыгнул за ним, скандируя в унисон. Бас у него не выходил, и он взывал к небу тонким голоском. Они обошли полкруга по двору, когда из окна зала высунулся дядя Юра:

– Вы чего разорались?

– А что, началось? – бросил Женек.

– Началось, а вы тут…

– Тогда впере-ед! Росси-и-я!! – перебил его Женя. И с Сашей дружно они прогремели в ладоши.

Простонала рама, и задребезжало стекло. Это Оля захлопнула окно в кухне. Проходя маршем мимо, Женька заметил, как она закатила глаза.

Упершись в хлев и сарай, он взял паузу. И последнее «Вперед! Росси-и-я!» бедненько прозвучало Сашкиным голосом.

– Ну как? – прохрипел Женя. Откашлялся и добавил уже своим голосом: – Понятнее?

Саша весело закивал. Но тут же его лицо озадачилось, и он неуверенно замотал головой:

– А она, что же, услышит?

– Кто?

– Россия, – выдал он.

– Нет, нет, нет, погоди-ка, – запутался Женек. – Услышит… не Россия как бы, а наши ребята, наша команда. Ага! Да, да, да, это они услышат Россию. Потому что сейчас… мы, все, кто болеет за них, и есть как бы Россия. Комментаторы так и говорят: «Вся страна сейчас болеет за этих ребят».

Они замолчали. Повернулись к окнам и прислушались. Там, за стенами, шепеляво гудел стадион. И в эти же самые секунды он ревел диким, тысячеголосым хором там, за сотнями тысяч километров. Далеко и все же прямо сейчас. И если они присоединятся к этому хору, разве не будут и они там, со всеми?

– Нет, ты только представь! Мы вот с тобой во дворе стоим, а они прямо вот в этот момент бегут по полю, пинают мяч, толкаются, – вновь оживился Женек. – А нам что остается? Кричать им, чтобы поторапливались.

И заголосил звонче прежнего:

– Ну-у-жен! Гол! Ну-у-жен! Гол! Ну-у-жен! Гол!

Он стал карабкаться по лестнице, приставленной к сеновалу над хлевом, и продолжал скандировать. Сашка вторил ему и полез следом. Они забрались до третьей сверху перекладины и в две разрывающиеся глотки посылали над крышами деревни сигнал одиннадцати ребятам:

– Ну-у-жен!! Гол!! Ну-у-жен!! Гол!! Ну-у-жен!! Гол!!

Не прошло и пары минут, как из зала высунулся дядя Юра. Повертел головой и нашел их взглядом. Лицо его пылало. Мальчики притихли.

– Гол! – вдруг вырвалось у него. – Наши!!

– Да!! – завопил Женька. Заспешил вниз, спрыгнул с метра высоты и бросился к крыльцу.

– Погоди! – крикнул в спину Саша.

Женек скинул галоши, распахнул дверь и притормозил, обернувшись к нему. Секунд шесть братик слезал с лестницы, еще четыре бежал к двери. Но в зал к телевизору они домчались в одно мгновение.

Атаковал Сычев. Пробил. Вратарь отразил. Но неудачно. И Бесчастных добил в пустые ворота. Да! Они это сделали!

Женя и Саша прыгали посреди зала. Катька успела перебраться на кресло ближе к экрану и повторяла:

– Я говорила, я говорила! Сычев лучше всех!

Оля и Лариса были тут же – сидели на диване и лакомились вишней, выплевывая косточки в кульки.

– Теперь что? – без особого интереса обронила Оля. – Выходят они из группы, нет?

– Да какой там, – отозвался дядя. – Играть еще не кончили.

А Женек вспомнил, что Бельгия оба матча до этого сыграла вничью.

– Проходят! – воскликнул он и грозно помахал экрану: – Только не пропустите!

В этот самый миг возник опасный момент у российских ворот. Бельгиец пробил… Мимо. Женя схватился за голову, Катя вздохнула, а дядя плюнул и махнул рукой.

В зал вошла тетя Лиза – в косынке, пыльном сарафане и грязных перчатках.

– Это кто это тут заместо петухов всю деревню всполошил? – оборвала она праздник, потому что спрашивала серьезно.

Мальчишки притихли, прыгать перестали. Только плечами пожимали. Но все присутствующие, скосив на них взгляды, выдали болельщиков в миг.

– Вот пойдете сейчас к петуху все яйца, что курочки с испугу снесли, выпрашивать, – пригрозила тетя Лиза, но уже мягче.

– Так это… теть Лиз, почему… нет, а чего это сразу мы? – по глупой привычке отпирался Женек.

Тетушка уперла руки в бока и закивала:

– Ага, ага, давай, расскажи еще какую-нибудь небылицу.

Женька только раскрыл рот, как из-за окон, с улицы, донеслось: «Впере-е-д! Росси-и-я!! Впере-е-д! Росси-и-я!!»

Тетя Лиза удивленно уставилась на него, он лишь развел руками. А затем кинулся к окну. Саша поспешил ко второму, тому, у которого стоял стул.

На улице у ворот стояла четверка пацанов. Один, рыжеволосый, был в футбольной форме сборной России. Еще один, лопоухий, в форме «Спартака». Двое остальных, золочено-кудрявых, просто пестрели белым, красным и синим цветами в одежде. Этими же красками оказались выкрашены лица всех четверых.

Они вскидывали руки, кричали:

– Впере-ед! Росси-и-я!!

И следовал рукотворный залп.

– Мам, там Митька. И Колька Шипкин, – посмеивался Сашка, стоя на стуле. – А еще угадай… Юрки Картавые! Слышишь?

Он помахал им. А Женя, бросив ему: «Погнали» – метнулся мимо привставшей Кати, мимо тетушки, подошедшей к Юре и пихавшей его в плечо, побежал через кухню и сени во двор.

Просвистел галошами по бетонной дорожке к воротам и, подпрыгнув, дернул за ручку. Засов выскочил, дверь отъехала, впустив волну ора.

– Давайте сюда, у нас здесь комментаторов слышно! – позвал Женек ребят.

Мальчишки, сбившись с речевки, переглянулись. Лопоухий подтолкнул рыжего. И они, притихшие, словно пришли в гости на день рождения новенького, вошли во двор. На пороге он представился – заразившись от них скромностью, как-то неловко повторил четырежды:

– Женя.

– Коля, – ответил рыжеволосый.

– Митька, – назвался «спартаковец».

На футболках обоих значилось «Титов», и можно было подумать про них, что они братья. Как и про двух оставшихся, проглотивших по букве «р»:

– Юхка. Юхка.

Но Женька знал, что Титов – это фамилия футболиста, и догадывался, что братьев в одной семье вряд ли станут называть одним именем.

С крыльца сбежал Сашка, и ребята чуть оживились.

А следом взорвались комментаторы – их взволнованные голоса ругали Хохлова и воздавали почести Нигматуллину.

– Эй, там, у экрана! Ну чего там? – крикнул в окно Женек.

– Сели в оборону! Бестолковые, – отозвался дядя Юра.

– Да что ж такое-то, а! Сейчас мы их взбодрим. – Женька повернулся к фанатам. – Так?

Они закивали.

– За! Побе-е-дой! – завел Женек. И на второй раз они подхватили.

Снова они тянулись к небу, которое в дрейфующих резных облаках было точно карта мира. Хором запускали в него боевой клич. И отбивали ритм ладошками над головами.

Стеснение прошло. Мальчишки загорелись улыбками. Дали волю голосам. Звонким, неукротимым. Неограненным, но богатым. Это не был писклявый вой и не какофония, насилующая уши. Неожиданно это звучало красиво. Так казалось Жене, который и голос свой уже не различал. Они словно родились для чистого звука. Из чистого звука.

Устоять на месте не могли. Подпрыгивали по слогам. Дирижировали взмахами раскаленных ладоней. Крутились, скакали, только что на руках не стояли. И то потому, что хлопать ногами неудобно.

Женек видел, как забегали футболисты. От одного соперника к другому. Следом за мячом. И третьего уже поймали. Как отобрали мяч и устремились в атаку. Потому что они, мальчишки со двора, поселились в них, зажгли и встряхнули.

За! Победой! За! Победой! За! Победой!

Повторяя заклинание, Женька верил – парни за сотни тысяч километров отсюда вспомнят это жгучее желание сотворить чудо, войти в историю и стать легендами. То желание, что заводило его сердце так, что щемило в груди.

Он видел, как помчались они по полю такими же дворовыми мальчишками – бойкими, бесстрашными, азартными. Как закрутили карусель, как залетал мяч от игрока к игроку. Нет, не могли они считать минуты, прячась у своих ворот. Невозможно это, когда пульсирует в тебе:

«За! Победой! За! Победой! За! Победой!»

Телевизор мелькал кадрами в зале, но и без него Женя видел, как парни бежали в атаку, как окружали атакой и атакой наседали. А затем наконец услышал.

В зале воскликнули. Коротко и… испугано. А дальше была ругань.

Женек опустил руки. Каким-то печальным эхом прозвучали еще мальчишки, а после тоже смолкли.

В окошко выглянула Катька:

– Забили, – вздохнула она, – нам.

– Что? Нет! Как же так?! Почему?! – вырвалось дружно у фанатов.

– Вот так вот, – пожала плечами сестренка.

А затем шустро посторонилась, грянул дядин бас:

– Как – как! Вот, глядите!

И в окне показался телевизор. Дядя бухнул его на подоконник. Экран задрожал, проплыла парочка помех. И Женька увидел.

Угловой. Навес. Удар головой. Гол.

Бельгийцы впереди. Бельгийцы выходят из группы!

Женя сам не ожидал, как вдруг подступили слезы. Защипало в горле.

Мальчишки подошли под окно, ближе к телевизору, и поддакивали огорченным комментаторам.

«Почему так случилось? Ведь это решающий матч – неужели они не понимают?! – негодовал Женек и печалился. – Почему они постоянно пропускают, когда надо забивать? Почему так, а, когда мы тут просим их, надеемся, верим? И мы, и все… Вся страна, а они… Ведь надо всего себя… Такой шанс! Неужели они вот об этом мечтали, вот так сыграть?»

– Какая минута? – вырвалось у него.

– Восьмидесятая, – злобно процедил Митька.

– Время… есть, – прошептал Женек.

По ту сторону экрана игроки в сине-белых футболках рвались в атаку. Последовал навес. Опасный, хороший.

– Бей! – прогремело на весь двор.

Игрок бы и рад, но не дотянулся. Миллион человек всплеснули руками и еще пятеро тут, во дворе.

– Еще есть время, – повторил Женя увереннее.

Кудрявые головы обоих Юриков обернулись.

– Один гол – и всё. – Он помахал указательным пальцем. – Один точный удар! – Слушали уже все. – Просто ударить хорошенько. Пас и касание. Да? Так ведь? Это возможно. Нужно только идти вперед.

Мальчишки переглянулись. Закивали неуверенно. Но в глазах их вновь запылал огонек. Только Сашка косился на экран.

– И бить. Бить надо больше. – Колька пнул по воздуху.

Телевизор взревел. Комментаторы онемели. Сашкины глаза округлились.

– Вот вам точный удар, – выдала подоспевшая Катька.

Ребята повернулись к окну. Женек поднял взгляд.

Бельгийцы праздновали. Красные ликовали. 3:1. Мчались озорными чёртиками между застывшими, побледневшими до оттенка своих маек футболистов – неудачников. И только Нигматуллин бесновался, доставая мяч из сетки.

– Жопа, – резюмировал Коля. Картавые Юрики чесали затылки.

– Полнейшая задница, – добавила Катька, качая головой.

Минуту стояли молча. Смотрели повторы. Где-то в доме сокрушался дядя Юра, и когда, казалось, стих, пискнула отскочившая дверь, и он вышел на крыльцо. За ним тетя Лиза.

– Все тут ясно, – злобно протянул он, повернувшись к ребятам. Тетя Лиза подтолкнула его, и они направились на огород. Катя вернулась в дом.

Матч тем временем продолжался.

Неудачники разом сбросили оцепенение и заметались, налетая на соперников и выцарапывая мяч. Совсем как в мире, созданном Женей, в рухнувшем мире. Шла восемьдесят четвертая минута. Но теперь в голове было пусто, а в груди, казалось, мертво.

– Не работает это! – буркнул Митя и сорвал с себя спартаковскую футболку. Остался в шортах – худенький, но загорелый. Уши пылали.

– Без толку с ними! – Колька хотел уже махнуть рукой в сторону экрана, но, нахмурившись, погрозил ему кулаком. Отвернулся и пошел к воротам. Митька поплелся за ним.

– За Бхазилию? – спросил один Юрка у второго. Они, похоже, выбирали, за кого болеть дальше.

Тот кивнул:

– За Хоналдо.

Они тоже прошаркали мимо.

Женя глянул на Сашку. Он единственный, кто еще следил за игрой. Не отрываясь, смотрел на экран, и в глазах его подрагивали слезы. Голоса комментаторов на долю секунды оживали, но мяч летел мимо ворот.

– Свистка же не было, вы куда? – огорчился Женька. – Вон же, атакуют.

Митя придержал дверь, Колька замер на пороге. Они пожали плечами.

– Есть же Сычев, – убеждал Женек и будто бы даже себя больше, чем их. – Титов. Ваш Титов!

Он указал на спину уже шагнувшего за порог Коли.

– Не успеют. Устали, – пробормотал Митька и выскочил следом.

– Зови еще. Поболеть, – помахал Юрка.

– Ага, вот Бхазилия будет когда, – закивал второй.

Дверь закрылась. И засов, лязгнув, запрыгнул в родную выемку.

– Мы… не справились? – печально спросил Сашка.

Теперь он смотрел на Женю. А Женька стрельнул взглядом на экран. Побежали секунды восемьдесят седьмой минуты. А игра словно закончилась, но это просто была какая-то пауза.

– Если… мы сейчас… Если сдадимся, то – да, это и будет «мы не справились», – твердо произнес Женек. – Понимаешь?

Саша задумался, глядя на него, затем кивнул:

– Свистка еще не было.

– Скрести пальцы, сложи ладони перед собой, смотри… и верь.

Женька показал как. Они замерли под окном, вскинув головы к экрану. И Женек зашевелил губами:

– Нужен гол, нужен гол, нужен гол, нужен гол…

Братик подхватил.

– Нужен гол, нужен гол, нужен гол, – повторяли они – тихо, но с напором.

И снова Женя видел этот гол, знал – он есть. Точно смотрел матч в повторе. Видел мяч в сетке и празднующих футболистов.

Нужен гол, нужен гол…

Каждое заклинание по три секунды. Подбиралась к середине восемьдесят восьмая минута, и, если бы захотелось, можно было бы посчитать, который раз они молили о чуде.

Губы колдовали, глаза гипнотизировали мяч. Вот он оказался в ногах у Титова. Он покатил его Кержакову. Тот развернулся с ним, не устоял. Но в падении все же отдал пас. Прямо по центру. Мяч скользнул между игроками. И его подхватил и в ту же секунду пробросил мимо вратаря Сычев. Мимо вратаря, но не мимо ворот.

Трибуны загудели. Сычев забрал мяч из сетки ворот и побежал к центру поля. Даже Катька показалась в окне над телевизором:

– Я же говорила, Сычев – лучший!

А Женя и Саша еще несколько секунд шептали свое. Пока Сашка не замолк, посмотрел на Женька горящими глазами и воскликнул:

– Гол!

Женя знал это, он уже видел это. И потребовалось мгновение, чтобы открыть самому себе – нет, не видел, это не запись, не повтор, и он не знал, что гол будет. Только верил.

– Гол!! – завопил он. – Они забили!

Они наколдовали – и они забили. Чудо! Они верили – и это случилось. Чудо – в прямом эфире, настоящее, задокументированное.

И сразу – какая минута, сколько еще осталось, какой вообще счет, сколько забивать?! Один! Снова один, еще один. За три – четыре минуты.

А Кержаков уже бежит к воротам, прорывается в штрафную. Прострел!

Гола нет.

Но оставлены уже речевки. Теперь только – «Давай! Ну! Пас, ну! Бей! Давай! Забивай!» Только крики – и Женины, и Сашины – только сжатые кулаки, только всплески руками и хватание за голову.

Ребята побежали в атаку… Давай! Вперед! Ну! Давите!

Навес в штрафную… Бей! Забивай!

Они у ворот… Пас! Давай! Ну, в центр! Пасуй!

Бельгийцы перехватили мяч. Отнимайте! Ну же! Скорее! Давай, давай…

Всё, девяностая минута.

Добавили еще три. Есть! Есть время! Нужен пас и удар, нужен гол…

Кержаков бьет… Нет! Нет! Ну нет! Мимо!

Бельгийцы задумали потянуть время, заменили игрока. Уроды, а! Хитрецы поганые!

Последняя атака… Отдай! Отдай пас! Ну куда?! Зачем?!

Еще одна последняя атака…

Аккуратно, аккуратно… Дальше. Ну, давай! Навешивай!

Бей! Ну! Забивай! Ну!!

Финальный свисток.

И все оборвалось. И крики, и вера. Женек смолк. Сашка закашлял. Вдруг вернулась его астма. А может, горло надорвал.

И даже злиться не хотелось. Не хотелось и плакать. Просто обидно, что чудо не… Что одного чуда бывает недостаточно.

Но они есть. Чудеса. Теперь Женька знал наверняка. И Саша знал.

В телевизоре кричали, обнимались, безумные и счастливые, прыгали в кучу малу. Но это одни. Другие, без сил рухнув, лежали на поле, сидели с поникшими головами, били по газону, плакали.

«А они, люди на стадионе, или те, что перед экранами, знали?» – подумал Женек. Почему-то казалось, что нет. Ведь если бы все люди знали, что чудеса существуют, то их было бы больше. И чудес, и тех, кто их творит.

– Отдышался? – спросил он у братика и потрепал по макушке.

Сашка кивнул, улыбнувшись, хоть еще слабо посвистывал, выдыхая.

– Ингалятор принести?

Он замотал головой, а затем выдал:

– Я не болею, я болельщик.

– Ага, очень громкий и стойкий болельщик, – Женька рассмеялся.

– Ну чего, фанаты доморощенные, – донеслось с крыльца.

Мальчишки обернулись. Только теперь они заметили Катьку, сидевшую за их спинами на скамеечке у бани, и бабулю, наблюдавшую за ними с крыльца. А еще чуть дальше вальяжно разгуливал петух.

– Ну-ка, домой, горе будем ваше утешать. Пирожками, – позвала бабуля, хихикая.

Женек жевал четвертый по счету пирожок – с картошкой – и запивал компотом, когда Катька позвала его из зала:

– Женя, иди быстрее, Сычев интервью дает!

Он осушил кружку и с половинкой пирожка выбрался из-за стола. Живот булькнул, когда он спрыгнул с порога в зал. Сел в кресло рядом с сестрой. Через несколько секунд пришел и Сашка.

– Говорят, Вы плакали после свистка. Настолько расстроились? – спросили у юного футболиста, совсем мальчишки.

– Да, хотелось плакать. И сил не было сдерживаться, да и не хотелось, – признался он. – Расстроился, да, сильно, очень обидно. Не знаю… нет, про судью не буду. И нет, конечно, не на бельгийцев… На нас, на себя обида. Мы хотели выиграть. Это Чемпионат Мира! Мечта каждого, но никто же не мечтает проиграть. И мы могли, но… не знаю… может, сами испугались, когда по счету проходили… Глупо. Я думал, говорил себе – просто играй, вон ворота, ты же хочешь забить гол?

Корреспондент держал микрофон и кивал. Дима говорил – не ему, не камере. Казалось, просто не хотел держать в себе:

– Плакал, да, потому что мы подвели… Какие-то мальчишки, я знаю, в обычной деревне кричали, гнали нас вперед, верили. А гул такой был… там, на поле, но… не знаю, казалось почему-то, что слышу только этих мальчишек. Они говорят: «Это же такой матч, исторический! Бейтесь до конца! Ну же, забейте!»

Катька – глаза расширены, брови подлетели – посмотрела на Женю. Женек, забыв, как жевать, посмотрел на Сашку, тот привстал с дивана.

Сычев продолжал:

– И я думаю, бегу и думаю – ведь да, это же больше не повторится, нельзя будет исправить, сыграть заново, а мы… будто бы не знали, что можем. А нужно же, нужно с этим знанием выходить. Да, мы хотели победить, конечно, хотели, но этого мало.

– Мало? – переспросил журналист. Сычев слабо кивнул. – Нужно что? Нужен тренер? Опыта больше?

Дима наконец взглянул на него. Странно. Словно только вспомнил, что это интервью, что его снимают. Покосился на камеру. И снова склонил голову. Затем ответил – самому себе, но услышали все:

– Нужно верить. Играть с верой. До последнего.

И ушел, задумчивый и повзрослевший.

– Про каких это он мальчишек? – подозрительно спросила Катька.

– Ясно про каких, – рассмеялся Женек. – Слыхала, что мы можем?

– Услышали!

А это уже обрадовался Сашка. И давай прыгать, позабыв, похоже, как мама ругала после его посвящения в болельщики.

Узник замка между ив

Мяч отскочил в тот самый момент, когда Женя и Катя возвращались из экспедиции. Подпрыгивая с тихим звоном, он отлетел к середине улицы и скатился в рытвину. В паре метров от маршрута брата и сестры.

Бабуля отправила их к тете Люде, своей двоюродной сестренке, живущей на соседней улице, чтобы они вернули одолженную косу. А ребята, выполнив поручение и решительно отказавшись от угощений, придумали вдруг обойти деревню кругом. Увидеть границы, посчитать дома и выяснить, откуда выползают банды гусей, терроризирующие улицы. Катька, кажется, высматривала к тому же клуб, о котором слышала от сестер. А Женек вдохновенно искал приключений. Да еще, может, качели какие-нибудь или интересную кучу песка или груду досок.

Ничего из этого им не попалось, хотя на каком-то отрезке пути послышались отголоски гоготания и размеренный скрип металла. Пофантазировав, они решили, что гуси, похоже, отняли у них и качели. Пройдя по проулку, свернули затем на свою улицу и направились обратно.

Мяч был резиновый, потрепанно белый в черные пятиугольники. Женька ловким движением ноги выудил его из выбоины. От цветастых желто-зеленых ворот к ним спешил рыжеволосый пацан в футболке и шортах. Женя узнал в нем Колю. И вроде аккуратно покатил ему мяч, но тот подпрыгнул на кочке, и пас не получился. Коле пришлось затормозить и кинуться в сторону, чтобы его перехватить.

– Привет! – крикнул он, когда поднял мяч.

– Привет, – отозвался Женек. Надо было сказать что-то еще, но он не мог придумать что. Как и Колька, по всему виду. Не хватало Сашки.

– Здрасьте, – улыбнулась Катя.

– А Санек чего?.. – прочитал мысли Коля и попробовал пошутить: – Отстал?

– Дома. У телика, кажись, – усмехнулся и Женя.

– А-а, ну, да, ясно. Женя же? – покосившись на мяч, аккуратно уточнил Коля.

Женька и сам грешил неумением удерживать в памяти имена новых знакомых, потому был счастлив и горд, что на этот раз, кажется, справился:

– Ага. А ты… Коля?

Он кивнул.

А вот второй мальчик, который спартаковский Титов… Его имя как раз всплывать не спешило.

– Эй, аллё, я же тоже там была, болела, – вмешалась сестра. – Катя, если кому-то интересно.

– Вы чего там? – донеслось от ворот. В их сторону глазел, прикрываясь рукой от солнца… Митя. Ого! Женек вспомнил. Вроде бы.

– А вы чего? – ответила Катька.

– Так… пенальти пробиваем, – сознался Коля и поиграл мячом в руках.

– Да? Ну-ка, ну-ка, тоже хочу.

И она, никого не спрашивая, зашагала к воротам. Женя и Коля переглянулись и пошли следом.

– Привет, я – Катя, – представилась она лопоухому мальчишке у ворот. – Бекхэма знаешь?

– Да, – кивнул он, слегка опешив. – Я – Митя.

– Мой любимый игрок. Дэвид Бе-екхэм, – протянула она. – Я вообще за сборную Англии болею. А Жендос, мой братик, за португальцев.

Коля и Женек как раз подошли.

– Видели, вчера как англичане 3:0 выиграли, класс? И все – теперь в четвертьфинале, а португальцы даже из группы не вышли.

Катька довольно рассмеялась.

– Ха-ха, и что? Типа твои чемпионами станут, мечтай! – проворчал Женька. Ему хватило и ее вчерашнего трехкратного ликования.

– А вы сами за кого? – спросила она, хихикая, тут же испугалась: – Не за Португалию же?

Колька и Митя переглянулись и, дернув плечами, ответили просто:

– За наших.

– Это-то да, понятно. Ну а теперь?

Митька хлопнул вдруг дважды ладонями в перчатках – грязных, тряпичных, со стертыми наполовину синими точками, – и признался:

– За немцев, наверно. У них Оливер Кан, вообще же классный вратарь.

– Да не, за бразильцев, они крутые, – отозвался Коля, подкинул мяч и попробовал почеканить на коленках. – Хотя… за англичан… тоже… можно!

На последнем слове мяч отлетел.

– Конечно, за англичан! – подхватила Катя и метнулась к мячу. – Ну-ка, я сейчас вам покажу, как Бекхэм бьет. Ну, кто на воротах?

– Ну, давай я, – Митя, подпрыгивая, поскакал к воротам.

– Куда? – деловито спросила Катюха, подхватив мяч и поглядывая на площадку вокруг.

– Отсюда обычно, – топнул Коля на точку метров в шести-семи от ворот и заулыбался в азарте.

Катя поставила мяч, отошла на три шага, почесала нос. Загадочная улыбка появилась на ее лице. Наконец, смешно разбежалась и пнула с носка по мячу.

Резиновый попрыгунчик юркнул рядом с Митей, угодил в толстый столб ворот, отлетел в спину вратаря, а от нее в створ.

Митька мотал головой, хлопая ушами. В глазах Кольки читалось удивление. А Женька смеялся:

– Нет, нет, нет, это у тебя случайно получилось! Не-а, повезло просто.

– Ничего и нет! Нет, нет, нет, – махала сестра руками и приплясывала на месте. – Учитесь лучше!

В этот момент скрипнул засов, и отворилась калитка сбоку от ворот. Со двора вышел высокий, широкоплечий парень. Чуть хмурясь, оглядел компанию. Катя перестала кривляться и, как и Женька, уставилась на него. Митя стрельнул в ту сторону всего на миг и завращал головой в поисках мяча. Коля смотрел с легкой, неуверенной улыбкой.

Парень был молодой, старшеклассник на вид, там необычнее казалось и бросалось в глаза, что голова его была абсолютно лыса. Кожа матово блестела на солнце без единого волоска, только густые брови и слабый пушок на подбородке выдавали рыжину. Странно и непривычно смотрелась и выглаженная бежевая рубашка: ворот нараспашку, полы заправлены в джинсы, а короткие рукава подчеркивали мускулы. А еще остроносые туфли на ногах.

Когда его взгляд остановился на мяче в руках Мити, он обратился к Коле:

– Ты эти ворота строил, малой?

– Нет, – ответил тот, держась за свою улыбку и щурясь, хотя солнце светило ему в спину.

– Так и нехера тогда дубасить по ним, усек?

Колька кивнул было, затем слабо, робко помотал головой:

– Так ты же тоже не…

– А ты видел, блин, чтобы я колотил по ним?

Коля усмехнулся и заулыбался сильнее, мотая рыжим затылком.

– То-то, – парень провел ладонью по гладкой макушке, уголки его губ тоже растянулись, правда, совсем чуть-чуть. – Вон площадка для кого? – Он указал рукой дальше по улице. – Две березы – ворота, трава вокруг, а в школе вообще целое поле для вас.

– Понял, Дэн, – отозвался Колька, глянув в том направлении.

– Привет, Ушастый, – кивнул Дэн Митьке, который на цыпочках успел сбежать от ворот и вместе с другом смотрел на березки.

– Здарово. Куда вырядился… Лысый? – выдал тот, глупо улыбнувшись, и спрятался за спиной Коли, готовый в любой момент пуститься наутек.

– Вот ты, блин, Ушастый, будешь много знать – уши как у слона растяну, встать не сможешь. Давайте валите отсюда со своим мячом.

Он махнул рукой и пошел. Еще бросил на ходу Коле:

– Малой, маме передай – приду поздно.

– Мой брат, Денис, – на всякий случай пояснил Колька, когда они снова оказались вчетвером. – На свидание побежал.

– Класс, – протянула Катя.

– С Ленкой? – то ли спрашивая, то ли нет, обронил Митя.

– Не-а, так вырядился – значит, с новой девчонкой, – с какой-то гордостью произнес Малой.

– Ну чего, погнали? – Ушастый мотнул головой в сторону зеленого пятачка у берез. И туда же прямо с рук пнул мяч и помчался за ним следом.

– Спорим, я повторю не хуже твоего Бекхэма? – кинул Коля Катьке, готовый сорваться с места.

Но она как будто пропустила его вопрос. С секундной паузой перевела на него блуждавший взгляд, еще мгновение глядела и наконец покачала головой:

– Не, не сегодня… И никогда – Бекхэма не переплюнуть! – вновь развеселилась, – Всё, я побежала.

Женька расстроился, но в то же время выдохнул: да, он хотел поиграть в футбол, но одновременно и трусил играть с пацанами, которых мало знал, к которым не привык. Сестра помахала ручкой и пошла. Он за ней – неохотно-облегченно.

– Ты куда? – обернулась она удивленная. – Не будешь в футбол играть?

Женя замер. Сердце забилось. Неуверенно пожал плечами.

– Иди играй, дурак. Ты же любишь.

Он медленно кивнул – обречено-решительно. И остался. А Катька зашагала к дому.

Женек вдохнул и отвернулся, сестра исчезла. Он остался наедине с посторонними. И, как обычно бывало в таких случаях, вдруг почувствовал себя еще младше и меньше – будто бы мальчишкой, пришедшим из детсадовской группы в первый класс. Хотя Коля, глядевший Кате вслед, никак не мог быть посторонним – они уже знакомы и даже оба любят футбол. Посторонним, скорее, назвали бы его, и это тоже было неприятным.

– Можно? – спросил Женька совершенно не нужно, словно действительно сжался до малыша.

Колька перевел на него взор и зажегся:

– Конечно! Погнали.

Слова эти и его улыбка были такими естественными, что Женьку вмиг стало легче. Робость отступила и позволила улыбнуться в ответ. Они побежали к Мите.

– А из клубов за кого болеешь? – стало интересно Жене.

– В смысле?

– Ну, по футболу. Есть сборные стран, а есть же клубы, – принялся объяснять он, сам того стесняясь. – Я болею за мадридский «Реал».

– А-а, не, – покачал головой Коля на бегу, – у нас телик только наших показывает. Мне «Спартак» больше нравится.

– А-а, ну да. «Красно-белые», да, они классные. А Митя за кого?

Они как раз добежали, и от Коли последовало:

– Ушастый, ты за кого болеешь? Типа из клубов.

Тот пытался набивать мяч, но через удар снова ловил руками:

– Я?.. Да не знай, по-разному. Я, вообще-то, мало смотрю.

– Но у тебя же прям форма спартаковская была, – слегка удивился Женя. – С Титовым. Клевая.

– Да это просто папка привез в прошлом году из командировки. Из Москвы. Клевая, да. Большая только немного.

– А у меня дома есть форма «Реала», – не удержался Женька. – Только, блин, без номера и имени. Я хотел, чтобы «10» и «Фигу» было, но на рынке только Рауль, Зидан или…

– Давайте играть уже, чего болтаем, – прервал его Коля.

И Женя сперва разозлился, но затем даже обрадовался, потому что на моменте с Зиданом чуть было хвастливо не выпалил, что встретил его и даже говорил с ним буквально недавно в Комсомольске, который буквально недалеко. Вот был бы позор! Детсадовская выдумка.

– Кто забивает, тот на ворота, – напомнил Митя. – Вот эта ветка – перекладина, ясно?

– Да-да, кидай мяч.

Начали с пенальти. Первый удар у Женька вышел слабым, второй – мимо, пришлось бежать за мячом. Третий вообще в руки Коле. Тот перед этим пробил на силу, и мяч проскользнул между Митькиных кистей, которые, казалось, уже не выпустят его. Расстояние между деревьями было куда меньше, чем у дворовых ворот. К «девятке» и подпрыгивать не нужно. Стало даже немного обидно: получалось, будто бы забить можно, только если влупить по мячу со всего размаху. Так и вышло, когда Женя перестал выцеливать и просто бахнул.

Сменив Колю меж берез, он слегка растерялся – не такие и маленькие эти ворота. А когда Митька пробил – у самой штанги, на высоте колена, – вратарь-дебютант и не шелохнулся. Чем внезапно рассмешил пенальтистов.

– Ты его взглядом хотел остановить что ли? – посмеялся Колька, присаживаясь на траву, поскольку мяч улетел метров на пятьдесят. Ушастый хохотнул и потрусил за ним.

– Я здесь реально как на расстреле, – признался лишь Женька и поплелся от ворот.

– Это как с холодной водой в озере. Лучше сразу подставиться под удар, типа как нырнуть, и понять, что это несмертельно. Тогда и бояться нечего будет.

– Я не боюсь, – буркнул Женек.

– Ага.

– Просто реакция плохая.

– Ну да, но ты все равно попробуй.

Затем стали играть в одни ворота. Носились по площадке, поскальзываясь на траве и окрашиваясь ее соком, толкались, старались обыграть друг друга и прорваться к воротам. И обмануть уже вратаря: протолкнуть мяч мимо, закатить между ног или с воплем и смехом влететь вместе с ним за линию гола.

Дриблинг всегда виделся Жене какой-то магией. Этим и поразил однажды футбол, который ему, еще мальчишке, казался вроде скучной игрой по телику. Просто в одном матче кто-то вдруг обвел сразу двоих и улизнул, оставив в дураках, – красиво и удивительно, как фокус. И Женек влюбился, загорелся. И, что делало его по-настоящему счастливым, магией этой он обладал.

Хватало пары неуловимых движений, чтобы оказаться с мячом за спиной соперника. То была какая-то чуйка, инстинкт. Ноги вытворяли это сами. Но только если голова опустошалась, а сердцем качался покой. А так и случалось после первой же удачной обводки. Мяч признавал в нем достойного и становился верным орудием его магии. Может, получалось так не всегда, но, если выходило, то Женя готов был играть бесконечно. Все, что его занимало, это проскользнуть, проскочить, просочиться к воротам, дразня мячом, но не отдавая. И, конечно, он не мог не грезить о гремящих стадионах и исторических финалах.

Женек обводил Колю, убегал от Митьки. Раз, два – и проскакивал мимо, юркий, как олимпийский горнолыжник, быстрый, как шулер. И забивал, потому что не надо было лупить со всей силы. Поначалу ребята отнеслись к этим фокусам серьезно. Мол, ладно, сейчас как соберусь, как включусь на максимум, сразу остановлю этого «мистера крутого». Встречали с напряженными лицами, настырно дышали, пыхтели, выкидывали ноги, думая опередить, предугадать.

Раз-два у них получалось: Женя оставался без мяча, но уже в следующем раунде он вновь обыгрывал. И вроде все так же просто, ничего головокружительного. И тогда единственное, что им оставалось, это выкрикнуть в сердцах:

– Да как?! – и наконец расслабиться.

Первым рассмеялся Митя. Дернулся, было, отобрать мяч, Женек опять телепортировался ему за спину, но в этот раз тот не бросился вдогонку, а лишь хохотнул и закачал головой:

– Ну ты черт неуловимый!

Женя, закатив мяч в ворота, переводил дыхание. Улыбнулся и пожал плечами:

– Неспециально.

Кольку улыбнуться заставила, похоже, усталость. Он сильно старался и на старания, по большей части бесполезные, тратил слишком много сил. И вот, подступая к Женьку в очередной раз, Коля сменил вдруг серьезное лицо на беззаботно-смиренное, веснушки заискрились в капельках пота, разогнав весь мрак с лица. Он усмехнулся:

– Да, вратарь – это точно не для тебя. – Затем расставил руки и ноги: – Ну давай! Что еще выкинешь?

Женек не успел еще подумать, а ноги уже запустили мяч тому между ног. Тут же грянул взрыв хохота. Митька на воротах согнулся в смехе пополам. Женька оставил мяч и отбежал, хихикая, от беды подальше. А Коля, сжав кулаки, запрыгал на месте, злясь и посмеиваясь одновременно:

– Ну ты гавнюк! Ловкач, блин, мастер-фломастер!

На этом игра закончилась. Они повалились на затоптанную, уже не такую пышную и все же мягкую траву, потные, уставшие и перепачканные. Солнце смотрело искоса, словно из-за плеча, стараясь незаметно сбежать. Небо с другого края густело, точно цунами, от которого и спасалась оранжевая звезда. Задышала спокойно трава, залечивая раны, которые источали приятный аромат победы. Такой же запах был и у поражения, но сейчас Женя вдыхал именно победу. Он одолел страх, робость и поселившегося в нем малыша.

– Ты где так научился играть? – спросил Митя. Косые лучи били ему в затылок и подсвечивали и без того ярко-розовые уши.

– Да так, играем во дворе с пацанами. Почти каждый день.

– Везет, – как-то печально отозвался Коля.

Женька подумал не сразу, но, кажется, догадался: в деревне все игры только после работ и забот, не позавидуешь. Но тот вдруг оживился:

– Кто хочет чаю, руку вверх!

Ушастый тут же взметнул свою. Колька тоже. Женя покрутил головой и повторил за ними. Чая, в самом деле, хотелось.

– Тогда за мной! – скомандовала рыжая башка.

Они втягивали осторожно горячий смородиновый чай, поочередно шмыгая носами и в унисон поддувая губами в трубочку. Жевали пряники, кусали блины на кухне Колиного дома, за круглым с голубоватой скатертью столом, с чистыми руками и умытыми лицами. Тетя Шура, мать Коли, в первую очередь отправила их к рукомойнику. Во вторую расстелила эту самую скатерть, когда сын представил гостя:

– Это Женя. Перепелицин. Ну, ты знаешь, они выше живут, Сашка там маленький. Женя приехал из города на каникулы.

Она поспрашивала Женька, чей же он сынок из полдюжины наследников бабушки Марии, как поживает Лена, его мама, есть ли у него братья, сестры, нравится ли в деревне и как там в городе. Мол, старший, Денис, все собирается туда. Тетя Шура почему-то была совсем не похожа на своих сыновей. Низкая, худощавая, с тяжелыми, какими-то печальными бровями и единственной на бледной коже родинкой на нижнем веке. И, конечно, волосы – без намека на краски солнца. Пряди и плотный пучок, собранный на затылке, имели светло-коричневый оттенок дорожной пыли. Отчего тянуло даже встряхнуть ее.

Когда она обмолвилась о Денисе, Коля вспомнил о послании:

– Мам, Дэн передал, чтобы ты не волновалась, он задержится допоздна.

– А я буду волноваться, он же это знает.

Колька пожал плечами и закинул в рот остатки истерзанного блинчика. Тетя Шура встала из-за стола, взгляд ее побежал по комнате, остановился на полу.

– Одни гулянки на уме, – обронила она, а потом тише: – Весь в отца.

Она вооружилась веником и принялась мести пол. Женька даже глянул на ноги: нет, конечно, никаких кроссовок, снял у порога.

– Ну ладно, мам, – протянул Коля, улыбка сошла с его лица.

– Не ладно. Стараешься, стараешься ради них, а они только и думают, как из дома свинтить, – это не было похоже на ругань или ворчание, она говорила, как подметала: тихо и монотонно.

А вот сын был явно огорчен:

– Он же просто погуляет с друзьями. Или, может, у него свидание, – защищал он брата.

– Свидание… на ночь глядя? Лучше бы о работе подумал, о квартире. Или где он жить собирается со своей свиданицей? Здесь же ему не нравится. – Тетя Шура помахала веником чуть резче, и послышалось, как поскакал по полу то ли камешек, то ли зернышко.

Митька вернул кружку на стол и переглянулся с Женей. Было неловко и как-то странно. О гостях будто позабыли.

– У него уже есть работа, и вообще, много кто его хвалит, – вновь заступился за брата Коля.

Мать закивала, не поднимая головы, словно соглашаясь со своим бледным отражением в вычищенном полу:

– Пропадает ночами в этом Комсомольске. Нормальные люди спят, а он музыкой гремит. И что это за работа – два раза в неделю.

– Очень даже классная, – смело ответил Колька, веснушки его горели, на лбу выступили крохотные капельки пота.

Тетя Шура собрала пыль и крошки в совок, выпрямилась и наконец повернулась к столу. На миг на ее лице отразился испуг, точно она не ожидала увидеть Женька и Митю. Поджала губы и отвела глаза. Но уже спустя мгновение снова отгородилась безразличием. Пошла к мусорному ведру, бормоча: «Классно… Все у них классно».

Митя спрыгнул со стула:

– Коль, мы пойдем, хорошо? Я сейчас у мамы, сам понимаешь, целый час топать.

– Спасибо за чай, – добавил Женя, к нему вернулась былая скованность.

Колька лишь кивнул печально, но тут же приободрился:

– Завтра сыграем еще?

– Конечно, – отозвался Митька.

– Класс, – закивал, радуясь, Женек.

Они поблагодарили тетю Шуру за угощения. Она улыбнулась неожиданно искренне, и они попрощались.

Проходя по двору, Женя увидел в окно, как мать приобняла сидевшего сына и взъерошила ему макушку. Коля не отстранился, но и головы не поднял. Оба они глядели каждый в свою сторону. Уже за воротами Женек спросил у Митьки, что за работа такая у Дениса. «Диджей в ночном клубе, – ответил тот беззаботно. – Его многие знают». А Женька не сдержался и поинтересовался еще, почему тетя Шура такая странная. Митя заметно помрачнел и пожал плечами:

– Ну, может быть, потому… что от них отец ушел… Давай, пока.

Он махнул рукой и побежал.

– Пока! – крикнул ему вслед Женя. И посеменил домой.

* * *

– Конечно, Жека, все с ним в порядке, – усмехнулся Коля, когда Женек спросил, не приключилось ли чего с Денисом ночью. – Ой… Ты это… не против, что я назвал тебя «Жека»?

– Лишь бы не Жендос.

Они уселись в тени берез на зелень, еще помнящую топот их ног. Зелень, что повыше, на ветвях – неприкосновенная и вольная, – спасала от жары: дождя не было со дня их приезда, точнее – пришествия. Да ветер неуверенным гостем, забывшим адрес, блуждал по улице. Мяч был здесь же, но ребята ждали Митю.

– Не, «Жека» – это как-то… по-деревенски, – передумал Колька. И повеселил Женька: а где же они, если не в деревне. – Давай, может, «Жэк»?

– Вполне себе, мне нравится.

Жэк – это сразу ясно, что парень. А Женя и Жека – поди разберись.

– У них был Ночной Огонек, – начал непонятно Коля после короткого молчания. – У Дэна с его приятелями. Ночные посиделки у костра. На берегу озера в километре от деревни. Клевое, между прочим. Это вчера, а еще, бывает, в лесу, который так-то не лес даже, а сад. Но это когда с девчонками. Типа свидание. А если только пацаны, то намного круче.

Он зачем-то сделал паузу, мол, точка. Когда, по всему, больше напрашивалось двоеточие.

– То есть? – подыграл Женек. Да и не сложно: в самом деле-то интересно.

– Залезают в заброшенные дома и так же сидят, в центре – огонь, а вокруг ночь и призраки. – Глаза Кольки загорелись.

– И они их видели? – Призраки занимали Женю куда больше, чем какие-то свидания. Особенно теперь, после знакомства с Человеком-Пальто.

– Слышали, – нарочито загадочно произнес Коля. Чувствовалось, как опасается, что он ему не поверит: что-то там услышать это совсем не то же самое, что увидеть воочию.

– Классно, – успокоил его Женька, и тот обрадовался. – А ты сам… слышал? Или…

– Нет, Дэн меня почти не берет на Огоньки, да и мама против. Я был там один раз только, когда еще папа… Он тогда отпустил нас вдвоем, но они как назло сидели в ту ночь на опушке сада. Ну и ладно, Дэн мне все равно потом обо всем рассказывает.

– Прям обо всем?

– Конечно, – без колебания заверил Коля, и щеки его под веснушками порозовели. – Мы с ним как лучшие друзья.

Женек сразу вспомнил Катю. Но они-то с ней почти одного возраста.

– А сколько Денису лет? То есть… он же прям взрослый… кажется.

– Да нет, на два года всего. Ему шестнадцать, мне, кстати, четырнадцать. – Колька вопросительно, с некоторой неловкостью во взгляде, покосился на Женю.

– Ну, мне осенью тринадцать будет.

– Хочешь тетрадками школьными поделюсь? – улыбнулся старший из двоих.

– А ты у Дэна домашки или контрошки списывал? – ответил тем же младший.

– Да так, раза два-три.

– Я тоже. У сестер.

Они коротко посмеялись. И их хохотки будто подлетели и рассыпались нежным шелестом между зазубренных листочков. Березы тянулись высоко, но и они, кажется, еще не завидели Митьку. С веселым дребезжанием мимо промчался велосипед, на сидении подпрыгивала девочка, ее кудряшки пружинили тоже и ловили ветер. Следом по второй колее проехал другой двухколесый, его педали старательно накручивали худенькие мальчишечьи ножки в синих в белую полоску кроссовках.

– Не так быстро, Костенька! – вдогонку им донесся женский возглас.

– Ну где Митя? Чего он так долго? – разбуженный этим криком Женька глянул в конец улицы.

– Ему так-то из другой деревни три км бежать, – отозвался Коля.

– Да? Я думал, он отсюда.

– Да у него все запутано, – дернул плечами Колька.

– В смысле? – запутался и Женек. Тот посмотрел на него, видно, обдумывая, посвящать ли непосвященного, заслужил ли доверия городской. Женька хотел уже махнуть рукой, но Коля провернул это раньше:

– Ладно, – протянул он, – все равно кто-то расскажет. В общем, они вроде бы всегда жили в нашей деревне, но сейчас, несколько месяцев уже, здесь живет только его папа, а мама вернулась к себе, в соседнюю деревню. И Ушастый теперь, прикинь, полнедели живет с отцом, полнедели – с мамой.

– Ничего себе, – удивился Женя, – как в кино каком-нибудь. А как это… почему?

Коля снова пожал плечами:

– Не знаю, я к Митьке не приставал. Но все в деревне только и повторяют – неурядица. Видимо, она и есть.

Женька кивнул. Хотя казалось, это тоже новое непонятное слово – неурядица, – но все-таки не совсем. Когда-то где-то оно встречалось ему точно: он поймал себя на том, что в нем хранилось и в эту секунду всплыло ощущение, неотделимое от этого слова. Оно было из тех незнакомых слов, которые не веселили, а пугали и даже делали больно.

– Какого еще лисенка? Это был череп. Фу, брр! – Колька замотал головой.

– Я никого мальчишку не видела, там вообще ничего не видно в такой темноте, – отозвалась сестра.

– Да не этот парень, говорю! Мальчик в другой комнате. Фонарик упал и посветил в нее.

Они свернули на свою улицу, пробежали еще пару домов и перешли на шаг.

– Наверно, братик чей-то. Пришлось взять с собой, – спокойно предположил Коля.

И это, в принципе, вполне могло быть правдой. Женек задумался на несколько секунд.

– Эх, расскажу Дэну – он посмеется. Может, возьмет с собой в следующий раз.

– Хм, прикольно, – заинтересовалась Катя.

– Кажется, он плакал, – не сдавался Женя. – И они зачем-то нацепили ему лисью маску.

– Как тут не расплакаться, они же все там в каких-то чудищ вырядились. Странно, конечно… Дэн про такое не рассказывал.

Они подходили к его дому.

– Жендос, ты ведь опять все выдумал, чулана тебе мало? – подколола Катька. – Или показалось – там вообще темно, а с нашим зрением, сам подумай…

Женька колебался, говорить о руке с шестью пальцами или нет. Вот если бы сестра тоже заметила тогда эти ужасные кисти водителя в «девятке», а так… Так будет ясно сразу, что он нафантазировал.

– Ну где тебя носит? – к ним подбежала встревоженная тетя Шура.

– Да мы гуляли просто, светло же еще, – заворчал Рыж и вздохнул.

– Сказала брату твоему: «Иди, Кольку поищи, вдруг случилось чего». А он шиш чего, дождешься от такого. «Чего с ним нянькаться, – говорит, – не маленький, дорогу домой знает».

Коля зарделся, расцвел, заулыбавшись:

– Конечно, мам, хватит тревожиться.

– Ты поуказывай мне еще, – строго высказала она, но тут же приобняла и похлопала по спине: – Беги домой, гуляка.

Колька поплелся к воротам, оглянулся и махнул рукой:

– Пока, Жэк! Пока, Кать!

Они ответили ему тем же. В лучах закатного солнца он был почти бронзовый. Монумент неунывающему авантюристу.

– И зачем только я с вами поперлась? – пожаловалась Катька, когда они подошли к своему дому. После того хмурого, полумертвого дома лазурно-белый бабушкин домишко казался невероятно красивым. В окнах горел золотистый свет. Оля, Лариса и Таня заняли весь диван и, кажется, лопали вишню. Дядя Юра в кресле смотрел телевизор. А где-то на соседней улице, в такой же уютной комнате, вспомнил Женек, у экрана уселись Митька со своим отцом, уж и ужик.

В окне возникла миниатюрная фигурка, припала к стеклу и живо замахала рукой. Это Сашка караулил их на стульчике у подоконника. Женя отсалютовал ему.

– Хотела на Дэна позырить, сто пудов, – ответил он на упрек сестры.

Они проходили через ворота, и Катька пихнула его в спину:

– Заткнись! И хватит выдумывать.

Он лишь рассмеялся и сбежал:

– Угадал, угадал, ха-ха-ха!

* * *

Женек был уверен, что эта их вылазка в заброшенный дом и столкновение с Индейцами станет историей, которую они будут вспоминать и рассказывать, пририсовывая новые интересности, изо дня в день. А еще надеялся, что они узнают, кто там был еще, кроме Димы, и он убедится, что у кого-то из них есть братик, живой и невредимый.

Однако все вышло по-другому. Эту историю из умов и с говорливых языков вытеснила кошмарная новость следующего дня. Ночью случился пожар. Сгорел дом.

Коля, напуганный и безумный, повторял:

– Это я обронил зажигалку, я обронил зажигалку, я поджег…

До тех пор пока они не побежали с зеваками к пепелищу.

Сгорел не заброшенный дом, а жилой, на той улочке, что отходила от их. Дом Самсоновых. Тот самый, в котором были гости, музыка и веселье. Был праздник, а значит, и пьянка, а тут уж, бывает, и от пожара не убережешься.

Но просто сгоревший дом все-таки не смог бы напрочь перечеркнуть крутую и угарную историю о доме заброшенном, если бы, конечно, сгорел лишь дом, а люди спаслись. Но он перечеркнул, потому что люди не спаслись. В пожаре погибла вся семья и все гости. Соседи не успели, огонь сожрал дом пугающе и немыслимо быстро. И невероятное везение, что не перекинулся на рядом стоящие.

А к вечеру по деревне разнесся новый слух. Чайная ложечка горького меда в угольной бочке дегтя. В доме были не все. Нашлась девочка лет одиннадцати, Ксюша Самсонова. Она приехала в гости к бабушке и дедушке с родителями и братиком. Мама попросила ее последить за братиком Антошкой, не отпускать от себя. Но Ксюша не уследила, потеряла его. Потому ушла из дома искать его и потерялась сама. Это ее и спасло.

Но спасся ли Антошка, терялся ли? Или просто уснул в одной из комнат? Ксюша ответить не могла, но никто и не пытал ее расспросами. Если потерялся – найдут, а если нет – посчитают… и тоже найдут.

Не найдут, почему-то был уверен Женя, и от этого было страшно и горько. Не найдут, он навсегда остался узником дома между двух ив. Остался, потому что он его оставил?..

Женька глубоко-глубоко прятал, куда не достанет фонарик, черный сгусток вины. Но ведь как? Ну что он мог сделать, испуганный мальчишка?

Или все-таки, может быть, пускай он все выдумал…

Человек дождя

Приехала мама. И по одному взгляду на свою старшую, видно, поняла, что-то не так. Спрашивать не пришлось – бабуля, посмеиваясь, поведала, как внучата пропали, а затем явились вечером мокрые и без сил. Мама не смеялась – сперва испугалась, потом хмурилась, наконец, вздохнула и покачала головой.

– Вот ведь путешественники.

– Да все же нормально, мам, – протянула Оля.

– И совсем не страшно, – смело добавила Катя.

Они стояли перед дверьми зала. Напротив, за кухонным столом, сидели две мамы. Женек снова следил за часами и их гирьками на цепочках. Он знал – его, скорее всего, ругать не будут.

– Могли уж на такси попробовать доехать, – сказала мама детям, хотя казалось, будто спрашивает у бабули: «Ведь так?»

Оля закатила глаза на секунду раньше, чем прозвучало Катино:

– А я говорила, я предлагала!

Женек вспомнил свое дорожное открытие о том, как, вероятно, нелегко Оле постоянно отвечать за них, и тоже подал голос:

– Оля – молодец, хорошо, что она… это… вообще, в смысле… старшая.

– Вот и слушайтесь дальше… Что, прям от самого поворота шли? Пешком? С сумками? – уже не испуганно, а с каким-то обреченным удивлением спросила мама.

– Ага, – вздохнула Оля, припомнив, похоже, вес баула.

– Ага, – радостно повторил Женя.

– И немножко на тракторе, – добавила Катька, показав на пальцах «немножко».

Бабушка захихикала, засмеялась и мама.

– Что, не соскучились? – развела она руки в стороны.

Вместо ответа Женька и Катя подбежали к ней, она прижала их к себе, не вставая.

– Мамкина, – пропели они, утопая в ее мягкости.

Она погладила их по спинкам. Потом встала, и они обнялись с Олей.

По давней традиции мама привезла к деревенскому столу сладостей – пряников и конфет. И они сели пить чай. Хотя бабушка, конечно, вперед чая поставила доченьке серьезную такую тарелку с куриным супчиком, вручила хлеба и два яйца вкрутую.

Приехала мама. Третий день как. И если раньше ни дядя Юра-Великан, ни тетя Лиза и уж тем более бабушка не спешили и не усердствовали с тем, чтобы поручать молодым гостям работу, то мама… Мама, понял Женя, ни капли лени не желала видеть в своих помощничках.

Он спокойно шел домой после неотложных дел в туалете и выбирал, чем заняться – посмотреть футбол или обежать улицы, на которых еще не был, когда во двор вошла мама и решила все за него. Она уже помолодела – в бежевой косынке, цветастом сарафане и галошах. Как на старых фотографиях. Сказала, мол, они вчера накосили травы на лугу, и теперь надо бы ее поворошить, чтобы подсохла в сено. Мол, приготовьтесь, мои помощники, через часок – другой пойдем ватагой.

Вот так, легко и просто. Как мама умела. Потому что в деревне отдыхают не от работы, а для работы между работами. Женек опечалился и весь поник так, что тело, секунду назад готовое промчаться по деревне, вдруг заныло. Он скорее побежал в дом.

Понуро топая к двери кухни, не сразу заметил приоткрытую дверцу в чулан. На краткий миг замер и поежился от холодка по спине, но тут же вспомнил, что эта тесная темнота уже несколько дней как не страшная, а интересная. Вот и теперь Женек передумал бежать к телевизору: «Чего это дверца-то открыта? Человек-Пальто приглашает в гости?»

Он подошел ближе, еще чуточку оттолкнул дверь и просунул голову.

– Человек-Пальто, это ты? – позвал тихо.

– Нет его тут, – прозвучало неожиданно близко.

Женька отпрянул. Голос был не Человека-Пальто. Неужто Черный Мяук?!

Лишь на второй или даже третьей секунде понял, что голос знакомый. Проверяя догадку, распахнул дверцу шире. В этот раз она тихо пискнула, но ничего не изменилось. Никого он не увидел – тусклый свет сеней топтался на пороге и рассекать тьму не собирался.

– Сашка, ты что ли? – буркнул он туда, потому что знакомый голос был голоском братика. Кажется.

– Ага. Я, – отозвалась темнота. – Ты сказал, здесь живет Человек-Пальтон, а никого нет.

«Са-а-шка», – расслабился Женек. Так ворчать мог только он. И шагнул через порог внутрь.

Поводил рукой туда – сюда. Вспомнил рост братика – помахал рукой пониже. И хлопнул ему по затылку.

– Эй! Это ты? – начал недовольно, закончил с тревогой Саша.

– Чего? Я тут.

– Ты мне стукнул по голове?

Женька шагнул в сторону и ткнул в него рукой:

– Нет, я здесь стою. – Не разыграть братика не мог. Смешно же.

– А кто? – прошептал тот, а затем громко и храбрясь: – Кто здесь? Эй! Ау! Человек-Пальтон, ты это?

– Ай! Это ты? – притворился Женек.

Они стояли сантиметрах в двадцати, наверное, друг от друга, но все равно не видели ничего. Ни лиц, ни рук, ни стен, только подсвеченную дверную щель.

– Что? Нет. Что случилось? Я нет, я ничего не делал.

Женька почувствовал, как братик крутится на месте.

– Кто-то кольнул меня в плечо, – придумал он.

– Кто это? Кто это? Кто тут? – зачастил испуганно Сашка. Налетел на Женька и вцепился в его руку. – Это он? Человек-Пальтон? Он же хороший, ты говорил.

– Пальто-о, – протянул Женя.

– Чего?

Наверное, смотрит на меня, догадался Женька.

– Посвети, а, – взмолился братик и задергал руку.

– Чем я тебе посвечу?

– А вдруг он плохой? Давай пойдем.

– Кто?

– Пальтон!

Женек засмеялся.

– Ты чего, дурак? – Сашка ударил его кулачком по животу.

– Он Человек-Пальто. Паль-то-о, а не Паль-тон-н! – грозно пробасил Женя.

– И что?! Он плохой! Пошли, ну! – Он тянул за руку.

– Погоди, Сашка, – весело остановил его Женек. – Это я был. Блин, точно, сейчас понял – это я тебя случайно ударил по голове, когда искал.

Саша оставил руку в покое:

– А тебя кто кольнул?

– А это… эт я придумал… Попался! – рассмеялся Женька и, наугад найдя голову братика, взъерошил ему волосы.

– Дурак! – отмахнулся Саша. – Про Пальтона тоже придумал?

– Нет, – ответил Женя. Одновременно с голосом из темноты.

– Нет там буквы «н», – продолжил голос.

– Опять ты?! – закричал Сашка, и Женька почувствовал локтем его мстительный удар.

В следующий миг он увидел, как братишка поглаживает кулак. Свой кулак увидел и он сам. И испуганно бросил взгляд вокруг.

– Смотри, – прошептал он.

Женек повернулся туда, откуда донесся голос и шел свет и откуда возник Человек-Пальто в прошлый раз. В темноте повисло пламя, огонек выхватил из нее воротник и две верхние пуговицы.

– Это Человек-Пальто. Без «н» на конце, – произнес он, как если бы знакомил брата с приятелем на улице.

– Пальто? – прошептал Саша, не отрывая глаз от света.

– Да, видишь – воротник и…

Пламя вспыхнуло сильнее, и показались рукава и пальто до пояса. Пуговицы застегнуты не были, но свет в нутро не проникал.

– Здравствуйте. А Вы… – неуверенно заговорил братик. – Вы хороший?

– Как это понимать? – отозвался голос. – Пальто хоть старое, но… Не отличное, но хорошее.

– А Вы добрый?

Огонек задрожал:

– Ну и вопросы у тебя… – кажется, он смеялся. – И не надо на «вы», говори мне «ты» или «Человек-Пальто». О-о!

– А Вы страшный? – не унимался Сашка.

– Хватит, Саш, – оборвал его Женя. – Он… друг.

Повисло молчание. Пламя горело так плавно, что казалось, будто замерло. Будто что-то обдумывало.

– Так-то я могу быть страшным. Хотите?

– Нет-нет, Человек-Пальто, мы просто… зашли проведать. Пойдем сейчас сено ворошить, – поспешил сменить тему Женька и положил руку на плечо брату.

– Вот как? Ох, я помню, ненавидел ворошить сено… А косить любил. Или… наоборот? – Он замолчал, пламя сжалось до семечка.

– Мы, наверно… – начал Женя.

Но голос не заметил:

– Кажется, я не любил ни косить, ни ворошить. Помню, пойдет дождь – всё, думаю, вилы сегодня в руки не возьму. Видел уже Черного Мяука?

– А? – единственное, что вырвалось у Жени, настолько неожиданный был вопрос.

– Футболку сжег? Его силы крепнут.

– Нет, но… но… А почему я?

Женек не вспоминал про загадочного Мяука ни разу, не думал о нем, поэтому, на самом деле, знать не знал, видел ли он его. И уж тем более не догадался сжечь футболку. Только теперь, в этот момент, какой-то дрожью вкралась мысль – так это, похоже, не шутка.

– Ты – чужак в его краю. – Воротник пальто приподнялся, плечи расширились, подлетели, рукава подались вперед. Он словно навис, а затем прыгающий огонек приблизился. – Он чует такое сразу, как паук – мошку, позарившуюся на его паутину.

Сашка смотрел заворожено. И будто забыл, что надо бояться.

– Но я же… не один, да… не единственный, наверно, приехал в гости, – Женька разозлился такой несправедливости, но прозвучало это, скорее, как мольба – а вдруг ошибка, вдруг есть чужаки и почужачей его?

– Не каждый его увидит, такие ему не интересны. А вот чужака, осмелившегося заглянуть к нему в гости, он ждал очень давно. И скоро будет готов… – Человек-Пальто осекся, и рукав тихо опустился Женьку на плечо. – Но ты же помнишь: ты не должен бояться и…

– И оставаться один, – закончил Женя. Удивительно – он помнил.

– Точно. – Пальто вернулось назад, ужалось. – Сожги футболку.

И огонек погас.

– Но кто он? Как… как выглядит? – бросил Женек во тьму.

С ее глубин отозвалось:

– Ну, знаешь, здесь темно, а он черный.

Затем глубины пропали, и Женя явственно ощутил тесноту стен и сваленного хлама. Он подтолкнул Сашку:

– Пошли, а то мама твоя будет ругаться.

Женек сидел в зале и смотрел телевизор. Залез на кресло с ногами и пытался вникнуть в футбольный матч. Получалось плохо – только спустя десять минут он понял, что это повтор, и вспомнил про дни перерыва перед четвертьфиналами. После этого вообще перестал следить за игрой. Комментаторов слышал лишь обрывками из-за гомона сестер, игравших в карты на диване рядом. Зато ничто не заглушало собственных мыслей и слов Человека-Пальто, звучавших в голове.

Как и где он может сжечь футболку? Закинуть в печь? Стащить коробок спичек и найти укромный закуток на улице? А потом мама обязательно скажет – где эта самая футболка? Да и ладно с этой рваной майкой, но вот что он непонятному Мяуку сделал такого?

Сашка молчал в соседнем кресле. Еще на кухне Женька наказал ему никому ничего не говорить. Во-первых, все равно не поверят. А если поверят, то накажут. Это уже во-вторых. В-третьих, он сам, кажется, еще не верил.

– Слышал, нас сегодня забирают сено ворошить? – окликнула его Катя, за пару секунд до этого выскочившая довольная из игры, когда ей подмастили.

– Сколько же там сена, кошмар! – Женек вспомнил маму, которая была до чулана, и огорчился еще сильнее.

Кроме Катюхи, на диване, который был разложен, резались в «дурака» Оля, Лариса и Таня. С ним вместе – пятеро. Действительно, сена, похоже, целый луг.

– Зато вместе, – возразила Оля, размешивая карты.

– Зято вмести, – вырвалось у Жени.

– Офигел? – удивилась она и метнула в него грозный взгляд.

Он хорошо знал эти «гляделки»: они упирались в него, когда он не слушался, или мусорил дома и пачкал пол, или не затыкался и нес свою обычную чушь. И значили они что-то вроде «Почему ты такой идиот?!»

Однако на лицах ее секунданток мелькнули улыбки, и он подумал – не офигел ли в самом деле? Серьезно? Прямо вот так надо огорчаться? Тут же вся тревога и озабоченность спали, и Женька глупо улыбнулся.

Оля на миг закатила глаза, махнула головой и стала раздавать карты. На втором круге прервалась и, уставившись в окно, пробурчала:

– Хотя да, вообще не хочется куда-то идти и торчать там под палящим солнцем.

И продолжила раздачу.

– В деревне всегда так, дел по горло, – отозвалась Таня, разглядывая и переставляя карты.

– Козырь – буби, – объявила Оля.

И Катька возмутилась:

– Опять?!

Женя усмехнулся: он сидел позади и потому видел, что красных ромбиков у нее полно. Дома они часто играли в «дурака» с родителями, только по парам, и с сестрой у них была настоящая система пальцевых обозначений достоинства карт. Но главному они так до сих пор не научились – следить, какие карты уходят, а какие, соответственно, остаются на руках.

Кто действительно мог не переживать о луге, полном сена, так это Сашка – пока мал, да и аллергия. Он об этом и не задумывался, сидел рядом и смотрел мультики. И когда только успел переключить?

«Вот бы и у меня была аллергия, – мелькнуло в Женькиной голове. – К сену бы не прикасался, а может, и в чулан бы не сунулся! Был бы счастливейшим мальчишкой на свете». Стал прикидывать, от чего еще такого неприятного избавила бы аллергия – от вытряхивания ковриков, чтения старых книг, ношения шерстяного свитера. Потом дерзкая мысль дошла до конфет и тортиков, и он помрачнел. А когда понял вдруг, что его, задыхающегося и чешущегося, могут не взять в футбольную команду, так вообще плюнул через плечо и постучал по ручке кресла.

Катя тем временем раскидала все свои козыри и вышла из игры. Забралась на подоконник и задрала голову:

– Да-а, и ни одного облачка.

– Загорать будем, зачем тебе тучи? – пошутила Лариса, с бледными руками и ногами и красным обгоревшим носом.

– Мы же ворошить собрались, чтобы сено что? Высохло… А если дождь?.. – Катька, наоборот, не шутила.

«Точно!» – подумал Женек, вспомнив слова Человека-Пальто. Не про Мяука, которые хотелось забыть, – другие.

Он подошел к соседнему окошку. Створки были распахнуты, а подоконник нагрет. С бледно-голубого неба метило в глаза добела раскаленное солнце. Отмотав время назад, Женька понял – дождь пропал после их приезда. Он помнил грозу и не единой капли после.

– Будешь играть? – спросила Оля, собирая карты.

Он кивнул. Сестры задвигались, прижимаясь и освобождая место. Он мотнул головой, глянув на часы. Двадцать восемь минут до выгона на плантацию. Вздохнув, забрался на диван.

– Если дождь будет лить вечно, случится потоп, – сказала вдруг Таня, когда Катя вернулась со своей разведки.

– В смысле? Зачем вечно? – ничуть не смутилась она.

– Я к тому, что, даже если сегодня пойдет дождь, сено никуда не денется, сестренка. И завтра тебе придется придумывать что-то новенькое.

– И придумаю, – улыбнулась Катя и стала загибать пальцы, – Ураган, раз. Пожар, два. Под таким-то солнцем – легко. Что еще?.. Ползучий сенный монстр.

– Чего? – удивился Женек, раскладывая веером доставшиеся карты. Поэтому, вероятно, не ясно было – адресовано это Кате или выпавшим ему картам. Сестренка без колебаний решила, что ей:

– Когда накосят, значит, очень много сена, ночью оно сливается в одну огромную кучу, – придумывала она на ходу, успевая примериться к картам, – гигантскую, в два раза больше нашего дома. И ползет потом этот монстр по деревне вызволять своих братьев из сеновалов.

Таня усмехнулась, качнула головой. Лариса рассмеялась, с восторгом глядя на Катьку. Оля же, привыкшая к фантазиям младших, спокойно выложила перед Ларой пару восьмерок.

– Он же и к нам придет, у нас сеновал! – Это Сашка подскочил на кресле, испуганно выпучив глаза.

От его вида хохотнули уже все. Через паузу улыбнулся неуверенно и он сам.

– Не бойся, Саш, она все придумала, – успокоила Оля и толкнула Ларису в плечо – мол, кроешь восьмерки или берешь.

– Тем более он же не страшный, огромная мягкая куча, – добавила Таня, – в такой приятно повалятся, – и неодобрительно посмотрела на Катьку.

Та пожала плечами, будто ни при чем.

– Ну, не такой он и безобидный, – вставил Женек.

– Началось, – буркнула Оля. И выкинула десятку вслед Ларисиной.

– Если Ползучий сенный монстр проглотит человека, – продолжил Женя, – то набьет в него столько сена, что, когда выплюнет, тот будет уже пугалом. И останется им навечно.

Сашка в кресло-то сел, но к мультикам не вернулся – слушал, приоткрыв рот, уже без испуга, казалось, с интересом.

– Зато прикончить-то его проще простого, – вмешалась Лариса, благополучно покрыв Олины и Катины карты. – Одной спички достаточно. И сгорит он вмиг и без остатка.

– Не, не, не. Поджигать его – большая ошибка, – возразил Женька. – Он ведь так спалит и всю деревню.

– Так, дети! Прекращайте, – не выдержала Оля. – Ларис, ходи давай.

Но сестра смотрела совсем не в карты, а куда-то в потолок. Только спустя несколько секунд повернулась к Оле, глянула вопросительно.

– А, ну да, – опомнилась, вытянула карту, но так и не выложила. – И как же с ним справиться? – спросила, улыбаясь.

– Как – как? – задумалась Катька, потянув шоколадную прядку ко рту. Была у нее такая привычка. – Косить надо меньше! А то накосят поле, а нам потом ворошить и по ночам бояться.

Двоюродные сестры по-родному рассмеялись.

– Ну, Катюха, блин. На вот, держи даму. – Лариса выложила карту.

– Ничего себе! Глядите-ка, как люди ходют.

Катины пальчики забегали по карточному вееру. Глаза не отставали. Наконец она прикрыла даму крести семеркой сердец – козырной. Женек поспешил скинуть пару семерок. Но сестра лишь обрадовалась:

– Вот молодец, – и покрылась девятками.

– А еще можно призвать Небесную Буренку, – выдал Женя свою придумку.

Девчонки уставились на него с недоумением. Но не Катя, она в тот же миг шустро сгребла карты и отложила к «бито».

– Ну, чтобы справиться с Сенным монстром, – объяснил он, и игра продолжилась. – Рассказать?..

– Ты убрала, что ли, уже? – опомнилась Таня. Катька преспокойно набирала себе карты из колоды.

– Рассказать? – не сдавался Женя.

– Небесная Буренка? – уточнила Лариса. Название ее развеселило.

– Ага.

– Господи… – прошептала Оля.

– В общем, надо на небе найти облако, похожее на корову, и попросить его спуститься на землю, произнеся заклинание. Тогда облако обернется огромной, с волнистой и белоснежной шерстью, буренкой. Она-то и сможет прожевать и съесть Ползучего сенного монстра. И спасет нас всех, – закончил он.

– Круть, – закивала Катя.

– Да, интересно, – отозвалась Лариса. – Никогда б не подумала.

За своей легендой Женька не заметил, как атака на Таню закончилась. Карты убрали в «бито». И пришла его очередь покрываться.

– Кстати, про заклинания, – начала Катька. – Я вот знаю один секрет взрослых… Рассказать?

– Погоди-ка, – Женьку хотелось послушать, но сейчас он был занят своим спасением. Как на зло уже третья его карта имела сестру на руках его сестер.

– Давай, рассказывай – рассказывай, – ответила одна из них – Оля, а потом ему: – А ты бери – бери.

Выхода, действительно, не было, не хватало еще козыря к его одному, и он забрал карты себе. А Оля открыла второй круг.

– Забрали меня как-то мама с папой на дачу. То ли полоть, то ли ягоды собирать, – заговорила Катя, пока Лариса покрывалась. – И помню, я стала в них водой брызгать. Так, это валет там?.. Отлично, вот еще тогда. Брызгаю, веселюсь так, ну, чтобы со скуки не завять. Им, конечно, это скоро надоело, и мама тогда говорит типа: «Хватит, Катя, будешь с водой играть – дождь начнется».

Она сделала паузу. Не то чтобы специально, просто колебалась – выкинуть ли еще карту, когда Лариса принялась собирать «битые». Не выкинула. И Лара выложила перед ней свою последнюю – бубнового короля. И вышла из игры.

– Ну-у? Поняли, о чем я? – спросила Катя, легко покрыв короля козырной шестеркой. Хотела убрать, но Женя встрепенулся:

– Куда?! Погоди-ка, хитрюга, – и подкинул ее завалявшиеся шестерки.

– Ты все про дождь, Катька? – Лариса потянулась и покосилась в окошко.

– Ага, – кивнула она, покрываясь. Но Женька не сдавался и сыпал разномастьем из того, что накидали ему самому. Еще одну карту добавила Таня.

– Всё, всё. Больше нельзя. Не лезет, – запротестовала Катя.

Потом секунд десять поглазела на карты в руках и те, что на диване.

– Жендосик, молодец, – она покрылась как по нотам, ушел козырной туз.

– Черт, – а он, получалось, подмастил. Таня, хмуря лоб, уже выбирала, какой картой на него сходить.

– Ну, так пошли, – Лариса толкнула Катю в плечо и кивнула на окно.

Та заулыбалась, подскочила:

– Пошли.

Они стали выбираться с дивана. Таня чуть повернулась, отодвинулась, пропуская их. На пару секунд Женька увидел ее карты, но от внезапности ничего не запомнил. Правда, еще через пару мгновений увидел одну из них вновь. Сестра швырнула в него даму.

– Куда они? – спросила после.

– Видимо, вызывать дождь, – усмехаясь, ответила Оля. У нее оставалось две карты, но скидывать их она не спешила.

На этих словах Сашка опять поднялся в кресле и перелез на подоконник.

Женя покрыл даму королем. Тут-то Оля и подсунула его червового коллегу. И Женек уже доставал козырь, вот только он был той же масти, что Олин король.

– Черт, – сообразил он и забрал карты себе.

Потом была чистая математика: Оля отдала Тане последнюю карту, Таня покрыла ее и скинула Женьку свою последнюю.

– Ну блин, – бухнул он карточный веер на диван. И это был звук поражения.

А затем в распахнутое окошко ворвался другой звук. Задорный смех и крики.

Визжала Катя, хохотала Лариса. В следующие мгновения верещала Лариса: «Холодно! Холодно!» А Катька хихикала. Наконец, все слилось в один общий переливчатый смех, и вторила ему какая-то булькающая дробная трель.

Вмиг двор стал куда живее зала. И будто бы даже тот тяжелый, густой жар, что стоял у самых окон, развеялся прохладой, задвигался, завихрился. Сашка довольно улыбался с подоконника:

– Ха-ха, классно!

Женек слез с дивана и подошел к другому окошку. Со второй попытки запрыгнул животом на подоконник и выглянул. Но во дворе оказалось пусто. Только в воздухе витал узнаваемый аромат – запах дождя. И последние капельки ныряли еще в ведра и чан у колодца. Женька задрал голову – ни облачка в лазурной вышине.

Кухня взорвалась смехом, а затем в зал вбежали пропавшие сестры. Промокшие, растрепанные и счастливые. Их однотонные футболки – бежевая у Ларисы и голубая у Кати – стали теперь в горошек, беспорядочный, с раздавленными в кляксы горошинками. Безумные прически сочетали пышные, воздушные локоны с поникшими, слипшимися, словно тающими прядками. Улыбки и лица в каплях придуманной росы отдавали прохладой.

Катька по-собачьи замотала головой. Мелкие брызги заморосили на секунду, атакуя Олю с Таней.

– Наигрались? – Оля отстранилась, улыбаясь и отмахиваясь.

– Проказницы! – пожурила Таня и стала вытирать доставшиеся ей капельки.

– Еще как! Охладились, взбодрились, – Катя поскакала по залу.

– Даже спать расхотелось, – поделилась Лариса. И пальцами встряхнула прическу. Немного дождя вновь обрушилось вокруг.

– Ну что, дурачок или дурочка? – спросила она, собирая оставленные в беспорядке карты.

– Женек – дурачок, – пропела Таня и глянула на братика.

– Поду-у-умаешь, – растянул Женька, играя в безразличие. Отошел от окна и шлепнулся в кресло.

– Маму не видела? – поинтересовалась Оля. Развалилась, опершись на стену, и вытянула ноги.

– Не-а, – замотала головой Катя. Она щипала футболку, чтобы та подсохла.

– Где они ходят теперь? – заворчала Олька. – Я настраивалась справиться до вечера, сейчас уже час. И вообще не охота теперь куда-то выходить.

Лариса с Таней понимающе закивали. И Женя понял про вечер – снова думают с пацанами прогуляться. Он и сам не знал, чему радоваться, а чему печалиться. Не пойдут сегодня ворошить – хорошо. Казалось бы. Но сегодня как раз нет новых матчей, он бы ничего не пропустил. А завтра – четвертьфиналы. Не может же пронести и сегодня, и завтра, и послезавтра. Сено-то, в самом деле, никуда не денется.

– Прямо какое-то воскресенье сегодня, действительно, – согласилась Таня. – Чем дальше, настроение выходное.

Она зевнула. На счет пять зевнула и Оля. У Ларисы рухнул карточный домик.

– Чего зеваем, тетеньки? – прогремела Катя. – Ну-ка, марш на водные процедуры!

– Отстаньте, Катерина, со своими глупостями, чес-слово, – отмахнулась Оля. – Мы в печали.

Воцарилось молчание.

И в какой-то момент в этом безмолвии тихо зашептала земля, и бетонная дорожка, и крыша бани. А затем раздался Сашин возглас:

– Смотрите! – удивленный и испуганный.

Женя подпрыгнул в кресле и обернулся к окну. Подбежала Катя. Лариса подняла голову от карт.

– Дождь? – не мог разобрать Женька.

– Это дождь! Ха-ха! Дождь! – заголосила Катя. И вытянула руку во двор.

Сзади подошла Лариса:

– Серьезно? – она глядела в небо.

На сером бетоне дорожки под окном высыпали одна за одной то тут, то там темные точки. Та же напасть случилась и с красновато-оранжевой жестяной крышей бани. Только точечки там шипели, как на сковородке, и вмиг бледнели, затем исчезали. Но испарялась одна – рождалась новая.

А вот найти капли в воздухе, в полете, Женя не мог. Смотрел вверх и гадал – откуда они берутся, да и есть ли вообще. Тут в Катину ладошку ударила капля. Потом другая, третья.

– Вот, гляди, видишь? – Она показала расцелованную дождем руку Жене. Показала Ларисе. – Вот так вот! Дождь пришел, Ларис!

Помахала кистью перед лицом Тани, брызнула с пальцев в Олю. Их взгляды тоже были прикованы к окну.

Темные точки, вспыхивая уже по несколько за раз, объединялись и побеждали иссохшую серость. Даже раскаленная крыша не успела расправиться с каждой. Ведра и чан у колодца жадно и шумно глотали и напивались. И это была целая музыка. А солнце сияло, бессильное или подслеповатое.

И когда у окон столпилась вся компания, когда и Оля, и Таня выглянули в невозможный, казалось, двор, все вдруг закончилось. Смолкло, пропало.

Они замерли, выжидая. Вскинув головы к небу.

Целую минуту ничего не происходило. Женя проверил дорожку. И на мгновение решил, что время пошло вспять: точка – клякса на глазах исчезла. Бесследно. Моргнул – не досчитался еще одной. На ее месте – бледно-серая шершавость. Словно вернулась назад капля, в небо. Оно забирало их, будто передумало. Точно не хватило ему лишь Катиной веры и задора Ларисы.

– Почему бы и нет, – это Оля восстановила ход времени.

Все обернулись к ней.

– Если работает, – добавила она, а затем Кате: – Показывай.

Та расплылась в улыбке:

– Бежим к колодцу. И кто кого забрызгает!

Схватила сестру за руку и потянула.

– Ну смотри! – Оля потрепала ее по макушке.

– Оля? – позвала Таня с некоторым замешательством.

Она обернулась, заулыбалась, загораясь затеей. И, пожав плечами, шагнула в кухню за Катькой.

– Ну пошли, Танечка, давай. – А это уже Лариса утянула за собой сестру. – Не будь тетенькой.

– Господи, Ларкина, я тебе голову-то намочалю! – проворчала Таня. Лариса хохотнула.

Но раньше, чем они пересекли порог кухни, в нее проскочили Женек с Сашкой. Их-то уговаривать не требовалось. Еще бы – они бегут вызывать дождь!

Перепрыгнули кухню, распахнули толстушку дверь, пролетели сени – и на крыльцо. Странно радоваться дождю в разгар лета, но сейчас Женя дико желал, чтобы он хлынул. И не потому даже, что тогда не быть этой скуке в поле да под солнцем. Просто невероятно классно, если дождь – твой.

Наперегонки под первые Олины визги они натянули кроссовки. Под неудержимый Катин смех – рванули с крыльца. Саша с одной, Женек с другой стороны. Ступил на бетонную дорожку. И застыл.

Смех прошел мимо. А затем и вовсе отлетел – далекий и неожиданно горький. Конечно, они могут смеяться! Его же улыбка тихо обвисла, утянулась. Ноги сами вернулись на ступеньки крыльца. Ладони взмокли.

– Ты чего? – глухо прозвучал Саша. Словно эхом и отовсюду сразу. Но тут же вернулись дикий смех, крики и сестринские взаимные обещания мести.

– Я? – произнес Женька, не отрывая взгляда от дорожки, и быстро придумал: – Сбегаю… за кружкой. Или ковшиком. Забрызгать всех… – печально глянул на водометную перестрелку, – хорошенько.

Старательно улыбнулся и скрылся за дверью. Стянул кроссовки, покосился на чулан. Может, Человек-Пальто смеется над ним? Издевается?

И зачем надо было лезть в темноту?! Разве во тьме может быть что-то хорошее?

Он пересек сени, толкнул, прямо-таки ударил дверь кухни и с обидой захлопнул за собой. В зале забрался на подоконник и выглянул. Проверил.

Они были там. Ему не показалось.

Следы Черного Мяука. На дорожке.

Она подсохла. Темные кляксы испарились. Но не все. Те, что остались, и показали ему черные следы кошачьих лап. Лап – размером больше его кроссовок. Следы – ведущие к дому.

Они и сейчас вели к крыльцу. Вот ведь, под самым окном. Женя сглотнул: «Это что же, выходит, он меня нашел? Вынюхал?»

Футболка! Сжечь! Быстро сжечь. Пока один.

Обернулся в сторону комнаты, где спрятал ее. Следы все еще стояли перед глазами.

Так поздно же? Выходит, так. Не успел. Или все-таки…

Когти – острые, ледяные – вонзились в спину. Холод прострелил по всему телу. Женька закричал. Слетел с подоконника на пол.

Майка мокрая. От крови?!

Когда свой вопль иссяк, он услышал дружный смех. Катин точно. И Сашкин.

– Попался! А нечего прятаться!

Женек повернул голову, пытаясь разглядеть майку со спины. Толком не увидел, но уже знал – не кровь, лишь вода. Просто его задело в водометной перестрелке.

Высунулся в окно. На дорожке стояла Катя, мокрая и довольная. От «горошка» на футболке и юбке не осталось и следа, теперь – только пятна. Редкие сухие пятна. Это уже не ранена, скорее, расстреляна. На лице – капли, с волос – капли. Как после дождя. И воздух – как после дождя.

– Ты чего там? Вылезай, – позвала она.

Саша, только что хихикавший рядом, побежал к колодцу. Там сестры взяли передышку. Тыкали пальцами на «раны» друг друга, хохотали и спорили, у кого больше. Точно как маленькие.

– Так дождь же скоро, вот-вот, – пошутил Женя.

И оба они запрокинули головы. Небо по-прежнему стояло чистым. Солнце скатилось с зенита.

– Ты тоже должен… Дай капель, вдруг не хватит, – сестра убрала с лица прилипшую прядку.

Он покосился на дорожку. Лапы Мяука никуда не делись.

– Вот ковшик возьму и замочу всех.

Подошел Саша. Старательно держал ладони лодочкой и осторожно ступал. У самой дорожки приподнял ногу да недостаточно. Запнулся. Разомкнул руки и пролил заряд воды, предназначенный, конечно же, Женьку.

Но совсем не расстроился. Внезапно. Улыбнулся, глядя, как растекается клякса. Не расстроился и Женя. Наоборот, вдруг стало легче. Заряд, разорвавшись, стер с лица дорожки кошачью лапу. Ее не стало.

«Нужен дождь!» – понял Женек.

И рванул за ковшиком.

На крыльцо он выбежал во все оружии. И все равно оказался застигнут врасплох. Катя, Сашка и даже Оля метнули с рук веер стремительных брызг. Не увернуться. Лицо обдало прохладой, а по оранжевой майке растекались метки посвященного в этот чудной обряд.

Раздался победный вой.

– Сухим не уйдешь!

– Когда с неба дождь! – крикнул он в ответ. И махнул над перилами ковшиком, полным воды.

Огромная клякса взметнулась вверх. Растянулась, замерла и… Лопнула, взорвалась. И обрушилась снопом солнечных искр на заклинателей дождя. И никто не сбежал, не укрылся. С радостными ахами они вскинули руки и подставили лица навстречу каплям света. Воздух дышал влагой. Казалось, его можно пощупать, взболтать или выжать.

А затем грянул гром.

И лязг металла.

Лазурь в вышине сияла безупречной чистотой. И явно молчала. Грохнула другая синева. Синева ворот. Дверь захлопнулась, и на дорожке возле застыли мама, дядя Юра и бабушка.

– Что тут творится? – спросила мама, изумленно глядя на промокших детей и омытый двор.

Дядя Юра-Великан смотрел хмуро и вместе с вилами в руке походил на Посейдона. Но когда Сашка, завидев его, радостно замахал рукой, дядя усмехнулся и качнул головой. Бабушка же с живым интересом изучала небо.

Отлепляя мокрую футболку, Катя очень натурально пожаловалась:

– Вот, под дождь попали.

Теперь вверх глазела и мама. Секунд пять. Потом они подошли ближе, топча следы Черного Мяука.

– Какой дождь? Ни облачка за весь день не было, – не понимала мама.

Взглянула на Олю – та оглаживала юбку, смахивая оставшиеся капли, на Женю – он старательно прятал ковшик. Наконец, обернулась к Юре, к бабуле, своей маме.

– Домашний дождик, Лена, – произнесла та с улыбкой, – самый обыкновенный домашний дождичек.

Женька покосился на Катьку. Оля стрельнула глазами на Ларису и Таню. Катя вдруг дернулась, будто что-то кольнуло. Вскинула голову.

– Какой? – спросила мама смущенно.

Бабушка улыбнулась ей, приобняла.

– Вот этот! – воскликнула Катя.

И вода хлынула.

В самом деле. Частыми, жирными каплями, сыпящимися неизвестно откуда. Ясно, что с неба: они падали – отвесно, с упорностью камикадзе, на землю, дорожку, на крыши, на пораженных заклинателей и ошарашенных взрослых. Но как?

Женек слетел с крыльца и встал под этот дождепад. Прозрачные капли возникали, казалось, у самого лица и били его, не успевающего уследить, по лицу, волосам, ладоням, коленкам. Прыгали за шиворот, стекали по спине, а с губ соскальзывали в рот.

Дорожка была чиста, однотонно насыщенно-серая. Ливень смыл следы. Вот бы он смыл еще и его запах, и его страх, который тоже был в этом запахе. Смыл бы все, что предрекал Человек-Пальто.

Мама, опомнившись, стала загонять его обратно, замахала руками и сестрам, которые продолжали на бегу удивленно переглядываться. Заливая половицы крыльца вездесущими каплями, они потолпились у двери, озирались вокруг. Дождь мерцающей на солнце стеной шелестел в каких-то сантиметрах. С бетонной дорожки сбегали крохотные водопадики. Земля почернела, размякла. Жестяные листы крыши отбивали многозвучную дробь, а ведра и чан мелодично булькали и пузырились.

Наконец, они стали протискиваться в сени, стряхивая капли с волос и одежды. Пропустив детишек, вошла бабуля, бормоча под нос: «Ну, постарались, вот ведь намочили». Последним был дядя Юра, который медлил, растерянно поглядывая на абсолютно чистое летнее небо.

Дождь все еще бил тихо в окно, когда они сели обедать. Девчонки сидели в чалмах из полотенец. Переоделись в сухое. Мама, кроме того, строго наказала вытереться не только насухо, но и растереться натепло. Хотя домашний ливень не был холодным, да и солнце грело. Грела и печь. Женю мама отрумянила махровым полотенцем сама, дядя Юра ограничился пеленанием – Сашка единственный сидел полуголый и закутанный, как сказочный восточный царек.

Разбуженная бабушкой печь согрела ее же жаркое, чайник урчал на электроплитке. Ели молча, только Катька, счастливая, что-то мурлыкала под нос. А за окном – светло, солнечно и дождливо. Солнечные лучи, пойманные каплями и отпущенные чуточку безумными, метались по столу мерцающим роем крохотных «зайчиков». Иногда запрыгивали, покусывая, в глаза Женьку. Он щурился и улыбался.

На чае, правда, язык развязался:

– Мы теперь ворошить не пойдем, да? – спросил Женька у мамы, макая пряник в чай.

Оля поперхнулась и закашлялась. Лариса отвела взгляд.

– Ну, дорогой, поле находится далеко отсюда, там этот дождь… Как вы говорите – домашний? Он там не льет, – с хитрой улыбкой ответила мама.

С раскрытым ртом и подскочившими бровями он покосился на Катю. Ее беззаботное мурчание оборвалось, бутерброд замер на полпути.

– Пойдем… – не спрашивая даже, скорее, отвечая, печально произнес Женя.

Однако мама с готовностью отозвалась:

– Да нет. Не нужно.

Оля поперхнулась во второй раз. Таня хмыкнула.

– Нет? Серьезно? – выдохнул Женек, тут же спохватился: – То есть это… а почему?

Катя наконец укусила бутерброд, но жевала как-то уж напряженно. Дядя Юра раскрыл было рот, но мама его опередила:

– Ворошить нечего, сено пропало.

– Как? – вырвалось у Кати и Жени.

Сашка удивленно вскинул голову, и капюшончик полотенца сполз назад. Оля предусмотрительно оставила кружку с чаем еще после Танькиного смешочка.

– Съели, – развела руками мама.

И наступила очередь взрослых довольно переглядываться, сдерживая хихиканье.

– Крупная, видать, была буренка, – выдала бабуля, – молочная.

Когда хохот стих, оказалось, что затих и дождь. Он больше не стучал и не искрился. Последние капли, замирая на мгновения, сбегали по стеклу, оставляя свои ветвистые дорожки. А затем вдруг солнце взорвалось красками.

В скошенном прямоугольнике окна на скатерти стола уместилась палитра. Будто бы в какой-то миг стекло обернулось витражом. Все потянулись к окну, привстали.

Свет, а точнее – цвета лились с неба. Фиолетовый, рыжий, изумрудный, алый, лазурный, золоченый. Краски заполнили двор. Грязь, трава, дорожка, крыльцо, стены – всё выглядело, как в перевернутом мире дальтоника. И только петух, казалось, был в своей тарелке.

– Радуга, – пробежало по устам созерцающих невероятное и невозможное слияние цветов.

Женек побежал во двор. Спрыгнул с крыльца на дорожку и запрокинул голову. В самом деле – она. Радуга повисла прямо над ним, над двором и домом. Ее арки вспыхивали по очереди, плавно перетекали, вибрируя, друг в друга, но не смешивались. Она жила. Точно северное сияние. Только днем, при свете… Женя потерял солнце.

Во двор вышли сестры. Катя подошла к нему, не опуская головы. Мама, Юра и бабушка смотрели с крыльца.

Катя была в голубом. Кожа на его собственных руках – синеватая. Два шага назад Лариса казалась пылающей, теперь – позолоченной. Оля и Таня замерли в ядовито-зеленом свечении, словно стояли перед глыбой криптонита.

– Это просто нереально, – восхищенно протянула Лариса.

– Чу-де-са. – Дядя Юра-Великан вытянул руку над перилами и даже как будто пробовал ухватить рыжие лучи.

– Это что же, мы под радугой? – изумленно спросила мама.

– Или в радуге, – заворожено произнесла Таня, тоже разглядывая свою руку, рассекающую цвет.

– Мы через радугу, – мягко и нежно поправила бабушка.

Она улыбалась.

Когда деревья были гигантами

Они шли на восток. У Митьки нашелся компас. А те, у кого не нашелся – все до единого, – хотели подержать, покрутить его. Покрутиться с ним и, наконец, решительно махнуть рукой, куда идти. Но Митя давал только подержать и ровно столько, чтобы стрелка дернулась раз – и хватит.

– Идем на восток, – сообщал он через каждые сто метров. И уши его, безоговорочно приметные, не старались теперь прятаться, как бывало обычно.

Женя, Сашка и Коля следовали за ним по земляной, местами пыльной, местами обветренной до глянца дороге в две колеи. Солнце перебегало от одного облачного укрытия к другому, давая путникам передышку. Легкий ветерок в такие минуты тоже оживлялся.

– Так ты говоришь, уже был там? – спросил Женек, всматриваясь в четкий строй осин – великанов в отдалении.

– Говорю же – был! – бросил Коля через плечо, он шел чуть впереди, в полушаге от поводыря и поглядывал на его компас. – С братом. Рассказывал же про посиделки у костра.

Двадцать минут назад они свернули в конце своей улицы не в проулок, соединяющий ее с соседней, а на эту дорогу, ведущую из деревни. Солнце в тот миг скрылось за облаком, больше напоминавшим каменную глыбу, и стало темно и холодно. Подлую мыслишку, что холодок этот связан не только с притаившимся светилом, Женек прогнал тут же. Прогнал не смело, скорее – со злостью. Он уже не маленький, направляются они не далеко, и с ним его походный рюкзак. Ничего страшного!

И каждый шаг отдавался за спиной бульканьем воды в бутылке, шелестом пакета с пятью пирожками (яйцо с зеленым луком) и тихим чиканьем спичек в коробке. И только теплая кофта, крепко обнимавшая топорик, молчаливо покачивалась на дне рюкзака.

– И что же, нет там края земли? – шутливо поинтересовался Женя, хотя не знал сам – шутит ли. Ему просто нравилась эта мысль.

– Чи-во? Хах, – хохотнул Митя, – ну ты и дубина. У меня мама из соседней деревни как раз на той стороне. Так там еще и дальше земли до самого эква́дора.

Коля рассмеялся. Сашка, шагавший рядом, посмотрел на брата и хихикнул. Жене пришлось улыбнуться – подумают еще, что обиделся.

– И зачем же вы тогда пошли с нами? – спросил он после паузы.

– Мы с вами? – удивился Митька, защелкнул крышку компаса и спрятал его в карман шорт.

– Ну, да, я давно хотел заглянуть туда, а потом… Сашка проболтался вам.

Улыбка угасла на лице братика, он принялся изучать трещинки и кочки на дороге.

– Просто скучно дома, – пожал плечами Коля и добавил через десяток шагов: – А идем мы вместе, одним отрядом. Лады?

– Лады, раз уж так, – согласился Женька.

Солнце палило в открытую, и шее и голове стало горячо. Кепка – вот что он забыл, пришла запоздалая мысль. Они оказались на вершине невысокого холма. По левую сторону зеленело озерцо. Оно было зажато крутыми берегами, которые местами вдавались в него, образуя камышовые заводи. По правую сторону расположились конюшня и загон. Голый по пояс мужик вел за поводья по виду кобылу – пухлую, с карамельным окрасом и на коротких ножках. Она следовала за ним послушно, опустив голову и деловито помахивая хвостом. Дорога тянулась вниз и уходила за конюшню. А осины, отмерявшие край земли, тянулись ввысь с края оврага, одним из рукавов которого и была ложбина с озером на дне.

– Ну, видишь? – спросил Коля, кивнув на волны земли, уходящие к горизонту от конюшни и осин.

– Вижу, – согласился Женя с некоторой печалью.

И они продолжили путь.

Идея, которая радовала его еще с прошлых приездов в Нюргещи, окончательно зазвучала как фантазия.

Было утро. Несомненно, раннее, потому что помнится прохладный, в мельчайших капельках воздух. И потому что Женек, помнится, спешил вернуться в постель после туалета. Но в какой-то момент спешка пропала. Дотянувшись до ручки дверей хлева, он замер и так и не толкнул их. Сперва подумалось, что это тишина – застывшая и голая – остановила его. Странная и нереальная: ни птиц, ни голосов, ни кипучей деревенской работы. И все же тихо не было, один единственный звук наполнял утро, заставляя каждую подвисшую капельку петь. Именно он оборвал нити, подтягивающие Женька обратно в сон в теплую постель. Далекий, высокий, удивительно незнакомый шелест.

Женя обернулся.

Наверное, тогда он и заметил впервые эти исполинские деревья. Их разделяло пугающее своей протяженностью картофельное поле. Крохотному в те времена и одинокому в тот момент Женьку оно казалось ужасно большим. Он еще не был тогда на том конце, не доходил до края и верил – шагать до него несколько часов. А в то утро и края-то не было, он исчезал в легкой дымке, из которой тянулись такие же дымчатые стволы деревьев. Стройные и голые, как колонны. И только у самого неба, высоко-высоко, переливались они зеленью и серебром крон. И еще немного мягкой позолоты давало встающее за их спинами солнце. И сотни легких листочков дрожали мозаикой на ветру и осыпались с небес на всю притихшую округу этим шелестом. Необъяснимо далеким, словно с берегов неизвестных океанов.

Женек стоял, ежась от прохлады в одной майке, всматривался в туманную даль, в пограничные столбы деревьев – великанов и солнце, выныривающее из-за них, и зачарованный слушал долетающий сквозь время гулкий шелест. Тогда-то ему и подумалось, что он остался один, никого больше нет, и это всё лишь потому, что он оказался вдруг у самого края земли. Там, дальше за осинами, их мира быть не может, там живет солнце.

Только ощущение. В те секунды его наполняло ощущение, без слов. Они появились позже и зажили идеей: бабушкин дом – это дом у самого края земли, у солнечного царства.

Но, конечно, все было не так.

Они сошли с дороги, и скоро на их кроссовках не осталось ни единой частички пыли – все смахнула дикая, густая трава. И по зеленому они зашагали мимо озера к вытягивающимся по струнке осинам. Но охраняли они не границу миров, а всего лишь коллективный сад.

Забор, его огораживающий, Женек разглядел еще в прошлом году, когда добрался-таки, собирая выкопанную картошку, до дальнего края поля. Он чернел ромбиками сетки за стволами осин, а позади него раскинули ветви единым навесом деревья. И неясно было, есть ли там, дальше за ними, что-либо или нет.

Есть. Как бы зрение не подводило, спускаясь по покатому склону, Женя видел, что кончался сад, а земля и после него уходила холмами и оврагами к горизонту. И даже реалист в нем, познающий мир и игравший в школе с глобусом, не стал злорадствовать над утраченным сказочным ощущением, шепотом звучавшим как «дом на краю земли».

Коля тем временем с жаром рассказывал, как целовался с девчонкой всего месяц назад. Случилось это на военных играх «Зарница» под Комсомольском, куда его отправили от школы.

– Она играла роль утопленницы, а мне, ясно, ее спасать, типа первую помощь оказывать. Лежит, глаза закрыла и улыбается. Симпатичная, просто бомба! – Лицо его раскраснелось, веснушки забронзовели, он шел вполоборота и мотал головой, проверяя, чтобы слушали все. – Только я ей нос зажал, она, хоп, сразу рот открыла и ждет. Я воздуха набрал, склонился к ней, значит, и всё – обхватил губами рот, – тут Колька сделал паузу, натянув довольную улыбку. – Не успел выдохнуть, хотя нет – выдыхать не надо было… Короче, она как губами впилась, засасывает просто. Я, естественно, не дурак, делаю вид, что все четко, по плану, типа два вдоха, как полагается. Сам тоже… к ее губам прилип, а дальше она, в натуре, сует мне язык в рот…

Дальше Коля сорвался на звонкий смех. Митька забыл про компас и улыбался, удивленно уставившись:

– И за грудь тоже это… массаж делал?

– Нет, это на манекене, – отмахнулся Коля, как отчего-то глупого. – Зато весь день потом с ней целовался. Уже нормально.

– А кто она?

– Не знаю, девчонка какая-то из деревни в соседнем районе, Кристиной звали.

Следуя за ними не спеша, Женя пригнулся, дернул травинку, ее колосок выскользнул из стебелька, и он засунул его сочный, мягкий кончик в рот. Стал жевать. Самому ему похвастаться было нечем. Посмотрел на молчаливого вдруг братика. Саша увлеченно следил за кузнечиками, сбегавшими от каждого его шага. Казалось, они выпрыгивали выше его головы, и он кивал им в ответ.

– Мы хотели сперва до этих великанов со своего участка добраться, – поделился Женек, когда Колька смолк.

– Курс – северо-восток, – объявил Митя. Осины и коллективный сад приближались.

– Но на пути оказался очень крутой овраг, – продолжил Женя, кончик стебелька он уже перетер зубами, но колосок пока не выплевывал, – Слишком крутой, почти обрыв. Но…

– Что за великаны? – перебил Коля. Его рыжие брови нахмурились, а веснушки недоверчиво сжались плотнее.

– Вона, – Сашка указал на вытягивающиеся с каждым пройденным метром деревья.

Все взглянули туда. Спуск как раз закончился, и смотрели они, приподняв головы, со дна небольшой ложбины. А осины, наоборот, стояли строем богатырей на вершине ожидавшего их склона. И в момент молчаливого созерцания до них долетел их гулкий шелест. Совсем не воинственный и все же могучий.

– Реально… гиганты, – согласился Колька. И брови в этот раз подскочили на лоб.

– Еще и древние, похоже, – отозвался Митя.

А Женя догадался – вот так они и живут здесь: сколько лет, а раньше не замечали.

– У нас тоже там, за огородом, овраг, – заговорил старательно живо Коля, будто смахивая наваждение. – Ага, точно – узкий, глубокий, но я и слезал, и скарабскивался обратно. И ничего.

Тут он рванул по склону.

Пока Митя прятал компас в карман, вторым побежал вверх Саша. Женек, выплюнув травинку, атаковал склон следом за Митей. Он не раз представлял, как пересечет эту придуманную заветной границу известного ему мира, и всегда делал это в одиночестве. Но вот – с ним мальчишки, для которых это просто стоящие в ряд деревья, так они еще и оказаться там думают первыми.

На согнутых ногах, коротких, но привычных к бегу, Женька бежал под горку. Не поднимал головы. Хватался за траву, когда кроссовки проскальзывали. Но скорости не сбавлял. Миновал Сашу, перешедшего на шаг и звучно дышащего. И снова Женек позабыл, что братику и во дворе-то бегать особо не давали. Но не остановился.

Догнал Митю. Тот покосился на него, улыбнулся. Но ответной улыбки – ох, как не хотелось Жене улыбаться – не дождался и, конечно, принял это как вызов. Пригнулся, заработал ногами. Секунды три – четыре они взбирались вместе, а затем он то ли оступился, то ли запутался в густой траве и упал. Скрылся в ней, такой щупленький, одни уши торчали. Тут-то Женек смешинку выдохнул и, обливаясь потом, бросился дальше.

Осины уже нависли над ним, укрывая колыханием тысячи пальчиков длинных-длинных рук. И шелест их смешивался с его кашляющим дыханием и шорохом травы под ногами. Что-то кричали Митька и Сашка, но голоса их долетали, словно со дна ущелья. Оставались последние метры. Коле – последние шаги. Он шагнул раз, шагнул два, три – и склон закончился. Со сковывающей болью в ногах, в промокшей футболке и с потяжелевшим десятикратно рюкзаком за спиной Женек еще долгие десять секунд поднимался, едва не припадая к земле.

– Второй! Ха-ха, – рассмеялся Коля, когда он выпрямился рядом.

Женя не рухнул без сил, не согнулся, упершись в колени, не остановился. Сжав кулаки, пробежал мимо. И финишировал только у осины.

Прижался к ней, отдышался, посвистывая. Пот стекал по лицу, его солоноватый вкус ощущался на языке. Он смахнул капли. Затем, не отпуская дерева, пошел вокруг. Пальцы заскользили – кожа по коже. И древесная оказалась удивительно теплой. Сухой, шероховатой, с щекочущими бороздками и царапающими шишечками, но теплой. Солнце, догадался Женя, и что-то еще. Это не дерево стен и не дерево дров, это дерево само в себе дерево.

Он шел, задрав голову. Борозды и гребни, извиваясь и ломаясь, ползли вверх и терялись, выглаживались. И дальше тянулся ввысь уже гладкий, монолитный столп, и его бесконечность терялась наконец в размашистом всех оттенков зеленого навесе.

Женек сделал один шаг, второй, на третий у него закружилась голова. То ли от бессилия, то ли от вращения. А может, от высоты. Занеся ногу для следующего шага, ощутил вдруг, как земля уходит из-под него. Нет, наоборот – как ноги отрываются от земли. И что не земля это больше. Земля там, в далекой зелени крон. А он падает в нее с огромной высоты. Летит вниз головой в переливающийся, шелестящий океан. Женя крепче ухватился за бороздки и трещинки и довел шаг до конца. Встал обеими ногами, ощущение ослабло. Шагнул еще. Пять, шесть. И завершил круг.

Земля, твердая и надежная, вернулась, равновесие закрепилось. Он скинул рюкзак. Посмотрел в одну сторону – осины-близняшки четким строем уходили в бесконечность, как до этого тело великана. Посмотрел в другую – Коля с Митей разглядывали компас, вращая его туда-сюда, видимо, проверяли, не разбился ли при падении, Сашка чесался и искал глазами брата. Женек уже было позвал его, как услышал за спиной:

– Это что у вас соревнование такое – кто первый забежит наверх?

Обернулся – увидел девочку. В первый миг подумал, что Катька. Незнакомка была примерно того же роста, то есть выше его на полголовы, и волосы похоже каштановые, только заметно кудрявей. Конечно, она улыбалась. Женька знал это, еще не обернувшись полностью. Ответить, правда, не ответил. Лишь пожал плечами. Покосился на ребят. Те подошли к краю крутого склона, идущего вдоль осин, и глазели на свои дома с непривычного ракурса.

– А я бегать не люблю, – очень просто поделилась девчушка. – Мне нравится кататься на велосипеде. – И кивнула дважды. Кудряшки ее запружинили.

Вдруг ожили ее ноги в джинсовых бриджах, в один прыжок она встала в шеренгу осин. И, вытянув шею, тоже глянула на мальчишек. На ее правом глазу была повязка – как у пирата, только белая и с цветастой вышивкой. Перешагнув через стеснение, Женя присмотрелся к ней – узор походил на радужный глаз, только зрачок был черным и по-кошачьи узким. Белая ткань повязки практически сливалась со светлой кожей, и казалось, что рисунок будто красочная заплатка на тряпичной кукле. А кукольно милое в ней, действительно, что-то ощущалось. Может, носик, усыпанный скромными веснушками. Может, рубашечка в бело-розовую клетку.

– А какой у тебя? – заговорил наконец Женек.

– А? Что? – она отвлеклась от ребят.

– Какой велик? То есть, ну…

– У меня? – обрадовалась она. – Синий с серебристыми крыльями и рулем. А еще со звоночком. Как я люблю им тренькать!

– Нет, какая… это, как ее? – Женя забыл нужное слово. – Как он называется?

«Марка!» – вспомнил в следующую секунду, но девчонка, расплывшись в улыбке, выпалила:

– Я зову его – Везунчик. Правда, здорово?

Он хотел пожать плечами, как вдруг уловил скрытый смысл: везунчик – тот, кто везет. И это показалось ему действительно прикольным, он рассмеялся:

– Ага, классно.

– Ему уже три года, а падала я всего-то два раза.

Женька стрельнул взглядом на ее повязку. Девчушка заметила и помотала головой:

– Нет, это глаз, там ничего, все нормально. А падала я вообще – ни царапины, ни синяка. Один раз в траву, второй раз на папу, – она захихикала, – говорю же – Везунчик.

Они замолчали. Сверху лился все такой же далекий посеребренный шелест, хотя в эти же мгновения явственно ощущалось, что они и в самом его сердце. Сбоку, набирая звука, доносились голоса ребят. Девочка запрокинула голову, кудряшки вновь запрыгали. Смотрела, приоткрыв рот. А Женек вдруг понял, откуда у него смутное чувство, что он что-то упустил. И только хотел спросить ее имя, как она спикировала взглядом в него и опередила:

– А ты?

– Я?

– Да, у тебя есть велосипед?

– Нет. Ну, то есть, в семье есть, но… – Женька замялся.

– И?

– Что?

– Нравится? Крутить педали, катить с горки и гнаться за ветром? – вдохновенно она набросала картину.

– Не знаю, – невесело буркнул он и все-таки открылся. – Я так-то… еще… пока еще не это… не умею ездить.

Незнакомка удивилась, на краткий миг подскочили брови, и даже, показалось, кошачий зрачок шелохнулся в ширину.

– А сам-то Катьку позвал! – возмутился Коля, затем пригляделся: – Ой, ты не Катя.

Вопросительно уставился на Женю.

– Нет, – покачала головой девочка. – Я Руся, – улыбнулась. – А это у вас соревнование такое – кто первый наверх забежит?

Митя помотал головой – тихо и аккуратно, как умел, чтобы не хлопать ушами. А Колька, напротив, энергично закивал:

– Ага, да, – отчего веснушки высыпали до самых ушей и запылали. – Я Коля. А ты, что, видела, как мы это?

– Ну, да. С дерева… – Руся задрала голову, – видно все и далеко.

Мальчишки тоже вздернули головы, потом удивленно глянули друг на друга. Сашка, расти которому еще и расти, головы вообще не отпускал. Женек смотреть никуда не стал, а весело усмехнулся. Рассмеялась и Руся:

– Шутка. Хотя по деревьям лазать люблю. Но больше всего обожаю кататься на велосипеде.

– Я тоже, – шустро отозвался Митька. – Я Митя, кстати.

– Класс, а… – начала девочка, но Колька встрял:

– Чи-во? У тебя даже велика нет! Любит он.

– Есть!

– Где? Че-то я не видел ни разу.

– Потому что он в маминой деревне, придурок! Вот у тебя нет точно.

– И что! Зато… зато я… – Коля искал, чем крыть.

Жене было смешно и в то же время обидно: Колька забежал по склону первым, Митька умеет ездить на велике, а он… Хоть встречей с Зиданом хвастайся.

– Я лучше по деревьям лазаю. Вот! – нашелся с ответом Рыж.

Митя только усмехнулся.

– У тебя красивая повязка, мне бы такую, – вышел из-за спин Сашка, красный, но гордый.

«И этот туда же», – со странным раздражением подумал Женек.

– Спасибо, дружок, – обрадовалась Руся.

– Это мой братик Саша, он видел йети, – сморозил Женька, потому быстро добавил: – Ты с нами пойдешь?

Коля и Митя обожгли его взглядами.

– Конечно, – ответила она, – а куда?

Женек придумать не успел: по сути, он уже находился там, куда хотел. Края земли здесь не было, и он как-то легко признался, что ожидаемо. Вот он – забор, вот и сад за ним.

– В домик на дереве, – опередил его Колька.

Глаза девчушки загорелись. И не только ее.

– А он есть? В саду? – удивился Митя.

– Есть – есть, – заверил Коля.

Все обернулись к саду.

– Йети там и живет, – наполовину спрашивая, наполовину загадывая желание, произнес Саша.

– Ага, рассказывай, – посмеялся Колька и покрутил пальцем у виска.

– Я видел его, когда Женька спустился в овраг, – принялся живо рассказывать Сашка, – за забором. Черный, сгорбленный…

Договорить не вышло из-за дружного смеха.

– Пойдемте уже, – махнул рукой Коля и направился к забору.

Первым же за ним поспешил Саша, потом уже остальные.

– Да он весь волосатый, а в руке дубина, – не сдавался он.

– Кла-а-асс, – негромко протянула Руся.

Они подошли к черно-рыжему, слегка провисшему забору. Коля в два движения влез на него и сверху кинул им:

– Горбатый, за забором – ясно: это сторож, – и спрыгнул.

– Точно! – согласился Митя, а затем заговорил тише, словно открывал тайну. – Горбун Володи. Уже много лет следит за садом, любого воришку поймает.

Он полез было на забор, но обернулся:

– Знаешь? – спросил у Руси.

Она дернула головой, чтобы кивнуть, но вместо этого покачала ею. Коротко пожала плечами и скалолазкой повисала на заборе.

– А я же тоже слышал. Горбун Володи. Но забыл, – печально пробурчал Саша, глядя на Женю. – Думаешь, это был он?

– Станет сторож жить в домике на дереве? – Женьку не хотелось, чтобы братик так просто сдался. Тот задумался на пару секунд, а затем улыбнулся загадочно и довольно.

Они остались последние по эту сторону забора. Тогда он подхватил Сашку и подкинул к верхнему краю. Дальше уже он работал сам – осторожно и пугливо. Так что на землю они ступили вместе.

Тропинки не было. Но Коля вел их меж яблонь и груш без колебаний, хотя и не переставая вращал головой по сторонам. То ли прикидывался, что знает дорогу, то ли остерегался наткнуться на сторожа. Митька уже хрустел яблоком, часто кусая, затем полным ртом жевал. Еще умудрялся вместе с брызгами слюны выплевывать советы:

Один дома (не считая чулана)

– Бабуль, а ты сажала те яблони?

– Сажала. Вместе с мамой. Когда была немного старше, чем ты сейчас.

Бабушка чистила картошку в кастрюльку с водой. Женя тут же, на кухне, лежал на диване, закинув руки за голову, и глазел на часы и их гирьки. Шел второй день его домашнего ареста, маминого наказания за историю с садом.

Новость о малолетних вандалах, разграбивших коллективное яблонево-грушевое хозяйство лишь для того, чтобы поиграть в войнушку, быстро, как огонек по фитилю, разлетелась по деревне и грохнула взрывом. Подумать только – играть с едой, это же надо! Они эти яблони сажали? Они их выращивали? И куда смотрят родители?

Мама не кричала. Хуже. Отчитала, как врага народа – холодно, больно, неприязненно. Будто и не сыночек он, а посторонний мальчишка, наглый вредитель. И только в глазах не укрылось разочарование с отблесками недоумения. Все его упоминания банды хулиганов остались без эффекта, смягчающим обстоятельством признаны не были, и его приговорили к домашнему аресту сроком «поглядим – увидим». Хотя по факту он-то яблоками и не бросался, правда, этого он, кажется, как раз таки не упоминал.

– Да? А можно, я тогда скажу, что это мы ваши, а не чужие яблоки кидали?

– Там нет наших или чужих яблок. Этот сад общий. Каждый дом тогда посадил по маленькому деревцу, – спокойно объяснила бабуля. – А ты думаешь, я бы тебя не наказала за свои яблоки?

– Э-эх, – вздохнул Женька. – А бандитов тех кто накажет?

– Они уже наказаны, – после паузы ответила она, и в кастрюльку булькнула безглазая картофелина.

– Как это?

– Они впустили в себя зло. А это все равно, что гниль проглотить, которая в тебе расти будет.

Женя вспомнил, как около года назад в его комнате появился противный запах, и он три дня, пока вонь усиливалась, не мог понять причину. Потом наконец заглянул под кровать, когда туда закатился фломастер, и нашел гнилые пол-яблока. Он оставил недоеденный фрукт, потому что тот показался невкусным, а выкинуть сразу было лень, и по итогу забыл. Запах этот въелся в пол и уходил очень долго.

– А откуда у каждого дома в деревне взялось по яблоне? – решил он перевести тему. Казалось, еще чуть-чуть, и нос извлек бы то зловоние из памяти.

– А было вот как, – оживилась вдруг бабушка. – Нашел как-то паренек молодой на лугу за осинами мешок, полный яблок. Посреди бела дня мешок и никого кругом. Ну и решил – мое. Взялся за него домой отнести, а поднять не может. Тянул, напрягался, но так и не оторвал от земли. Придумал тогда сбегать в дом за корзинами, чтобы яблоки из мешка выгрузить и поделить ношу.

Бабуля даже прервалась: вместо картошки в кастрюлю нырнул нож, и она откинулась на спинку, вытирая руки о фартук. Женек перекатился на бок.

– Сбегал быстро, очень быстро – боялся, что найдут его яблоки. Воротился к мешку с корзинами и видит: мешков-то уже два! И оба неподъемные. Кое-как раскидал один в две корзины. Взялся за них, напрягся и поднял. Обрадовался и поспешил домой. Спина болит, руки болят, жилы натянуты до предела. Прошел он шагов пятьдесят, и корзины вдруг сели в землю. Снова поднять не получалось. Что это, ручки у корзин, что ли, вытянулись, или мои руки, гадал паренек. А потом понял, что нет, на самом деле, оказалось, что это спина его согнулась. Поэтому и руки опустились. А дальше понял самое ужасное – что разогнуться-то он и не может, не получается.

Бабушка развела руками.

Женя присел на диване и только теперь с кратким удивлением заметил, что Сашка больше не смотрит мультики в зале, а сидит на широком пороге ножками в кухню и тоже слушает историю. Братику повезло: он сказал просто, что яблоками не кидался, и этого хватило, чтобы избежать наказания. Однако он все равно оставался дома, с Женьком за компанию.

– Паренек хватался уже за одну корзину, но все равно поднять не мог, только еще больше сгибался, – продолжила рассказчица. – Придумал тогда пересыпать половину корзины обратно в мешок. Примерился к ноше – вроде под силу. Ну и взвалил мешок на себя, да так и согнулся в конец. Пару раз, пока он возился, на него натыкались деревенские. «Чего, Володька, может, помочь?» – спрашивали они. Но Володька не соглашался, не хотел делиться своей находкой.

– Володька? Так это что… Бабуль, это Горбун Володи? – догадался Женек. Сашка даже привстал.

– Во-о-от, узнали? Молодцы, – хихикнула бабушка. – Долго он перекладывал, отсыпал яблоки, пока наконец не нашел ношу по себе. Но и тогда не ушел – слишком много яблок оставалось без присмотра и слишком мало было при нем. Еще несколько дней он сторожил их, не отходя. И ел – чтобы и от голода не умереть, и ношу облегчить. Однако яблоки стали портиться, подгнивать, и тогда Володька смирился-таки и, кроме того, нашел неожиданно успокоившее его решение.

Когда пришли снова обеспокоенные деревенские, он сказал: «Пускай же каждая семья, каждый дом возьмут себе по яблоку и из семян его вырастят по деревцу, и потом всей деревней мы высадим молодые яблоньки здесь. Я вижу этот сад, он даст столько плодов, что одному их ни за что не унести». Все согласились. Так и появился наш сад, где нет своих и нет чужих яблок.

– Вау, ничего себе! – впечатлился Женька, глянул на братика: – Ты уже слышал эту историю?

Тот покачал головой, не моргая широко раскрытыми глазами.

– Это правда, бабуль? – спросил Женя.

– Ну, конечно. Стара я, чтобы шутки шутить.

С лукавой улыбкой она опустилась к кастрюльке и ведрам: клубни из одного ведра сбрасывали одежки во второе и голенькие и чистые ныряли в кастрюлю.

– А расскажи про Хозяйку глины? – попросил Сашка. Подошел к дивану и толкнул брата – подвинься-ка, мол.

– Расскажу, дружок, если поможешь. Память у меня уже не та, от многого избавляется бесследно то тут, то там. Вот как я с этой картошкой, – бабушка отрезала кожурку и выкинула: кожуру в кастрюлю, а саму картофелину в ведро с очистками. – Ну, что я говорила? Глядите-ка – путаюсь, а скоро и за этим не услежу.

– Ну расскажи, бабуль, – заканючил Сашок.

– В далекие-далекие времена Короленин раздавал земли в своем необъятном Короленстве. – сдалась Мария. – И одна девчушка, Нэя, узнала об этом только в самый последний день Короленинской ярмарки. Успеть-то она успела, вот только земля ей досталась – голый пятак, сорняк да овраг. А у кого-то огород засаженный, у другого – сад наливной, у третьих – уже и дом, и двор с воротами, значит. Как полагается. Расстроилась Нэя. Избу построить не из чего, землю копнула – одна глина. А она ведь совсем не принцесса, и не волшебница. Ходила по Короленству, пробовала выменять, торговалась. Но никто не хотел слушать молодую простолюдинку, нищую и одинокую девчушку. Мужика тебе, говорят, надо, он и дом построит, и землю засеет.

Бабушка закончила с картошкой. Отнесла кастрюльку в кухонный закуток сбоку от печи и вернулась с тройкой рыжих морковок. Таких, какие носят снеговики из тех, кто покрасивше. И ножик заскользил уже по ним.

– Бедняжка Нэя. Найти-то мужика ведь сложнее, чем самой построить шалашик и вырыть колодец. Но вот как-то раз, копаясь в своей глине под моросящим дождиком, она услышала, как грязь под ногами хлюпнула: «Слепи меня». И тогда Нэя сообразила вдруг, догадалась. Из вырванных комьев глины, размякших от воды, она слепила себе помощника, как она надеялась… Женечка, там, на полке, есть терка. Давай-ка принеси ее сюда.

Женек спрыгнул с дивана и побежал в закуток. Пошарил глазами по столу, по полкам шкафчика.

– А как она выглядит?

– Железная пластина с дырочками. Прямо над тобой, ты правильно смотришь.

Жене пришлось придвинуть табуретку, взобраться на нее и всмотреться лучше. Наконец он увидел эту железяку и понял, что уже знаком с ней. Подтянулся и выудил ее. Слез с табуретки и вернулся к бабушке.

– Нет, мне не надо, – помотала головой на протянутую терку и, наоборот, вручила ему почищенную морковь. – На вот, поработай, помощничек.

Он забрал морковь, но замер в растерянности.

– Ну, вон доска, – Мария указала на стол у окна. – Поставь терку под углом и пробегись по ней морковкой, вверх – вниз, вверх – вниз.

– Так, а что дальше-то? – Женек встал в рабочую позу, припоминая, как это обычно делала мама.

– Дальше вторую настругаешь, – бабуля показала почищенную наполовину морковь.

– Да нет, с девочкой и глиной что было?

– Он ожил! – ответил радостно братик.

– Ага, спасибо, Сашульчик, я помню-помню… К полудню следующего дня глина подсохла, и фигура ожила. Корка треснула и спала, фигура стряхнула пыль и грязь и предстала перед Нэей крепким, коренастым парнем. Его звали Нэон. Он был обычным человеком, ну, может, кроме того, что зубы его были коричневыми, а кровь – густая и рыже-красная. Нэя поведала ему о своих проблемах: дома нет, огорода нет, денег нет. Он ответил, мол, она – Хозяйка глины, а это уже немало. Мы будем лепить кирпичи, сказал он.

Однако месить тугую глину голыми ногами и втаптывать затем в формы пришлось Нэе одной. Нэон сказал, что, если увязнет в глине, она заберет его обратно. И обжигать сырые кирпичи в огненной яме тоже было заботой девушки. От огня я превращусь в камень, говорил Нэон. И только в возведении стен их общего дома парень помогал. Но это было не быстро.

– Но что они ели? Где спали? – перебил Женек, оставив терку. Он справился лишь с половиной моркови, а пальцы уже устали.

– Это доподлинно неизвестно, дружок. А сам как думаешь? – бабушка протянула ему новую морковь, еще больше. Задумавшись, Женька отправил ее в рот и откусил кончик.

– Ой! – спохватился и отложил овощ на стол. – Землянка! Они могли вырыть землянку.

– Хм, да, могли.

– Или шалашик построить.

– Да, – кивала Мария.

– Воду пили с облаков, – вставил Сашка, он пересел за стол.

– Ну-ну, – хихикнул Женя. – Наверное, родник нашли в овраге.

– Глядите-ка, какие вы смышленые, – покачала бабушка головой. – А ели что?

– Ну, может, что-то все-таки посадили, – пожал плечами Женек, возвращаясь к недоструганной моркови. – Или Нэон, пока Нэя возилась с кирпичами, ходил на охоту, например.

– Да-а, думаю, так все и было. Что же там дальше приключилось, Саш?

– Пожар?

– Хм… Да, и в самом деле. Ну молодец, – подмигнула Мария. – Едва крыша из веток и соломы была готова, как у соседей случился пожар. Сильный, свирепый. И огонь, оседлав ветер, перемахнул и на землю Нэи, и дальше, на другую сторону. Целый день и всю ночь бушевал дикий пожар. И когда наконец прожорливый монстр стих, выяснилось, что соседские дома сгорели дотла, по одному уцелевшему бревнышку на дом. А кирпичный дом Нэи и Нэона уцелел, не почернел даже, лишившись только крыши. И даже Нэон от огня не обратился в камень. И все потому, что глина из их земли не подпускает огня, она прочна и неприступна.

И после этого все в Короленстве узнали об этих чудо-кирпичах. Стали приходить, покупать. Кто кирпичи, кто сразу глину, а кто и торговался, мечтая выкупить всю землю. И зажили тогда Нэя и Нэон счастливо и богато. Достроили дом, купили дерева и сколотили хлев, завели скот, завезли земли плодородной, и был урожай. Была еда, крыша над головой, тепло и уют. Правда, ноги у Нэи болели каждую ночь и утро, а Нэон все-таки не уберегся от огня, и рука его окаменела. Ко-нец.

– Как конец? Всё? – удивился Женя. Он возился с оставшимся огрызком морковки – не знал, как взять, чтобы не перетереть и свои пальцы.

– Ну, да, – усмехнулась Мария. – Достаточно, чтобы понять, – тут она поочередно посмотрела в глаза внучатам, – нужно уметь радоваться тому, что имеешь, возможно, оно больше, чем кажется.

Но Женьку достаточно не было, он все еще обдумывал концовку – слишком уж резко она наступила.

– И что, Нэон так и остался с ней, неужели глина так и не забрала его обратно? Или, может, он обманывал Нэю и вместо себя отдал ее в жертву глине?

– Ну скажешь тоже! – всплеснула рукой бабушка. – Зачем же хорошей истории так плохо заканчиваться?

Женя не знал. Потому просто пожал плечами и принялся за казнь второй морковки.

– А давай, дружок… – снова лукаво глянула бабуля. – Ну, а расскажи-ка ты нам историю, а мы послушаем.

– Какую это? – буркнул он, не ожидав такого поворота. – Сказку что ли?

– Можешь, сказку. А то Сашка вон все мои уже знает. Поправляет даже, хулиган, когда хочу что-то поменять.

Братик довольно захрюкал.

– Сказки это скучно, – обронил Женек, а у самого от волнения закрутило в животе. Казалось бы, расскажи себе, как всегда рассказывал, вот только что?

Сашка растерянно уставился на него: уже привык соглашаться со старшим братом, но сказки-то, видно, любил.

– Ну, расскажи тогда, может, как тебе в городе живется.

– Да тут истории не получится, – махнул рукой Женька и подхватил со стола только что оставленную бабушкой морковь, он приноровился и со второй расправился шустрее. – Как живется? Хорошо. Играем с друзьями в футбол, классно, мне нравится. Еще в «вышибалы», в «квадрат»… Зимой на горке ледяной катаемся или выкапываем снежный дом. А! Когда тает все, весной, значит, запускаем спички по ручейкам наперегонки. Да, классно. Дома там уроки, конечно, играю я один обычно. Или телик могу посмотреть. Вечером все смотрим сериал. Иногда уже попозже Оля смотрит фильмы на старом телевизоре в комнате, мы с Катей тоже, бывает. О! Вспомнил!

– Так-так, – заулыбалась бабуля. Братик слушал с приоткрытым ртом.

– Был у нас во дворе один парень, старше нас, из класса, наверно, одиннадцатого. И он очень любил бегать, – живо повел рассказ Женя. – Не футбол или «догонялки», а просто бегать, наматывал круги на школьном стадионе. А потом, в какой-то момент ему, видимо, стало скучно, и он подумал, а сможет ли добежать до Волги и обратно. И, значит, смог, очень даже легко. Пробежался даже по мосту ГЭС. Потом снова думает – смогу ли добежать до папиной работы. А это химический завод наш на окраине города. Наш район-то тоже на краю, а завод прямо на противоположном. Ну и сбегал. Туда и обратно. А дальше он и город весь по кругу обогнул. В следующий раз добежал до соседних Чебоксар, а люди туда, между прочим, на автобусах ездят.

Оба слушателя – и стар, и млад, – внимали, не двигаясь, ждали, к чему он ведет. И Женек продолжил, похрустывая морковным огрызком, не пожелавшим исчезнуть в ненасытной терке:

– И вот однажды этот паренек – мы звали его Серый Беглый, имя у него было Сергей – снова побежал в Чебоксары, но только не до ближайшей, а до самой дальней окраины. Но назад неожиданно не вернулся. Пропал… – Женька поглядел на бабулю, на Санька. – Шли дни, его не находили ни в нашем городе, ни в Чебоксарах. А затем пришла новость – оказалось, он все еще бежит. Бежит через всю республику. Просто подумал опять, а сможет ли добежать до границы республики. И, конечно, добежал. Но уже не в одиночестве. По пути за ним увязались вообще незнакомые люди.

А дальше… Вот, значит, Серый Беглый пересек границу, но вернуться или остановиться ему отчего-то не захотелось. А почему бы не добежать до границы страны, подумал он и побежал по России. А люди всё присоединялись к его забегу и присоединялись, бежали вместе. На их вопросы он отвечал, что просто хочет бежать, просто интересно добежать до крайней точки страны. В итоге, ему пришлось все-таки остановиться – он добежал до берега Черного моря. И страна закончилась. Плавать не хотелось, и Серый повернул обратно. А потом решил добежать до моря на другом конце страны. И побежал через всю Россию до Тихого океана. Только самые преданные последователи его не бросили, но и их была толпа.

Больше года прошло, после того как Серый Беглый выбежал из нашего городка, и когда он вбежал во Владивосток, его знала вся страна.

– Ну надо же! И как я пропустила? – искренне удивилась бабушка.

Женек пожал плечами, скосив взгляд на рыжую кучку протертой морковки. С самого начала почему-то не сомневался, что она фильма не видела. Пропустила, как сама выразилась.

– И что же дальше? Он вернулся домой?

– Он робот! Точно робот, – вставил братик с восторгом. Спрыгнул со стула и принялся изображать только ему известного робота.

– Почему бы и нет, – улыбнулся Женя. – Хотя от человека не отличить. Так вот, значит… От Тихого океана он повернул назад и опять сразу, без остановки и перерыва. И представьте себе, вновь добежал до Черного моря. Искупался и побежал обратно. Он сильно оброс, похудел. Когда кроссовки изнашивались, ему дарили новые фанаты во встречных городах. Однако вдруг, неожиданно, у самых Уральских гор Серый Беглый перешел на шаг, а потом и вовсе остановился. Сказал просто: «Я устал и хочу домой». Повернул назад и побежал на родину. Ко-нец.

– То есть вернулся все-таки домой, к семье? – уточнила Мария, с облегчением улыбнувшись.

– Бабуль, он все еще бежит, – ответил Женек так, точно всем это давно известно. – Может, сейчас мимо Комсомольска пробегает.

– Ну нет, не может быть, – внезапно нахмурилась она. – Я наши новости, которые в республике, каждую неделю смотрю, и про твоего заводного бегуна уж должны были сказать, но нет.

Женька прятал улыбку.

– Во-о-от, – протянула она. – А говоришь, сказки – это скучно.

– Но это не сказка, это ки…

– Сказка, сказка, – махнула рукой бабуля, а затем наклонилась к нему, пододвинувшись. – Но ты мне скажи, почему он бегал без остановки?.. И почему все дальше и дальше от дома?

Женька задумался. Разве ему не хотелось просто бежать? Наверняка хотел сделать что-то запоминающееся, что не делал никто… Что еще может быть?

Бабушка явно ждала что-то другое. Но что Женя не знал, поэтому выдал готовый ответ, который припомнил из фильма:

– Кажется, у него перед этим всем умерла мать. От болезни.

– Эх, дружочек, – покачала головой Мария. – Так ты самое главное в этой истории пропустил. Потому он и робот у тебя.

Женек снова пожал плечами. У нее, значит, в сказке все должно быть хорошо и замечательно, а у него… Он протянул ей доску с рыхлой кучкой морковной стружки.

– Вот, бабуль, я всё.

– Ну, тут молодец. Скоро и суп научишься варить. Какая польза, а, от заточения!

Бабушка довольно засмеялась.

После она разрешила, пока не вернулась мама, посмотреть телевизор. Как раз показывали первый полуфинал Чемпионата Мира. Несмотря на то, что матч был достаточно сенсационным из-за того, что в одном шаге от финала оказалась сборная Кореи, игра вышла не особо яркой. Немцы забили единственный гол ближе к концу, а Саша, проголодавшись, слинял на кухню еще раньше. На последних минутах пришла мама. Женек выключил телевизор и распахнул книгу, которую все это время предусмотрительно держал в руках.

– Четыре страницы со вчера? – упрекнула она, заглянув в книгу. – Что ж ты делал целый день?

Глупо полистав страницы, Женька попробовал выкрутиться:

– Думал о своем поведении…

– И до чего додумался? – мама стянула с головы косынку и со вздохом опустилась в кресло.

– Ну, типа что яблоки это не игрушки, тем более чужие… и спелые.

– И всё? – спросила мама уже менее серьезно.

– Ну, еще груши, конечно.

– Уже хорошо.

– А еще что зло это гниль приставучая, – вспомнил Женя. И отметил, что знание это отложилось, хотя он и не старался.

– С бабушкой пообщался. В кои-то веки. Какая польза-то от заточения, – усмехнулась мама. – Говорит, суп вместе готовили. Будем пробовать.

Она смахнула косыночкой капельки пота со лба, встала и пошла на кухню.

* * *

Вечером Женька лежал в их с братиком кровати и терпеливо вникал в «Детство» Горького, такое непохожее на его. Приходилось перечитывать предложения по два-три раза и затыкать уши – за тонкой перегородкой в зале смотрели телевизор. Мама, дядя Юра, тетя Лиза отдыхали после рабочего дня, Сашка был с ними. И Катя. Только она была не счастливее Женька, потому что сестры не взяли ее с собой на танцы в клуб. Выходить в зал не стал – лучше бы уснуть поскорее, чтобы еще один день наказания прошел, да и смотрели они «Кто хочет стать миллионером?», а ему больше нравилось «Слабое звено».

Когда стали готовиться ко сну, они с Сашей сбегали в туалет, на обратном пути Женя заглянул к бабушке пожелать спокойной ночи.

– Идите в постель, а я сейчас, – ответила она с загадочным прищуром. – Только не моргайте, а то уснете тут же, а у меня для вас история на ночь есть.

Женька с Сашей вернулись в комнату и уселись по разным концам кровати.

– Кто первый моргнет, тот спит у стены, – объявил Женек. – Понял? На счет раз, два, три.

В следующую секунду братик хлопнул веками.

– Ты моргнул! – поспешил заметить Женя, чтобы Сашка не успел отвертеться. Но тот и не думал:

– Ага, – кивнул без доли огорчения.

– Спишь у стенки.

– Ага, – обрадовался братик и пополз в этот закуток.

Пришла бабушка. В ночной сорочке, в тапочках на голые ноги. Что-то в ней переменилось. Не сразу Женя сообразил, что впервые видит ее без платка на голове. Седые, точно посеребрённые, волосы были сплетены в косу, которая покоилась на плече. Мария вдруг постарела. И это странно. Он знал, она бабушка и, конечно, ей много лет, но почувствовал это только теперь. Почему-то ждал, что она придет с книгой в руках, раскроет ее и прочтет свою сказку, но руки ее оказались свободны и, удивительно, тоже немолоды. И как он раньше не замечал.

– Когда этот дом только строили, – начала Мария, присев на край кровати, – а строили тогда всей деревней, звали соседей, друзей, кумов, сватов, – в перерывах между работой, когда мужики уходили обедать, или в дни, когда стройка пустовала, дети бегали по стенам, перегородкам и половым доскам, такая у них игра была в догонялки.

– Как это, по стенам? Вертикально вверх, что ли? – не понял Женька.

– Дом только строился, и стены не были высокими, они поднимались бревно за бревном, понимаешь? В первые дни они были высотой в три, четыре, пять бревен. И пол не был уложен полностью, только несколько досок для рабочих. И вот, когда стройка останавливалась, дети залазили на верхние бревна и бегали по периметру дома, срезая по перегородке между залом и кухней или по половым доскам. Им очень нравилась эта забава, потому что, если ты играешь в нее, значит, ты бесстрашный, ловкий и находчивый. Ведь нужно быть смелым, чтобы коленки не тряслись, когда бежишь по бревну над землей, нужно уметь держать равновесие и нужно иметь смекалку, чтобы тебя не догнали.

– А-а, понял, понял, мы тоже, бабуль, – вспомнил Женька. – Только мы ходили по заборам. Вокруг детсада, вокруг школы. Да, страшно. Мы не бегали, конечно, зато падали много раз.

– Во-о-от, значит, и вы бы играли в такие догонялки, – улыбнулась бабушка. – Естественно, все мои старшие сыночки бегали, еще бы – дом-то наш. Гена, Петя, Коля, Вася. Юрке я запретила, он был еще маленький, а Лену, маму твою, и так не брали, потому что девочка.

– Юра – это мой папа, – отозвался Сашка у стенки и зевнул.

– Правильно, дружок, – усмехнулась рассказчица. – В общем, Лена-то, моя девочка, росла в окружении мальчишек – братьев и их друзей, и играла, конечно, в их игры. Каждый раз она бегала с ними на стройку, но только вскарабкивалась на бревно, как ей махали и подталкивали, мол, куда ты лезешь, ты маленькая и медленная, никто тебя жалеть не станет, это недетская игра, только для мужиков. И ей приходилось просто смотреть со стороны. Я-то была только «за», хотя бы за дочку была спокойна. А мальчишки, что с них взять? – Бабуля с улыбкой покосилась на внуков. – Запретить я им не могла, Аркадий, их папа и, значит, ваш дедушка, говорил, что не собирается с ними нянчиться, головы у них собственные на плечах, ударятся – так и то чему-то научатся. Вот и оставалось, что бояться, что вернутся со сломанными руками, ногами или разбитой головой. Но, слава богу, ничего, кроме ссадин, ушибов и порванных одежек, не случалось.

Женек даже распахнул готовые сомкнуться веки, когда услышал о дедушке. Как-то так получилось, он знал о нем удивительно мало. Что его звали Аркадий, что он был старый и умер то ли до его рождения, то ли когда он был совсем маленький. И Женька, само собой, как-то привык, что в маминой деревне только бабушка, что там бабушкин дом, и деревня сама тоже бабушкина. А теперь вдруг ему захотелось узнать о нем больше.

Однако бабуля продолжала о другом, о главном:

– Ленка дулась на братишек, что они не встают на ее сторону перед другими ребятами и не берут ее играть. Помню, видела, как она ходила туда-сюда по сваленным бревнам, штабелям досок, тренировалась, значит, равновесие, изворотливость развивала.

И вот однажды, когда она снова стала упрашивать братьев, не желая слезать со стены, они сдались. Хорошо, мол, давай поиграем, но при одном условии. Наверное, они это заранее придумали. Что тот, кто первый ее осалит, забирает ее место на печи.

– Что? – удивился Женька, на секунду подумав – наверное, успел уснуть, и ему послышалось.

– Да, – кивнула бабушка с легкой улыбкой. – Мы тогда еще жили у моей мамы, представь только, всей ватагой, вот и спали кто где. Маленького Юру и доченьку свою я забирала на печку, ну а старшим братьям приходилось спать на полу. Вот они, видимо, и натерпелись за зиму.

– Ясно, обхитрить захотели маму мою, – Женек даже приподнялся и лег на бок, держа голову на локте.

– Ага, сговорились, шкодики, – засмеялась Мария, и старость ее как будто отступила. Он на миг позабыл о своем неожиданном открытии и смотрел прежним взглядом. – Только их-то четверо, а место на печке одно. Ленка, конечно, согласилась. И побежала довольная и шустрая. А это, считай, уже сюрприз для пацанов – поди, думали, что испугается высоты и замрет на месте, и они ее тут же сцапают.

Бабуля захихикала, и чудо повторилось. Седина ничего не решает, мелькнуло в голове. Ей не затуманить огня в глазах и ребяческих смешинок.

– Спохватились, и давай, значит, окружать, – продолжила седовласая девочка. – Загонят двое ее на угол и начинают спорить, кто же осалит-то. А Ленка, не теряя секунды, по бревнам вниз – и прыг на половую доску. В другой раз Коля с Петькой спорить не стали, сразу толкаться – бревно-то, по которому Ленка улепетывает, одно. Ну Колька и слетел на землю. Считай, выбыл. Друзья их смеются, уже и Лену мою подбадривают.

Остальные трое, Петя, Васька и Гена, решили, что всё, каждый за себя. И началась круговерть. Только ведь у Ленульки ножки маленькие, а значит, и бревна для нее шире. И голова не так высоко, не закружится от взгляда на землю. Бежит, как по земле, под ноги почти не смотрит. А мальчишки с руками расставленными, как канатоходцы, покачиваясь, пробуют за ней поспеть. И вот она резко сворачивает на перегородку, за мгновение до Васиного касания. Вася промахнулся и не удержался – тоже слетел. Теперь уже и сами братья посмеиваются. Ну сестренка! Ну дает!

Женек от азарта присел, от сна ни зевка. Бабушка увлеклась, взгляд ее витал где-то в прошлом. Она переводила его на Женю, улыбалась и продолжала историю:

– Но наступил опасный момент. В отчаянной попытке улизнуть Ленка смекнула и слезла на опорную балку для пола. Она была куда тоньше бревен, по такой не побегаешь, но для Ленкиных ножек в самый раз. И она бы оторвалась от Генки, если бы на другой конец балки не спрыгнул Петя.

Мария посмотрела на Женька – мол, ну, как ты думаешь, что же было дальше? Посмотрела на Сашку – братик, оказывается, заснуть не успел, втянулся.

– И?

– Ленка встала – ни вперед, ни назад, – глядит вокруг. А братья наперегонки ноги переставляют, покачиваясь. Петя все-таки ближе был, и Генка торопился больше. И тогда Лена сделала то, что потом все мальчишки начали использовать как хитрость в этой игре. Она присела на балку и просто подцепила с земли рейку. И каким-то образом успела ее поставить узеньким мостиком от балки к половой доске.

Как только братья прочитали ее замысел, зашагали еще быстрее. В итоге, Гена потерял равновесие и наступил на землю. Петя устоял. Но Лена уже балансировала на рейке, подбираясь к спасительной доске. И Петька, значит, пошел за ней по рейке. По этой тонкой, хлипкой рейке. И она обломилась!

Бабуля рассмеялась так, словно это произошло только что перед ее глазами. Даже на миг прикрыла рот от удивления, а затем уже хихикала в ладонь.

– А мама? – спросил Женек, готовый подхватить ее веселье.

– Успела запрыгнуть на доску. Животом. Ударилась при этом коленкой и локтем. Зато как мальчишки ее приветствовали: хлопали, свистели и восхищались. Братья качали головами и посмеивались сами над собой. После этого никто ее не прогонял с бревен, и она играла наравне с ребятами. Убегала счастливая, мне, хулиганка, ничего не говорила, но я-то знала, а это значит новый седой волосок на моей голове. Счастье, что дом наш достроили быстро. Но в деревне как: закончилась одна стройка, везите бревна для другой.

– Класс! – довольный Женька откинулся на подушку.

– Это правда? – спросил неуверенно Сашка, почесывая живот под одеялом.

– Конечно, – заверила бабушка, – поспрашивай как-нибудь этих взрослых мальчишек, выросших в дядек… Ну, всё. Спокойной ночи, малыши, цветастых снов.

– Бабуль, – протянул Женек, поправляя подушку под головой, – а почему ты эту историю рассказала? Я думал, в конце будет что-то поучительное, типа, слушайтесь родителей или не суйтесь в игры, до которых не доросли.

– Так ты вот что выучи, дружок, – Мария поднялась неожиданно прямая и статная, откинула косу за спину. – Никогда не стоит недооценивать девочек… кхм-кхм… всех возрастов.

Женя, улыбаясь, подумал о Русе, о ее кудряшках, пиратской повязке на глазу и боевой раскраске. И тем мучительнее стало знание, что завтрашний день – очередной день в заточении.

Уходя, бабушка выключила свет. За тонкой стенкой он услышал печальный Катин голос:

– Что вы там делали?

– Уроки учили, – ответила мягко бабушка.

– Да?..

– Сестры не вернулись еще?

– Нет, – буркнула Катька.

Потом стало тихо. И под Сашкино сопение Женек уснул и сам.

* * *

Следующий день Мария решила посвятить прополке, поливу и сбору урожая. Женя побоялся, что его заберут на исправительные работы, но то ли бабушка пожалела, то ли домашний арест был принципиально домашний. Однако совесть ему не позволила халявничать перед телевизором, да и занят тот был сестрами, поэтому засел за книгу.

Под конец первой же минуты вдруг с полной ясностью осознал – да не хотели они, великие русские писатели, чему-то поучать, не думали втолковывать свою мудрость в головы глупых школьников, а желали лишь рассказать историю. Как бабушка вчера, как и он сам. Читать сразу стало легче и в разы интереснее.

Когда все же утомился, заболела шея, а пятая точка онемела, отложил книгу, вышел в зал. Телевизор не работал, в комнате было пусто, а часы показывали, что прошло четыре часа. Женя подивился самому себе и с облегчением заткнул совесть этим своим подвигом – надо бы еще посчитать, сколько это в страницах получилось. Теперь он мог и телик посмотреть. Даже обожаемых Сашей «Могучих рейнджеров», как раз их время.

Час сурка

Наступил финал.

И вместе с этим подкрался конец месяца. И только Женек подумал, что ничего интересного пухлый «Шаяр» – так они с братишкой читали марку телевизора – уже не покажет, как пошел слух, что у дяди Васи дома есть видеомагнитофон.

Но до посвящения в мир кино был финал. Последний, главный матч Чемпионата Мира. Собрались у Коли. Женя, Саша, Митя, Юрики. Первым вообще-то обмолвился Женек, памятуя о словах картавой парочки – мол, зови поболеть еще, мол, Бразилия и все дела. И тут на тебе – желто-синие в финале.

Однако Коля, пылая веснушками, возразил, что теперь очередь других. Его, или Мити, или Юрчиков. А то погулять пойти – собираемся у дома Сашки и Жени, в прятки поиграть или покидать летающую крышечку – снова во дворе их дома. Еще, конечно, в их бело-голубом доме друзья попивали чаи с пряниками и пирожками, но про это Колька умолчал.

Митя его поддержал. Правда, тут же признался, что к нему нельзя, поскольку отец его дико равнодушен к футболу. А когда спросили о том же непосредственно главных фанатов Роналдо и компании, они ответили четко:

– Мы пхидем.

Таким образом, остался только Коля, к его радости. Хоть он и старательно этого не показывал, пожимая плечами и разводя руками. Но подостывшие конопушки, попрятавшись, его выдали.

Когда бабушка узнала, куда они с Сашей собрались посреди дня, принялась собирать в тарелку пирожочки и ватрушки:

– Гостинцы.

– Нет, не надо. Зачем? Я не буду, – запротестовал Женька, не по своей воле разлюбивший их.

– А это не тебе, – бабуля расстроилась, и этого было больно вдвойне. – Я вот Саше отдам. А он уже с ребятами поделится, да?

Братик кивнул.

– Только смотри, поделись обязательно, – наказала Мария, укрывая тарелку платком.

Колькин дом, бревенчатый, выкрашенный в ярко-желтый, с воротами в желто-зеленую «елочку», располагался ниже по улице, домах в семи. Перед выходом Женек гадал, одеться нарядно или в цвета команд. Первый вариант казался глупым и неуместным, а чтобы обрядиться болельщиком, нужно знать, за кого болеешь. Ни к бразильской, ни к немецкой команде безумных симпатий он не испытывал. Оттого отправился в гости в повседневном.

Саша с одеждой не заморачивался, а вот краски ему не давали покоя. Все утро донимал вопросом, будут ли они раскрашивать лица. Женя отмахивался. В итоге братик, не зная как быть, попросту спросил у мамы, тети Лизы, можно ли ему, с еще не сошедшей сыпью на лице, размазать акварель по щечкам.

Тарелку он нес чуть ли не на вытянутых руках, будто сам Роналдо приехал в Нюргещи, а это, значит, ему хлеб да соль. Женьку приходилось его ждать и следить, чтобы не споткнулся на изрытой бороздами земляной улице.

Вообще, одеться покрасивше он подумывал не потому, что в гости. На самом деле, он пригласил на финал Русю. Написал на листке бумаги, когда, где и как будет классно, и спрятал под корнем Почтовой Осины, в их условном месте. Тайнику было три дня от роду.

Лисьим проклятием оказалась не только тошнота, накатывающая при виде любимых пирожков, но и паралич в ногах с всё той же тошнотой на подступах к оврагу. А перебраться через него к осинам Женя хотел неоднократно – думал погулять средь них и дождаться Русю.

Решительно пересекал картофельное поле, подходил к забору у края участка и… всё. Шагнуть в овраг значило вновь оказаться одному. И вроде дома не далеко, но услышат ли его крик, успеет ли он закричать? Потому ноги не шли, живот крутило. Он глядел на деревья по другую сторону оврага, надеясь увидеть подругу, но понимал, что, скорее, высматривает там Лиса и его дружков.

Однако она пришла. Три дня назад помахала ему из-за широкой осины. Довольная и такая крохотная в окружении древесных великанов. Крикнула:

– Привет!

Он ужасно обрадовался, вскинул руки над головой и замахал в ответ:

– Привет!!

– Привет! – повторила она очень просто, с не меньшим задором. Подпрыгнула у края склона, как малыши пробуют дотянуться до старших. Словно хотела запустить по дуге над обрывом свое неудержимое приветствие.

И Женя вдруг перелез через забор. Ноги ожили, окрепли. Он прыгнул на дно оврага, оттолкнулся что есть мочи и в один вдох оказался на другой стороне. И никакой дрожи в коленках и холодка в пальцах. А тропинка между исполинами, перешептывающимися в вышине, стала вмиг прекраснейшим местом на земле. У самого ее края.

Они обнялись. От ее кофейных кудряшек пахло радугой и чуточку какао. От ее рук по спине побежали мурашки, каких Женька еще не знал.

– Ты пришел, – улыбнулась Руся.

Сарафанчик ее был украшен лилиями, еще один бутон расцвел на повязке. Женя невольно обернулся к своему дому и удивился даже, обрадовался – действительно, пришел.

А затем они гуляли по этой тропе, петляя между невозмутимыми стражами, поглаживая по их шершавинкам. В одну сторону, в обратную. И, как, оказывается, бывает, но как не бывало еще с Женей, говорили обо всем на свете. А когда, обойдя всех, поняли, что обо всем, да не друг о друге, тогда и выдумали тайник. Нарекли дерево встречи Почтовой Осиной и спрятали у нее за пазухой, в норе у самого корня, свои обещания писать.

Сашка все-таки споткнулся. И прижал наконец тарелку с гостинцами к себе. Ни один, кажется, не обронил – Женя смотрел краем глаза. А все потому, что дальше по улице на дорогу свернула «девятка». До Колиного дома оставалось метров сорок. Улица вдруг показалась безлюдной. Хотя, скорее, она просто была слишком широкой.

– Давай шустрее, – стал подгонять он братика в спину. – Пирожки остынут.

– Ты же их не ешь, – буркнул Саша, ускоряя шаг.

– Не твое дело, – огрызнулся Женька. «Девятка» быстро приближалась, спешила не меньше их.

– За кого будем болеть? – спросил братик с легкой обидой.

«Не твое дело», – хотел уже процедить Женя, когда осознал вдруг, что «девятка» красная, и окна ее не тонированы. Через несколько секунд она проехала мимо.

– Давай… за петуха, что ли? – попытался пошутить он, стало стыдно, что сорвался на младшем.

– Это как? – прищурился, глядя на него, Сашок.

Они подходили к цветастым воротам Колиного дома.

– Ну, за тех, у кого шансов меньше.

– И у кого?

Быстрые и изворотливые бразильцы? Или упорные, точные, действующие единым целым немцы?

– А вот это сложный вопрос, – резюмировал Женек, пропуская братика в дверь и оглядываясь. – Посмотрим.

Все были в сборе. И на полу перед телевизором, и на поле перед трибунами. Звучал гимн Германии. Митя, Коля, мелкие Юрики, рассевшись на узорном бежево-коричневом ковре, выглядели мешаниной красок солнца, неба и зеленых лугов. Что нельзя было сказать о картинке на экране – пухлый телик мог похвастаться только черной, белой и бесчисленными оттенками серой.

– У тебя телик черно-белый, – вместо приветствия вырвалось у Женька.

– И что? Показывает же, – недовольно отмахнулся Колька.

– И то, – буркнул Женя.

Знал бы – остался бы дома. Собрал всех финал смотреть, а у самого, где бразильцы, где немцы, не разберешь!

Обстановку разрядил Саша – протянул Коле тарелку с печеными гостинцами.

– Вот спасибо, Санек! – смягчился Рыж. – Давайте, садитесь. Прямо сюда же. Или на диван, как хотите.

Тарелка опустилась на пол, и Сашка плюхнулся к ребятам. Женька залез на диван рядом.

– Все за бразильцев? – спросил как можно веселей.

Мяч уже был в центре поля. Немцы все же угадывались по более светлым футболкам.

– Конечно, дхуг, – отозвался Юрка.

– Не за этих же хоботов, – второй махнул рукой с покусанным пирожком на телевизор. Немецкая команда разыгрывала мяч в атаке. С этой златокудрой парочкой все было ясно, они единственные, кто раскрасил себе и лица.

– Победит сильнейший, – обронил Колька, не отрываясь от экрана.

– Лишь бы не скучнейший, – добавил Митя, рука его блуждала по ковру в поисках тарелки.

– Точняк, – согласился Женя. Глаза почти привыкли различать, кто серее на этом сером поле.

– Да, да, – закивали Юрики.

После секундного молчания Саша вскинул руки и выдал:

– Впере-е-е-д! Росси-и-я!

Все вмиг дружно рассмеялись.

Маруси все не было.

Закончился первый тайм. Совсем не скучно. Бразильцы атаковали опаснее, но у немцев – Оливер Кан.

Колина мать, тетя Шура, позвала на кухню пить чай, или компот, или молоко – кто что любит больше. Расставила напитки, нарезала бутерброды и вышла. Но вернулась уже минут через пять:

– Коль, тут к вам гостья…

Женька загорелся счастьем. Но и Рыж привстал, широко улыбаясь.

– Говорит, ты ее звал финал посмотреть.

Что? Как? Женек, не сдержавшись, злобно покосился на Колю.

– Ну, да, – кивнул он.

Тетя Шура улыбнулась и пропустила в дверь гостью.

Через порог неуверенно переступила девочка – круглолицая, полненькая, в милом комбинезоне, галошах и с ободком в рыжих волосах.

Женя выдохнул. И глянул на Кольку вновь, но уже с недоумением. Сам он и все остальные глазели на гостью.

– Ты Коля? – спросила девчонка.

Он, сглотнув, медленно кивнул.

– И зачем я вам здесь футбол смотреть? – глядела она с не меньшей растерянностью.

– А ты Руся? – уточнил Колька, весь алый и испуганный.

– Руслана, – поправила она. – Ну… Да, Руся.

– Ой, черт, это… прости, я не подумал, что ты тоже… То есть я хотел позвать Русю, нашу знакомую, и вот… – Он глупо улыбнулся. – Оказалось вдруг, ты тоже Руся.

– Руслана! – разозлилась не-та-Руся. – Придурки!

Развернулась и вышла прочь.

– Ну, знаешь, сынок… – огорчилась тетя Шура и, качая головой, захлопнула дверь.

Колька плюхнулся на стул.

– Ты что, забыл, как выглядит наша боевая подруга? – подколол Митька, не скрывая улыбки.

– Да я просто пробежался по Садовой, поспрашивал, знает ли кто девочку Русю. Кто-то знал. Ну, я и попросил его передать, типа ее друзья зовут вместе посмотреть футбик, – выпалил Рыж, оправдываясь.

– Умно. Плохо, что зовут ее не Настя, – не унимался Ушастый, – а то каждому досталось бы по подружке.

Юрики мотали раскрашенными мордашками, не понимая, о чем речь. Коля решил не раздражаться и заулыбался – облегченно и расслабленно.

– Смешно будет, если сейчас заявится наша Руся, – не сдержался Женек.

– Ага, чудесным образом, – поддержал шутку Митя. Вместе с улыбкой растянулись его «молочные» усики.

– Почему же? Самым обычным.

– Как это? – с подозрением спросил Колька, выпрямившись на стуле.

– Я тоже ее пригласил, – словно между делом обронил Женя.

– Как? Ты знаешь, где она живет?

– Нет.

– Что, видел ее?

– Да.

– Врешь, – не унимался, хмуря брови, Коля.

– Не вру.

– Болтаешь, – протянул Митька.

– Да нет же.

– Ну и где она? – последовал Колькин вопрос ребром.

– Пойдем? – шепнул один Юрик другому.

– Пойдем, – кивнул тот. И они по-партизански покинули стол. Сашка улизнул с ними.

Женек пожал плечами:

– Не знаю. Наверное, не смогла.

– Ну да, конечно, – закивал Рыж, поглядывая на Митю.

– Ясно, ясно, – отозвался тот.

– Да и пожалуйста, думайте, что хотите, – Женька встал. – Погнали, сейчас пропустим все.

Они вернулись в зал. Игроки на поле уже вовсю носились, не думая их дожидаться. Женя присел на ковер рядом с Сашкой и шепнул ему:

– Ну, за кого болеем-то?

Коля сразу не сел – шагнул к окну, выглянул во двор. Затем только запрыгнул на диван.

– За бразильцев, – ответил тихо братик. – Кажется, им очень нравится играть.

– А немцы?

– Они… – Сашка пожал плечами, – очень хотят выиграть.

Руся не шла из головы. Почему же ее все еще нет? Хотя она все-таки девочка. Женек вспомнил сестер – может ли футбол вообще быть ей интересен? Прочесть бы ее письмо.

Подскочили Юрики, готовые завопить, но простонали: «Эх!» Красивый удар от бразильцев, но Кан спокоен. Колька тоже приподнялся на диване, только взгляд его скользнул во двор.

«Он так ее ждет?» – огорчился Женя, и испугался, и разозлился – все вместе.

Однако спустя пару минут невольно забыл Марусю с ее тайнами и кудряшками, игра забрала его всего. И одарила всем: ловкими обводками, удивительными пасами, дальними обводящими ударами, миллиметрами между мячом и штангой и звоном перекладины.

И, наконец, голом.

Оливер Кан, немецкий страж, невозмутимый и вездесущий, допустил неловкость, погрешность – не удержал мяч после удара. И молниеносно шустрый Роналдо обокрал его всего на миг, в следующее мгновение мяч уже прыгал в воротах.

И сотни ликующих очевидцев прыгали на стадионе. И Юрики да Саша скакали здесь под их вой и восторги комментаторов. А затем закружили по залу, раскинув руки, мечтая почувствовать, каково это – забить гол в финале Чемпионата Мира.

И Коля слетел с дивана на пол, поближе к своему пузатому старому другу, который транслировал, как и миллиарды других гремящих ящиков по всей планете, уже легендарную улыбку счастливого Зубастика.

Митька довольно потирал руки, показывая всем видом, что предвкушает обострение борьбы и больше голов. Женька ждал того же – атак, атак и еще раз атак. Но было еще что-то тихое, печальное: «Но кто же будет болеть за Германию? Кан уж точно этого не заслужил».

А затем все повторилось. Меткий Роналдо, юркий мяч и Оливер Кан, не робот, а человек. Ни первый, ни второй не пожалели третьего.

Картавые фанаты безумствовали и скандировали: «Хоналдо! Хоналдо!» Женек не удивился бы, если завтра встретил бы их остриженных а-ля кумир. Сашка охотно веселился за компанию. А троица постарше сошлась на том, что немцев все же жалко, что гол уж они заслужили и что где один гол, там и второй.

Однако финальный свисток развеял эту странную горечь, потому что стало ясно – победил сильнейший. Финал, к сожалению, но абсолютно справедливо, не бывает без проигравших.

И было награждение. Были медали. И заветный кубок над головой. И были краски на черно-белом экране. Все теперь казалось возможным, а невозможным – ничто.

* * *

Чемпионат Мира закончился. И жизнь вдруг стала слишком обычной. Ни праздника, ни мира. Словно ты не един больше с целым земным шаром. Словно цирк, нагрянувший из далеких стран, исчез с рассветом солнца. Еще вчера был карнавал, а теперь лишь голый пустырь, и ты остался в ничтожной, затерянной где-то глубинке.

Что-то такое чувствовал Женя, когда привычно включил телевизор и не услышал гула трибун. Еще некоторое время прыгал по каналам – с первого до пятого и обратно. Но утраченного мира не нашел. «Шаяр» можно было выкидывать. Наконец, дядя Юра сказал ему не баловаться, и Женек оставил ему дико скучную передачу о преступлениях и расследованиях.

К Почтовой Осине сбегать уже успел. Маруся писала, что была занята, помогала отцу с рыбалкой, и просила извиниться перед Колей. «Подумаешь, Коля!» – расстроился вдруг Женек. Сам он в тайнике ничего не оставил. И, болтаясь без дела по двору, ждал теперь ребят. После финала они так загорелись, что вышли на улицу попинать мяч. Было классно и весело, хоть и сумбурно и не особо удобно на разбитой дороге. Потому сговорились поиграть на школьном поле. Если, конечно, взрослые не заберут на поле другое.

Время тянулось ужасно долго. Наверное, минул уже час, как они должны были зайти. Женька успел покидать летающую крышечку на меткость в ведро, позапускать бумажные самолетики, меняя форму и длину крыльев, добавляя закрылки и хвост. Заглянул в сарай, где хранилось много чего интересного: баночки и ведерки с гвоздями, болтами и гайками, пружинки, проволоки и канцелярские кнопки, трубки, железки и брусочки, которые с мальчишечьей фантазией превращались в пистолеты и ружья. Даже выдернул тугой крючок на двери амбара и с удивлением обнаружил в пыльной полутьме целые ванны круп и зерен. Он запрыгнул на бортик и перегнулся – руки нырнули с такой легкостью, что, казалось, если он не удержится и перевалится полностью, то и сам нырнет с головой. Следом за кепкой, которая готова была с нее соскользнуть. А может, его медленно затянет, как в зыбучих песках. Но стекали ручейки зернышек между пальцами приятно и весело.

Когда терпение иссякло, Женя решительно вышел на улицу с намерением отыскать пропавших друзей. Уже свернул в сторону Колиного дома, как столкнулся с Катькой.

– О! Вот и ты! – обрадовалась она.

– Чего? – насторожился Женька.

– Пойдем скорее, – подтолкнула сестра.

– Куда?

– У Миши и Маши есть видик.

– Да-а?

– Ага. Пойдем, будем кино смотреть, – потянула Катя. – Оля, Лариска уже там.

Женек растерялся. Настроен был погонять мяч, хотелось очень, но как же обидно будет потом выслушивать от сестер, как классно смотреть по видеомагнитофону и какое крутое кино было. А так он еще и в школе сумеет похвастаться.

Глянул вдоль улицы. Пацанов не нашел. Может, они и не соберутся сегодня.

– Ну, чего ты? – поторопила сестренка.

– Ладно, давай, – обреченно вздохнул Женька.

– Лядна, дявяй, – передразнила Катя, корча рожу.

– Чего?

– Ничего, пошли уже.

Они шустро зашагали вверх по улице. Через пару домов Женек спросил вдруг:

– А ты знаешь, что у нас в амбаре целые ванны зерна? Прям бассейн.

– Знаю, – обронила Катюха. – Видела.

– Да? – немного расстроился он. – Они глубокие, наверно, даже плавать можно.

– Знаю, – кивнула она. – Плавала.

– Врешь?!

– А вот и нет, – пропела сестренка. И побежала от него.

Он бросился вдогонку.

В конце улицы они свернули в тенистый проулок, ведущий на соседнюю улицу Пушкина. И именно в углу, где они пересекались, располагался Мишимашин дом и их родителей, дядя Васи и тети Сирени.

Женя так привык к бабушкиному дому, что неожиданно было столкнуться в их дворе со сторожевым псом. Молодая овчарка встретила их лаем, строгим и требовательным. И звонким лязгом цепи. Женька потоптался у ворот и, лишь сообразив, что пес не достанет ни до него, ни до крыльца, без резких движений направился к дому.

Катька же обрадовалась четвероногому сторожу и, не думая его сторониться, мило помахала ему:

– Привет, песик! Мы свои, дружок! Пустишь нас?

Несомненно, это вежливо спросить разрешения, вот только Женек уже был на крыльце и держался за ручку двери. Сестра еще чуть полюбезничала с пушистым. С поглаживаниями, правда, не полезла. И пес, действительно, поутих и смотрел теперь с мирным интересом.

Тут дверца открылась, и через порог шагнул в тапках Миша. Высокий, плотно сбитый, кучеряво русый.

– Заходите, мальчики и девочки, вас ждем, – пропустил он Женю.

– Как зовут? – спросила Катя, поднимаясь на крыльцо. Она все еще строила глазки новому другу.

– Зверь, – прорычал Миша. И подмигнул псу.

Войдя в зал, Женек первым делом отыскал взглядом телевизор. Тот стоял в углу у дальней стены. Чтобы солнечный свет из окон не падал на экран, догадался он. Дома, в городе, его, бывало, поругивали, если забывал задернуть шторы.

Но брови его подскочили не из-за продуманно удобного теле-уголка, телевизор был лишь пьедесталом для реально удивительной штуковины – видеомагнитофона. Женька признал его в этом плоском черном ящичке благодаря прямоугольнику в середине – именно туда, несомненно, отправлялась кассета. Значит, это были не слухи, он действительно существует!

Но виду не подал, не бросился к нему разглядывать и щупать, подобно неандертальцу, впервые увидевшему огонь. Пусть и хотелось. Присел на диван, скинул кепку, принялся изучать комнату. Всю, кроме одного угла. Катя запрыгнула на ручки кресел, стоящих вплотную. Их занимали Оля и Лариса.

– Где вы ходите? Мы уже выбрали, – поворчала чуточку Оля, выходка сестренки была ей не особо по душе.

На коленях у нее и Ларисы лежали видеокассеты. Оля взяла одну:

– Миш, давай, наверное, «Титаник».

– Хорошо, – Миша подошел и забрал ее.

– Ты уже смотрел? – спросила Лара, складывая три кассеты в стопку.

– Вообще-то, да, – улыбнулся он. – Фильм круть!

– Да, я слышала тоже, – живо закивала Олька. – По телевизору говорили, и в газетах читала, что кучу наград получил.

Читала, вырезала и клеила в дневник – мелькнуло в голове Жени. С Катькой они хорошо знали это увлечение старшей сестры.

С очерченной щелью для кассеты он угадал. Миша затолкал «Титаник» в этот прямоугольничек с подвижной перегородкой. Она пропустила кассету и вернулась на место. Совсем чуть-чуть Женек расстроился – представлял просто, что будет откидывающаяся крышка: нажимаешь кнопку, крышка выпрыгивает, вставляешь кассету и захлопываешь крышку. С чего вдруг навоображал именно это? Наверно, где-то видел.

Зато дальше разочарования не было нисколько. Начался фильм – и все исчезло. И шуршащий видик, и зал с прямыми лучами света на полу, и мохнатый Зверь, Колька рыжий и Руся тоже. Только гигантский лайнер – четыре трубы, винты размером с дом, палубы, дощечка к дощечке, шириной с улицу, раскаленные печи и смазанные поршни. Только корабль и синющий океан. Титаник, океан и айсберг. Появилась эта ледяная глыба, и Женек не заметил, как оказался на полу в паре метров от веющего морозом экрана. Катька уже была там, разгоряченная и кусающая ногти.

Когда Титаник треснул и разломился, Лариса позвала Мишу, чтобы он поставил на паузу. Им с Олей приспичило в туалет. Главный плюс видеокассет – никакой рекламы – обернулся для них неудобством. Миша нажал на кнопку, и картинка застыла. Многотонная металлическая туша давила беспомощно копошащихся обреченных.

– Мы сейчас, туда – сюда и готово, – оправдывались сестры, сбегая из зала.

– Погодите-ка, я тоже, – поплелась за ними Катя.

– Позовешь тогда, – сказал Мишка Жене и вышел в соседнюю комнату.

Зал вернулся. Окна. Солнце тоже. Экран как будто сузился, обрел границы. Словно превратился в витрину. Стало ясно, что вот ты и твоя настоящая жизнь, что это реальное, а там это… это кино, актеры. Актеры не погибают, даже если им на головы рушится корма Титаника.

Но впечатления еще были тут, перед глазами. И как же прикольно – быстро и страшно – катились люди под уклон по гладкой, полированной палубе накренившегося гиганта. Совсем как на огромной, высокой и дико опасной горке, а внизу вода. Женьку захотелось увидеть это снова.

Осмотревшись, он подполз к телевизору, вытянулся на ногах и принялся изучать кнопки видеомагнитофона. Отмотать обратно равно стрелочка назад, то бишь влево, прикинул и понадеялся, что так оно и есть. Поколебался пару мгновений. Но соблазн воочию убедиться во втором главном плюсе видика – всегда можно вернуться и глянуть по новой – пересилил. Женя нервно огляделся. На пороге соседней комнаты маячила тень брата, топота сестер не слышно. Затаив дыхание, нажал на кнопку.

Что-то произошло со светом в комнате. Он как-то сдвинулся. Будто повернули резко прожектор. И в тот же миг Женька услышал:

– По телевизору говорили, и в газетах читала, что кучу наград получил.

Это произнесла Оля, сидящая в кресле. Рядом откинулась на спинку Лариса, а между ними… правильно – Катя на подлокотниках кресел. А сам он вдруг невероятнейшим образом оказался на диване. Миша отошел от телевизора, на экране которого под звонкие фанфары блуждали лучи прожекторов.

– Вы уже вернулись? – спросил ошарашенный Женек.

– Чего? – отозвалась Оля, не поворачивая головы.

– Всё? Сходили в туалет?

– А нам и не хотелось.

– А захочется – тут есть пауза, прикинь, – добавила Катька, подкалывая.

Пошла картинка, и стало ясно – «Титаник».

– Я это уже видел! – вырвалось у Жени. Он даже спрыгнул с дивана, указывая на экран.

– Жень, ну, это просто заставка, она одинаковая у многих фильмов, – посмеиваясь, объяснила Лариса.

А Оля стрельнула взглядом, как умела, чтобы лишний раз не называть идиотом. Он хотел запротестовать, но помедлил. Он нажал кнопку, но что было дальше? Когда они вернулись? И чем все закончилось? И зачем они смотрят это снова?

Однако минут через десять Катя возмущенно буркнула:

– Это что, передача Жакив Куста? Я думала, будет, как они плыли и в айсберг врезались.

– Да будет уж… наверно, – успокоила Оля. – Всё, тихо.

Не «зачем», а «почему». Почему они смотрят это как в первый раз?

«Кнопка. Я отмотал назад. Отмотал обратно… время», – осознал наконец Женек.

И обрадовался.

Вау! Вот это аппарат! Крутотень!

Тут же повспыхивали вопросы: «А как далеко он отматывает? Это работает только с «Титаником»? Это работает только со мной? Если нет, замечу ли, когда кто-то такое повторит? А может, он уже это сделал…»

Все шло, как шло в первый раз. Оля с Ларисой восхищались роскошной шляпой Роуз. Катя слезла на пол, ближе к телевизору. Миша спустя пятнадцать минут ушел в соседнюю комнату. Женька подмывало выпалить, что будет в фильме в следующий момент. Однако вместо этого он тихо спрыгнул с дивана и направился к Мише. Олька заметила:

– Отматывать назад… – сердце его замерло, – не будем, – предупредила она.

– Хорошо, хорошо, – вякнул он и слинял в Мишину комнату.

Брат упражнялся с гантелями.

– Что, заскучал? – спросил, не прерываясь.

Женька пожал плечами:

– Мне нравится, когда айсбе… – тут он прикусил язык и поспешил замять оговорку. – А откуда, Миш, у вас видик?

Брат, правда, все же глянул с прищуром.

– Купили.

– Да? А где такие продаются? – в самом деле стало интересно Женьку.

– Какие «такие»? – уточнил Миша, позабыв на миг о гантелях.

– Ну… вот такие, – кивнул Женя в сторону зала.

Брат, покачав головой, опустил снаряды на пол и поглядел с хитрецой:

– Нажал на перемотку, малец?

Сердце ёкнуло, челюсть отвисла. Потупив взор, Женек выдохнул:

– Ага.

Миша усмехнулся:

– Какой раз смотришь?

– Второй.

– Это ладно. – Он снова взялся за гантели. – Я как-то пять раз крутил. С девчонкой смотрел «Привидение», вот и отматывал, пока не получилось.

– Что получилось?

– Что? Маловат ты еще такое знать, – заулыбался Миша.

Женек дернул плечами. Подобрал с пола гантель поменьше и тоже принялся работать рукой, сгибая в локте.

– И что, она не заметила?

– Не-а. Замечает только тот, кто нажимает, – сказал, точно секрет раскрыл. – Ты, может, и не первый раз ко мне зашел, если кто-то из девчонок… сам понимаешь.

– Ну а где… вы купили?.. Миш?.. Не расскажешь? – выдавил Женька сквозь сжатые от натуги зубы.

– Ладно, братанчик. История, кстати, интересная… – Миша плюхнулся на стул, тот раздраженно скрипнул. – Расскажу, но при одном условии – все это время ты должен будешь упражняться, раз уж взялся за гантельку. Идет?

– Идет, – буркнул Женька. Снаряд в руке разом потяжелел вдвое. Но согласился даже не из-за истории – ну, действительно, какая разница, где купили видеомагнитофон, главное, он уже есть, а купить себе такой же Женек все равно бы не смог. Просто стыдно было отказываться и выглядеть слабаком и трусливым мальчишкой.

– Хорошо. Поехали. В общем-то, был я в тот день один. Без предков, без Маши. Погуляли с другом в Комсомольске, переночевал у него и на следующий день собрался домой.

Миша последил внимательно за никудышной техникой Жени, он сменил уставшую руку.

– И вот стою я на автостанции, жду автобус. И вдруг случайно замечаю у входа в вокзал интересного мужика. Сидит он себе на скамеечке, а мне его лицо вроде знакомо. Но кто он такой, почему я его знаю, никак не вспомню.

Брат снова взял паузу. Женек злился, едва не скрежеща зубами. Рука ныла и грозила отказаться слушаться. Ладонь вспотела. Хотелось взяться за гантель обеими руками. А тут еще Миша подошел, поправил положение руки, отодвинув локоть от груди, куда тот упирался.

– Думал, гадал минут десять, наверное, – продолжил он. – Мужик уже просек, что я на него глазею. И тут вдруг – бах! Озарение! Вспомнил. Брюс Уиллис. Ну точно! Одно лицо, прикинь.

Он с некоторым сомнением глянул на Женю:

– Знаешь Брюса Уиллиса? В «Крепком орешке» играл. Еще «Детективное агентство «Лунный свет» – по ОРТ сериал…

– Знаю – знаю, видел, – оборвал Женек. И перекинул уже неподъемный груз в другую руку. Но и та после пары движений заработала в полсилы.

– Чередуй упражнения, малец, давай вверх над головой, – скомандовал брат. – И вот я, значит, вспомнил, узнал. И дернуло меня, подошел к нему и говорю: «А Вы знаете, что ужасно похожи на Брюса Уиллиса, актера из фильма «Крепкий орешек? Прям точь-в-точь он, знаете?» Мужик рассмеялся очень весело. Мне самому смешно стало. А потом он меня, значит, рукой манит и тихо так говорит: «Вижу, – говорит, – ты кино любишь? Хочешь, – говорит, – продам видеомагнитофон по дешевке?»

– А-а, ясно, – протянул Женька и бессильно опустил руки.

– Не-не, погоди, не всё еще, – усмехнулся Миша. – Ладно уж, возьми обеими руками. Вверх и перед собой. Да, вот так. Слушай дальше. «Какой магнитофон?» – говорю. А мужик достает из сумки под скамейкой этот самый аппарат. «Видеомагнитофон, – говорит, – «Радуга», не новый, но всё работает». Я, главное, думаю: «А чё бы нет?» И мысли даже не было, вдруг обманывает, металлолом втюхивает. Не знаю, глаза у него больно честные. Думаю, значит. И, конечно же, тут мой автобус и подъезжает. «Сколько?» – говорю. Мужик улыбается: «Да сколько есть?» Я честно глянул в карманы, что осталось после клуба. «Четыреста семьдесят два рубля», – говорю. «Вот, – думаю, – обломается мужик». «Забирай», – мне говорит и протягивает видик…

Женек забыл про упражнение, замер с запрокинутыми за голову руками. Да и Миша уже за этим не следил.

– Гляжу, значит, на деньги. «Ну, – думаю, – батя-то меня прибьет! Притащу рухлядь нерабочую». А мужик говорит что-то вроде: «Не парься, такое уже было не раз, и всякий раз я его отдавал. Но кое-что от меня навсегда останется в этой вещице, как отпечатки пальцев». И вот я с секунды на секунду опоздаю на автобус, спрашиваю: «Точно показывает?» «Покажет, сколько хочешь, покажет», – отвечает мне и забирает деньги. Ну а я хватаю видик и бегом к автобусу. Вот, получается, не обманул мужик.

И Миша легким движением вытянул гантель из дрожащих Жениных кистей.

– Да-а, блин, интересно, класс, – живо откликнулся Женька. Правда, показать «большой палец» сил не нашлось.

– Не говори. До сих пор не понимаю, за что мне такой подарок.

– А ты мужика не спросил потом, как это работает? – Женек нежно мял ноющие мышцы. – Он это на… наколдовал или что?

– Не. Хоть и был после в Комсомольске, но его не встречал. – Миша отвернулся к окну. – Я, наверно, и спрашивать бы не стал. Вдруг он не знает про это все? Потребовал бы еще денег.

– Да, интересно. А кассеты…

– Кассеты сами купили, – бросил брат через плечо.

– Ну, ладно, пойду. Там уже скоро айсберг.

Женя направился к выходу.

– Ты уж, малой, не рассказывай, да, никому, – предупредил Миша. – И смотри: вернувшись назад, вперед не перематывай, может плохо закончиться. Маша подтвердит.

Женька обернулся на пороге:

– Маша? – и вдруг сообразил, – А что, это у нее…

– Давай, вали уже, – отмахнулся брат.

На диван Женек вернулся как раз на моменте с рукой на запотевшем стекле. Подумал: «Ну и ладно, сейчас будет самое интересное, и глаза не пришлось прикрывать, как в первый раз». Однако прежнего погружения не случилось.

Сначала мешали мысли о Маше, он вспоминал ее неизменно забинтованную ногу и то ли слухи, то ли правду, что у нее там страшные шрамы. Неужели это из-за видика? На моменте столкновения с белой глыбой, правда, отвлекся, вернулся на палубу и в коридоры Титаника.

Изо всех сил

Детство кончилось.

Женек прочитал повесть. Всю книгу. Все сто девяносто две страницы. Это ли не значит, что детство, наполненное играми, но не толстыми книгами, подходит к концу?

Возможно, так оно и было, и он перестал бояться страниц со сплошным текстом, без иллюстраций, но со сносками до цифры «8». А возможно, права мама, и скука действительно сильнее лени. Женя с радостью поиграл бы, да не с кем.

С Колей и Митей они не помирились. Шел четвертый день.

Он не помирился. Они не заглянули и не помирились. Кажется, он надеялся, что все уляжется, забудется. И ребята, как бывало раньше, позовут его с улицы, помахивая мячом. Время околдует их, выветрив обиду. Хотя слова помогли бы лучше и быстрее. Несколько простых слов, которые он хорошо знал. Но каждое казалось весом в тонну.

Его жизнерадостный спутник, настоящий болельщик и свидетель Иети, братик Саша уехал со своей мамой, тетей Лизой, в Комсомольск лечить астму. Вместе с ними домой вернулась Таня. Сашка перед отъездом шепотом наказал ему кормить петуха, пока сам будет в больнице. Чем кормить, Женек не понял. Не исключено, что петух этот попросту пластмассовый или тряпичный, – Женька так по-настоящему и не изучил его ящик с игрушками.

А вот с Катькой они могли бы развернуться по полной. Однако детство оборвалось и у нее. Сыграем в «Город»? Покидаем летающую крышечку? Постреляем в «Морской бой»? На все предложения ответ один – детский сад. Теперь она мерила юбочки, красила губы помадой и пудрилась широкой кисточкой, помахивая ей словно волшебной палочкой. С Олей и Ларисой они включали кассеты «Руки вверх» и «Иванушек» и танцевали, подпевая.

Женя и подумать не мог, что они с сестрой вот так вот перестанут друг друга понимать. Но именно так и происходит, когда начинаешь говорить, желая разного. Раньше они могли трещать без умолку, создавая миры, произнося лишь: «А представь…» Последние же дни Катя говорила, чтобы встроиться в мир – древний и, по железному убеждению всезнающих взрослых, единственный. Говорила, дождавшись своей очереди. Но больнее всего был Олин взгляд – «Не неси чушь», – который поселился вдруг в глазах Кати, отвечавших ему еще недавно: «Прикольно».

И, конечно, Руся. Оставалась еще Руся, но она – шел четвертый день – не отвечала. Либо письма исчезали бесследно. Их поглощала земля, и бумага через ниточки корней живительными соками возвращалась туда, откуда пришла. Или тайные записки выносили на крохотных, но крепких спинках наглые, вездесущие муравьи.

Еще бабушка. С ней было интересно и весело и возиться на огороде, и служить на кухне. Но она каким-то образом прознала, что он поссорился с товарищами – так она их называла, – и объявила с жульнической улыбкой, что, пока он не помирится с товарищами, сказок не будет.

Женя пролистал книжку, понимая, что победил эти страницы, с приятным чувством захлопнул и спрятал обратно в рюкзак. Впервые ему захотелось домой, в родной город. Вернуться в квартиру, где у него собственная комната и кровать, во дворы и на школьный стадион, где можно играть в футбол хоть каждый день. Бегать и толкаться с друзьями, с которыми ссорился и мирился уже бесконечное число раз и все без толку.

Внезапно он перенесся туда.

Как же прекрасно сбежать после завтрака на улицу и придумывать все на ходу! Сперва «Квадрат», потом «Чеканка», после «В одно касание» в одни ворота. Или все наоборот, и снова по кругу. Можно в «Козла», или просто распасовку. Можно бить штрафные на точность. А когда народ соберется – тут же делиться, и кончается все многочасовой футбольной катавасией.

В перерыве валяешься в траве в тени деревьев, и не нужен обед – кому-то скинули яблок с окна, а двое-трое сбегали в магазин за лимонадом. И вот уже вечер. Солнце ушло за пылающие алым крыши домов, а решающий гол все откладывается и откладывается. Кто-то в итоге выиграет, когда небо стемнеет до космического синего, а в желудках поселятся черные дыры, готовые проглотить уже и травинку.

Пыльный, потный, с гудящими ногами, Женек возвращался домой, принося запахи травы на коленках, резины на ладонях и ветра в волосах. А затем чистый, сытый и влюбленный в мир успевал еще посмотреть, сидя в ногах папы или мамы, долгожданный фильм, который Оля обвела ручкой в телепрограмме в начале недели.

«Да, прекрасно», – защемило в груди от тоски. Защекотало глаза, он сжал челюсти, захотелось пнуть рюкзак. Что он здесь забыл?..

Да, прекрасно, потому что просто, как апельсин. Ни тебе приставучих Мяуков, ни безумных сторожей, ни шестипалых лисов и ехидных гиен. Чтоб они все провалились! Захотелось завтра же сесть в автобус и уехать. Сегодня же! Вот оно…

Так и есть – он действительно ощутил себя вдруг чужим.

Смог он с кем-то породниться, к кому-то прикипеть?

Дед да бабушка… С некоторой горечью и обидой подумал и о Русе.

Надо бы сходить, заглянуть в тайник – и тут же мельком – напоследок. Будто в самом деле вот-вот и уедет.

Направился из комнатушки – и снова вопрос: «А когда, вообще-то, мы собираемся домой?» Нужна была мама.

В зале Оля и Лариса аккуратными и точными движениями красили ногти. Ветерок, задувавший в распахнутые окна, махнул в лицо запахом лака. Женя свернул на кухню и в дверях столкнулся с Катькой. Она замерла на высоком пороге со стаканом в руке. Женьку пришлось смотреть вверх:

– Маму не видела?

– Кажется, пошла за горохом, – сестра шагнула вниз. Пальцы, сжимавшие стакан, передразнивали цветом ногтей вишневый компот в нем.

– Куда?

– В амбар, помнишь? – Катя отхлебнула компот и облизнулась.

– А, понял.

Они уже было разошлись, но Женек, в свою очередь забравшись на порог, обронил:

– Может, тоже сходим, поныряем? – и улыбнулся как-то опасливо.

– Не говори ерунду, – скривила губы Катька. Опасения оправдались.

– Да не сейчас, потом, после мамы…

Но она лишь махнула рукой.

Маму он нашел на крыльце, которое оказалось осажденным курочками. Все потому, что мама держала в руках тарелку с горохом. Она забавно их отчитывала, притоптывая ногой, пока не заметила сыночка.

– Гляди, какие глазастые, – кивнула она ему на кудахчущую банду.

– Мам, когда мы поедем домой?

Ее веселая улыбка угасла. Вместо нее спустя секунды появилась добрая, успокаивающая.

– Скоро. Еще дней пять, может. Послезавтра вот юбилей у дяди Васи, а потом уже, наверно…

Женек не сдержал вздоха.

– Ну а чего ты? Устал? – мама потрепала его по волосам. – А ты подумай, где ты в городе сможешь яблоками покидаться или…

– Да не бросал я, – сбежал он из-под ее ладони.

– Или дождь наколдовать, а?

Она засмеялась и похлопала по спине, мол, беги, куда собирался. И направилась в дом.

Едва вышел на поле за хлевом, к нему обернулся дядя Юра. Он уже прошел несколько метров между рядами картошки, но, заметив племянника, вернулся обратно.

– Туда? – спросил, мотнув головой в сторону дальнего края поля, оврага и осин. Руки его были заняты ведрами, полными сорняков.

– Да, – осторожно кивнул Женя.

С его «криминальным прошлым» следовало, конечно, держаться подальше от сада. Однако Юре-Великану было совсем не до этого: он вывалил сорняки из ведер в стоящую тут же тачку, подошел ближе, пригнулся, положив мощную кисть ему на плечо.

– Есть для тебя задание, пострел, – сказал сурово, рука его была в земле, как и мокрый от пота лоб. – Возьми тачку, отвези к оврагу и скинь туда сорняки, раз уж тебе по пути. Осилишь?

Хоть дядя и опустился, Женька все равно смотрел вверх.

– Так точно, – ответил твердо, но без задора – настроение не дотягивало.

Дядя Юра кивнул, снял руку с плеча и протянул:

– Республика тебя не забудет.

Женек всунул ладошку в его шершавую лапищу, на миг обернувшуюся в тиски, затем подхватил за ручки тачку.

– Служу Галактической Империи, – брякнул и покатил ее между грядками.

Это оказалось не так просто. Дорожка вилась узкая и неровная, колесо подскакивало и петляло, угрожая наехать на картошку. Тачка кренилась в неумелых руках, ногам не хватало место, и Женя едва не терял равновесие. На полпути его остановила бабушка:

– Тпру, конек-горбунок, осади-ка, – она пошарила между грядками, – Выручай, жеребенок, – и вывалила в тачку друг за другом еще два ведра сорняков.

Тачку повело, Женек кое-как удержал.

– Я уже не ребенок, бабуль, – процедил, с трудом сдвинув ношу. – У меня и молочных зубов больше нет.

– А ручки-то молочные, – хихикнула она в спину.

Эти самые руки ныли, толкая отяжелевшую тачку и стараясь при этом держать прямо. Ноги уже не беспокоились о том, чтобы не затоптать грядки. Женя вспотел и задыхался от удушающих запахов сорных мертвецов, трясущихся под носом. И снова злился, что он здесь, а не на любимом пыльно-травчатом прямоугольнике с парой воображаемых ворот по краям.

Наконец он подвез тачку к краю оврага. Едва накренил, как она опрокинулась. Огромная зеленая куча посыпалась по склону, а следом, выскользнув из рук, полетела и тачка. Женька лишь всплеснул руками. На счастье, сползла она лишь на метра полтора.

Женек оглянулся назад: бабушка была занята работой, дядя Юра-Великан у другого края не маячил. Посмотрел на Почтовую Осину. Она и ее сестры – а может, братья, – отсекли тот мир, накрыв Женю умиротворяющим и – как подумалось вдруг – вечным шелестом. Он полез вниз, мимо тачки – заберет ее на обратном пути.

Но, вскарабкавшись к Почтовой Осине, в тайник не полез.

А если там снова нет ответа? И больше не будет, ведь он уезжает. Почему-то в нем все еще сидело то, что не сегодня, так завтра все закончится, его здесь больше не будет. Нужно дать еще время, подумалось ему, чуточку времени и себе, и тайнику. Он свернул и пошел по тропе между осин.

Шелест укрыл его от прочих звуков. Он был лишь рад – совсем не хотелось вздрагивать от любого щелчка и шороха. Забор ограждал его от безумного сторожа. А банда… Ну, не могут же они каждый день его здесь караулить?

Очень скоро Женя перестал о них думать. Огибал одно дерево-великан за другим, проводил ладонью по их шершавой коже. Он не мог избавиться от обиды.

Почему именно он должен извиняться? Нет, он знал, конечно, что есть, за что просить прощение, но почему… Почему все не пройдет само, почему они уже не помириться наконец?

Вспомнил, как классно и весело было здесь гулять с Русей. В ответ на ее признание в любви к поездкам на двухколесном Везунчике он поделился своей страстью к футболу. Сошлись они на мечте запускать целый день воздушного змея, ширококрылого, длиннохвостого и обязательно с красивым именем. Маруся рассказала о любимых книгах – «Алиса в Стране чудес», «Тим Талер, или проданный смех», «Двадцать тысяч лье под водой». Женек тогда замялся, пробормотав, что больше любит кино. И даже назвал своих фаворитов – «Назад в будущее», «Джуманджи», «Останься со мной». А еще похвастался папкой, в которую дома собирал вырезки из газет, посвященные футболу и его любимому клубу «Реалу».

Как-то, прощаясь, она пообещала рассказать ему о Изумрудном океане, Радужном солнце, если и он ответит тем же. Теперь он мог поведать ей историю о Нэе и Нэоне или – сообразил вдруг – рассказать, как они призвали дождь. Но случится ли это?

От этих мыслей и фантазий тело, казалось, стало невесомым. Земля под ногами не ощущалась, он словно пружинил на кончиках трав. Тихий хор гигантов звал ввысь. Одно усилие – и он оторвался бы от земли и, возможно, не стал бы даже хвататься за корни. Взбежал бы до самых глубин мерцающей листвы. Если нырять, то нырять с головой.

Но обида была все еще с ним. Что если Руся сейчас гуляет с Колькой и Митей? Что если ее обещанные истории достались им?

Ноги врезались в землю. Он споткнулся и чуть не упал. А лучше бы упал и ушибся. Тогда можно было бы заплакать.

Неужели он действительно размазня?

Осины закончились. Дальше – склон, дорога, конюшня, холмы и горизонт. Но разве он за этим шел? Женек вдохнул полную грудь воздуха, развернулся и обратно уже побежал.

Сероватые колонны летели навстречу. Шумное дыхание, топот ног заглушали льющийся сверху шелест. Еще недавно он звал, теперь же ему, несомненно, было все равно. И не легкой трусцой бежал, сам не понимая зачем, мчался, выжимая еще и еще. От дерева к дереву. Слово желал обогнать их перешептывания:

«Смотри, какой маленький… какой крохотный на крохотных ножках… мелочь… малец… пупсеночек…»

И неожиданно стало легче. Ноги ныли, в боку кололо, воздуха не хватало, но какое-то облегчение поселилось в нем. Женя почувствовал силу. Открыл вдруг, что сила есть в нем. Он готов был снести, протаранить насквозь, затоптать всех и вся. Летел, колотя землю под собой, рассекая воздух руками. Выжимал все и терпел. Да, нельзя жалеть себя. Сила куется из боли.

А затем свалился на колени перед тайником, согнулся, опершись на руки, и дышал. Он не знал, что сейчас произошло, в голове не было ни единой мысли. Ни страха, ни жалоб, ни обиды. Просто дышал, истекая потом, уставившись в землю и мельтешащих муравьев. Они бегали уже по пальцам, но ему было все равно. Он дышал минуту, полторы…

Наконец просунул руку в нору под корнем и… вытащил записку.

Узнал Марусин почерк – и зажмурил глаза. Перевалился на пятую точку, сел, откинувшись спиной на прохладный ствол Почтовой Осины. Раскрыл сложенное послание и, прислушавшись к сердцу – спокойно, – взглянул.

«Привет, дурак. Я сильно злилась на тебя. Но сейчас уже не очень. И все равно решила, что пока буду звать тебя так. Раз уж ты покаялся, что дурак. Приходи сегодня в три к магазину. Буду учить тебя ездить на велосипеде.

Ps: Надеюсь, ты сообразил, что надо захватить велосипед?» – писала Руся.

* * *

Спустя три с половиной часа Женя стоял на бетонной площадке перед магазином, держа под руки велосипед. Держал напряженно, словно непокорного скакуна, не думающего ему служить. Он был не такой тяжелый, как у родителей в городе, к тому же без рамы, и все равно казался не по возрасту. Изогнутый руль – на уровне шеи, твердое сидение с пружинами – выше пупка. Салатовый, бескрылый, поскрипывающий «Школьник». Велосипед Маши.

Женек знал, что велик есть у дяди Юры – видел в сарае. Но когда прикатил-таки несчастную тачку, после того как пропал с ней без вести, и обмолвился о желании покрутить педали, дядя посмотрел с нескрываемым сомнением и ответил, что у имперских приспешников должен быть свой транспорт.

Женя уже собирался – со страхом, крутившим живот, – бежать к Мите, мириться, извиняться и выпрашивать велосипед, о котором тот говорил. Пускай велик и в соседней, отнюдь не близкой деревне. Но, пока судорожно соображал, сестры позвали его на очередной киносеанс в Мишимашин дом. Тогда-то он и вспомнил один слух среди прочих: якобы шрамы на ноге у Маши оттого, что кожа ее попала в велосипедную цепь. А это значило, что у нее может быть велик.

Стараясь не отвлекаться на лающего, пожалуй, уже приветливо Зверя, Женька осмотрелся в Мишимашином дворе, перед тем как зайти в гости. И, действительно, заметил выглядывающее из-за пристройки колесо со спицами. Тут же, ни с того ни с сего, выпрашивать велосипед не стал. Да и не смог бы – ну, как-то это нагло. К тому же по времени было еще рано.

Поэтому сперва посмотрел со всеми мультфильм «Король Лев». О волшебной перемотке не вспоминал, за удивительной историей Симбы следил отрывисто – не давали покоя мысли: вдруг это просто колесо, одно единственное, вдруг велик сломан и не на ходу, а он тут тратит время. Они застали Машу дома, это было хорошо и удачно, но в то же время Женя нервничал, что она поинтересуется, воспользовался ли он ее советом, повел ли себя по-взрослому и извинился перед друзьями. И, если он ответит правду, вдруг, разочаровавшись, она не даст ему велосипед. Хотя он мог сказать часть правды – ведь у Руси-то прощения попросил. Этим и успокаивался.

Когда «Король Лев» закончился, сестры захотели снова окунуться в морозный мир «Титаника», и Женька забеспокоился не на шутку. До встречи с Марусей оставалось чуть больше часа, а фильм от кормы до носа занимал часа три. Когда же ему поговорить с Машей? Что, прямо так, при всех? Однако ему повезло: Маша видела «Титаник» не раз. И когда она вышла из зала, поспешил за ней.

Маша согласилась легко. Не стала расспрашивать об успехах в примирении с товарищами, перечислять сотню правил езды на ее велосипеде и требовать обещаний, не раскурочить его. Не уточнила даже, умеет ли он управляться с ним. Сказала только:

– Не забывай тормозить. Особенно если впереди дерево или столб. Послезавтра заберу.

Женек глазел по сторонам, не имея представления, откуда может прийти Руся. Магазин находился на пересечении дороги, ведущей в деревню, и первой улицы. Кажется, Пушкина, припомнил он. Улица таким образом делилась пополам, а дорога продолжалась в проулок, упирающийся в соседнюю улицу – Советскую. Свою Женька запомнил хорошо.

Вертел он головой еще и потому, что побаивался, вдруг наткнется на Колю или Митю. И притом не сможет даже уехать, к примеру, от их расспросов, так и будет стоять, приросший к велосипеду. Редкие покупатели и то косились на него. Нормальный мальчишка наворачивал бы круги по площадке или приставил бы велик к стене, чем стоять памятником.

Неожиданно его прямо затрясло от мелькнувшей мысли. С чего он взял, что Руся приедет одна? Вдруг она позвала и ребят… И когда в очередной раз стал злиться, что не нашел смелости помириться, жалеть, что психанул на школьном поле и вообще зачем-то пошел смотреть кино, а не играть в футбол, к реальности его вернул звонок.

Женя повернул голову, и облегчение вылилось в улыбку. С проулка к магазину сворачивала Маруся, работая педалями и дергая пальцем сияющий звоночек. Трень – трень – трииинь. И сияло вообще все: мерцали искрами спицы, сверкали серебристым блеском крылья и изогнутый руль, матово поблескивал насыщенной синевой корпус. Женек взглянул на небо. Удивительно, но солнце пряталось в тучах.

Трень – трень – трииинь. Сияла улыбкой и Маруся. На повязке ее была вышита синяя птица, летящая в небесной лазури. Кофейные кудряшки, прыгающие и пружинящие, забраны ободком цвета ночи. На ногах – кроссовки и джинсовые шорты выше колен, выше – почти что тельняшка, только полосы шире. Трень – трень – триииинь!

– Привет, дурачок! – притормозила она и легко спрыгнула с сиденья.

Ее Везунчик тоже был без рамы и даже, кажется, складной. Женька видел такие в городе, но марку позабыл.

– Привет… спортсменка, – ответил он, по-прежнему не двигаясь с места. Хотя поймал себя на том, как тянет ее обнять. Но с велосипедом боялся и шаг сделать. Положить его на землю – это вообще нормально?

У Маруси такой проблемы не возникло, потому что ее двухколесый друг имел еще и ножку, вернее, подножку. Везунчик мог стоять без ее помощи. Такое было верхом мечтаний у пацанов во дворе.

– Старенький, но на ходу? – спросила Руся, глядя на его «Школьник» без крыльев и с местами облупившейся краской.

– Да… То есть, наверное. Это велик сестры. – Переместив одну руку на сидушку, Женька немного отстранил его от себя, чтобы присмотреться и самому.

– Ага, вот как. – Она подошла к «Школьнику». – Тогда тебе придется заслужить его доверие. – Взялась одной рукой за руль, а второй, будто гладила жеребца, провела по сиденью. И легко коснулась при этом пальцев Жени.

Приятные иголочки побежали по руке, охватили спину. Волосы на затылке зашевелились, а дыхание перехватило. Сердце заколотилось так, словно на один удар меньше – и все, смерть. Нестерпимо захотелось потрогать ее кудряшки.

– А скажи-ка, что ты вообще знаешь про велосипеды? – спросила Руся, с видом знатока сжимая переднее колесо.

– Чтобы ехать, крутят педали. Чтобы повернуть, крутят руль. Чтобы затормозить, педали назад, – перечислил Женек, пока она проверяла заднее колесо.

– Ты же в школе отличник, да? – улыбнулась она своему выводу.

– Вообще-то, ударник.

– Ну а как ты думаешь, что главное в том, чтобы не упасть? – Руся выжидательно уставилась на него медово-карим глазом.

– Поймать и сохранять равновесие, наверное, – ответил он, чувствуя себя самым что ни на есть троечником.

– Главное, дурачина, не бояться, – улыбнулась она. – Не сидеть напряженным, скованным, а расслабиться. Почему?

Он вспомнил, как она погладила, нет, не его, а «спинку» велосипеда:

– Потому что он почувствует мой страх?

– Правильно. Садись, «пять».

Они посмеялись.

– Нет, серьезно, садись, – указала Руся на велик. – Залезай, посмотрим, достают ли ноги до педалей, или надо опустить сидение.

Она взяла велосипед за руль и под сидение. Женек примерился, сообразил, что ногу закидывать глупо. Поэтому встал на раму, поднялся от земли и пристроился на сидушке.

– Ну как? – выдавила Маруся, удерживая велосипед.

В нижнем положении до педали приходилось тянуться носком.

– Не годится, – заключила она.

Еще десять минут они подгоняли сидение, перехватывали друг у друга ключ, толкались, пригнувшись к нему.

– Ну а теперь тебе пора ехать, – объявила довольная Руся, когда все было готово.

– Покажи, – попросил Женя, кивнув на ее преисполненный достоинства, сияющий велосипед.

– Хорошо. – Она умелым движением убрала подножку, взялась за руль. – Руки на руле, одну ногу на педаль, второй отталкиваешься, разгоняешься. И – хоп – запрыгиваешь и крутишь педали.

Маруся покатила по бетонной площадке, у края свернула и поехала по кругу.

– Держи его крепко, чтобы не клонился вбок. Не дай ему сбросить себя.

Она убрала руку с руля и замахала ей над головой, словно наездница на диком скакуне. Правда, Везунчик ее был спокоен и покорен.

И Женек попробовал повторить. Но разогнался недостаточно. Попробовал снова – не удалось вовремя перекинуть ногу. Еще раз – долго устраивался на сидении. Еще – одна сторона перевешивала, и баланс рушился, так и не устоявшись. И всякий раз «Школьник» заваливался на бок и едва не утягивал Женька за собой.

Однако не успело солнце выползти из-за тучи, как он поехал. Запрыгнул на сидушку, заработал педалями, крепче взялся за руль, приструнив его. У края площадки, показавшегося вдруг обрывом, повернул его слишком резко, снова повело вбок, но он кое-как сбалансировал и покатил дальше.

– Молодец! – обрадовалась Руся и затренькала звоночком. – А теперь расслабься.

Женя проехал кружок и затормозил, слез на землю.

– Вау! Вау! Прикольно.

– Страшно? – Она остановилась рядом.

– Ни капельки, – выпалил он, будто сердце и не колотилось в груди.

Они сделали еще с десяток кругов, а после три «восьмерки»: две неудачные и последнюю образцовую.

Наконец, Женек затребовал передышку. Маруся нахмурилась было, и он поспешил предложить по мороженому.

– Люблю пломбир, – поделилась она, кусая белоснежную мякоть.

– Я тоже, – кивнул он и глянул на дно рожка, не течет ли.

– Люблю эклеры, – вспомнила еще Руся.

– Я тоже.

– И орешки со сгущенкой.

– Печенье?

– Ну.

– Я тоже.

– Зефирки.

– Да.

– Люблю «Баунти», еще «Твикс», – продолжала она, не отрываясь от мороженого.

– Ага, тоже.

– Обожаю халву, – протянула мечтательно.

– Не-а, – мотнул головой, – бэ.

– Как? – она грозно стрельнула глазом.

– А вот так. Серая, жирная и как песок, фу-фу.

– Дурак ты, – она толкнула его плечом.

– Конечно-конечно, – закивал он. И как на зло в подтверждение этому с прохудившегося донышка рожка соскользнул драгоценный кусочек пломбира.

Когда морозно-сахарный перерыв подошел к концу, Маруся снова оживилась:

– Знаешь, что нам надо?

– Уничтожить всю халву в мире? – пошутил Женька, но действительно весело стало потому, что заметил у Руси на кончике носа капельку мороженого.

– Ты собираешь, я уничтожаю, – она показала большой палец. – Нет, нам нужно скатиться по склону.

– Погоди, не двигайся.

– Чего? – не поняла она и завертела головой.

– Руся, ну-ка, замри.

Она уставилась на него, нахмурившись. Он вытер руку о футболку и протянул к ее лицу. Она не отстранилась. Брови приподнялись, в уголках губ мелькнула улыбка. Женя смахнул большим пальцем мороженое с ее аккуратного носика, прикоснувшись остальными к румяной щеке. Руся смешно дернулась.

– Ты испачкалась, сластена.

Она засмеялась и потерла нос, пряча улыбку.

– Я «за», – сказал он.

– А? – потерялась она.

– Я за то, чтобы покататься. Но только не в овраг.

Она рассмеялась снова.

– Да нет, конечно. Ты же знаешь дорогу в деревню, асфальтированную, – махнула рукой в сторону выезда. – Там есть хороший, долгий спуск. Очень классный.

– Кажется, знаю. А мы… не разобьемся.

– Не попробуем – не узнаем, – улыбнувшись, она положила руку ему на плечо.

Женя понял, что скатится с ней хоть по спине диплодока из мультфильма.

Однако уже через пять минут непреодолимым испытанием для него стала обычная земляная дорога. Требовалось ехать по узкой колее: чуть вправо, чуть влево – и колесо или врезалось в высокие края, если колея уходила вниз, или срывалось с этой тоненькой полоски, если колея вздымалась. В любом случае, подпрыгивая испуганно на кочках, Женек рано или поздно терял равновесие и слетал на землю, не всегда удерживая велосипед. Расслабиться он, конечно, не мог и только злился. На площадке все было хорошо, и он уже решил, что все в этой двухколесной езде легко и просто.

– Пошли пешком, не мучайся, – не выдержала Маруся, когда он вновь оказался на ногах, проехав от силы метров тридцать. – Там скоро плиты начнутся, по ним уже можно попробовать.

Женя вздохнул. Хотелось выругаться на дорогу, кочки и велик, но это быстро прошло, как только мелькнуло в голове, что капризничать это для размазни и плаксы.

– Хорошо, – буркнул лишь и, толкая велосипед, быстрым шагом поспешил к ней.

Некоторое время шли молча. Тихо шуршали шины и дребезжали на кочках тела двухколесых питомцев. Изредка чиркали о землю подошвы двуногих всадников. Раза два Везунчик звонко тренькал и рвался, казалось, на дыбы. Женя почти не отрывал глаз от дороги, следя за непослушным колесом. Руся поглядывала на облака и напевала под нос.

«Ванечка-а-а… просил спать у нянечки… Ванечка-а-а…»

– А у нас дедушка в чулане, – вырвалось вдруг у Женька.

– Спит? – обронила она, не опуская головы от неба.

– Живет, – ответил он, уже жалея, что проговорился.

Руся посмотрела на него, нахмурившись:

– Зачем?

– От бабушки прячется.

– Серьезно?

– Ну, да, – Женька усиленно закивал, так, что лицо у Руси разгладилось, и забрезжила улыбка.

– И почему? – спросила уже не так серьезно.

– Он однажды притворился, что пальто. Так бабушка его случайно повесила в чулан. Вот и приходится теперь там пылиться.

– Ну и ну, – покачала она головой, дразня кудряшками. – А мой папа… в аквариуме.

– Живет? – подыграл Женя.

– Нет, – протянула она. – Родился.

– Реально?

Она закивала, подражая ему. И даже Везунчик звякнул, подтверждая.

– Но как? Почему? – Женек зажегся, всей натурой жаждал поверить.

– Его мама, моя бабушка, была актрисой в бродячем цирке. Она выступала с водным шоу, танцевала, выполняла гимнастические трюки в большом кубическом аквариуме, ну, как сейчас показывают синхронистки. Бывало, играла роль пойманной русалки, – Маруся мило хихикнула. – И вот однажды русалка родила мальчика. Номер назывался «Рождение человека-амфибии» и был показан только раз.

– Вау, прикольно, – остался доволен Женя.

– Да. Папа, кстати, плавает шикарно, обожает дождь, а пойманных на рыбалке рыб отпускает обратно, – добавила она, выставив указательный палец вверх. – Дружит с водой, одним словом.

– А я никогда не был на рыбалке.

– Во-о-т, – протянула она довольно. – Со мной поведешься – и до удочек дело дойдет.

Они дружно рассмеялись. За спинами вдруг посигналили. И им пришлось пропустить натужно кряхтящий салатовый «Москвич». Несколько минут шли молча, стараясь не дышать поднявшейся пылью. Когда ветер согнал ее, вдали показались плиты.

– А твой папа тоже кудрявый? – спросил Женя, поглядывая на ее завитушки.

– Папа? Нет, – усмехнулась она. – Овечка я в маму. Папа лысый. Почти. Зато у него улыбка как у Чеширского кота. Это из «Алисы», я принесу как-нибудь книгу.

– Ты совсем не овечка, – отозвался он после короткой паузы, – ты… знаешь, на кого похожа?

– И на кого же? – улыбнулась она лукаво, а затем грозно произнесла. – Только не говори – Мальвина.

Женек помотал головой:

– Ты – Мили из «Дикого ангела».

– Да?! – обрадовалась Руся. – Наташенька Орейро?

– Ага.

– Спасибо, – произнесла она коротко, неожиданно застеснявшись. Щеки залились краской, и ей вдруг стал очень интересен звоночек Везунчика.

Женя же побежал взглядом по дороге. Уже сейчас видно было, как она поворачивает, выложенная плитами, а дальше конец ее терялся. Там та самая условная остановка, начало асфальта, откуда их забирал автобус. Внезапно он не нашел в себе столь сильного еще утром желания вернуться домой, в город. Не было и намека. Он хотел быть здесь, счастлив быть здесь. Если бы его сейчас забрали, схватили бы и привязали к сидению в отъезжающем автобусе, его сердце – ему так казалось, и это было страшно, – не выдержало бы. Он понял неоспоримо ясно, что написал в письме правду – Руся ему действительно нравилась, быть с ней это… счастье. Ну, просто нет другого хоть на йоту более подходящего слова.

Маруся снова разглядывала бескрайнее небо, вмещающее бесчисленные, неповторимые, далеко-близкие облака. Вспомнив про письмо, Женек на секунду испугался – какое же в итоге она прочитала? Но тут же расслабился: а есть ли разница, главное – он может вновь с ней дружить, разговаривать, смеяться и не сводить с нее глаз. Она смотрела на облако, плывущее над ним. Он смотрел на нее. Синяя птица на ее повязке парила, помахивая крыльями. Казалось, она летит там, наверху в небе, которое не уместить на лоскуте ткани, а это лишь отражение, какое бывает в зрачке смотрящего.

– Мне нравятся твои повязки, – сорвалось у него, – необычные.

Она опустила взгляд на него, на миг в нем мелькнула тревога.

– Спасибо.

– Прикольно, они каждый раз новые, но откуда…

– Я шью их сама, – опередила его Руся. – Мне нравится вышивать.

– У тебя классно получается… Красиво.

Она кивнула со скромной улыбкой:

– Это еще и очень интересно. Вышивая, я как будто вкладываю туда свое настроение, мысли, мечты, какие хотелось бы получить в тот день, когда надену именно эту повязку.

– Просто магия, – отозвался Женя.

Руся лишь пожала плечами.

Он колебался, боясь все испортить, и уже, казалось, отказался от глупого любопытства, но все-таки спросил:

– Ты покажешь мне? – и поспешно добавил: – Я не испугаюсь, обещаю.

– А там нечему пугать… – Она поднялась с Везунчиком на бетонную плиту. – Я не прячу глаз от мира, я прячу мир от глаза. Поехали, прыгай в седло!

Задорно тренькая звоночком, Руся помчалась, преодолевая плиту за плитой. Ждать его она не собиралась, понял Женек. И это неожиданно совсем не расстроило. Наоборот, воодушевило на подвиги и геройства. Вызов принят!

«Школьник» слушался на шероховатой тверди плит: они были шире колеи и не ходили волнами. Но от дороги Женька глаза не отрывал. Он слышал Марусю, и этого было достаточно. Жал на педали уверенно, ощущая наконец, как вонзается в воздух, и тот ласкает кожу и ныряет в волосы. Сердце замирало, лишь когда велосипед потряхивало на не слишком плотных стыках плит. Колесо в эти щели угодить не могло, и все равно в такие мгновения казалось, будто он перепрыгивает на велике с крыши на крышу. В какой-то момент новая плита не появилась, Женек слетел на землю и прокатился, в панике виляя змейкой, еще несколько метров. А когда выровнял руль, сообразил – вот он и на асфальте.

– Стен нет, стен нет, стен нет, стен нет, – повторял он, часто дыша, и бежал.

Бежал, не оборачиваясь. Пол позади не содрогался. Тьма за спиной не колола и не кусалась. А те огромные огненные глаза, которые он успел в какой-то миг увидеть, не преграждали путь во мраке перед ним. Лишь хриплый шепот еще следовал за ним:

«Я буду готов…»

Бежал, как мчался по осинам этим утром. Быстро, не сбавляя, через боль. Терпел. Уверенно, без уговоров. Сам заметил, что привык к боли. Боль, она будет всегда. Без нее не бывает ничего стоящего.

Воздуха не хватало, под ребрами жгло, пот смешивался со слезами. Ноги ныли, но он любил их. Пускай короткие, но шустрые и сильные. Любил их – они делали его счастливым.

Он бежал в таинственной тьме по бесконечному полу. Куда – не имел представления. Как далеко – не брался загадывать. Как долго уже бежит? А как долго он вообще в этой черноте?

Наконец силы иссякли. Ноги подогнулись. Он сел, откинув их. Завалился на бок. Тяжело дышал, воздух наждачкой ходил по пересохшей глотке. Сердце, так же завалившись на бок, молотило по полу, словно кто-то выбивал чечетку. Желудок хотел вывернуться наизнанку. А уши… Сквозь гулкую пульсацию они слушали разговор.

– Жендоса не видела? – спрашивала Оля.

– Нет, «Титаник» он смотреть не стал, – отвечала Катя.

– Я знаю, Маша сказала, что он одолжил у нее велосипед.

– Значит, катается.

– Он же не умеет.

– Думаешь, сломал что-то себе?

– Сплюнь, блин.

Сперва Женя подумал, что это просто его мысли. Перестал об этом думать, но голоса не исчезли. Некоторое время в голове было пусто и как-то безразлично. Потом он все же решился зацепиться за эти отголоски и догадался, что они доходят до него по дереву. И, прислушавшись, понял даже, откуда примерно.

– Девочки, не могу Женю найти. Он до сих пор на улице? – присоединился мамин голос.

Женек приподнялся и крикнул:

– Эй! Я здесь! Мам!!

Снова припал к половице.

– Как это не видели? Времени сколько! Так, давайте, давайте собирайтесь, пойдем искать.

– Катя!! Эй! Это я, Женя! Я здесь!! – крикнул он вновь, понадеявшись на «Силу двух».

Хотел уже вслушаться в дерево, как во тьме раздалось:

– Женя! Это ты? Пацан, ты чего здесь делаешь?

Тут же присел, огляделся. Темно.

– Дедушка? – спросил у пустоты.

– Ага, он самый, – отозвался голос. – Ты как сюда попал? Я же не пускал.

Невероятное облегчение и счастье растеклось по телу.

Наконец-то! Боже, наконец-то он не один!

Улыбка растянула высохшие губы.

– Дед, ты где?

– Где-где, в чулане.

– Забери меня! – позвал Женек, сдерживая слезы.

– Иди на мой голос. Это очень просто. Только не оборачивайся.

Женя поднялся на обессиленные ноги:

– Я иду. Только ты не молчи.

Человек-Пальто завел историю о том, как он в Женькином возрасте один-одинешенек ходил на охоту. И Женек пошел. Уши были его глазами, а сердце – ногами.

– По несколько дней я выслеживал зайца, запоминал его тропки в лесочке. У меня не было ни ружья, ни капкана. Да для зайчика этого и не надо. Из лески я готовил силки, – рассказывал дед. А Женя шел, глядя перед собой, не оборачиваясь и не отвлекаясь на посторонние звуки. Только голос дедушки сейчас был важен.

Очень скоро впереди задрожал крохотный огонек. История точнехонько лилась оттуда. Дед как раз заканчивал охотничью байку тем, что, переодевшись в лису, сцапал-таки своего первого зайца, когда Женек, не заметив даже, шагнул вдруг в чулан и встал посреди знакомых стен.

Пальто висело на своем месте. Пламя вспыхнуло сильнее, словно дед вглядывался во внука.

– Ну и ну! Встретил, значит, Черного Мяука?

– Кажется, – буркнул Женек.

– Один?

Пожал плечами и кивнул.

– А я ведь говорил, предупреждал! – пламя задрожало.

– Но я не боялся! – возразил Женя, покалеченный и потрепанный.

– Иногда, друг, этого бывает недостаточно, – сурово произнес Человек-Пальто.

– Дед?..

– Ну?

– Ты так и не рассказал, как здесь оказался.

– Так я ж всегда здесь, куда…

– Нет, – оборвал его Женек. – Как ты стал Человеком-Пальто?

Огонек заметался, будто дед мотал головой.

– Ты посмотри на себя – нашел время болтать! Да еще здесь, в темноте! Сейчас? Когда Мяук тебя упустил и…

– Это из-за него, да? – криком выплеснулась злость.

– Тише-тише, – зашептал дед, и пальто опустилось ниже. – Может, из-за него, но, скорее… из-за трусости, дружок. Из-за собственной трусости…

Казалось, больше ничего не скажет, но он продолжил:

– Помню, у сына новоселье было… или свадьба? Помню, собрался туда да в новом пальто. Вышел в сени, а за спиной… м-я-аа-у… Дверца проклятая, это я потом только понял. А всё – душа в пятки, в глазах темно… Мяука боялся до жути. Почему-то… Ну а после свет так и не вернулся, я думал – того, ад, значит. Оказалось – чулан.

– Но как так? – не желал верить Женя. Хотя сам только сегодня готов был поклясться, что от страха можно умереть.

– Я уж не молод был, вот, видать, сердце и подвело. А может, сосуд какой в голове…

– Готовы, нет? Пошлите скорее! – раздались вдруг за дверцей голоса.

– Идем, идем.

– Черт, – простонал Женек.

– Тебе пора, – сказало пальто и, подлетев, вернулось на стену.

– Бабушка должна знать. Почему ты не хо…

– Иди уже! – не позволил договорить дедушка, и внучок попятился к двери. – И помни: ты не должен быть один.

Женя кивнул, приоткрывая дверцу.

– Я постараюсь тебя не оставлять, – добавил дед будто охрипшим голосом.

Женек вылез из чулана как раз, когда мама и сестры обувались.

– Глядите! – заметила его Оля.

Все обернулись.

– О, Женька, – улыбнулась Катька.

– Господи ты мой, – расширила глаза мама, – ты что опять натворил?

В свете лампы он наконец увидел свои разодранные коленки и локти, поцарапанные и запачканные руки и ноги. Пришлось тут же придумать, что учился кататься на велосипеде, падал пару раз неудачно, последний раз в овраг. Мама охала, злилась, потом опять охала. Сестры, покачав головами, ушли в дом.

– А в чулане что делал? – спросила мама как-то обреченно, злиться не хватало нервов. По крайней мере, сегодня.

– Хотел прошмыгнуть незаметно, прятался.

– Иди, партизан, – толкнула к двери кухни. – Раненый.

Свалившись на кровать, Женя долго боялся закрыть глаза. Отмытым, сытым и, к удивлению, ненаказанным лежать в мягкой постели было приятно. Во рту еще немного сушило, ссадины щипало от йода, а ноги гудели, но кровать и свет лампочки говорили, что мрак позади. Тот мрак. Но это не значило, что не будет нового. За окнами сумерки давно окрасились в ночь. В углах комнаты, куда не доставали желтые лучи лампы, сидела темнота. Под одеялом она же. Да просто достаточно закрыть глаза…

Женек боялся, что от темных, не поблекших еще, воспоминаний снова заплачет, однако, когда они явились, не было страшно и не было больно. А крепло осознание, что он прошел через выпавший на его долю кошмар, и теперь этот кошмар бессилен против него, каким бы ужасным ни поселился в памяти. Отчего-то Женя вспоминал немного другое: как он не сдавался, как не отдался страху, не дал себя обмануть, как терпел. И от этого рождалось такое приятное чувство, совсем не похожее на то, что стояло тяжестью, когда возвращался в памяти к моменту бессилия в лапах хулиганов или к той сотне отговорок, лишь бы не просить прощения.

Он звал маму, звал папу, но они не пришли, не пришли и сестры. Возможно потому, что пришло время, когда он в силах сам встречать несущийся навстречу мир. Это время пришло, а детство кончилось. Но это не значило что-то плохое.

В комнату кто-то заглянул. Женек открыл глаза.

– Ну какой всадник оставляет своего коня за воротами? – спросил непонятно дядя Юра.

– А? – приподнялся в кровати Женя.

– Велосипед оставляй у ворот во дворе, а не со стороны улицы. Понял, чингачгук?

– А-а, – протянул Женек. Похоже, Руся каким-то образом довезла «Школьник» до его дома. – Ясно, спасибо.

– Свет выключаю? – спросил дядя Юра перед уходом.

Чингачгук кивнул.

Воспламеняющий

– А вы слышали историю про Кошачьего Бога? – спросил Миша, когда на кровать, прямо на карты, запрыгнула кошка. И новая партия в «дурака» оказалась под вопросом.

Артем и Дима, сидевшие на стульях у края кровати, закивали.

– Вы-то ясно. Деревенские, наверно, все знают, – кивнул Миша в ответ. – Девчонкам еще не рассказывали?

Он чуть наклонился со своего края и потрепал серого пушистика, топтавшегося по кругу на «битых» картах.

Женя навострил уши, подскочив в кресле. Юбилей никак не заканчивался, а играть в «дурака» с ребятами и, конечно, с Димой, он не хотел – боялся насмешек. Большего при сестрах Блондин себе не позволял. Хотя посмеяться над несмышленостью братика могли и сами сестры. Но и вернуться обратно, в зал к взрослым, Женек не пожелал, потому устроился в кресле и думал о сне. Ровно до вопроса Миши.

– Нет, – ответила Оля. И выдохнула вверх, сдувая челку. Черную, как у дамы пик.

– Я тож не слышала, – отозвалась Лариса, меняя позу и усаживаясь удобнее.

– Это страшилка? – заинтриговано спросила Катька. И покосилась на Женю – они такое любили.

Сестры тоже разместились на кровати – практически плечо к плечу, отчего каждую партию упрекали друг друга в подглядывании. А под конец одна из них непременно оставалась в «дурочках».

Всемером они сидели здесь, в тусклом свете одинокой лампочки, уже больше часа. Комнатка была небольшая, с принесенными из кухни стульями – тесная. Духота нарастала, но дверь не открывали, чтобы никто из не очень трезвых взрослых случайно не заглянул. И не стал учить мастерству карточных игр.

– Это для вас с коротышкой – страшилка, стопудово, – рассмеялся Дима и стрельнул мерзким взглядом в Женька. – Эх, не захватил я с собой фонарь. Для такого случая.

Снова хохотнул, запрокинув голову, откинул со лба светлые прядки и отвернулся к Артему. Простой, скромный, сдержанный, тот нравился Жене куда больше. Точнее, просто нравился, потому что Блондина он ненавидел.

– Да отстань ты от них, – устало буркнул Миша. – Лучше смотри, не пропущу ли я чего.

С двоюродным братом Женьку было спокойно. Даже когда Блондин сидел на расстоянии вытянутой руки. Просто здесь он был в меньшинстве. И, к тому же, в присутствии сестер привык делать вид, что с Женей его ничего не связывает. Кроме забавного случая в заброшенном доме, о котором благодаря болтливости Катюхи все давно знали.

Да, рядом с Мишей, высоким и крепким, трусить не приходилось. С Олей и Катей тоже – не только сейчас, но и всегда, – но при этом в Женька, бывало, прилетали насмешки вроде «спрятался за юбкой сестры».

– Коты и кошки очень умные. Вот что надо знать, – начал Миша. – Они понимают друг друга лучше, чем мы. Потому что в каждом из них есть Кошачий Бог.

Лариса и Оля переглянулись и, казалось, хотели рассмеяться, но так и не решили, кто первая.

– Есть легенда, что, когда наши прапрадедушки и прапрабабушки пришли обживать эти земли, они увидели, что не такие они, эти земли, безлюдные, – продолжил Миша. – Говорят, нашли дом. Одинокую маленькую избушку. И все. То есть понимаете: кругом, значит, поле, дальше леса, и вдруг – дом. Один единственный.

– Черный-черный? – вырвалось у Женька. Спать больше не хотелось. А кресло обернулось стулом, по которому вот-вот пустят ток.

Дима хохотнул. Хмыкнул и Миша.

– Пока что нет, – протянул он загадочно. Исключительно для братика. Затем вновь обратился ко всем. – Конечно, не новый, светлый и чистый, но и не разваливающийся. Из бревен. Только крыша из веток и соломы.

– Вот так вот прям точно известно, да? Про ветки, солому? – перебила Оля, улыбаясь.

– Это же легенда, Оль, – развел руками Артем. – Мне тоже рассказывали про солому. Кому-то, может, и по-другому…

– Слушайте дальше, блин, – оборвал Миша. И, оглядев всех, мол, готовы слушать, вернулся к тону рассказчика: – А жили в этом доме… кошки. Целая стая. Сама по себе. Люди, значит, дом этот трогать не стали. Мало ли, может, явится еще хозяин. Выбрали ровный участок поодаль и стали обживать. Настроили домов, зажили деревней, а хозяин тот так и не вернулся. Люди смирились с одиноким домом на отшибе. Жили себе, работали в поле.

– Через какое-то время коты и кошки стали забегать в деревню, – подхватил Артем, и все взгляды перескочили на него. И даже серенькая кошечка, что улеглась посередке, повернула к нему голову. – Ластились, играли с детьми. И люди начали пускать их в дома. Многие оставляли у себя. Но все равно тот дом не пустовал. Кошки все так же жили там, играли, заботились друг о друге, бегали охотиться в поля и леса. Шли года, деревня росла. Приезжали новые семьи. И их дома все ближе подбирались к Кошачьему дому. Пока один…

– Охотник… не захотел себе дом. На этом самом месте, – вступил Дима вдруг. – Приперся он из чужих краев. С женушкой и сыночком. Свободных участков, по-любому, было полно, но ему, естественно, понравился тот, где всегда стоял Кошачий дом. Никто на пути у него, значит, не встал – ну дом и дом, он же старый, для жизни непригодный и ничей. Все равно все знали, рано или поздно с домиком этим надо будет что-то делать. Прогнать котов и кошек у охотника, естественно, не вышло, сколько не пытался. Поэтому, когда они вернулись снова, он просто сжег их дом.

Сестры дружно вздохнули.

– Зачем? – протянула Оля.

– Вот урод, – выдала Катя, выплюнув кончик своей кофейной косички, которую успела попробовать на вкус, заворожено слушая.

Лариса же склонилась над кошкой, погладила. Зверь потянулся, сбросив пару карт на пол, и зевнул.

– Конечно, а вы чего хотели, – посмеялся над ними Дима. – Он же, блин, охотник. Волков, лис, зайцев убивал. А тут кошки. Будет ему кошек жалко, вот патронов на них точно жалко.

– На месте сгоревшего построили новый дом, – продолжил рассказ Миша, и противный смешок Блондина смолк. – Но долго охотник с семьей в нем не прожил. В одну ночь со всей деревни пропали коты и кошки. Говорят, что из неостывшей земли, смешанной с пеплом от сожженного дома, вышел Кошачий Бог. – Миша заговорил громче, широко раскрыв глаза. – Гигантский черный кот с пятнами скачущего по шерсти огня, с угольными костлявыми лапами и урчанием в груди будто рев пламени. И в ту ночь он призвал котов и кошек в дом охотника.

Вновь повисла пауза.

Гигантский черный кот? Столько дней, с самого знакомства с Человеком-Пальто, Женек не решался рассказать кому-то про Черного Мяука, а теперь получалось, что все в деревне знают о нем. Да, наверное, не верят, но знают, слышали.

Удивление тут же сменилось липким страхом – Мяук внезапно стал ужасно реальным, далеко не его выдумкой или видением. Свет лампочки, показалось, ослаб и отсек углы комнатки во тьму. А стена за спиной словно пропустила холодный ветерок с улицы.

– И когда охотник проснулся утром, – услышал он вкрадчивый голос брата, – то весь дом был захвачен кошками. В постели он не нашел жены, в детской комнате – сына. Зато в каждой находил кошек. И все они дико мяукали, не смолкая, вразнобой рвали глотки. И на чердаке, и даже на крыше.

Сестры больше не переглядывались, не мотали головами, не вздыхали. Женек тоже обратился в слух, забравшись на кресло с ногами. Даже Дима теперь не посматривал довольно по кругу, а также не сводил глаз с Мишки.

– Прогнать их он не мог, как бы ни кричал на них, ни пинал и ни бил метлой. Поэтому взбешенный стал отстреливать их… – Рассказчик смолк на миг, чтобы вдохнуть. – Но первая же убитая кошка обернулась его женой, а первый же убитый кот – сыном. И он обезумел. От горя и ужаса. И, как говорят одни, застрелился сам. Но другие говорят, что он не стрелял в себя, а так и остался жить в этом доме, вместе с кошками, которым и стал служить.

Деревенские в дом заходить боялись. Но те отчаянные, кто все же заглянул, видели только его неподвижное тело в кресле, укрытое то ли лисьими шкурами, которыми он всегда хвалился. То ли это рыжие коты не сходили с него. Время шло, деревенские никак не могли решить, что делать с домом. Как однажды, за одну ночь, тот опустел. Пропали коты и кошки, пропал охотник, пропали лисьи меха. И всё. Никого. Пусто. Только двери и окна, говорят, на сквозняке скрипели по-особому – один в один мяукали. Дом этот так и оставили пустым и ничейным. А детей стали пугать – мол, обидишь, сделаешь больно кошке какой, и Кошачий Бог пришлет за тобой Горелого Лиса, и он заберет тебя.

– Куда? – вымолвил Женек.

– В дом свой. Черный-черный, – весело усмехнулся брат. – Где он здесь – в нашей деревне или в соседних – и вообще существует ли, никто точно не знает.

– А почему… – начал Женя, задумался и все же спросил: – Почему охотник стал служить кошкам?

– По легенде, Кошачий Бог пообещал ему за это вернуть сына, – ответил Мишка.

– А что, здесь где-то есть еще заброшенные дома? – поинтересовалась Катя, будто одной истории и одного такого дома ей не хватило.

Миша неопределенно пожал плечами. Зато Дима поспешил ответить:

– Конечно. И заброшенные дома, и призраки пропавших детей.

– А вы, значит, кошек не обижали, сидите тут? – съязвила Лариса. И потянулась к пушистой гостье.

Но рука ее замерла. Взгляды разом сошлись на кошке. Та уже не лежала милым клубочком. А сидела, ни ухом не ведя, ни головой. Пристально смотрела куда-то между стульев Димы и Артема.

Все повернули головы. Скрипнули стулья. Простонала кровать – сестры приподнялись. Женек вдруг учуял запах горелых волос. Совсем как, когда после школы ему подожгли ушанку пламенем из баллончика.

На темном полу перед закрытой дверью так же неподвижно сидели два кота. Рыжие, потрепанные, они внимательно глядели на серенькую кошку. Как будто в комнате больше никого не было.

Сестры уставились на Мишу, покосился и Женя. Дима не сводил глаз с таинственной парочки.

– Это не наши, – растерянно мотнул головой брат.

В этот миг кошка спрыгнула с кровати на колени к Диме. Тот подскочил как ужаленный молнией. Вскрикнул, опрокинул стул. Кошка слетела на пол. Дима отстранился, бледный и сжавшийся. Споткнулся о ножки стула и чуть не придавил Женю, рухнув в кресло.

Дверь распахнулась. Кошачья троица вылетела прочь. А спустя пару секунд в дверь выскочил и Дима. Дядя Вася, отец Миши, едва успел отпрянуть. Ухватившись за ручку, устоял, затем удивленно заглянул внутрь:

– Вас там ждут… ваши, – он махнул рукой. – Расходимся.

На резиновом коврике у входной двери в четыре неровных ряда выстроились и кроссовки, и ботинки, и галоши, и туфли, босоножки, сандалии. Единственный свет в ночь за порогом падал из сеней, и Женя сам себе темнил. И, кроме того, не мог вспомнить, где именно оставил свои кроссовки. Когда разувался, заходя в гости, такой коллекции обуви не было.

– Ну чего ты встал? Давай скорее, – поторопила Оля. И поежилась, стоя в блузке и юбке. Рядом топталась на месте, не давая комарам покусать себя, Лариса, потому что тоже была в юбке. Катя в джинсах лишь зевала, обхватив себя руками.

Женек знал, что время у него еще есть, потому что поодаль мама, тетя Лиза и дядя Юра прощались с хозяевами, дядей Васей и тетей Сиренью. Снова пробежался глазами по рядам. Вон кроссовки – вроде его, но как будто и нет. Но выходило все-таки, что его, потому что других таких же не было.

Натянул на ноги, завязал шнурки и зашагал вслед сестрам. Сомнений лишь прибавилось. Ощущения не те. Замешкался, взглянул вниз. Не разобрать в темноте – ни фонаря, ни луны.

– Женя где? – услышал маму. – Женя, пойдем давай. Поздно.

Они не пошли знакомой дорогой – по проулку, сворачивающему на Советскую улицу, где шестым или седьмым по счету стоял бабушкин дом. Решили срезать между огородами и домами. Направляющим был дядя Юра, высокий и мощный. Он вел за собой тетю Лизу. Далее спешили сестры. Глаза привыкли к темноте, и Женя видел их спины. Сам он держался за руку мамы и быстро переступал, всякий раз боясь вляпаться или в грязь, или в коровью лепешку.

Ноги казались чужими. И он все больше верил, что ошибся с кроссовками. Эти были не такими легкими, пружинящими и послушными, как его, и больше по размеру, и разболтаннее. Но сказать маме не решался – вдруг ему всего лишь кажется. А они вернутся и не найдут там никаких других. Потому что и не было там таких же, ведь он осмотрел все – стал бы он вот так просто надевать чужие кроссовки? Зачем они ему, если его замечательные и еще новые? И с каждой минутой его сомнений они уходили все дальше, и с каждым метром его признание разозлило бы маму сильнее. Потому он уговаривал себя, что глупости это все, и кроссовки те самые.

Во все дни, проведенные в деревне, обычные и невероятные, Женя в это время уже спал или засыпал. Теперь же он с удивлением осознал, насколько здешняя ночь отличается от городской. Словно свету в ней взяться неоткуда. Фонари мелкими желтоватыми точками где-то далеко. Окна домов черны и стерегут сон хозяев. А неба вообще нет.

Женек мотал головой, смотрел под ноги и снова вверх. Когда над городом нет звезд, значит, город укрыт пеленой туч, наэлектризованной его огнями, серебрящейся. А кто здесь загасил самые старые гирлянды? Есть ли и там, в густой черноте, распростертый навес из туч, гадал Женя. И если света нет, то как он видит мамину руку, и вытоптанную черность тропы, и очертания трав по краям, и мелькающую впереди лишенную цвета Олину юбку?

Ему подумалось вдруг, что это Черный Мяук, огромный и угольно мрачный, закрыл весь небосвод, изогнувшись дугой. Лишил глаз, но сам видит всех, чует каждого. И всякого, кто его не погладит, заберет во тьму.

Мама остановилась. Женек пригляделся: сестры перелазили через забор. Неужели так действительно быстрее, дивился он, и куда им еще залезть? Ограда была невысокая, как раз с его рост, из трех горизонтальных бревнышек. Юбка Оли перемахнула через верхнее, и мама отпустила его руку и забралась следом. Забор скрипнул, и она спрыгнула с другой стороны.

– Давай осторожно, – позвала она. – Хватайся руками сверху и переставляй ноги. Не спеши.

Но Женек не стал карабкаться. Пригнулся и просто пролез между двумя балками, перешагнув нижнюю. Он был щупленький, но догадливый.

– Ну, можно и так. Пошли, – мама протянула руку.

Они прошли два шага, когда забор позади будто бы скрипнул. Словно кто-то еще пошел с ними, но они про него забыли. Может, Артем, он жил на той же улице. Или это не спит Витька-пьяница, ищет, кому бы морду начистить.

Женя обернулся.

На верхней балке сидел кот.

Женька замер. Сжал мамину кисть. Дыхание перехватило, а ноги и вовсе исчезли. Кот смотрел им вслед. Женек знал это, потому что видел его горящий золотыми полумесяцами взгляд. Зверь был неподвижно черным в ночи, но контур его серебрился.

Мелькнула мысль, и Женя запрокинул голову. Тучи. Все-таки они припрятали звезды. Но луна матовым мерцанием пробивалась.

Мама потянула за руку. Он опустил взгляд.

Кот исчез. А через несколько шагов и забор.

Нестерпимо захотелось в дом. Скорее. В постель. Женек зашагал быстрее. Сестры тоже исчезли где-то впереди. Нога хлюпнула по грязи. Надо их догнать. Споткнулся о кочку. Но хода не сбавил. Теперь уже он тянул маму.

– Оль, осторожнее, там лужа, – долетел Ларисин голос.

Через несколько метров послышался Катин:

– А! Держите меня!

Еще через несколько метров он увидел. Не сестер. Забор. Снова.

Три бревнышка, два столбика.

И один кот.

Сердце остановилось, спряталось. Ноги забыли, как идти. После всех ужасных событий, пережитых и оставленных позади, Женя не представлял, что страх вновь парализует его. Не двигаясь с места, он вгляделся: казалось, кот сидит спиной. Казалось, и забор все тот же. И никуда они не ушли. Наоборот, вернулись.

Но тут он различил дальше за забором два дома, и узкий проулок между ними, и свет фонаря в его конце.

Мама вновь потащила его за собой. Нет, это другой забор, второй. Ноги оттаяли. Но он все равно упирался.

– Женя, хватит! – взмолилась мама. – Ты чего такой? Так мы никогда не дойдем.

Он посмотрел на нее. Но не нашел, что сказать. Неуверенно зашагал, уставившись под ноги.

Наконец, мама отпустила его руку. Проскрипел забор.

– Ну что, опять пролезешь? – спросила она с той стороны. Будто бы весело.

Женек поднял взгляд от земли. И отшатнулся.

Три пары огненных глаз изучали его. Он узнал одного рыжего. Второй действительно был черен, как ночь. Третий, восседавший на столбике, казался иссиня-серым.

Женя кинулся бы прочь, назад. Если бы не знал, что там тот же забор. Там то же самое.

Чего им нужно? Он же не обижал кошек… Но почему-то не нравился Мяуку. Коты сидели смирно, но глаз не отводили.

– Ну чего ты встал? – простонала мама.

– Они мешают, – выдавил Женек.

– Что? Бревна? Ну так перелезь тогда. Иди, помогу. – Она протянула руку. Прямо к шерстке рыжего. Но ничего не случилось: она не почувствовала, кот не шелохнулся.

Женя сообразил вдруг. Ужасно обрадовался. И рванул в сторону – перебраться через другое место.

– Да стой ты, боже мой! – вскрикнула мама. – Так, всё! Хватит! Считаю до трех и ухожу.

И отвернулась.

– Раз.

Он разозлился. Скрипнул зубами, сжал кулаки и согнулся. Влез между балками. Ноги предательски подрагивали.

– Два.

Забор заскрипел, мерзко замяукал. Женя не смотрел вверх, но видел, как коты забегали по бревнышку, царапая когтями дерево, как тянулись лапами, как готовились напрыгнуть. Он не смотрел вверх, но чувствовал, как и чуял вновь запах опаленной шерсти.

Чужая кроссовка подвела, застряла. Он судорожно вертел ногой. Три-четыре секунды, но казалось минуту. Наконец вырвался, упал коленом в грязь. Только поднялся, еще не разогнулся, как в спину ударили лапы. И кожу царапнули когти.

Женек вскрикнул – даже не от боли, поганый страх заставил – и бросился прочь. Со всех ног. Без оглядки на мамин голос. Пролетел между домами. Выскочил на широкую улицу. На свою улицу – вот три ивы в свете фонаря, значит, там… Да, вон сестры подходят к темно-лазурным воротам. Воротам бабушкиного дома. Он устремился туда.

И жмурил глаза, тяжело дыша, и с головой укрылся одеялом, и прятал предательские слезы в подушку. Через несколько звенящих мгновений.

* * *

– Откуда у тебя эти кроссовки? – спросила вдруг женщина по имени Римма.

Женек видел ее, казалось, впервые, хотя она и сказала, что тоже была позавчера на юбилее дяди Васи. Еще она сказала, что ее девятилетний сынок Костик пропал на следующий день. И умоляющим взглядом вопрошала, тыча ребятам фото, не видели ли они его сегодня, вчера, позавчера.

Не успел Женя придумать, что ответить, как она вплотную приблизилась к нему, прислонившемуся к дереву.

– Не бойся. – На ее заплаканном лице возникла подрагивающая улыбка. – Просто, знаешь… у Костика были точно такие. И шнуровка… Вот один в один.

Они вместе, Женя и Римма, склонили головы и посмотрели на кроссовки. И в самом деле, он не умел вдевать шнурки таким узором. Затем она вздернула голову:

– Откуда они у тебя? И… – она осеклась, – и ведь шнуровка… Скажи мне, где мой сын? Ты должен знать.

Женек не стал поднимать взгляда. Закачал головой и солгал:

– Я… не знаю, простите. А к-кроссовки, они… мои.

Римма отвернулась.

– Если увидите его, прошу, умоляю, ради бога, скажите мне. Скажите ему, что я не злюсь, пускай возвращается домой.

– Конечно, тетя Римм. Конечно. Обязательно, – ответил за всех Артем.

И она пошла дальше по улице.

Они сидели у трех ив на досках, сложенных штабелем. Оля, Лариса, Артем и Катя. Женя присел тоже, пряча ноги в траве.

– Первый раз такое, – не то спросила, не то просто поделилась Оля.

Артем вздохнул и покачал головой.

– Артем? – удивилась Лариса, и глаза ее испугано расширились.

– А? – не понял он, но, взглянув на нее, кажется, сообразил. – А что? Думаете, Диман так просто про призраков детей пошутил? Может, те же деревенские байки, но и я помню один случай.

– Так, может, этот мальчик, Костик, там, – встрял Женек. Мгновенно перед глазами ожил Лисенок, скулящий и одинокий.

– Где? – спросили Оля и Лариса.

– Да в Кошачьем доме, ну, – вякнула Катя, мол, ясно же.

– Которого нет, – сказала свое взрослое слово Оля.

Артем открыл было рот, но она глянула на него сурово. Лариса даже улыбнулась. Но Катька не сдавалась:

– Арте-е-ем? – протянула мило и уставилась с надеждой.

– Ну, вообще… – начал он и тут же получил в бок локтем от Оли, однако продолжил: – Деревенские считают каждый сгоревший дом Кошачьим.

– Как это? – не понял Женек.

– Ну, по легенде как? Дом, в котором жили кошки, сжег человек, так? Поэтому, когда сгорает дом, в котором живут люди, особенно если кто-то… того, деревенские считают это вроде мести, – пояснил Артем. – То есть как бы «был ваш дом, людишки, а теперь будет наш». Как охотник…

– Да ясно, – оборвала его Катька.

– Но почему Костик? Он, что котов обижал? – не унимался Женя, будто кто-то из них знал и дружил с этим мальчиком.

– Может, и обижал, – ответил Артем и запрокинул голову, уставившись на подрагивающие на ветру ветви ивы. – Но, вообще, тетя Римма с ним поселилась в деревне, кажется, три года назад. Они приехали откуда-то из Татарстана или Мордовии.

– И что? – вякнула Катя, дернув плечами. А Женек догадался сразу.

– Охотник тоже приехал из чужих краев, – отозвался Артем, не опуская взгляда.

– Вы сейчас серьезно это обсуждаете? – возмутилась Оля. – Мы не в кино, очнитесь.

Артем посмотрел на нее, не скрывая улыбки. Сестра не устояла, лицо ее разгладилось, и уголки губ дрогнули.

– А вдруг? – вставила Лариска, изобразив удивление.

– И какой дом тут сгорел последний? – вмешался вдруг Женя и сам испугался вопроса. – Который на Садовой?

– Я слышал, еще в Яниково рядом горел дом, – отозвался Артем. – Дней пять назад.

А затем они дружно обернулись.

Свернув внезапно с колеи, в паре метров от них затормозила «девятка». Рыже-ржавая в пятнах разных оттенков, местами потертая и расцарапанная. Тоха-на-девятке. Лис. Не станет же он сейчас… Женя огляделся, проверяя, что по-прежнему не один.

Непроницаемая чернота тонированных стекол некоторое время всматривалась в ребят, которые замерли в ожидании. Наконец дверца со стороны пассажира распахнулась, и из салона выглянул Дима. В майке-безрукавке, старых камуфляжных штанах, в черных кожаных перчатках и со странной красно-оранжевой повязкой на голове через лоб. Довольный, но с легкой серостью под глазами.

– Кто с нами? – спросил он.

– Куда это? – удивился Артем.

– Кошек мочить, – Дима сжал кулаки.

– Что? – выдохнули дружно Лариса и Оля, брови их подскочили. Они переглянулись.

Даже Катя пораженная раскрыла рот.

– Ты что с ума сошел?! – возмутилась вдруг Лариса. – Зачем их трогать? Это же… они просто…

– Просто хитрые очень, – перебил Блондин. – Притворяются добрыми и пушистыми, а на самом деле, охотятся на нас. Всё мстят.

«Он понимает вообще, как его слова подходят к нему самому», – мелькнуло у Женька.

– Точно поехал, – негодующе крутанула пальцем у виска Лариса. Тут же встала и пошла к дому. Проходя мимо Димы, бросила: – Ты живодер, оказывается.

Смертельная битва

– Пожар!! Пожар!! – донеслось с улицы.

Кричали дети. Совсем не испуганно, звонкими голосами они звали поглазеть. Вслед за удаляющимися голосами послышался топот ног.

– Господи, что же это такое? – заохала бабушка в зале. И, шоркая тапочками, кажется, подошла к окошку на улицу.

Женя приподнялся на кровати, куда его уложили мама и дядя Юра. Тетя Лиза побежала в магазин, взять что-то от ожогов. Хотя Женьку казалось, что огонь его почти не задел. С Катей они прошли больше половины пути домой, прежде чем наткнулись на Юру и маму, спешащих к ним. Дальше дядя Юра-Великан понес его на своих огромных руках, пускай Женек и не испытал к тому времени сильных болей.

– Ох, видать, в самом деле, – причитала бабуля. – Кто же это горит?

Катька отошла от постели и тоже выглянула на улицу.

– Эй! Нужна помощь! Скорее! Мужики? – в этот раз кричали взрослые.

Новый пожар? Удивительное совпадение. Не прошло и получаса, как бабушка своими силами потушила огонь, вспыхнувший на кухне, и вот – снова где-то полыхает. Пламя совершенно неожиданно вырвалось из жерла печи на пол, охватило коврик и покусало половицы. Мария сумела залить его водой, подготовленной для жаркого, а подоспевший Юра закрыл печкин зев заслонкой.

– Что же это творится? – распереживалась она. – Юр, куда ты?

Женя не расслышал, что ответил дядя Юра, видимо, уже в дверях.

– Только осторожно! – крикнула ему вслед Мария.

Спустя пару минут Катька усмехнулась:

– Дядя Юра с ведрами побежал. Соседи напротив тоже.

Женек присел в кровати, пока мама не видит. Сильнее всего болела ладонь, в самом ее центре продолжала наливаться красным пылающая звезда. Мама дала ему сжимать в руке пакет с замороженными ягодами из морозилки. А небольшие алые и розовые участки на груди и животе смазала холодной сметаной, которая, правда, уже нагрелась. Эти огненные поцелуйчики ощутимо болели только при резких движениях и трении. Он приподнялся, пытаясь глянуть над плечом сестры.

– Аня, позови Лешу и Гришу, пускай тоже бегут! Давай-давай, людей не хватает! – послышалось еще через несколько минут.

– Мамуль, я тоже, наверно… Надо же помочь, – сказала встревожено мама бабушке.

– Лен, Лена! Не надо, останься! Найдутся люди, – попробовала уговорить та.

– Не надо если, посмотрю просто и вернусь, мам. Я быстро. – Затем мама заскочила в комнату. – Сметану давайте по новой. Кать, намажь, в холодильнике возьми. Я скоро.

И она ушла.

– И где, интересно, Оля с Ларисой? – обронила Катька, направляясь на кухню. – Тоже глазеют, по-любому.

Женя потянулся за полотенцем, которое висело на спинке кровати. Кожа под лопаткой натянулась, и боль резанула. Полотенцем он стал легонько вытирать подсыхающую сметану. Пока спешили домой, пока укладывали на кровать и смазывали «поцелуйчики» сметаной, во всей этой суматохе ни мама, ни бабушка так и не спросили, как так вышло, что он горел. Но он догадывался, что допроса ему не избежать, и даже обдумывал, не рассказать ли все, все, все.

Больше минуты криков с улицы не долетало, зато донесся слабый запах гари. Женек бросил взгляд в окно – дыма не заметил, поймал лишь макушки промчавшихся мимо пацанов.

Спустя несколько секунд в зале снова раздался бабушкин голос:

– Чего вам, ребята? – После паузы она произнесла: – Ну, заходите тогда во двор.

Затем послышались ее приближающиеся шаги.

– Женя, тебя там зовут, – сообщила она с порога комнаты. – Коля и Митька прискакали.

– А? – не поверил ушам Женек.

– Иди, выгляни в окно. Скажи только, что гулять не выйдешь, – погрозила пальцем бабуля.

Коля и Митя? Зачем они прибежали? Почему?.. Что такого приключилось?

На секунду Жене захотелось прикинуться, что дойти до окошка ему не под силу. Но он отбросил эту недостойную мысль, да и бабушка уже слиняла.

С неприятным волнением, перекрывшим даже боль от «поцелуйчиков», Женек проковылял до окна, выходящего во двор. От него же самого не укрылось, что, конечно, дойти он мог быстрее и легче, без этой липовой походки. На кухне Катька спрашивала у бабушки, какую сметану ей взять.

На бетонной дорожке стояли рыжий-рыжий Колька и розовоухий Митька, оба казались встревоженными.

– Привет, вы чего? – спросил Женек, вытягиваясь на носочках. И голос звучал участливо и скромно.

– Жек, говорят, за тобой Тоха гнался? – спросил в ответ Коля, и на праздное любопытство это похоже не было.

– Ну, да, – произнес Женя, невольно дернув плечами.

– Он не говорил, куда хотел тебя забрать? – выдал вдруг Митька и покосился по сторонам.

– Нет, – вырвалось у Женька, потом он задумался, – не помню… А что? Это из-за пожара?

Пацаны переглянулись. Лица их стали бледнее. Уши Мити покраснели.

– Кажется, Тоха забрал Русю, – выдавил Коля, сглотнув.

Женя шлепнулся на пятки. А затем куда-то глубоко упало и сердце.

– Что?! Как? Когда?! – Все «поцелуйчики» разом вспыхнули.

– Юрики. Они нашли нас. Минут двадцать назад, – зачастил Митька, взгляд его бегал от окна в сторону улицы.

– Сказали, что видели, как Руся села в его «девятку», – подхватил Коля. – Внизу, как раз у поворота на Садовую.

– Когда? – Женек снова вскочил на носочки и, забыв про жжение, упирался ребрами в подоконник.

– Как увидели, сразу побежали за нами. Минут десять. Хорошо – пожар, искать нас не пришлось, все там, – ответил Коля. Он коротко постригся и выглядел еще старше.

– И они прям уверены? Погоди… Разве Юрики знают Русю? – голова шла кругом.

– Конечно, знают, мы вместе в футбол играли, – тут Рыж замялся, – помнишь, тогда… на стадионе…

Женя вспомнил. Кивнул, отводя взгляд. И, кажется, покраснел.

– И потом еще… тоже играли, – договорил меж тем Коля.

– А с машиной они уве…

– Да все знают его тачку, Женек, – оборвал Митя. – Ты знаешь или нет, куда он мог ее увезти?

И тут Жене действительно стало страшно. Этот урод, этот зверь забрал Марусю! Сволочь! И что самое ужасное – он мог увезти ее куда угодно, не найти ни в жизнь! Конечно, кто-то наверняка видел, куда умчалась «девятка» и где мелькала еще, но разве кто-то сдаст, разве настучит?

А затем стало трудно дышать, пот выступил на спине – ее могли похитить из-за него! Да, из-за него ее схватили! Сегодня он не дал Мяуку то, чего тот желал. И он пожелал Русю, чтобы отомстить. Он подослал Тоху на рыжей «девятке», Тоху в лисьей маске. Все встало на свои места: Горелый Лис и Кошачий Бог, Тоха-на-девятке и Черный Мяук. Но легче от этого не было. Хотя…

– Кошачий Дом! – вырвалось у Женька. Он сообразил, что знает, где искать Русю.

Ребята, уже шагнувшие к двери, обернулись.

– Из легенды? Сгоревший дом? – удивился Коля. И тут же его лицо нахмурилось в сомнении.

– Последний сгоревший дом, – поправил его Митя. – Но тетяриммин дом еще даже не потушили. Не может Руся быть там!

– Нет, есть другой… – возразил было Женя, но кое-что отвлекло его: – Это что, дом тети Риммы горит? У которой сын Костик?

Пацаны кивнули, и Митя уже раскрыл рот. Но Женек, силом проглотив ужасную новость, закончил то, что хотел сказать:

– Есть другой дом, черный-черный, на холме. Одинокий, заброшенный. Там Кошачий Бог…

Ребята ошарашено уставились на него. Они не верили.

– Я сам видел, – признался Женя. А затем быстро рассказал им о преследовании Черного Мяука, о черном-черном доме и о том, как сегодня Тоха загнал его именно в кошачьи лапы.

Они застыли с изумлением на лицах. Не мотали головами, не переглядывались, посмеиваясь, – уже хорошо. Женек осознал, время не ждет:

– Решайте сами, но я прямо сейчас – именно туда, – и соскользнул с подоконника.

Забежал в комнату. Натянул первую попавшуюся футболку и последние неношеные шорты. По дырке на груди понял, что надел ее задом наперед и что футболка та самая, которую он так и не сжег. Менять ничего не стал. Не было времени. Да и подкрасться незаметно все равно не выйдет – его там ждут. Мозг судорожно соображал, что может пригодиться против Лиса и Мяука. Книга? Тряпки? Ручка? В доме – ничего.

Быстрым шагом направился к чулану. На кухне столкнулся с Катькой.

– Ты куда собрался? – спросила она, держа миску со сметаной.

– В туалет, куда еще. По большому, – придумал Женя, косясь на бабушку, которая была тут же.

– Не провались только, – подколола сестра, облизывая запачканный палец, – как тогда… сквозь землю.

Женек прошел мимо. Уже взялся за ручку двери, когда Мария обронила:

– Дождя бы… Вода все исправит.

– Точно, Катюх, – оглянулся он, – действуй, наколдуй дождя, ты чего? Давай, залей же пожар.

Сестренка задумалась. И сбегая от ее, казалось, неминуемого «Не неси чушь», Женя вылез в сени. Прикрыв дверь, сразу шагнул к чулану. Обувь, а тем более неродные кроссовки, ему была без надобности. На улицу он не собирался. Дверца чулана, как он однажды все-таки оставил ее незапертой на крючок, так и оставалась. Никто, похоже, и не замечал.

Только приоткрыл ее на сантиметр, как раздался скрип. Донесся из-за спины. А следом – шаги. Лишь бы не мама, лишь бы не мама, взмолился Женек. Медленно обернулся, натягивая невинную улыбку.

– Мы с тобой, – прозвучало дружно. Коля и Митя стояли на пороге.

Не сказать, что Женя обрадовался. В первый миг, скорее, нахмурился – возиться с ними теперь. Но затем стало вдруг тепло, с приятным удовольствием он ощутил облегчение. Махнул им рукой – скорее, мол. Он не один, и это – внезапно – вовсе не плохо.

Они забрались в чулан. Втроем оказалось тесно.

– Погодите, – прошептал Женек и замер. Прислушиваясь, ждал, когда ощущение стен и потолка исчезнет. Дыхание ребят мешало.

У правого ухо прозвучало:

– Что даль…

– Тсс! – оборвал он.

Тьма врала, что стен нет. Но желанного чувства не возникало. Тем не менее Женя протянул руку. Пусто. Сделал шаг. Пальцы врезались в дерево. Черт…

– Дед, – позвал он. – Пропусти нас.

Левое ухо уловило шепот:

– Дед?

В сенях за стенкой хлопнула дверь. Послышались шаги и голоса. Женские. Когда они приблизились, Женя узнал маму и тетю Лизу. Черт! Они вошли в кухню. Минуло уже больше пяти минут, как он отпросился в туалет.

Дед не отвечал. Пацаны теряли веру. Стоя с ними в обычном до нельзя, темном и тесном чулане, Женек и сам засомневался. А не приснилось ли ему все? Не нафантазировал ли?

– Дедушка, ты слышишь? Ты здесь? – неуверенно проговорил он.

Слова растворились в тишине. Однако в ней что-то поменялось. Она обернулась оглушающей. Ни шороха, ни скрипа. На кухне наверняка говорили, а уж о пожаре вряд ли тихо и спокойно. Но из-за стенки не доносилось ни звука. Даже дыхание ребят не долетало до ушей.

Затем тьма едва заметно шелохнулась. Вспыхнул и повис в ней огонек.

– Где ты вечно пропадаешь, дед? – выдохнув, спросил Женя.

– А куда ты постоянно лезешь? – отозвался огонек.

Ребята по бокам дернулись. Свет между тем растекся, выхватив из темноты пальто.

– Деда, пусти нас. Ты ведь знаешь куда.

– Знаю, – печально ответил он, и пламя задрожало. – Ты должен быть…

– Я помню, дедушка. Ты видишь: со мной ребята, Коля и Митя.

Огонь вспыхнул сильнее. И друзья разглядели друг друга.

– Осторожным, Жень. Будь осторожен и думай наперед, – напутствовал дед.

– Хорошо, – согласился Женек.

– Хорошо, – смирился старик.

И со знакомым ощущением тьма снесла стены, сделалась исполинской, заставляя чувствовать себя песчинкой на дне океана.

– Ну, все, вперед, пацаны, – Женя нащупал друзей и подтолкнул.

– Куда? – выдавил Митя.

– Прямо, а там видно будет.

– Тихо, тихо, герои, – осадил дед. И пальто, всколыхнувшись, перелетело в левый угол. Пламя осветило черенки разной длины и толщины. – А как же оружие?

Парни завозились, перебирая и вглядываясь, что на конце деревяшек. Коля выбрал вилы, Митька – большой деревянный молоток. Женек откопал в углу у двери кирку.

– Ну, другое дело, – похихикал, мигая пламенем, старик. – Три богатыря, запасной состав.

За дверцей вновь застучали шаги. «Где этот непослушный, безответственный ребенок?!» – просочилось в щели. Женя заторопился:

– Давайте, давайте скорее. – Ребята завертели головами. – Да прямо, прямо.

Наконец они шагнули вперед. Раз шаг, два, три – и исчезли. Только Женек направился следом, как дед окликнул вновь:

– Женька, погоди. Тебе Маша… ну, бабушка передала?

– А?

– Про воду?

– Чего? – не мог сообразить Женя.

– Понимаешь, Черный Мяук, он же вышел из выжженной земли и пепла. Так? Я думаю… почти уверен, что он не терпит воды, понимаешь? Чтоб ты знал, если что, – шептал дедушка.

– А-а, вот чего она заговорила про дождь и – да – про воду, – вспомнил Женек, а потом осознал еще кое-что: – Но, дед… Ты что же, говорил с бабушкой? Она видела тебя?

– Да, это ведь я предупредил ее о пожаре, – произнес он довольно, а затем уже виновато, – хотел еще раньше и о том, что ты в беде… но никак не решался, прости… – Он чуть помолчал. – На самом деле – мне вот вспомнилось недавно, – Маша знала, что я здесь. Но почти не приходила…

– Да? – удивился Женя.

– Да, потому что считала, что я заслужил… И она права, да. – Огонек смотрел спокойно, мирно. Совсем неподвижно.

– Но почему?

– Потому, дружок… Многое я забыл, но это оставалось со мной всегда… Это ведь я раньше был Лисом. Долгие годы. Никто не знал, но Маша, кажется, догадывалась.

– Но как? Почему? – не хотел верить Женя. Не может быть! Немыслимо!

– Я не знаю, не помню, – голос его дрогнул, пламя затрепетало. – Наверное, я плохой человек. Не человек. Тогда и сейчас. За годы, проведенные здесь, я придумал, будто боялся тогда за своих мальчиков. Ведь, пока я Лис, их бы никто не забрал. Хотя прикажи Мяук… Не знаю, не знаю… Так что да, бабушка права, я заслужил! – прогремел дед. Огонь вспыхнул, и Женек увидел, как содрогается пальто. – Она просила не пускать тебя сегодня. И я мог бы не пустить – может, она простила бы меня. Но ты бы нашел другой путь… Наверное, это судьба. Поэтому будь осторожен. И не забывай – сегодня ты его уже одолел! Избавься от страха!.. И вода – помни об этом.

Он смолк, огонек затих.

– Хорошо, дед, – выдавил Женя. – Спасибо. – Потом что-то дернуло сказать: – Я вернусь.

Когда он уже шагнул в ночь, Человек-Пальто прошептал:

– Позовешь – я буду готов.

* * *

Звездная ночь круглой лампочкой луны тускло освещала путь. Серые доски тянулись во тьму и были все так же молчаливы. Глушили шаги трех пар не самых уверенных ног.

– Где это мы? – прошептал Митя. А может, крикнул. Он шел слева, то и дело закидывая молот на плечо, но очень быстро об этом забывал и снова хватался обеими руками за рукоятку.

– Не знаю, – ответил Женек. Вел он их наугад.

– Похоже, будто нас уменьшили в размерах, как в одном фильме, и мы идем по какому-то чердаку, – поделился Митька.

– Кажется, я видел этот фильм, – отметил Женя.

– Я тоже, – отозвался справа Коля. Он переставлял вилы как посох. – Это действительно был твой дед?

Женек кивнул, забыв, что, наверное, Рыж не мог этого не разглядеть. Поэтому все-таки ответил после паузы:

– Зовите его Человек-Пальто.

Они опять замолчали.

Женя пытался припомнить, поворачивал ли, сбегая из Кошачьего дома, сворачивал ли, когда шел на голос деда. Но что-то подсказывало, что они не заблудятся. Ведь Черный Мяук пригласил его в гости. Кажется… Но что, если он сделает так, что они останутся здесь, пока не ослабеют их тела и разум? Захотелось крикнуть, призвать его: «Черный Мяук! Выходи! Подлый трус…» А может, позвать Русю? Сразу вспыхнуло перед глазами ее лицо. Кое-как он сдержался.

– Но куда мы идем?.. Все-таки, – не вытерпел Рыж.

– В ловушку Черного Мяука, – спокойно произнес Женя, давно смирившись с этим.

– Кошачьего Бога?

– Походу.

– Большого черного кота? – вновь уточнил Колька.

– Да, таким я его видел.

– То есть он может здесь быть где угодно…

Коля застыл на месте. Митя вместе с ним. Женек заметил это не сразу. Когда обернулся, они вертели головами по сторонам.

– Но нам нужен не он. Мы идем за Русей, – единственное, что он нашелся сказать. Снова дернуло позвать ее. – Не знаю, возможно, нам надо представить, что мы уже в доме.

– Смотрите! – оборвал его Рыж.

Женя различил, как взметнулась его рука, и уставился в ту сторону.

Метрах в пяти, во тьме, где исчезали половицы, горели две точки. Два рыжих огонька. Женек, ухватившись за кирку, подошел ближе. Обожженная рука заныла. Огоньки не шелохнулись, но вокруг них проступил сероватый исчерченный контур.

– Вон еще! – крикнул Митька, словно рот его был полон ваты. Женя не стал вглядываться, куда он указывает, просто пошарил глазами в поисках новых сияющих точек. Они медленно вспыхивали во тьме ожидаемо то тут, то там, по кругу. Бархатно-зеленые, янтарно-желтые, чернично-синие.

– Коты, – почти в один голос проговорили они.

– Непростые, – добавил Женек.

– Да неужели? – отозвался невесело Колька, пятясь к нему.

– Давайте пойдем, – позвал Женя. – Может, они типа сопровождение… Всего лишь.

Они зашагали, косясь по сторонам.

– Знать бы, куда надеемся прийти, – обронил Митя. Молот он тоже держал в боевом положении.

Огоньки разом пришли в движение. Нет, не поплыли следом, бликуя в темноте. Острыми, леденящими взглядами вынырнули из нее. Коты разных оттенков серого окружили ребят.

– И что теперь? – поинтересовался Рыж, выставляя вперед вилы.

– Перешагнем через них? – предложил Женя, уж очень не хотелось задерживаться. И это было бы забавно, если бы коты не были заметно крупнее обычных. Они тем временем переходили с места на место, присаживались, буравили взглядом и снова обегали, не размыкая круга.

– Тут как с Горбуном, да? Тронешь кота – и Кошачий Бог тронет тебя, – простонал Митя. Кажется, он поглядывал на молот в руках.

– А какой выбор? – пробурчал Коля.

– Они могут мерзко закричать и вспыхнуть, – вставил Женек. – Просто чтоб вы знали.

– И расцарапать, покусать и съесть, – негодующе добавил Рыж.

– Но чего они ждут? – нервно выдавил Митька.

– Реально. Может, пойдем, а, действительно? – не сдавался Женя.

Он шагнул к живому кругу. Тот вмиг обмер, застыл. И взорвался диким воплем. Коты выгибали спины, вздыбили хвосты и пронзали ночь царапающим свистящим ором. Он раздирал уши, просверливая голову насквозь.

Кирка, вилы, молоток попадали на пол. Ребята схватились за головы, затыкая уши. Хотелось сбежать прочь, но трудно было пошевелиться. Вопль вонзался в каждую точку тела, бил в нутро, заставляя вибрировать и, казалось, рваться. Голова трещала на грани расколоться. Тянуло сжаться до плотности камня и покрыться панцирем. Друзья повалились на пол. Три комочка.

Женек разжал челюсти, готовые раскрошить зубы, и заорал сам. Что было злости и боли, выплеснул, казня голосовые связки. И стало легче. Словно собственный крик врезал по насилующему воплю, отшвырнул, заглушил. Но крик иссяк, и кошачьи глотки атаковали с новой силой. Женя судорожно вдохнул побольше воздуха и ответил отчаянным «А-а-а!!!»

Продолжая орать, он растолкал парней и указал на свой рот. На их лицах читалось лишь страдание. Они не понимали. Он дотянулся до них и с силой отодрал по руке от ушей.

– Кри!! Чи!! Те!! – выдавил на одном выдохе.

Глаза их расширились. И они, разинув рты, заголосили. Сшибающая с ног боль отступала.

Уже приподнимаясь на локтях, Женек вдруг заметил тонкую полоску тусклого света между половиц. Припал к щели – без сомнений, свет. Под ними что-то есть! Спасение?

Внезапная радость сменилась мучительным выбором: если они сбегут сейчас, не потеряют ли все шансы спасти Марусю?

Однако не отступающая боль – коты сужали круг – порвала в клочья сомнения. Женя притянул кирку, приподнялся, всунул лезвие в щель между половиц. Вдавил всем телом. Отдышался. Наконец, набрав полную грудь воздуха, завопил, привстал, дернул рукоятку. Половица подалась, проглянул слабый лучик света. Крик смолк, и он опустился на колени.

Коля и Митя подползли ближе. Смекнув, они кричали по очереди. Сейчас кричал Рыж. Женек присоединился. И стало заметно легче. Потянул рукоятку кирки дальше. Доска отошла. Пацаны вцепились в нее и окончательно отодрали. Свет чуть вынырнул и рассеялся во тьме. Женя заглянул в дыру и узнал под собой нутро дома на холме. Они были на его крыше.

Еще одну! Нужно убрать вторую доску.

Внезапно свет вспыхнул. Но не там, не внизу. Рыжее пламя охватило котов, запрыгало с одного на другого. Обдало жаром. Хрипящий до свиста вопль не стихал.

Коля и Митька установили лезвие кирки в следующую щель. Теперь они кричали вместе. Рвал связки и Женек. Вбил кирку поглубже. Затем, собрав все силы, привстал и рванул рукоятку. Половица накренилась. Парни вновь вырвали ее с корнем.

Митя шустро просунул ноги в дыру и в следующий миг исчез в ней. Тут же из огненного кольца выпрыгнул пылающий зверь. Рыж пригнулся, но кот вцепился в его футболку. Секунда – и ее охватил бы огонь. Женя махнул киркой и отшвырнул кота. Колька прямо головой влез в дыру. Женек махал, еле держась на ногах, киркой, попадая или просто отпугивая сгоревших до угольных костей котов. В глотках их шипело, вопли больше не вырывались.

Коли уже не было, когда он скинул ногой в дыру деревянный молот, оставленный Митей. Вилы были потеряны в огне. Женя быстро сел, свесил ноги и соскользнул в дыру.

Но вместо того чтобы повиснуть на кирке, шипами поставленной поперек отверстия, он выполз ногами вперед на серый пыльный пол. Как тогда, все перевернулось с ног на голову. Дыра в крыше на выходе оказалась дырой в полу дома. Рядом отползали от дыры с ошарашенными лицами Коля и Митя. Женек повращал рукоятку, подергал и, наконец, втянул кирку. Вместе с ней ворвался последний огненный всполох, обдавший жаром и без того горячее лицо. Затем все стихло и угасло.

Всего на секунду. Колька вдруг закричал и стал кататься по полу. Женя и Митя испуганно уставились на него, не понимая, что с ним.

– Футболка! – указал Митька.

Ткань на спине горела, Рыж пытался сбить пламя. Митя подскочил к нему. Хотел было притушить рыжие язычки голыми руками. Но остановил себя и растерянно махал ими, не знаю, что предпринять.

– Сними ее! Сними футболку! – крикнул Женек, стараясь поймать Колин взгляд.

Тот его услышал. Быстро, одним движением, скинул футболку и отбросил. Некоторое время не разжимал век и, кажется, не дышал. Митька метнулся к футболке и затоптал пламя.

Потом минуту они переваривали пережитое. Митя стоял, Женя сидел, Колька лежал, и глазели друг на друга – мол, вы тоже это видели, и слышали тоже, и ощущали? Прислушивались, болит ли что-то где-то, на месте ли сердце, и это тишина такая, или они все-таки оглохли. Боль в обожженной руке накатила с новой силой, Женек удивился – то есть он наделся, повиснув, удержаться за рукоятку? Наконец взгляды побежали по пепельным стенам вокруг и по лестнице вверх до черноты, скрывающей крышу.

– Мы пришли, – объявил он, вставая.

Нет, барабанные перепонки уцелели – пацаны зашевелились. Митя сошел с погибшей футболки, Рыж, поежившись, поднялся на ноги. Мягкий свет лился из единственного окна за их спинами.

– Заползли, – процедил Коля. – Но куда? – Он отошел к окошку и выглянул. Оно было ему в самый раз.

– Кошачий дом? – осторожно спросил Митька, снова осматриваясь.

Женя кивнул. Хотелось взять в руку что-то холодное. Вспомнил холодильник, кухню, маму. Черт, что она подумает? И что с ней будет? Похитили, опять утащили сына… Он взмолился, пускай бабушка ее успокоит, может, объяснит. Хотя знает ли она сама, что действительно происходит. Классно было бы вернуться и щелкнуть незаметно по кнопке перемотки чудо-видика – и мама все забыла.

– Реально, тот старый дом на холме, – Рыж отвернулся от окна.

– Но здесь пусто… – заметил Митя. На лице его поселилась легкая растерянность. И оттопыренные уши в кои-то веки идеально сочетались с его выражением.

– За этими дверями, – Женек показал на две дверцы почти напротив друг друга, – полно комнат… Но мы туда, наверно, не пойдем.

– И где же искать Русю? – проворчал Коля. Плечи и спина его были усыпаны веснушками и походили на поверхность Марса. Кожа правой лопатки словно наливалась розовым закатом.

Взгляды ребят вновь обратились к черноте над головами.

– Там же даже пола нет, – понял Митя.

– Может… А если не надо искать. Возможно, надо просто позвать? – предположил Женя. И ребята переглянулись.

– Руся! – позвал он.

Получилось не особо громко. И никакого ответа не последовало.

– Руся! Ты здесь? – присоединились парни. – Русь, не бойся! Это мы! Твоя банда! Ты здесь?

Холодные серые стены равнодушно проглотили их голоса, не пустив эхом поблуждать по углам. Их зов казался бессильным.

– Руся!! Мы тебя вытащим!! – проорал Рыж.

Только последний звук нырнул в темноту, как она ответила тоненьким смешком. Ребята дернулись, напряглись. Хихиканье смокло, и этот голосок произнес весело:

– Привет, мальчики. Какие вы молодцы.

– Она? – прошептали дружно мальчики, встретившись взглядами. Женя неуверенно помотал головой, Митька пожал плечами.

– Руся, это… Это же… не ты? – проговорил Коля, задрав голову.

– Ну и ну, не узнают свою бандитку, – наигранно сердито отозвалась она. – Не зря, значит, угодили сюда.

– Мы пришли за тобой, – вырвалось у Мити.

– Конечно, воины мои, а как иначе? – посмеялась она. И это как-то откликнулось, почувствовал Женек, это Маруся. Он даже шагнул ближе к лестнице, не опуская взгляда.

– Я так и хотела, – закончила она, отсмеявшись.

Стоп! Нет… Нет, это не может быть она… Руся, она же хорошая. Она добрая, искренняя. Светлая.

– Ты врешь! – не верил Женя и буравил тьму.

– Эх, дурачок… Всегда, дурачина. С тобой это совсем не сложно, – она снова захихикала.

А Женек вспомнил вдруг кошачий зрачок на ее повязке в день знакомства, гнилое яблоко в тайнике и то, как она заманила его в этот дом… в первый раз. Как не спасла его, не позвала на помощь, а потом пропала.

И все равно он не мог поверить. Хотелось вбежать по лестнице и не найти там Марусю, ту прекрасную, милую девочку, в которую он втрескался. Хотя казалось, такое может быть только в кино. Хотелось взлететь по ступеням и вырвать из глазастой тьмы ту тварь, что назвалась ею.

– Это не она, Жек, – пробился сквозь мысли шепот. – Прислушайся.

Женя обернулся. Это подсказывал Колька.

Смех действительно переменился. Стал грубее, злее. А затем что-то спикировало на него из темноты. Что рыжее и звериное.

Первое, что он увидел, оказавшись на полу, – лисья морда. Хищный взгляд, лукавая улыбка. Почему-то послышалось хрипловатое мяуканье. Женек хотел отползти. Но Лис нагнулся и схватил его за ногу над щиколотками. От него пахнуло потом. Его мощный торс под рыжеватой «кожанкой» блестел капельками в шерсти. Лис рванул его ногу вверх. Вниз головой Женя нашел глазами друзей.

Митя отмахивался молотом от Качка. Рыж пытался выдернуть кирку, которую ногой придавил Блондин. Это двери по-кошачьи проскрипели, мелькнуло в голове. Следом она затылком заскользила по полу. Лис потащил его в сторону лестницы.

– Вот и свиделись, шкет. Добро пожаловать в гости.

Женек размахнулся свободной ногой и ударил, особо не целясь. Но никуда не попал – шестипалая лапа поймала стопу.

– Даже не начинай, – усмехнулась огненно-рыжая морда.

Шершавые пальцы сжали железом ее до хруста. Женя вскрикнул от боли, но тут же запер крик за зубами. Лис ухватил обе ноги за лодыжки и закинул на плечо. И легко продолжил путь. Женек мешком болтался сзади. Извернулся, пытаясь вцепиться в половицы. Не выходило, и его разворачивало обратно. Краем глаза он ловил ребят.

В один момент Качок держался за рукоятку молотка, а Митя тянул ее на себя, Рыж махнул ногой, целясь по голени Блондина, и тот, уворачиваясь, поднял ногу от кирки. В другой момент Митя изловчился и пнул Качка между ног, и колени того уже подгибались. А Коля занес кирку для удара.

Когда удавалось попасть пальцами в щель между досок, Лис просто дергал сильнее и шел вперед. Пальцы соскальзывали, ловя занозы. Да и ладонь, помеченную ожогом, пронзала боль.

Женя решил, что не будет кричать, но кричал все равно. От внезапной боли, от отчаяния и тающей надежды. И голос его сливался с криками и руганью друзей и их соперников. Неизменно молчаливая комната наполнилась ором. И, кажется, была этим недовольна: ее стены и пол сгущали черноту.

Лис, единственный, кто кричать не думал, зашагал в своих домашних тапочках по лестнице. Когда ступенька первый раз врезала по затылку, в голове раздался дикий вопль. Спустя секунду Женек сообразил, что вопль не в его голове, а в комнате.

Стрельнул взглядом. Вопил Блондин, пытаясь устоять, – его бедро насквозь пронзал шип кирки. Глаз успел ухватить и испуганное лицо Коли, рукоятку, правда, не отпустившего.

Под спиной проползла новая ступенька. Женя пригнул голову и уберег затылок. А затем рывком повернулся и вцепился в эту самую ступеньку. Решил во что бы то ни стало не отпускать ее. Тело спиралью натянулось. Боль из ладони устремилась в пальцы, в предплечье.

Лис замер на мгновение, затем дернул. Щиколотки сдавило тисками. Он рванул сильнее, потянул с напором. Позвоночник застонал. Но пальцы не разогнулись. Женек сжимал челюсти. Щеки намокли от слез, но он не плакал. Не боялся, только злился.

Повернул голову, чтобы не смотреть на белые от напряжения пальцы. Обстановка у окна поменялась. Блондин, сильно хромая, пятился к двери, оставляя на полу кровавый след. Качок крикнул ему, куда это он собрался. Крикнул лежа, получая удары молотом по ногам и корпусу. Невероятная и оттого вдвойне приятная картина вселила в Женька надежду, придала сил. Но не избавила от боли.

– Какие цепкие пальцы, просто шик, – обронил Лис. – Заберу себе, если не отпустишь.

Он снова дернул за ноги. Женя напряг руки, чтобы они не выскочили с мясом, как у пластмассовой куклы. И все равно заметил, как сместился на несколько сантиметров. Пальцы вроде не соскальзывали… Проверил – оказалось, край ступеньки отошел, приподнялся. Мгновенно родилась идея.

– Что, силенок не хватает? – крикнул он мучителю.

Но тот лишь усмехнулся:

– Попрощайся с первым.

Женек не понял, о чем он. Но в следующий миг мизинец правой стопы пронзила дикая боль. Не надо было поворачивать голову, чтобы догадаться – Лис вцепился зубами в палец. Вырвать ногу из двенадцатипалой хватки было невозможно. Но Женя от боли дернул стопой. И боль взлетела до кошмарной, выстрелила по всей ноге. И взорвалась в голове. Он завопил. Рука отпустила ступеньку. Здоровая рука. Он чувствовал грызущие зубы, мерзкий язык. А затем эти ощущения пропали. Вместе с пальцем. Все заполнила боль.

– Маховат, – коряво проговорил Лис. И плюнул через плечо. Женек отвернулся.

Лис потянул за ноги с новой силой. И пальцы соскользнули. Указательный и мизинец. Два пока цеплялись за край ступеньки, которая отошла сильнее, поскрипывая от давления. А еще уши сквозь звенящую боль уловили далекие шаги.

Друзья, подумал Женя. И собрав всю волю в соскочившую руку, извернулся и махнул ею. Пальцы ударились о край доски. Он потянулся снова и все-таки ухватился за ступеньку. И тогда она, простонав, отошла вся. И оказалась в его руках.

Yosh cheklamasi:
12+
Litresda chiqarilgan sana:
21 iyul 2021
Yozilgan sana:
2020
Hajm:
380 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: