Kitobni o'qish: «У ведьмы дома»
Глава 1. Три дома до бабушки
До бабушкиного дома оставалось три двора, когда у моего чемодана отвалилось колесо.
Я ещё несколько шагов тащила его за собой, не понимая, почему он вдруг стал таким тяжёлым. Потом обернулась. Чёрное колёсико лежало у обочины, в пыли, а на месте крепления торчал обломок пластмассы.
Я присела, попробовала пристроить его обратно. Прижала посильнее. Детали не сходились.
Сейчас бы только не заплакать. Не здесь, посреди улицы, из-за какого-то чемодана.
За спиной зашипел автобус. Я подняла голову и увидела, как он отъезжает от магазина. На остановке остались две женщины с сумками; одна махнула водителю и пошла в другую сторону.
— Девушка, у вас сломалось?
Из-за сетчатого забора выглянула соседка в выгоревшей голубой рубашке. Очки съехали ей на кончик носа, в руке был шланг. Вода лилась мимо грядки прямо на тапок.
— Тамара Васильевна, это я. Надя.
Она прищурилась, потом просияла.
— Надюшка! А я смотрю — вроде наша, а не узнаю. Господи, ногу-то залила.
Соседка отбросила шланг на землю, вернула его на грядку и только потом повернулась ко мне.
— Стой, у меня тележка. Сейчас привезём.
— Я донесу. Тут чуть-чуть.
Я встала и подняла чемодан за боковую ручку. Ремень сумки врезался в плечо. Пришлось поставить чемодан обратно.
Тамара уже открывала маленькую калитку. В детстве я проходила там свободно, даже с миской малины в руках. Теперь соседке пришлось протиснуться боком, вытягивая за собой садовую тележку.
— Давай с той стороны возьми.
Мы уложили чемодан поверх мешка из-под земли. Сломанное колесо я подобрала и сунула в боковой карман. Ладонь испачкалась, вытереть было не обо что.
Тамара вынула из кармана платок.
— На. Чистый, сегодня положила.
— Спасибо.
Только сейчас я смогла улыбнуться ей как следует.
— Сима тебя с самой среды ждёт, — сказала соседка. — Я думала, к вечеру приедешь.
— С четверга, наверное. Я вчера ей позвонила.
— Нет, в среду ещё говорила. Мы с ней рассаду перебирали.
Я взялась за ручки тележки, и разговор на минуту прервался. Одно колесо застряло в колее. Тамара помогла вытащить его, придержала чемодан, пока мы разворачивались.
— Ты надолго к нам?
— Пока не знаю.
Мне хотелось сказать это спокойно, но голос дрогнул. Соседка посмотрела на меня внимательнее.
— А с работой как?
— Уволили.
Я приготовилась объяснять: как получилось, почему не смогла исправить, что собираюсь делать дальше. Но Тамара только вздохнула и погладила меня по плечу.
— Поживи у бабушки. Отдохнёшь. Тут осторожнее, корень.
Тележка подпрыгнула на бугре. Я крепче сжала ручки и больше ничего не сказала. За эту короткую передышку, за то, что можно было просто идти и везти свои вещи, я была ей очень благодарна.
Дома мы говорили о моей работе два дня подряд.
Мама то жалела меня, то начинала объяснять, что цветочный салон изначально был несерьёзным выбором. Отец звонил знакомым. В четверг он положил возле моей тарелки адрес конторы, куда меня обещали взять хотя бы на собеседование.
— В понедельник к девяти. Я договорился.
Я посмотрела на листок. Даже не спросила, что это за работа.
— Пап, а со мной?
— Что с тобой?
— Со мной ты можешь сначала договориться?
Он обиделся. Я видела, как он сжал губы, и могла ещё остановиться, сказать мягче. Но мама уже говорила, что мне двадцать девять и пора хотя бы понять, чего я хочу. А я вдруг не могла вынести ещё одного вечера, в котором все знают, что мне делать, кроме меня самой.
Мы наговорили друг другу много лишнего.
Потом я сидела на полу в прихожей, выбирала номер бабушки и слышала из кухни, как мама сердито переставляет посуду. Дождалась ответа и сказала, что хочу приехать.
— Конечно, приезжай, — ответила бабушка. — Я тебе кровать постелю.
И после небольшой паузы добавила:
— У меня петрушка взошла. Поможешь мне с ней?
Я кивнула в телефон, потом вспомнила, что она не видит.
— Помогу.
Больше она ни о чём не спросила. А я так и просидела на полу ещё несколько минут, прижимая к уху уже замолчавший телефон.
— Калитку открой, — попросила Тамара.
Мы приехали.
Под сиренью стояла наша старая скамейка, на её дальнем конце лежал свёрнутый половик. Краска на ограде за зиму облезла, зато у крыльца распустились мелкие жёлтые цветы, которых в прошлый раз не было. Из кухонного окна пахло жареным луком.
Я толкнула калитку. Она привычно задела землю, и пришлось немного приподнять её за ручку.
— Ба!
Дверь открылась, когда мы ещё не успели поставить чемодан на дорожку.
Бабушка вышла в коричневом платье и своей мягкой вязаной кофте. В руках у неё было полотенце. Увидев меня, она улыбнулась, так знакомо прищурив глаза, что у меня снова защипало в носу.
— Надюшка приехала.
Я обняла её прямо на ступеньках. Наклонилась, уткнулась лицом в седые волосы и почувствовала запах мыла, которым она пользовалась, сколько я себя помнила.
Бабушка гладила меня по спине.
— Ну, моя хорошая. Ну что ты.
Я ничего не могла ответить. Только кивала, хотя она ни о чём не спрашивала, и прижимала её к себе. Кофта была тёплая, немного колючая у ворота. Я знала, что сейчас отпущу бабушку, выпрямлюсь, надо будет поздороваться нормально, рассказать про дорогу. Ещё чуть-чуть постояла так.
За калиткой загремела тележка.
— Я пойду, Сима. У меня там полив, — сказала Тамара.
— Спасибо тебе.
— Да за что. Заходи потом, Надюш. Малину посмотришь, как разрослась.
Я обернулась и помахала ей. Платок остался у меня в руке.
Бабушка отступила на полшага, разглядывая моё лицо.
— Обгорела, что ли?
— В автобусе солнце пекло. Я у окна сидела.
— Сейчас умоешься. Есть хочешь?
Я только тут поняла, насколько.
— Очень.
— Ну, идём.
Она взялась за ручку чемодана, но я успела перехватить.
— Я сама, ба. Только сумку занеси, ладно?
В сенях мне пришлось остановиться: на перилах у двери сидела ворона.
Серая грудь, блестящая чёрная голова, неровные перья на одном крыле. Птица наклонилась, посмотрела на меня одним глазом и дёрнула за ремешок сумки, которую бабушка держала возле колена.
— Карповна, пусти.
Ворона отпрыгнула вдоль перил. Я невольно улыбнулась.
— Она уже сюда заходит?
Зимой я видела её у сарая. Тогда Карповна ела из миски и не подпускала меня близко.
— Заходит, — сказала бабушка. — Иногда и раньше меня.
Она подняла сумку повыше и внесла в дом. Я последовала за ней с чемоданом, стараясь не задеть дверной косяк. Ворона осталась снаружи.
На кухонном подоконнике стояли ящики с рассадой. Листья тянулись к свету и задевали кружку, в которой бабушка держала карандаши. Мешок с землёй она убрала под стол. Я зацепила его ногой, когда садилась на своё место у окна.
— Ой, забыла про него, — спохватилась бабушка.
— Потом вынесу.
Умывшись, я промокнула лицо полотенцем и села снова, уже осторожнее. На столе появились картошка с укропом, хлеб, огурцы в глубокой миске. Бабушка подвинула ко мне вилку.
— Лук ведь ешь?
— Ем. Я его лет с пятнадцати ем.
— А у меня всё помнится, как ты выбирала.
Она улыбнулась и положила мне поджаристый кусочек с краю сковороды. Я помнила то же самое: сидела в этом кресле, болтала ногами и старательно складывала лук на бортик тарелки, уверенная, что никто не заметит.
Теперь я съела всё. Бабушка подождала, пока я допью воду, и только тогда спросила:
— Ну что у тебя случилось? Рассказывай.
Я покрутила пустую кружку за ручку.
— Заказ перепутала. Большой. Двадцать четыре композиции, на юбилей фирмы.
— В салоне?
— Да. Их отвезли в другой ресторан. На карточке оказался не тот адрес. Пока разобрались, пока водитель доехал обратно через весь город… Гости уже собрались.
Я всё ещё видела эти белые цветы в прозрачных коробках. В тот день у нас была завалена вся столешница, вода со стеблей стекала на пол. Карточки доставок я на минуту сунула в льняной мешочек с ключами, чтобы не намочить, а потом вытащила верхнюю и закрепила на заказе.
Адрес я проверяла. Помнила, как смотрела на него. Но заказ уехал не туда, и объяснить это я не могла.
— А перед этим ещё два раза напутала, — сказала я. — Там по мелочи, но всё равно. Три года ничего подобного, а тут подряд.
Бабушка слушала, положив руки на стол. На пальце у неё белела полоска пластыря.
— Порезалась?
— Ерунда. Об тёрку. Ты говори.
Я опустила глаза.
— В среду он сказал, чтобы больше не приходила. Я даже не стала спорить. Стояла там и думала, как это маме объяснять. Представляешь?
Кружка скрипнула по клеёнке. Я отпустила ручку и положила ладонь на стол.
— Объяснила?
— Объяснила. Лучше бы не начинала.
Но рассказав про увольнение, я уже не могла остановиться. Вспомнила и папино собеседование, и мамино «тебе всё не так», и то, как сама крикнула, что им нужна другая дочь. Последнее было стыдно повторять. Я некоторое время смотрела в окно, на листья сирени, и всё-таки повторила.
— Зачем я это сказала, ба? Они же мне помочь хотели.
Бабушка накрыла мою руку своей.
— Знаю, что хотели.
— Но я так больше не могу. Они даже не спрашивают. Просто решают, а я потом должна радоваться.
Она помолчала. Большой палец медленно прошёлся по моим костяшкам.
— Не надо было за тебя решать, — сказала бабушка.
Мне полегчало от этих слов. Я придвинулась ближе к столу и вдруг почувствовала, как устала: глаза щипало, плечо ныло, тяжело было даже сидеть прямо.
Бабушка заметила.
— Полежишь после обеда. Кровать готова.
В раму постучали.
Я вздрогнула и повернулась. За окном сидела Карповна. Она ткнула клювом в дерево ещё раз и отступила, когда бабушка потянулась к маленькой кастрюльке.
— А ей? — спросила я.
— Каши оставила.
— Давай отнесу.
Блюдце было тёплым. Я держала его обеими руками, пока спускалась на крыльцо. Ворона уже ждала внизу, на дорожке. Поставив еду, я присела рядом. Карповна вытянула шею, взяла кашу с края и посмотрела на меня. Потом подошла ближе.
Потрогать её хотелось ужасно. Я даже потянулась, но птица сразу отскочила.
— Ладно, не буду.
Я убрала руку, и Карповна вернулась к блюдцу.
В кухне бабушка сидела у стола, опираясь локтем на клеёнку. Полотенце соскользнуло у неё с колен. Я подняла его и повесила на спинку стула.
— Устала?
— Немного.
— Пойдём, я тебя уложу. А посуду сама помою.
Обычно она начинала спорить, что никакая не старая и нечего вокруг неё бегать. В этот раз только кивнула. Я прошла с ней до комнаты, поправила сбившийся у стены край одеяла. Пока бабушка снимала кофту, на секунду увидела её тонкие плечи и отвернулась к окну.
Зимой она, кажется, была крепче.
— Что там? — спросила бабушка.
— Ничего. Форточку тебе открыть?
— Приоткрой немножко.
Вернувшись на кухню, я вымыла посуду, вытерла клеёнку, вынесла мешок с землёй в сени. Не торопилась. Несколько раз ловила себя на том, что прислушиваюсь к дому: не зовёт ли бабушка, не надо ли ей чего-нибудь. Из комнаты доносился только редкий скрип кровати.
На телефон пришло мамино сообщение: «Доехала?»
Я села на подоконник, отодвинув ящик с рассадой, и набрала: «Доехала. Всё хорошо. Потом позвоню».
Мама почти сразу спросила про бабушку.
Я ответила, что она спит, и добавила: «Не волнуйся».
Потом ещё немного подержала телефон в руках. Хотелось написать про вчерашнее. Я даже начала, но стёрла и убрала его в карман. Позвоню вечером. Сейчас голос опять мог сорваться.
В моей комнате пахло чистым бельём. На кровати лежал знакомый пододеяльник с зелёными полосами. Возле застёжки виднелся маленький зашитый треугольник — след от заколки, с которой я когда-то полезла спать.
Я разгладила ткань ладонью и села на край.
Бабушка постелила мне так же, как зимой. Только тогда в понедельник нужно было на работу, и я заранее смотрела расписание автобусов. Теперь обратного билета у меня не было.
Чемодан я поставила у стены на газету. Пока искала домашнюю футболку, попался бейдж из салона. Я сунула его поглубже, под носки.
Из сумки вынула льняной мешочек. На нём разошёлся один стежок синего листика, и я подцепила нитку ногтем. Бабушка подарила его на мой прошлый день рождения, велела держать в нём ключи, чтобы не рвали подкладку. Я тогда посмеялась, что она зашивает сумку чаще, чем видит меня. Она велела приезжать и без рваной сумки.
Мы каждую неделю созванивались. Я рассказывала, что у меня всё нормально, спрашивала, как у неё, а потом снова шла разбирать заказы, покупать продукты, делать что-то ещё. С зимы всё собиралась выкроить хотя бы несколько дней.
Я положила мешочек на тумбочку. Легла поверх одеяла и повернулась к стене.
Последнее, что помнила перед сном, — как бабушка за стеной негромко кашлянула. Я хотела встать, спросить, принести ли воды. Потом услышала, что она тихонько напевает, и осталась лежать.
Проснулась я от её шагов.
В дверях стояла бабушка со стопкой белья. Свет из окна уже падал на другую стену.
— Разбудила? Спи, спи. Я только положу.
— Хватит уже. А то ночью не усну.
Я села, приглаживая волосы. Бабушка открыла шкаф, попыталась пристроить наволочки. Дверца не закрывалась.
— Там коробка, ба. Подожди.
Я поднялась и передвинула ёлочные игрушки. Шарик внутри негромко звякнул, и мы обе замерли. Потом бабушка рассмеялась, совсем тихо.
— Каждый раз думаю, что разбили.
— А там, наверное, уже всё разбито.
— Не наговаривай. Целые. В январе же вешали.
Я придержала дверцу, пока она поворачивала ключ.
— Постель сухая? — спросила бабушка.
— Сухая. А что?
— Во вторник стирала. Вывесила, а к вечеру дождь. Досушивала в доме.
Я оглянулась на смятые зелёные полосы.
— Тамара сказала, ты с самой среды меня ждала.
— Ждала.
— Я ведь только вчера позвонила.
Бабушка провела ладонью по дверце, проверила, закрылась ли, и повернулась ко мне.
— Ну и что? Я тебя всегда жду.
Я смотрела на неё и улыбалась. Может, мама успела позвонить раньше. А может, бабушка просто сказала Тамаре, что пора бы мне приехать. За годы таких разговоров было немало.
Всё равно хотелось обнять её ещё раз. Я так и сделала, осторожно, помня, какие тонкие у неё плечи.
— Я рада, что приехала, ба.
Она погладила меня по щеке.
— И я рада. Пойдём чай пить?
На кухне стоял яблочный пирог. Бабушка отрезала мне кусок без подгоревшего края, хотя я давно любила именно корочку. Я отрезала другой, а этот подвинула ей.
Сели рядом, потому что напротив на стуле сохло полотенце. Из окна тянуло сиренью. Я грела ладони о чашку и слушала, как бабушка рассказывает про соседскую кошку, которая всю весну спала у неё на рассаде.
Через несколько минут я взялась за пирог. Чай оказался слишком горячим, пришлось подуть. Бабушка заметила, улыбнулась мне и продолжила рассказывать.
Я никуда её не торопила.
Глава 2. Доктор через два двора
Утром бабушка забрала у меня нож.
— Ты куда столько чистишь? Нас двое.
Я посмотрела в миску. Картошки действительно было много. Пока мы разговаривали, я успела очистить почти всё, что лежало в пакете.
— На ужин останется.
— На ужин я тебе творог купила. Со сметаной.
— Тогда на завтра.
Бабушка положила нож возле мойки и подвинула ко мне кружку. Я села, придерживая коленом выдвинутый ящик: он всё время мешал ей проходить, а закрываться не хотел.
— Не надо мне всё хозяйство за одно утро переделывать, Надюш. Успеешь.
Я отпила чай. С утра мне казалось, что здесь непременно нужно много работать. Не лежать же у бабушки на шее после того, как сама приехала с чемоданом и своими несчастьями. Я уже вымыла пол в сенях, переставила землю, которую вчера вынесла из кухни, и начала думать об окнах.
Бабушка села напротив.
— Маме позвонила?
— Вчера вечером.
— Ну?
Я пожала плечами.
Мы говорили минут десять. Мама спросила, где я буду искать работу, я ответила, что пока нигде. Она напомнила про понедельник, я снова сказала, что на папино собеседование не пойду. Потом мы обе замолчали, и я услышала, как она открывает кухонный кран. В конце мама попросила передать бабушке привет. Я так обрадовалась возможности сказать что-нибудь простое, что сразу начала рассказывать про пирог.
— Не поругались, — сказала я. — Уже хорошо.
Бабушка кивнула и пододвинула мне сахарницу, хотя я не просила.
За хлебом она велела идти после часа: к этому времени в магазин привозили свежий. До обеда мы вытащили на крыльцо ящик с рассадой, потом я помыла Тамарин платок и повесила на верёвку. Пока он сох, сидела рядом с бабушкой и слушала, какие из её помидоров опять выросли выше всех разумных пределов.
Карповна ходила вдоль нижней ступеньки. Она нашла кусочек сухой земли, перенесла его к моей ноге и долго рассматривала. Я подставила раскрытую ладонь. Ворона посмотрела на неё и ушла к бабушке.
— Ну конечно, — сказала я. — Я тут только полы мою.
Бабушка засмеялась и наконец согласилась, чтобы я принесла ей подушку под спину.
В магазин я отправилась с матерчатой сумкой и коротким списком. В списке были хлеб, молоко и спички. Спички бабушка подчеркнула дважды: накануне я нашла целых четыре коробка, но в каждом лежало по одной отсыревшей спичке.
До магазина было недалеко. Только сначала меня остановила Тамара, которой я вернула ещё чуть влажный платок. Потом пришлось объяснять незнакомому мужчине у зелёного забора, чья я внучка. Он вспомнил меня маленькой, спросил про родителей и предложил крыжовник, который ещё только собирался вырасти.
Когда я добралась до магазина, хлеб уже раскладывали.
— Серафимина Надя? — спросила женщина за прилавком.
Я приготовилась к очередному рассказу о себе, но она только положила в пакет круглую буханку.
— Бабушке половину ржаного и этот. Она вчера просила. Я Валентина. Помнишь меня?
Теперь, услышав голос, я вспомнила. Лет пятнадцать назад Валентина носила короткую стрижку и продавала нам мороженое из старого ларя. Стрижка стала длиннее, ларь исчез, а её привычка придерживать пакет двумя пальцами осталась прежней.
— Вы ещё сдачу всегда конфетами давали.
— Когда монет не было. А вы старались попасть именно тогда.
Я улыбнулась. Валентина достала молоко, спички, потом заметила, как я смотрю на стойку с семенами.
— Сажать будете? Там бархатцы хорошие.
Я сняла пакетик космеи. На картинке были белые и розовые цветы, простые, с жёлтой серединкой.
— Эти возьму.
— Они же обычные.
— Мне такие и нравятся.
В детстве космея росла у бабушки вдоль ограды, почти вровень со мной. Я прижимала цветок к носу, чтобы понюхать, и всякий раз пачкалась жёлтой пыльцой. Потом мы с бабушкой вытирали лицо мокрым уголком полотенца. Хотелось снова посадить их на том же месте.
Я уже расплатилась, когда в проход протиснулся высокий худой мальчишка с коробкой печенья.
— Тёть Валь, куда?
— На полку. Только не вставай на мешок, он рвётся.
Мальчишка сунул коробку под мышку, встал на цыпочки и всё-таки поставил её наверх. При этом локтем сбил висевший пакет с прищепками. Я поймала пакет у самого пола.
— Спасибо, — сказал он. — Я Паша.
— Надя.
— Знаю. Вы к Серафиме Никитичне приехали.
Удивляться этому уже не имело смысла.
Я убрала покупки в сумку и потянула дверь на себя. Дверь не поддалась. Я дёрнула сильнее.
— От себя, — подсказали снаружи.
В тот же миг кто-то нажал на ручку с другой стороны. Я отступила, сумка зацепилась длинной петлёй за железный крючок возле косяка. Хлеб потянул вниз, я схватилась за обе ручки и оказалась стоящей поперёк выхода, словно намеренно никого не собиралась выпускать.
— Подождите, — сказала я. — Я сейчас.
Мужчина придержал дверь плечом.
— Отпустите немного. Она натянулась.
— Если отпущу, молоко разобьётся.
— Я подержу снизу.
Он нагнулся, подставил ладонь под сумку, и мне удалось снять петлю с крючка. Всё заняло несколько секунд. За это время я успела рассмотреть его тёмные волосы, загорелую шею над воротом рубашки и очень серьёзное лицо человека, который спасает чужое молоко.
Выпрямившись, он улыбнулся.
— Получилось.
— Спасибо. Обычно я выхожу из магазинов без посторонней помощи.
— Здесь крючок неудобный. Я за него куртку порвал.
Мне сразу стало легче. Он не торопил меня и не пытался сделать из случившегося что-то ужасно смешное. Просто пропустил на крыльцо, а сам остался придерживать дверь для Паши.
— Илья, — сказал он.
— Надя.
— Соседи. Я через два двора от Серафимы Никитичны живу.
— И вы тоже знаете, к кому я приехала?
Он чуть смутился.
— Я вчера вашу бабушку видел. Она сказала. И обещала, что теперь перестанет сама таскать землю.
— Это она зря обещала. Я сегодня один мешок отняла. Насчёт остальных мы ещё договариваемся.
На площадке перед магазином стояла серая машина. Илья кивнул Валентине через открытую дверь, и она вынесла ему заранее собранный пакет. Он поставил покупки у ноги. На рукаве у него темнела тонкая складка, как будто рукав долго был завёрнут, а потом его поспешно расправили.
— С работы? — спросила я.
— Да. Сегодня до часа приём. Пока доехал, как раз хлеб привезли.
— Вы где работаете?
— В городской поликлинике. Врач общей практики.
Я невольно посмотрела на свои руки: на запястье засохла земля от рассады. Почему это вдруг стало важно, я не поняла. Потёрла пятно большим пальцем, только размазала.
— А живёте здесь?
— Здесь. До города тридцать пять километров. Если выезжать вовремя, терпимо.
— А если не вовремя?
— Тогда каждое утро встречаешь один и тот же трактор.
Он сказал это с такой спокойной досадой, что я рассмеялась. Паша, который всё это время ожидал возле ступеней, тоже улыбнулся.
— Он и вовремя его встречает. Просто раньше.
— Вот именно, — согласился Илья.
Из магазина вышла девушка с большой плоской папкой. Волосы она собрала на затылке карандашом, из бокового кармана рюкзака торчала линейка.
— Паш, ты идёшь? Ты обещал мне планшет донести.
— А ты обещала быстро.
— Мне распечатку отдали. Я её не сама в магазине рисовала.
Она перехватила папку и поздоровалась со мной. Катю я вспомнила маленькой, с двумя короткими хвостиками; сейчас ей было восемнадцать, и она собиралась поступать на графический дизайн. Узнав, из какого я города, оживилась: колледж был как раз там.
— Можно будет потом спросить про общежитие? Я адрес нашла, но по карте не понимаю, далеко ли оно.
— Конечно. Только я внутри не была.
— Мне хотя бы понять, где автобус.
Паша подхватил её папку.
— Ещё не поступила, а уже весь автобус расписала.
— Поэтому и готовлюсь, чтобы поступить. Дома поможешь мне стол освободить?
Он отвернулся, будто не услышал, и предложил донести мою сумку. Катя забрала у него папку. Я отказалась от помощи, но Паша взял сумку за одну ручку.
— Мне всё равно туда. И Тамаре Васильевне пакет отдам.
В другой руке у него действительно был пакет, который я раньше не заметила.
Илья посмотрел на нас, потом на свою машину.
— Подвезти?
Я представила, как мы загружаемся ради семи минут ходьбы, и покачала головой.
— Прогуляюсь. Я только дорогу наконец вспомнила.
— Тогда до встречи.
Он поднял руку и пошёл к машине. Я поймала себя на том, что смотрю ему вслед чуть дольше, чем требовалось. Потом повернулась к Кате и спросила про её рисунки.
До бабушки мы шли все вместе. У Тамары Паша открыл калитку, даже не постучав, оставил пакет на лавке и вернулся. Катя терпеливо ждала его у дороги. Она рассказала, что нужно собрать работы для просмотра, а дома младший брат всё время подкладывает ей на стол свои велосипедные детали.
— Там свет хороший, — объяснил он.
— У меня тоже из-за этого там стол.
У Тамариной калитки Катя попросила меня подержать папку, пока она поправляет рюкзак. Завязки ослабли, из-под картонной крышки выскользнул угол рисунка. Я увидела знакомый рукомойник и Тамарину руку, державшую под струёй пучок редиски.
— Это вы здесь рисовали?
— Ага. Вчера. Только руку я плохо сделала.
Она показала, где ошиблась, но я смотрела на мокрые редиски. Они были такими настоящими, что захотелось стряхнуть с них воду.
— Можно? — Я чуть приподняла крышку.
Катя кивнула. За первым листом лежал ещё один, с нашей улицей и магазином. Дверь на рисунке была открыта. Тот самый крючок торчал из косяка.
— Вот его надо убрать, — сказала я.
Катя испугалась:
— Из рисунка?
— Из магазина. Я за него зацепилась. А рисунок хороший.
Она выдохнула и улыбнулась. Паша заглянул через моё плечо.
— У неё дома ещё лучше есть. С нашей кошкой.
— Она не для просмотра, Паш.
— Ну и что? Всё равно лучше.
Катя потянулась за папкой, но я сначала аккуратно завязала тесёмки. Спросила, сколько ещё нужно работ. Она ответила, и мы пошли дальше, обсуждая бумагу и автобус до колледжа. Я вспомнила нужную остановку, даже магазин возле поворота. Оказалось приятно знать что-то полезное и рассказывать об этом человеку, который слушал с таким вниманием.
Паша молчал. Возле бабушкиного дома он переставил сумку в другую руку и спросил Катю, долго ли учатся на этих её художников. Катя ответила. Он только хмыкнул и первым свернул к калитке.
За разговором дорога закончилась быстрее, чем мне хотелось.
Бабушка сидела на крыльце. Увидев Пашу, она попросила его подтянуть завязку у калитки. С внутренней стороны, под поперечной доской, висел маленький льняной узелок. Я помнила там верёвочку ещё с зимы, но не приглядывалась.
Паша поставил сумку, поднялся на носки и проверил шнур.
— Не отвязался.
— Вот и хорошо. Сам узел не трогай.
— Это от ветра? — спросила Катя.
— Чтобы калиткой не хлопало, — ответила бабушка.
Я решила, что ткань мешает железу стучать. В этом доме и без того хватало маленьких приспособлений, назначение которых знала только Серафима Никитична.
Бабушка позвала ребят поесть пирога. Катя отказалась — дома её ждали рисунки, — а Паша согласился взять кусок с собой. Тогда бабушка завернула два и дала Кате, словно заранее знала, кто донесёт.
Когда они ушли, я разложила покупки. Молоко уцелело, хлеб был ещё тёплым. Бабушка отрезала корочку, протянула мне половину.
— Познакомилась с доктором?
— С Ильёй? Да.
— Хороший он.
Я занялась спичками, пряча их в сухой ящик.
— Ба, мы только сумку с двери снимали.
— Ну и хорошо, что сняли.
Она сказала это так просто, что я всё-таки посмотрела на неё. Бабушка ела хлеб и, кажется, совершенно не собиралась обсуждать мою личную жизнь.
Во второй половине дня я нашла маленькую тяпку и принялась рыхлить землю вдоль ограды. Решила посеять космею, пока не передумала. Бабушка из окна посоветовала не делать грядку слишком близко к дороге: цветы вырастут, и прохожие начнут цепляться за стебли.
Я отступила на полшага, присела и провела бороздку.
— Всё-таки белые с розовым?
Я подняла голову.
Илья стоял за оградой. Уже в футболке, с коротким обрезком шланга в руке. Должно быть, шёл к соседу: в его стороне двора никого не было, только открытая калитка.
— Вы запомнили?
— Пакетик торчал из сумки.
— Космея, — сказала я. — Люблю её.
— Я понял.
Он задержался ещё на минуту, посмотрел, где я сделала бороздку, потом попрощался. Я проводила его взглядом и вернулась к семенам. Они были длинные, неровные и липли к влажным пальцам.
Из окна бабушка спросила, не пора ли пить чай.
— Сейчас, ба. Один ряд закончу.
Мне хотелось, чтобы космея взошла. И ещё — чтобы к тому времени, когда она зацветёт, я всё ещё была здесь.
Глава 3. Что говорят у магазина
В воскресенье я решила пришить пуговицу к бабушкиной кофте и обнаружила, что в коробке с нитками живёт всё, кроме подходящих ниток.
Там были две маленькие батарейки, ключ неизвестно от чего, три пуговицы от совершенно другой одежды и напёрсток, которым я в детстве накрывала вишнёвые косточки. Нитки нашлись чёрные и ярко-жёлтые. Кофта была светло-серая.
— Чёрными пришей, — предложила бабушка. — Кто там смотреть станет.
— Я стану. Каждый день.
— Тогда сходи купи. И мыло возьми, кончилось.
Она сидела у стола и выбирала из коробки иголки, которые не могла разглядеть без очков. Очки были у неё на голове. Я сняла их и протянула.
Бабушка засмеялась:
— Вот для чего ты приехала.
Я поцеловала её в висок и пошла за сумкой. Мешочек с ключами переложила из вчерашней сумки в маленькую, через плечо. Синий листик опять зацепился распустившейся ниткой за ноготь. Нужно было и его зашить, пока окончательно не растрепался.
У магазина стояла Тамара с пустым пластиковым ведром. Она пыталась пристроить его на багажник велосипеда, а Валентина придерживала резинку, натягивая её на край. Резинка соскальзывала.
— Дай я, — сказала Тамара. — Ты не с той стороны тянешь.
— С какой ни тяни, ведро круглое.
Я подошла и придержала ручку. Втроём мы наконец закрепили ведро так, чтобы оно не болталось возле колеса.
— Спасибо, Надюш, — сказала Тамара. — Куда собралась?
— К вам. То есть в магазин. За нитками.
Валентина пошла за прилавок, а Тамара осталась возле велосипеда, раздумывая, не купить ли ещё что-нибудь. Я уже вошла следом, когда она окликнула хозяйку:
— Ты Симе свои завязки-то отнесла?
— Не отнесла. У меня с утра ни минуты.
— Ну так не жалуйся потом.
— Я не жалуюсь. Только у твоей калитки и петли новые. Может, дело в них?
— Петли Геннадий менял осенью. А хлопать перестало, когда Сима узелок дала.
Валентина достала с полки коробку с нитками и открыла передо мной. Я выбрала катушку, но положить её на прилавок не успела.
— Удобно тебе, — продолжала Валентина. — Ведьма через три дома живёт. Я бы, может, и не хотела так близко.
Тамара посмотрела на неё поверх очков.
— За узелком всё равно ходила.
Катушка покатилась по прилавку. Я поймала её возле весов.
— Это вы про мою бабушку?
Обе замолчали. Валентина сразу посмотрела на Тамару, а та — на меня.
— Надюш, — начала Тамара, — мы не в обиду.
— Вы её ведьмой назвали.
Я слышала, как резко прозвучало последнее слово. Ещё вчера мне здесь улыбались и помогали нести покупки, а теперь обсуждали бабушку так, будто я могла спокойно выбирать мыло и ничего не заметить.
Валентина закрыла коробку с нитками.
— Так она и есть ведьма. Ты разве не знала?
Я смотрела на неё, ожидая смеха. Валентина не смеялась. За её спиной тихо гудел холодильник, где-то в подсобке капала вода.
— Она вам что-то плохое сделала?
— Господи, нет. — Тамара подошла ближе. — Я у неё полжизни соль занимаю. И она у меня. Не злись.
— Тогда зачем вы так?
Тамара сняла очки и протёрла их краем рубашки.
— А как? Она сама не обижается. Умеет то, чего мы не умеем. Мне вот с калиткой помогла. Ветер был — в огороде вздрагивала каждый раз. Теперь тихо.
— Значит, починила, — сказала я.
— Может, и так можно сказать.
Валентина подала мне мыло. На обёртке был залом, и она машинально пригладила его пальцем.
— Я плохого про Серафиму не говорю. Но мне неприятно бывает. Попросишь завязку поправить, а она сразу: «Не дёргай сердито, опять порвёшь». Откуда ей знать, как я дёргаю?
— Да у тебя по шнуру видно, — ответила Тамара.
Валентина вздохнула:
— Ну, видно. Я же не спорю.
Я заплатила, убрала покупки и выбрала из банки у кассы два мятных леденца. Бабушка любила их держать в кармане кофты. Руки действовали сами, а я всё ещё пыталась понять, что именно здесь обсуждают.
Может быть, так называли любую женщину, которая жила одна, разбиралась в травах и не терпела чужой глупости. Хотя в травах бабушка разбиралась не больше, чем в рассаде: знала, что посадила сама. Никогда не видела у неё котла, чёрных свечей или хоть чего-нибудь, что годилось бы для страшной истории.
Зато видела узелки. И то, как она разговаривала с Карповной, тоже видела.
— Надя, — позвала Валентина, когда я взялась за ручку двери. — Ты Серафиме не передавай, будто мы тут её ругали. Не ругали мы.
— Я сама с ней поговорю.
Тамара вышла следом. Пока отстёгивала велосипед от стойки, предложила проводить меня. Я отказалась. Не хотелось ещё раз услышать, что обижаться не на что.
Дома бабушка чистила морковь. Рядом на клеёнке лежал нож с облупленной ручкой, а у окна сохли блюдца. Всё было настолько обычным, что я остановилась в дверях.
— Нитки купила? — спросила она.
— Купила.
— Там иголка в подушечке. Я потолще нашла, чтобы продеть легче.
Я поставила сумку на стул и достала леденцы.
— Это тебе.
Бабушка обрадовалась, как ребёнок. Сразу развернула один, второй сунула в карман. Я села напротив неё, расправила кофту на коленях и взялась за пуговицу.
Спросить не получилось.
Как ни подбирала слова, выходило глупо. «Ба, ты случайно не ведьма?» Звучало так, будто мы смотрим телевизор и я дразню её после какой-нибудь передачи. А мне не хотелось ни дразнить, ни заставлять оправдываться за соседские разговоры.
Бабушка подвинула ко мне маленькие ножницы.
— В магазине что-то случилось?
— Почему?
— Ты иголкой уже третий раз мимо идёшь.
Я уколола палец ещё раз, теперь по-настоящему, и сердито положила кофту.
— Там говорили про тебя.
— Кто?
— Валентина с Тамарой.
Бабушка посмотрела на меня внимательно, потом на окно. Во дворе скрипнула калитка.
— Надюш, подожди минутку. Кажется, пришли.
Мне захотелось сказать, чтобы она никого не принимала. Но бабушка уже отодвинула стул, и я встала вместе с ней, придерживая кофту со всё ещё торчавшей иголкой.
На крыльце была пожилая женщина, которую я помнила только в лицо. Она держала свёрток в цветастом платке и мялась у перил, не поднимаясь на последнюю ступеньку.
— Сима, я ненадолго.
— Заходи, Зоя Павловна. Что у тебя?
Женщина посмотрела на меня.
— Внучка?
— Надя. Приехала погостить.
Мы поздоровались. Бабушка пригласила соседку на кухню, я убрала иголку в подушечку и пошла поставить чайник. Было неловко стоять над их руками, но уйти в свою комнату я тоже не могла.
Женщина развязала платок. Внутри оказался длинный матерчатый футляр для очков. Один шнур вылез из подгиба, второй почти протёрся.
— Опять выпали, — сказала она. — Хорошо, на кровать. Можно сделать, как тогда, чтобы держалось?
Серафима взяла футляр, потянула ткань у шва.
— Сначала шнур поменяем. Этот совсем плохой.
— Я думала, ты над старым…
— Старый рвётся. Ничего он уже не удержит.
Женщина кивнула. Я налила ей чай и поставила блюдце с остатками пирога. Она отказалась было, но бабушка отрезала небольшой кусок, и отказ закончился.
Они говорили о простых вещах: у соседки собиралась приехать дочь, в сарае протекала крыша, огурцы она посеяла позднее обычного. Я сидела рядом и шила. Пуговица наконец легла ровно. Футляр бабушка отложила на подоконник, очки соседка забрала с собой.
Когда дверь за ней закрылась, я посмотрела на этот маленький свёрток. Он ничем не отличался от тех вещей, которые люди приносили починить или подшить. Можно было решить, что я всё не так поняла.
Только бабушка не сказала мне этого.
— Надюш, иди сюда.
Она сидела на прежнем месте. Я подошла и присела на соседний стул.
— Что они тебе сказали?
— Что ты ведьма.
Я всё-таки произнесла это вслух. Стало очень тихо, хотя чайник продолжал шипеть и с улицы доносился чей-то разговор.
Бабушка кивнула.
— Сказали правду.
— Ба.
— Я не шучу.
Она положила ладонь на моё колено. Я посмотрела на её пальцы, на маленький лоскут пластыря. Этими руками она заплетала мне косы, разрезала яблоко на четвертинки, стирала мои испачканные платья. Сейчас мне предлагали поверить, что я всё это время чего-то о ней не знала.
— А раньше почему не говорила?
Бабушка убрала руку, взяла кофту и проверила пуговицу. Застегнула, расстегнула.
— Всё собиралась. Когда маленькая была — думала, напугаю. Потом ты выросла, и всё труднее становилось начать.
— Я бы не испугалась тебя.
— Теперь знаю.
Мне стало жалко её и немного обидно за себя. Мы ведь разговаривали каждую неделю. Я знала, когда у неё протекает кран, когда привезли лекарства, когда у Тамары сбежала кошка. Почему о главном мне пришлось услышать возле магазина?
— Я их чуть не отругала, — призналась я.
— За меня?
Я кивнула.
Бабушка вздохнула, и в этом вздохе было столько нежности, что я придвинулась к ней ближе.
— Не надо с ними ссориться. Они по-своему говорят.
— Валентина думает, ты знаешь, когда она сердится.
— Валентина и сама всем расскажет. Только успевай слушать.
Я невольно улыбнулась. Бабушка тоже, но сразу посерьёзнела.
— Чужую голову я не вижу, Надя. Не умею. С вещью могу помочь. Немного. Чтобы шнур держался, чтобы сырость из ткани ушла. Такое.
— А этот узелок на калитке?
— Моих рук работа.
— И Тамарин?
— И Тамарин.
Я вспомнила, как вчера решила, что ткань просто мешает железу стучать. Можно ведь привязать тряпку к дверной ручке и назвать это колдовством. Можно угадать настроение Валентины по её лицу. А можно поверить бабушке только потому, что очень её любишь.
— Я пока не понимаю, — сказала я.
— Это ничего.
Она не обиделась. Не стала требовать, чтобы я ей доверяла, и от этого мне захотелось довериться ещё сильнее.
Бабушка потянулась за своей кофтой. Я помогла ей попасть в рукав, ожидая новых объяснений, но она спросила совсем о другом:
— Сходим посидим у колодца? Дома надоело.
— А ты не устанешь?
— Так мы сидеть идём.
До старого колодца было три дома. Воду из него уже не брали, крышку закрыли на замок, а рядом оставалась скамейка под двумя берёзами. Я помнила, как забиралась на её спинку и бабушка ловила меня за подол. Теперь сама принесла ей туфли без каблука и наклонилась застегнуть ремешки.
— Я могу, — сказала она.
— Знаю.
Всё-таки застегнула. Не потому, что она не могла, а потому, что мне хотелось хоть что-нибудь сделать. Бабушка провела ладонью по моей макушке и дала закончить.
Мы вышли через калитку. Я несла сложенную подушечку для скамейки, бабушка — оставшийся леденец в кармане. В кухне она едва успела доесть первый.
— Мне не предлагай, — предупредила я, когда она полезла в карман.
— Да я себе.
Она улыбнулась, и я вдруг вспомнила, как в детстве просила дать попробовать всё, что было у неё на тарелке. От собственной точно такой же каши отказывалась, а из её ложки ела. Бабушка никогда не жаловалась. Теперь я бы с удовольствием отдала ей целую тарелку того, что она могла есть без уговоров.
На дороге было неровно. Мы шли медленно, хотя бабушка сперва старалась поспевать за мной. Я заметила это, когда она замолчала на половине фразы. Остановилась рассмотреть сирень через чужой забор, дождалась её и больше не вырывалась вперёд.
— Эту уже обрезать пора, — сказала она.
— Она же ещё цветёт.
— Вот отцветёт, тогда. А то в окно хозяевам лезет.
Хозяев у окна не было. Зато из соседнего двора вышел Геннадий с крышкой от пластмассового ведра.
— Сима, посмотри. Не налезает, хоть ты что.
Бабушка взяла крышку, повернула в руках.
— А ведро где?
— Дома. Сейчас принесу.
— Не надо, — сказала я.
Оба посмотрели на меня. Я прижала подушечку к животу.
— Мы гулять вышли. Потом посмотрите.
Геннадий перевёл взгляд на бабушку. Мне очень хотелось, чтобы она сейчас согласилась со мной, и было неловко оттого, что я отвечала вместо неё.
— Другую крышку поищи, — сказала она, отдавая пластмассовый круг. — Ты два ведра покупал. Может, перепутал.
— Да одинаковые они.
— Вот и посмотри, одинаковые ли.
Он поскрёб пальцем край крышки и сказал, что посмотрит. Мы пошли дальше. Я уже готовилась услышать, что со старшими так не разговаривают, но бабушка только попросила идти с той стороны, где меньше камней.
— Ты бы остановилась ему помогать, — сказала я.
— Может быть.
— А сама устала.
— Надюш, я и правда могу сказать, когда устала. Ты только не решай всё за меня. Хорошо?
Мне стало жарко. Я сама сердилась на родителей ровно за это, а теперь несла подушку и чувствовала себя вправе распоряжаться целым бабушкиным днём.
— Хорошо. Я просто волнуюсь.
Она взяла меня под руку.
— Вот так и волнуйся. Рядом.
У колодца никого не было. Я стряхнула со скамейки берёзовые серёжки, положила подушку. Бабушка села и вытянула ноги. Между ремешком и кожей виднелась тонкая красная полоска. Я уже собралась расстегнуть туфлю, но она сделала это сама и с удовольствием пошевелила пальцами.
— Новые? — спросила я.
— Прошлогодние. Всё надеялась, разносятся.
— Ты ведь мне говорила так не делать.
— Говорила. А сама купила.
Она откинулась на спинку и закрыла глаза. Я села рядом, не зная, можно ли продолжать разговор про колдовство. В голове толпились вопросы, от самых глупых до тех, которых я боялась. Но бабушка просто грела лицо на солнце. Из кармана кофты выглядывал уголок бумажной обёртки.
— У меня один раз такие красивые туфли были, — сказала она. — Красные. Лаковые. Я в них до клуба дошла, а обратно уже не могла.
— И что?
— Босиком пошла. Туфли за ремешки несла. А твой дед рядом шёл и свою куртку мне предлагал под ноги бросать.
Я засмеялась.
— Бросил?
— Не дала. Хорошая куртка была. Я же потом её стирать буду.
— Вы уже женаты были?
— Ещё нет. Он меня второй раз провожал.
— А ты уже знала, что будешь стирать его куртку?
Бабушка открыла глаза и посмотрела на меня. Я никогда прежде не видела у неё такого выражения: немного смущённого, почти девичьего.
— Хотела, — сказала она.
Я придвинулась ближе. В семейном альбоме дедушка стоял возле мотоцикла, держал меня на руках, резал арбуз. Я помнила его большим, медлительным, с тёплыми ладонями. А сейчас увидела незнакомого молодого мужчину, который шёл по этой дороге и не знал, разрешат ли ему в следующий раз прийти.
— Ты ему хоть сказала, что он тебе нравится?
— Пригласила в воскресенье. Он пришёл с утра, ещё полы не высохли. Так и простоял у двери с яблоками.
— Долго?
— Пока я ему тапочки не вынесла. Сама тоже хороша: волновалась, воды на пол наливала, никак тряпку отжать не могла.
Она рассказывала негромко, иногда останавливаясь, чтобы вспомнить. Я спрашивала про красные туфли, про платье, про то, какие он принёс яблоки. Бабушка не всё помнила. Туфли помнила точно, а яблоки, кажется, были зелёные, и ей потом пришлось варить из них компот.
Мне нравилось, что она не знала всего на свете. Что могла ошибиться с туфлями, растеряться перед мужчиной, забыть, какого цвета у него была куртка. Я и прежде знала, что у неё была жизнь до меня. Только обычно это знание помещалось в одну короткую мысль, а теперь рядом сидела женщина, которая когда-то очень ждала воскресенья.
Она посмотрела на мою руку, лежавшую между нами, и накрыла её своей.
— Ты пока поживи. Не считай каждый день до отъезда.
— Я не считаю.
— Вот и хорошо.
Я положила голову ей на плечо. Кофта пахла домом и мятным леденцом. В городе в это время, наверное, разбирали воскресные заказы, отец проверял почту, мама думала, чем кормить нас вечером. Я скучала и по ним тоже, даже сердясь. Но сейчас мне хотелось сидеть здесь, пока бабушка не скажет, что пора.
Когда она сказала, я не стала уговаривать её ещё отдохнуть. Подала туфли, подняла подушечку. Обратно мы шли под руку, в одном темпе. У дома бабушка попросила меня придержать калитку, а сама остановилась посмотреть, не пересохла ли моя грядка с космеей. В кухне сняла кофту и повесила на спинку стула: здесь было теплее, чем на улице.
Позже я вышла снять с верёвки кухонные полотенца. Сложила их на руку и остановилась у калитки.
Льняной узелок висел там, где Паша проверял его накануне. Маленький, выгоревший, с двумя короткими концами. До железной защёлки он не доставал. Если бы я хотела смягчить стук, пришлось бы привязать ткань совсем в другом месте.
Я открыла калитку и отпустила. Створка чуть качнулась, но не закрылась. Подождала, попробовала ещё раз. Ветер шевелил сирень, трогал мою щёку, а калитка оставалась на месте.
— Надя, ты куда? — спросила бабушка из окна.
— Никуда. Смотрю.
Она ничего больше не сказала. Я пальцем подтолкнула створку, и та послушно закрылась. На третий раз пришлось приподнять её, как всегда, потому что нижний край задел землю.
От этого мне стало почему-то спокойнее. Даже если узелок делал невозможное, он не исправлял заодно перекошенную ограду и неровную дорожку. Дома по-прежнему нужно было подметать, мыть чашки, менять шнуры. И бабушка уставала, когда слишком долго стояла у плиты.
Я вернулась на крыльцо. Карповна сидела на перилах и чистила клюв о дерево. Завидев полотенца, вытянула шею.
— Даже не думай, — сказала я.
Она переступила лапами и отвернулась.
В кухне бабушка пыталась встать, опираясь на край стола. Я положила полотенца на свободный стул и подала ей руку. Она приняла её без спора, поднялась, немного постояла рядом.
— Суп поставим? — спросила я.
— Поставим. Только кастрюлю поменьше. В большую ты опять всего начистишь.
Я обняла её за плечи и прижалась щекой к волосам. Сказать что-нибудь ещё не смогла. Бабушка погладила мою руку, потом попросила выпустить её к раковине.
К вечеру мы вместе сварили суп. Бабушка велела оставить морковь крупными кусочками, потому что любила вылавливать её из бульона. Я вспомнила картошку, начищенную накануне, и обрадовалась, что она пригодилась. Карповна явилась под окно, когда я резала хлеб. Протянула ей маленький кусочек, но птица не взяла его из руки, только наклонила голову. Пришлось положить на блюдце и отойти.
После ужина бабушка попросила принести футляр. Мы подобрали новый шнур, обычный белый, продели его в подгиб английской булавкой. У бабушки не сразу получилось попасть в маленькое отверстие, и я подхватила булавку с другой стороны.
— Вот так, — сказала она. — Спасибо.
— А дальше?
Серафима подняла на меня глаза. Я сжала край футляра, боясь, что сейчас всё снова превратится в разговор, в который мне предлагают поверить без всяких причин.
— Ты покажешь мне?
— Покажу, — сказала бабушка. — Завтра. Сегодня уже устала.
Она говорила без загадочности, тем же голосом, которым просила поставить чайник. И действительно устала: откинулась на спинку стула, опустила руки на колени. Я убрала шнур и булавку, чтобы не оставлять на столе.
Потом помогла ей надеть кофту. Новая пуговица проскользнула в петлю легко, как надо.
— Хорошо пришила, — сказала бабушка.
Я провела ладонью по её плечу. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы завтра она села на то же место, взяла этот нелепый футляр и показала мне что угодно. Даже если я ничего не пойму.
Глава 4. Лён и узелки
Бабушка велела принести ключ.
Я достала из сумки льняной мешочек, вытряхнула на ладонь связку. Бабушка отодвинула её, выбрала маленький запасной ключ от сеней, который лежал в хлебнице, и положила перед собой.
— Связка тяжёлая. Этот возьмём.
На столе уже лежал квадратный лоскут серого льна. Край у него был подшит синими нитками, довольно неровно. Я узнала свою давнюю работу: летом после пятого класса бабушка учила меня шить, а я торопилась закончить и убежать на реку.
— Ты его до сих пор хранишь?
— Хорошая тряпица. Зачем выбрасывать?
Бабушка разгладила ткань. Убедилась, что я смотрю, и положила ладонь на тот край, где тянулись мои кривые стежки.
— Удержи, — сказала она негромко. — Лежащее на тебе удержи.
Ничего не произошло.
За окном гудел шмель. Карповна перелетела на подоконник, задела листья рассады и нахохлилась. Я ждала. Потом бабушка подвинула ко мне лоскут и кивнула на ключ.
— Положи сверху. Теперь подними за два уголка.
Я взяла ткань так, как она показала. Ключ лежал посередине. Когда я приподняла край, он должен был соскользнуть на стол, но остался на месте.
— Сильнее наклони, — сказала бабушка.
Я подняла руки выше. Тряпица висела почти отвесно. Ключ держался на ней, как приклеенный.
Я потрогала ткань с обратной стороны. Ни магнита, ни нитки. Даже бугорка не было. Перевернула её совсем, ключом вниз, и на всякий случай подставила ладонь. Он не упал.
— Ба…
Голос пропал. Я попробовала снять ключ пальцами. Пришлось немного потянуть, но он отделился, оставив на ткани едва заметную вмятину.
— Она не намертво держит, — объяснила бабушка. — Для того и прошу с умом, чтобы потом руками взять можно было.
Я положила ключ снова. Наклонила лоскут. Всё повторилось.
Смешнее всего было то, что мне захотелось проверить стол. Будто чудо могло прятаться под клеёнкой, хотя я уже держала его в руках.
— Это правда?
Бабушка улыбнулась.
— Правда, Надюш.
Я села. Ткань осталась у меня в пальцах, ключ тихо стукнул о стол, когда я сняла его второй раз. Так вот как это выглядело. Без дыма, без страшных слов. Бабушка в светлой кофте, незакрытая банка варенья, моя собственная детская строчка — и вещь, которая вела себя невозможным образом.
— А я смогу?
Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать.
Серафима не сразу ответила. Посмотрела на мою руку, потом на меня.
— Если захочешь учиться. Но сначала надо, чтобы я тебе силу передала. Одних слов мало.
— Так можно?
— Можно. Об этом ещё поговорим.
Я кивнула. Мне пока хватало ключа.
Бабушка попросила налить ей чаю. Я поставила кружку рядом, а сама ходила по кухне с тряпицей и пробовала удержать на ней то пуговицу, то маленькую ложку. Ложка сползла. Бабушка объяснила, что для неё силы в ткани мало, и велела не огорчаться. Заодно попросила не брать нож: опытами на острых вещах ей заниматься не хотелось.
На футляр соседки в тот день она только пришила новый шнур покрепче. Сказала, что сначала хозяйка пусть попробует так. Я не стала спорить: после увиденного хотелось верить во всё сразу, но бабушка спокойно отложила иголку и занялась списком покупок.
Когда я вспомнила про назначенное отцом собеседование, было уже начало одиннадцатого. В телефоне лежало его короткое сообщение: «Тебя ждали».
Я долго смотрела на эти два слова, потом набрала ответ: «Я заранее сказала, что не приду. Пожалуйста, не договаривайся больше без меня».
Прежде чем отправить, перечитала трижды. Бабушка не заглядывала мне через плечо. Только спросила, помочь ли убрать со стола. Я отправила сообщение и поднялась сама.
Перед обедом зашла Зоя Павловна. Поблагодарила за футляр, попробовала новый шнур и, убедившись, что очки больше не выскальзывают, унесла его.
После обеда мы разобрали нижнюю полку шкафа. Из-за коробки с ёлочными игрушками бабушка не могла достать скатерть, которую хотела выстирать. Я перенесла коробку на кровать, на этот раз без звона, и стала вынимать бельё по одной стопке.
Между наволочками лежал мешочек.
Я сперва подумала, что это мой. Тот же лён, тот же синий листик, тот же шнур в два сложения. Взяла в руки и перевернула: стежки были целые.
— Ба, у тебя ещё один?
Серафима, сидевшая на краю кровати, посмотрела.
— Пара твоему. Вместе шила, из одного отреза.
Я приложила мешочек к щеке. Он пах шкафом, сухой тканью и чуть-чуть мятой.
— А я думала, мой единственный.
— У твоего листочек немного кривой. Всё собиралась прожилку перешить, да так и подарила.
Я провела пальцем по аккуратной вышивке. Одинаковые вещи приятно было держать в разных домах. Я уже представила, как бабушка открывает шкаф, видит мешочек и вспоминает меня. Мысль была простая, немного детская, и рассказывать её вслух я не стала.
— Мой всё равно лучше.
— Конечно.
Бабушка улыбнулась и попросила положить её мешочек обратно, на ту же полку. Я устроила его поверх сложенной льняной дорожки. Свой потом достала из сумки и зашила распустившийся стежок. Получилось чуть темнее: синие нитки у бабушки нашлись другие.
Скатерть я замочила в тазу. Коробку с игрушками вернула в шкаф, бельё уложила так, чтобы бабушка могла достать его сама. На кровати осталась пустая стеклянная ваза с широким горлом. Она стояла за наволочками, и я чуть не уронила её, когда вытаскивала последнюю стопку.
— Вот куда я её поставила, — сказала бабушка. — Всё думала, у Иры оставила.
— Зачем ты её в шкаф убрала?
— Чтобы Карповна не своротила. Она тогда по всем подоконникам ходила.
На стекле высохли белёсые полосы. Я отнесла вазу в кухню, налила воды и взялась за губку. Бабушка устроилась на стуле у открытой двери. Оттуда был виден сад.
— Сирени бы поставить, — сказала она. — Пока не кончилась.
Я посмотрела на ветки за окном. На улице мне хотелось любоваться ими, а при мысли о букете почему-то сразу вспомнился рабочий стол: мокрая бумага, списки доставок, телефон, который звонил, когда обе руки заняты. Всего несколько дней назад я не могла спокойно допить чай, чтобы кому-нибудь что-нибудь не понадобилось. Теперь никто не звонил, и легче от этого было не всегда.
— Просто срежем и поставим, — предложила я.
— Ну конечно. А что ещё?
Бабушка не ждала от меня ничего особенного. Ей хотелось сирени в кухне. Я вытерла вазу, поставила на клеёнку и пошла за секатором.
Он нашёлся на полке в сенях, возле рабочих перчаток. Пружина была тугая, ручки не сразу расходились. Я несколько раз сжала их, проверила лезвие и взяла перчатки тоже. В сад вышла уже без прежней тяжести в животе: это была понятная работа, которую я умела делать.
С верхними ветками я не справилась бы без лестницы, поэтому выбрала три нижние. Одна росла почти горизонтально и каждый раз цепляла меня за рукав. Две другие пришлось поискать: с этой стороны цветы уже начинали темнеть. Бабушка наблюдала с крыльца и показывала рукой, какую она имела в виду.
— Вон ту, слева. Нет, левее. Ещё левее, Надюш.
— Ба, там уже забор.
— Вот перед ним.
Я нашла нужную ветку. У неё было два соцветия, одно чуть светлее другого. Бабушка довольно кивнула, словно сама до неё дотянулась.
На столе ветки показались огромными. Я убрала нижние листья, подрезала концы, попробовала поставить все три вместе. Ваза оказалась слишком лёгкой и качнулась.
Бабушка придержала её.
— Может, банку?
— Сейчас.
Я вынула одну ветку, повернула другую. Стекло перестало заваливаться, но между цветами образовалась дыра. В салоне я бы уже позвала флориста, чтобы не портить материал, который кто-то оплатил. Здесь можно было вынуть всё и начать снова. Никто не стоял над душой, не спрашивал, почему ещё не готово.
— Лист большой сюда положить? — спросила бабушка.
Она держала в руках отрезанную веточку с двумя листьями.
— Попробуй.
Серафима осторожно вставила её в вазу. Один лист закрыл голый стебель, второй остался наверху и мешал.
— Этот уберём, — сказала я.
— Жалко. Хороший.
Я сдвинула сирень, нашла ему место сбоку. Получилось немного неровно, зато цветы больше не стояли тремя отдельными пучками. Бабушка поднялась, обошла стол и посмотрела со стороны двери.
— Вот теперь мне нравится.
— Тогда пусть так.
Я срезала лишний конец, налила ещё воды. Мы поставили вазу на край буфета, подальше от Карповниных обычных переходов. Чтобы освободить место, пришлось убрать пустую коробку от печенья, старый календарь и одинокую крышку. Под ними нашлась заколка, которую я искала ещё зимой.
— А ты на меня думала, — заметила бабушка.
— Я на ворону думала.
— Вот она бы удивилась.
Я вымыла руки, но пальцы всё равно пахли сиренью. Постояла возле буфета и вдруг достала телефон. Мне захотелось сфотографировать цветы так, чтобы было видно и старое дерево, и кружку с жёлтым ободком на нижней полке.
— Ба, посмотри сюда.
Она сразу отступила.
— Ой, не надо. Я непричёсанная.
— Ты хорошая.
— Хорошая могу быть и причёсанная. Подожди.
Я опустила телефон. Бабушка ушла к зеркалу, пригладила волосы влажной ладонью, сняла с рукава приставшую нитку. Потом вернулась и спросила, где ей встать. Я показала место у буфета.
На первом снимке она смотрела в сторону, на втором — слишком старательно улыбалась. Я показала ей экран. Бабушка прищурилась, достала очки.
— Это что же я так губы поджала?
— Ты боялась пошевелиться.
— А чего ты меня поставила? Я когда стою, всегда думаю, куда руки деть.
Она села за стол, подвинула к себе кружку и попросила снимать так. Я присела напротив. За её плечом виднелась сирень, солнце ложилось на край рукава. В этот момент Карповна стукнула клювом в подоконник, требуя внимания. Бабушка повернула голову и засмеялась. Я успела нажать.
— Покажи, — попросила она.
Этот снимок ей понравился. Она долго рассматривала экран, потом стала увеличивать пальцами и нечаянно пролистнула на другую фотографию. Там был большой букет, который я помогала собирать ещё в апреле.
— Это тоже ты?
— Мы вместе. Я только зелень ставила и упаковку.
— Красиво. А нашу сирень ты сняла?
— Сняла.
— Ире пошли. И меня тоже, если она не испугается.
— Ба.
Она улыбнулась и вернула телефон. Я выбрала два снимка, написала маме: «Нашли вазу. Теперь у нас красиво». Долго думала, добавить ли что-нибудь про утреннее сообщение отца. Не добавила. Эти фотографии не должны были объяснять, кто из нас прав.
Мама ответила почти сразу: «Какая хорошая. Вы вместе снимитесь».
Я показала бабушке. Она отодвинула стул от стола, а я поставила свой рядом. Нам пришлось прижаться плечами и вытянуть телефон далеко вперёд. В кадре сначала оказалась половина моего лица, потом только бабушкин лоб. Мы обе засмеялись, и наконец получился неровный снимок: я смотрела на экран, бабушка — на меня.
— Этот отправляй, — сказала она.
Я отправила. Следом пришло мамино голосовое сообщение. Она спрашивала, тепло ли дома, где мы нашли вазу и не ту ли это она когда-то подарила. Бабушка слушала, наклонив голову к телефону, а потом попросила показать, куда нажать для ответа.
Мы записали короткое сообщение втроём с Карповной: ворона решила каркнуть в самую последнюю секунду. Бабушка хотела переделать, я сказала, что мама и так поймёт. Мы послушали ещё раз и оставили.
Потом я вытащила скатерть из таза, выполоскала и вынесла во двор. Когда вернулась, Серафима уже сидела у буфета с чаем. Сирень стояла над её плечом. Мне понравилось смотреть на них без телефона, и я села рядом.
К вечеру я привыкла к мысли, что живу с ведьмой. Иногда посматривала на тряпицу, которую оставила возле хлебницы. Больше ничего не проверяла. Хотелось просто провести день рядом с бабушкой, пока нам не нужно никуда ехать и никто не требует отчёта.
* * *
Во вторник мы переносили рассаду из ящиков в грядку.
Я связала волосы в хвост, но резинка сползала: после мытья тёмно-русые волны никак не хотели лежать ровно. Бабушка, сидевшая на низком стульчике, терпеливо ждала, пока я в четвёртый раз уберу прядь с лица.
— Дай косу заплету.
— Тут же быстро.
— Вот именно.
Я присела перед ней на корточки. Она провела пальцами по волосам, разделила их на три пряди. В детстве я возмущалась, когда она затягивала туго. Сейчас сидела спокойно, чувствуя знакомые прикосновения к затылку.
— Уже до лопаток, — сказала бабушка. — А всё помню, как ты сама чёлку подровняла.
— Ба, мне было семь.
— И ножницы были мои хорошие.
Мы обе засмеялись. Она вплела выбившуюся прядь, взяла у меня резинку. Я обернулась и поцеловала её в щёку.
Когда пришли Катя с Пашей, половина рассады уже была посажена. Катя несла бабушке банку сметаны от матери, Паша — пустой пластиковый ящик, который они брали под свои стаканчики.
— Можно к вам опять с рисунками? — спросила Катя. — Когда закончу.
— Приходи, — ответила я. — Только я ничего в поступлении не понимаю.
— Мне просто показать.
Паша поставил ящик возле сарая.
— У нас стол весь в бумаге. Есть негде.
— Мы на кухне едим, — сказала Катя.
— Ну, я там детали раскладывал.
Она покачала головой и ушла к калитке. Паша не сразу последовал за ней. Потыкал носком землю у ящика, посмотрел в сторону дома.
— Ей обязательно так далеко? Вон в городе, куда Илья ездит, тоже училище есть.
— Она на другую специальность хочет, — сказала я.
— А рисовать дома нельзя?
Я не знала, как ответить, чтобы не прозвучало свысока. Катя позвала его с улицы. Паша вздохнул, подхватил валявшуюся возле ступеньки палочку и пошёл за сестрой, проводя ею по нижней доске забора.
Бабушка долго смотрела ему вслед, потом попросила воды. Я принесла кружку и предложила закончить без неё. На этот раз она согласилась сразу.
Илья появился возле ограды, когда я уже мыла лопатку. Он только вернулся из города: машина стояла у его дома, а в руке он держал пакет, который, видимо, ещё не успел занести.
— Добрый вечер. Освоились?
Я посмотрела на свои колени, испачканные землёй.
— Судя по виду, да.
Он улыбнулся, спросил, дома ли Серафима Никитична. Бабушка услышала его голос и сама вышла на крыльцо.
— Илья, ты ел?
— Сейчас собирался.
— Так заходи. У нас рыба. Надя столько сделала, на троих хватит.
Я хотела объяснить, что рыбы как раз немного, но увидела, как он посмотрел на меня. Словно спрашивал разрешения, которое бабушка за меня дать не могла.
— Заходите, — сказала я. — Я ещё салат нарежу.
— Я пакет отнесу и вернусь.
Пока он ходил домой, я успела умыться, сменить футболку и почему-то распустить косу. Потом рассердилась на себя: бабушка только сегодня заплетала, а я разрушаю её работу из-за ужина с соседом. Собрала волосы свободнее и пошла резать огурцы.
Илья принёс хлеб и банку вишнёвого варенья.
— К чаю, — сказал он. — Сам не варил, сразу предупреждаю.
— А мы уже поверили, — отозвалась бабушка.
За столом он сначала говорил с ней: про дорогу, про продавца рассады у поворота, про то, что в магазине починили холодильник. Я раскладывала рыбу и слушала. Мне нравилось, что он не говорил с бабушкой нарочито громко и не спрашивал каждые две минуты, как её здоровье. Она рядом с ним оставалась собой.
Потом он спросил, чем я занималась в городе.
Я взялась за вилку.
— Заказами в цветочном салоне. Три года.
— Нравилось?
Это был непривычный первый вопрос. Я даже подняла голову.
— Очень. Когда получалось договориться со всеми. Клиент хочет одно, цветов привезли другое, водитель застрял… Иногда к вечеру уже ничего не соображаешь. А потом присылают фотографию, и там всё как надо.
— Вы сами букеты собирали?
— Помогала. Если сложное — у нас флорист был. А простое могу.
Илья слушал, положив вилку на край тарелки. У него были карие глаза, тёплые при кухонном свете. Я поймала себя на желании рассказать что-нибудь ещё, чтобы он продолжал так смотреть.
— А почему вы здесь поселились? — спросила я. — Ездить ведь каждый день.
— Хотел дом. И чтобы вечером можно было выйти, а не искать место на парковке.
— Теперь ищете трактор.
Он рассмеялся и кивнул.
— Зато вечером тихо.
— Один живёте?
Вопрос прозвучал слишком быстро. Я опустила глаза и подвинула к нему салат, хотя он не просил.
— Один, — ответил Илья. — Можно огурцы взять?
— Конечно. Я для вас и подвинула.
Бабушка занялась своей тарелкой. Я была ей благодарна за то, что она не подняла головы.
После ужина Серафима сказала, что немного полежит. Я помогла ей дойти до комнаты, поставила воду возле кровати. Вернувшись, увидела, что Илья убирает со стола.
— Не надо, я сама.
— Тогда я буду подавать.
Он встал рядом с мойкой. Когда я потянулась за тарелкой, наши пальцы соприкоснулись. Ничего особенного не случилось, но я вдруг перестала слышать, о чём сама говорила.
— Держи, — сказал он, передавая следующую. — То есть держите.
Я улыбнулась.
— Давай уже на ты.
— Давай.
Мы помыли посуду. Он вытирал тарелки медленнее меня, внимательно проверял, не осталось ли воды на ободке. Я рассказала про космею, про то, как бабушка учила меня не путать рассаду, и на несколько минут совсем забыла о телефонном сообщении отца.
Варенье так и стояло закрытым. Я взяла банку, попробовала отвернуть крышку. Не получилось. Илья протянул руку, но я не отдала.
— Сейчас полотенце найду.
Он подождал. Я обхватила крышку через ткань, повернула, и та щёлкнула.
— Видишь?
— Вижу, — сказал он. — Теперь можно мне ложку?
Пришлось рассмеяться. Я достала две маленькие ложки и блюдца, налила чай. Мы остались на кухне, только пересели ближе к окну, чтобы не мешать бабушке голосами.
Илья спросил, помню ли я старую лодку у реки. Я сразу вспомнила её зелёный борт и скамейку, к которой всё время липли шорты: хозяин зачем-то красил её каждое лето. Оказалось, лодка до сих пор стояла там, только теперь вверх дном, возле сарая.
— Я думала, её давно унесло, — сказала я.
— Нет. Хорошая лодка была. Не знаю, можно ли ещё починить.
— Надо сходить посмотреть.
— Сходим.
Он произнёс это легко. Я подняла глаза, но Илья уже доставал из блюдца вишню, стараясь не уронить её на скатерть. Я не стала уточнять, когда именно мы пойдём. Мне понравилось само это «сходим», появившееся между нами без просьбы о помощи и без бабушкиного приглашения.
Чай был слабый, варенье очень сладкое. Мы съели по несколько ложек и закрыли банку. Когда Илья поднялся, я поймала себя на том, что мне жаль заканчивать вечер. Не потому, что одной скучно. Хотелось ещё немного посидеть именно с ним.
Перед уходом Илья попросил, чтобы бабушка пока не работала в огороде одна. Я сказала, что присмотрю.
— Она давно у врачей наблюдается, — добавил он. — Но если заметишь, что ей хуже, не жди, пока сама пожалуется. Позвони мне. А если станет резко плохо, сразу вызывай скорую.
Он оставил мне номер. Я записала его и проводила до калитки.
Вернувшись, заглянула к бабушке. Она не спала, лежала на боку поверх покрывала. Кофта была застёгнута на мою пуговицу, одна рука прижата к щеке.
— Хорошо посидели, — сказала она.
— Хорошо.
Я присела на край кровати. Хотела рассказать, как Илья перепутал полотенца и чуть не взял то, которым мы вытирали землю. Но бабушка закрыла глаза, не дослушав начала, и я замолчала.
Ещё днём она заплетала мне волосы. А теперь даже короткий ужин отнял у неё столько сил, что я боялась пошевелиться и потревожить её отдых.
Глава 5. Накануне
В среду утром бабушка не пришла завтракать.
Я сначала подумала, что она спит. Налила себе чай, нарезала хлеб, заглянула в холодильник. Потом услышала из комнаты шорох и позвала:
— Ба, тебе сюда принести?
— Сейчас, Надюш.
Я подождала. Чай остывал. В доме было тихо, и я всё-таки отставила кружку и пошла к ней.
Бабушка сидела на кровати. Кофта лежала рядом, одна нога была в тапке, другая стояла на половике. Она посмотрела на меня с виноватой улыбкой.
— Что-то никак не соберусь.
Я опустилась перед ней, помогла надеть второй тапок. Когда взяла её за руку, пальцы оказались холодными.
— Тебе плохо?
— Слабость. Сейчас пройдёт.
Она попыталась подняться. Я подставила плечо, но бабушка сразу села обратно, тяжело выдохнула и прикрыла глаза. Мне стало страшно.
— Я Илье позвоню.
— Он на работу собирается.
— Я всё равно позвоню.
Телефон выскальзывал из рук. Я нашла вчерашний номер, нажала вызов и только тогда сообразила, что даже не поздоровалась, когда он ответил.
— Бабушке плохо. Не может встать.
Он задал несколько вопросов, попросил не оставлять её одну и сказал, что сейчас придёт. Я вернулась в комнату с телефоном. Села рядом, взяла бабушку за руку.
— Ты только не волнуйся, — попросила она.
— Не буду.
Разумеется, я волновалась. Поправляла край покрывала, хотя он не мешал, придвигала воду, отодвигала. Смотрела на дверь и ждала, когда скрипнут ступеньки.
Илья пришёл в рабочей рубашке, с небольшой сумкой. Поздоровался с бабушкой, сел возле неё и заговорил так спокойно, что я почти поверила: сейчас он что-нибудь сделает, она улыбнётся и пойдёт пить свой чай.
Но после осмотра он не улыбнулся.
— Серафима Никитична, нужно в больницу. Сегодня.
— Я недавно там была.
— Я помню. Сейчас состояние другое. Дома оставаться нельзя.
Бабушка посмотрела на меня. Я увидела в её лице совсем не упрямство, которого ожидала, а усталость. Ей не хотелось снова собираться, ехать, отвечать на вопросы. Она хотела остаться в своей кровати, и оттого мне самой захотелось упросить Илью придумать что-нибудь другое.
— Я с тобой поеду, — сказала я. — Всё соберу. Ты только скажи, где документы.
Серафима кивнула в сторону шкафа.
Илья вызвал скорую и остался до её приезда. Мне велел положить выписки вместе с лекарствами, которые бабушка принимала, чтобы врачи ничего не искали по памяти. Я достала папку, увидела внутри множество листов с печатями. Их оказалось гораздо больше, чем я представляла.
Бабушка давно болела. Я знала это, спрашивала по телефону, слышала привычное «ничего, лечусь». И всё-таки сейчас, держа в руках толстую папку, чувствовала себя девочкой, которую взрослые забыли предупредить.
— Почему ты не говорила, что тебе хуже?
— Сама надеялась, что полегчает.
Я хотела возразить, но в сенях уже заговорили чужие люди. Дальше пришлось отвечать, приносить, отступать с дороги. Когда бабушку увозили, я успела наклониться к ней и поправить выбившийся из-под платка локон.
— Я следом, ба.
Она сжала мою руку.
Илья довёз меня до больницы: ему всё равно нужно было в город, а я не знала, как сейчас ждать автобус. По дороге он не обещал, что всё обойдётся. Говорил, куда мы едем, где принимают родственников, что дальше бабушкой займутся врачи отделения.
Я смотрела в окно. Те самые тридцать пять километров, про которые мы ещё вчера разговаривали за ужином, никак не заканчивались.
— Это из-за огорода? — спросила я. — Мы вчера сажали. Я могла одна.
— Надя, дело не в одной грядке. У неё тяжёлая болезнь. Сейчас важно, что помощь уже рядом.
Я прижала к себе бабушкину кофту. В спешке сунула её поверх вещей, потом вытащила, и так и держала на коленях. Под пальцами попалась пришитая мною пуговица.
У больницы Илья помог донести сумку до приёмного отделения. Дальше его ждали на работе. Он записал, где меня оставляет, попросил написать, когда что-нибудь станет известно, и ушёл.
Я осталась с папкой и пакетом домашних тапочек. Бабушки рядом уже не было. Без неё даже её вещи выглядели чужими.
* * *
К вечеру приехали родители.
Мама вышла из машины раньше, чем отец успел заглушить двигатель. Я стояла возле больничного входа и не знала, как встретить её после нашей последней ссоры. Она подошла, обняла меня и сразу спросила про бабушку.
— Ей немного легче. Врач сказал, что пока рано что-то обещать.
Мама кивнула. Лицо у неё было бледное, возле виска прилипла прядь волос. Она убрала её, посмотрела на закрытые двери, и я вдруг увидела, как сильно она похожа на бабушку, когда не старается держаться.
Отец забрал у меня пустой пакет.
— Ирина, иди. Я здесь подожду.
Маму пустили ненадолго. Я села на скамейку рядом с отцом. Мы несколько минут молчали. Он спросил, ела ли я, и достал из машины бутылку воды. Я выпила почти половину.
Про собеседование он не заговорил. Я тоже.
Потом мы поехали в Липовку. На крыльце нас встретила Карповна, сердито переступавшая с лапы на лапу. Я вспомнила, что оставила ей еду утром, но воды в блюдце могло уже не быть. Пошла за чистой миской. Ворона спрыгнула на ступеньку, дождалась, пока я налью, и долго пила.
Мама остановилась в дверях.
— Она всё ещё здесь?
— Да.
— Мама мне про неё каждый раз рассказывает.
От этих слов снова защипало глаза. Я опустилась на корточки, будто нужно было поправить миску, и несколько раз глубоко вдохнула.
В холодильнике оставался суп. Я поставила кастрюлю на плиту, начала искать крышку и никак не могла найти. Перебрала всё возле мойки, заглянула в шкаф, вытащила сковороду. Отец хотел помочь, я ответила слишком резко:
— Я сама знаю, где у неё что стоит.
Крышка нашлась в духовке, куда бабушка убирала вымытые противни. Я взяла её и замерла. Кажется, до этой минуты мне нужно было верить хотя бы в то, что я знаю её дом.
— Пап, прости.
Он кивнул и поставил сковороду обратно.
За ужином мама рассказала, что бабушка попросила завтра привезти расчёску и любимое полотенце. Я записала это в телефон. Потом добавила зарядку, хотя бабушка почти не пользовалась телефоном в больнице. Хотелось сделать длинный правильный список, который защитит нас от всего, чего я не предусмотрела.
Когда я вышла закрыть калитку, позвонил Илья.
— Как она?
Я пересказала то немногое, что знала. Он выслушал, уточнил, приехали ли родители, и спросил, нужно ли что-нибудь привезти из города. Я сказала, что ничего.
Потом, уже собираясь попрощаться, призналась:
— Мне страшно.
Он помолчал.
— Я понимаю. Ты сейчас дома?
— У калитки.
— Побудь с родителями. И постарайся сегодня поспать. Завтра я после работы смогу заехать, если понадобится.
Я не ждала от него правильных слов. Мне просто было хорошо слышать знакомый голос и знать, что можно ответить честно, даже если никакой полезной просьбы у меня нет.
В доме отец искал запасную подушку, мама стелила себе на бабушкиной кровати. Я принесла бельё и раскладушку, которую мы с отцом достали из сарая. Уложили его в кухне, предварительно отодвинув стол. Всё заняло много времени. Заснула я всё равно не сразу: прислушивалась, не зовёт ли бабушка из соседней комнаты, и каждый раз вспоминала, что её там нет.
* * *
В четверг перед поездкой мама долго выбирала бабушке ночную рубашку. Расстелила на кровати две, сравнила, потянула ткань у ворота.
— Вот эта мягче.
— Она другую любит. С маленькими цветами.
— У неё шов жёсткий.
Я провела пальцами по шву. Он был обычный, застиранный. Хотела сказать, что мама опять всё решает за человека, но посмотрела на неё и промолчала. Она так старательно разглаживала рубашку, будто от этого тоже что-то зависело.
— Давай обе возьмём, — предложила я. — Ба выберет.
Мама кивнула. Мы сложили рубашки в пакет, сверху положили полотенце. В одной из стопок нашлась тонкая наволочка с голубыми цветами.
— Моя, — сказала мама.
— Твоя?
— Когда я здесь жила. Мама её берегла, всё говорила, жалко на тряпки.
Я держала наволочку за два уголка. Ткань была такая старая, что почти просвечивала. На ней спала моя мама, когда ещё не была моей мамой, когда тоже приходила в эту комнату сердитая или счастливая и звала Серафиму с порога. Я знала это всегда, но сейчас впервые как будто увидела.
— Оставим здесь, — сказала я.
Мы убрали её обратно. Мама села на край кровати и прижала пальцы к закрытым глазам. Я стояла рядом, потом осторожно положила ладонь ей на плечо. Она накрыла мою руку своей, ничего не сказала. Я тоже.
Отец позвал нас из сеней. Пока мама умывалась, я вынесла пакет в машину. Он спросил, где бабушка держит отвёртки: вечером хотел подтянуть крепления калитки.
— Только узелок не снимай, — попросила я.
— Какой узелок?
Я показала. Отец нагнулся, посмотрел с внутренней стороны и пожал плечами.
— Он не мешает. Зачем снимать?
Я поблагодарила его и села на заднее сиденье. Пока ждали маму, смотрела на кухонное окно. Карповна сидела на раме, вытянув шею, и следила за нами. Мне очень хотелось, чтобы вечером она встретила не только меня.
В больницу мы привезли расчёску, полотенце и обе рубашки. Большую часть времени в палате были по очереди. Бабушка быстро уставала от разговоров.
Я помогла ей причесаться. Волосы путались на затылке, и я разделяла пряди пальцами, стараясь не дёрнуть. Она закрыла глаза. Вчера я боялась даже прикоснуться к ней, а сейчас радовалась каждой простой вещи, которую могла сделать.
— Сильно торчат? — спросила бабушка.
— Ничего не торчит. Красавица.
Она слабо улыбнулась.
На тумбочке лежало яблоко. Бабушка попросила убрать его в пакет: пока не хотелось. Я завернула яблоко в салфетку, положила на дно сумки. Потом поправила край полотенца и села рядом.
— Как дома?
— Нормально. Мама цветы полила. Папа калитку хочет поднять, чтобы землю не задевала.
— Только пусть с петель не снимает один. Тяжёлая.
— Я скажу.
— Карповну кормила?
— Кормила. Она меня теперь встречает, как будто я ей должна.
Бабушка улыбнулась снова. Мы немного помолчали. В коридоре прокатили тележку, за перегородкой кто-то попросил воды.
— Надя, — сказала она. — Ты про наше дело подумала?
Я поняла не сразу.
— Про силу?
— Про неё.
Я посмотрела на её руку поверх одеяла. Мне совсем не хотелось говорить о наследстве, о том, что останется, о времени, которого может не хватить. Хотелось рассказывать про Карповну и папу с калиткой.
— Ба, сначала тебе надо поправиться.
— Я лечусь. Всё делаю, что говорят. Только это можно долго откладывать.
— Ты же не знаешь…
— Не знаю, — ответила она. — И никто мне дня не называл. Но я чувствую, что слабею. Хочу успеть поговорить с тобой спокойно.
Я сжала край стула. Бабушка не торопила.
— Если я возьму, тебе станет хуже?
— От этого нет. Болезнь у меня своя. Дар меня не держит и не лечит.
— А меня он сможет…
Я не договорила. Серафима поняла.
— Меня вылечить не сможет. Не для этого он. Ни у меня не получилось бы, ни у тебя.
Я опустила голову. По щеке покатилась слеза, упала на руку. Было стыдно плакать перед бабушкой, которой самой тяжело, но остановиться я не могла.
— Иди сюда, — попросила она.
Я придвинула стул вплотную. Она погладила меня по голове, как во вторник, когда заплетала косу. Только теперь движения были медленные, и я старалась не наваливаться на её руку.
— Я тебя люблю, — сказала я. — Очень.
— Знаю, моя хорошая. И я тебя.
Я вытерла лицо ладонью, потом нашла салфетку. Бабушка подождала, пока я успокоюсь, и попросила слушать.
— Если примешь, надо будет учиться. Я тебе умение руками не передам. Только возможность. Слова, вещи, всякая моя работа — в книге. Кое-что Карповна подскажет.
— Карповна?
— Моя помощница. Присматривайся к ней. Не обижай.
Я покосилась на дверь. Вспомнила ворону у блюдца, её чёрные внимательные глаза. После ключа на тряпице мне уже трудно было уверенно сказать, что возможно, а что нет.
— Я и не обижаю.
— Знаю. И ещё. Не хочешь — скажи. Я не затем спрашиваю, чтобы ты меня пожалела. Жить тебе потом по-своему.
— Я хочу, ба.
Она осторожно сжала мою ладонь.
— Подумай до завтра. Не бойся передумать.
Я кивнула. Серафима закрыла глаза, и я решила, что она заснула. Уже потянулась убрать расчёску, когда бабушка заговорила снова:
— Утром открой мой сундук. Под окном, в комнате. Там тетрадь в коричневой клеёнке, под полотенцами. Привези её, ладно?
— Привезу.
— Тяжёлая она. В пакет тонкий не клади.
Я накрыла её руку своей и ещё посидела рядом. Потом пришла мама, и я уступила ей стул. У двери оглянулась. Бабушка смотрела на нас обеих и улыбалась — устало, но совсем по-домашнему.
В машине я добавила к завтрашнему списку тетрадь. Слово «книга» писать не стала. Боялась, что если назову её так, сразу придётся думать обо всём, что мы с бабушкой ещё не успели сделать вместе.
Глава 6. Тёплая ладонь
Защёлка сундука открылась не сразу. Я подцепила её ногтем, потянула на себя и наконец подняла тяжёлую крышку.
Сундук стоял под окном бабушкиной комнаты. Низкий, деревянный, с потёртыми углами. Раньше я садилась на него, когда разговаривала с бабушкой, и никогда не думала о том, что внутри может лежать что-нибудь, кроме постельного белья.
Под полотенцами нашлась толстая тетрадь в коричневом клеёнчатом переплёте. Угол обложки был надорван, корешок стянут полоской ткани. Я взяла её обеими руками. Бабушка не зря предупредила: тетрадь оказалась тяжёлой, страницы распухли от вклеенных листов и маленьких бумажных закладок.
Я приоткрыла её посередине. Узнала почерк — крупные округлые буквы, тесные окончания, когда строчка подходила к краю. Таким почерком бабушка писала мне адрес на конверте, когда я была маленькой, и подписывала банки с вареньем. На странице виднелось чайное пятно, возле него стояло короткое «ещё раз».
Я закрыла книгу. Читать хотелось рядом с ней, чтобы можно было сразу спросить, что означают непонятные слова.
Ночью я много думала о её предложении. Вспоминала ключ, который не падал с тряпицы, и собственное удивление. Мне хотелось снова испытать его, понять, как бабушка это делала. Хотелось уметь что-нибудь новое, пусть сначала самое маленькое и бесполезное.
Я боялась. Не знала, справлюсь ли, не окажется ли всё это слишком трудным. Но бабушка не обещала за меня ни работать, ни выбирать. Она оставляла мне книгу, которую придётся читать самой. Я провела пальцем по потёртому корешку и поняла, что всё равно хочу попробовать.
Из кухни доносился звон ложки: мама размешивала чай. Обычный утренний звук помог мне успокоиться. Я поправила полотенца в сундуке, чтобы не прищемить край крышкой, и поднялась.
В сенях позвала мама. Я положила тетрадь в матерчатую сумку, сверху — чистый носовой платок, который бабушка просила накануне. Закрыла сундук и проверила, защёлкнулся ли.
Телефон показывал пятое июня, пятницу.
Неделю назад в такую же пятницу я везла по улице чемодан на Тамариной тележке. Тогда мне казалось, что со мной уже случилось всё плохое, что могло случиться за один раз.
Я убрала телефон, чтобы не смотреть на дату, и вышла к родителям.
Бабушка за ночь стала слабее. Врач встретил нас в коридоре и говорил с мамой довольно долго. Я стояла рядом с отцом, слушала и не могла удержать в голове всё, что он объяснял. Понимала только главное: болезнь оказалась сильнее лечения, состояние тяжёлое, им жаль, что нет лучших новостей.
Мама спросила, можно ли к ней.
Врач кивнул.
Я шла по коридору с сумкой, прижатой к животу. Мне вдруг стало важно нести книгу ровно, чтобы не смялись страницы. Словно именно это я обещала бабушке и должна была выполнить без ошибки.
Она лежала с закрытыми глазами, но открыла их, когда мама взяла её за руку.
— Приехали.
— Приехали, мам, — ответила мама.
Отец остался у изножья кровати. Бабушка посмотрела и на него, шевельнула пальцами. Он подошёл ближе, наклонился. Я не услышала, что они сказали друг другу.
Потом она заметила мою сумку.
— Нашла?
— Нашла, ба.
Я вынула тетрадь и показала. Бабушка коснулась обложки кончиками пальцев, совсем легко.
— Вот и хорошо. Дома на кухне положишь. Только возле воды не держи.
Я кивнула. Спросила, хочет ли она что-нибудь посмотреть. Бабушка покачала головой. Я положила книгу на тумбочку, подальше от стакана.
Утро прошло в коротких разговорах и ожидании. Мы выходили, когда приходили медсёстры, возвращались, сидели возле кровати. Отец купил нам чай, который я так и не допила. Мама всё время поправляла бабушкино одеяло, а потом сама одёргивала руку, чтобы лишний раз её не беспокоить.
После обеда бабушка проснулась и попросила меня остаться. Мама поцеловала её в лоб, сказала, что будет рядом, и вышла с отцом в коридор.
Я села на её место. Поставила сумку на пол у стула. В комнате пахло чистым бельём, чужим мылом и чем-то больничным, к чему я уже успела привыкнуть. Мне не хватало запаха бабушкиной кухни.
— Ты подумала? — спросила Серафима.
— Да.
Она ждала. Я понимала, что одного этого слова ей мало.
— Я хочу принять твой дар, ба. Хочу учиться.
— Ты не обязана оставаться в доме из-за него.
— Знаю.
— И всем подряд помогать не обязана. Сначала себя береги.
Я провела большим пальцем по её ладони. Мне хотелось запомнить каждую складочку, но я понимала, что так запоминают только от страха потерять.
— А мама знает?
— Знает. Я ей когда-то предлагала. Она не захотела.
— Ты не обиделась?
— За что? Ей это было не нужно. И ты можешь не взять.
Бабушка произнесла это просто, без обиды в голосе. Мне стало легче. Всё происходящее было большим и непонятным, но хотя бы в этой маленькой комнате от меня не требовали угадать правильный ответ.
— Я хочу, — повторила я. — Правда.
Она чуть сильнее сжала мои пальцы.
— Тогда возьми меня за руку как следует. Скажи, что принимаешь от меня силу. Своими словами, Надюш. Я услышу.
Я пододвинула стул, чтобы ей не пришлось тянуться. Её ладонь лежала в моей, лёгкая, тёплая в середине и холодная на кончиках пальцев.
— Я принимаю твою силу, бабушка. По своей воле.
Серафима смотрела на меня. Она слышала и понимала, что я говорю; это было видно по её глазам, по тому, как она ответила на моё прикосновение.
— Отдаю тебе, — сказала она.
Тепло появилось не сразу. Сперва я почувствовала слабое покалывание в ладони и решила, что просто слишком крепко держу бабушкины пальцы. Хотела ослабить хватку, но она удержала мою руку.
Потом тепло прошло выше, к запястью. Не обожгло, не ударило — медленно разошлось под кожей, заставив меня глубоко вдохнуть. Я смотрела на наши руки. Они были самые обычные. Моя — с обломанным у края ногтем, её — с тонкой кожей и знакомой родинкой возле большого пальца.
Когда тепло стихло, бабушка выдохнула.
— Всё. Теперь у тебя.
— А у тебя?
— Отдала.
Я не стала искать в себе что-нибудь новое. Не прислушивалась к стенам, не пыталась понять непонятное. Передо мной лежала бабушка, и я очень хотела, чтобы она отдохнула.
— Воды? — спросила я.
Она кивнула. Я помогла ей сделать маленький глоток, поставила стакан на тумбочку. Бабушка попросила поправить подушку. Я позвала медсестру, и мы вместе устроили её удобнее. Потом медсестра ушла, а я снова села рядом.
Мы ещё поговорили. О том, что отец подтянул крепления калитки, и теперь створка меньше цепляла землю. Что на грядке всё в порядке. Что Карповна утром вытащила из блюдца кусочек каши и положила на перила, как будто берегла на потом.
Бабушка слушала. Иногда улыбалась, иногда закрывала глаза, и я замолкала, пока она сама не спрашивала что-нибудь ещё.
— Тебе хорошо было дома? — спросила она.
— С тобой — очень.
— Я рада, что ты приехала.
Я наклонилась и поцеловала её в щёку. Кожа была мягкая, знакомая. Мне захотелось лечь рядом, как в детстве, когда после грозы я боялась засыпать одна. Но я только прижалась лбом к её виску и постояла так, держась за край кровати.
— Я тоже рада, ба.
Когда я выпрямилась, бабушка смотрела на меня и пыталась что-то сказать. Я приблизилась, боясь не расслышать.
— Ты ешь, — прошептала она. — А то опять ничего.
Я кивнула. Горло сжалось так, что ответить не получилось.
Мама вернулась и села с другой стороны. Мы были рядом, когда бабушке стало хуже. Я сразу позвала медсестру. Потом пришли ещё люди, нас попросили отойти, и я оказалась в коридоре с матерью, которая держала меня за запястье.
Я смотрела на закрытую дверь. Мне казалось, что если перестану смотреть, пропущу минуту, когда нас снова позовут.
Отец подошёл, спросил что-то у мамы. Она покачала головой. Мы стояли втроём возле стены, и я вдруг заметила на своём рукаве длинный тёмный волос. Во вторник бабушка заплетала мне косу. Ещё во вторник. Я вспоминала её руки у своего затылка, пока дверь наконец не открылась.
Врач сказал, что Серафима Никитична умерла.
Я услышала слова. Поняла их. Но всё равно ждала, что за ними последует ещё что-нибудь, после чего можно будет зайти к ней с водой, поправить подушку, спросить, удобно ли.
Мама закрыла лицо руками. Отец обнял её, а я стояла рядом и не могла вспомнить, куда поставила сумку.
Мне позволили попрощаться.
Бабушка лежала очень тихо. Я подошла, взяла её за руку. Она ещё не успела остыть, и от этого было невозможно поверить, что больше не ответит. Я провела пальцем по той самой складочке возле большого пальца и сказала:
— Ба.
Больше ничего не получилось.
Новая сила была где-то во мне. Я уже знала, что она не поможет. Но всё равно держала бабушкину руку обеими ладонями, пока мама не подошла и не обняла меня за плечи.
* * *
Из больницы мы вышли не сразу. Отец разговаривал с людьми, записывал телефоны. Мама сидела возле окна, прижав к груди бабушкину кофту. Я забрала книгу с тумбочки и положила обратно в сумку. Между ручками застрял чистый платок. Он так и не понадобился.
Илья приехал после работы. Я увидела его в коридоре и вдруг заплакала — не так, как у кровати, а громко и беспомощно, не умея остановиться.
Он подошёл, взял сумку из моих рук.
— Надя.
Я уткнулась лбом ему в плечо. Он обнял меня и стоял, пока я пыталась выдохнуть. Не просил успокоиться. Не говорил, что бабушка прожила долгую жизнь и мне нужно держаться ради мамы. Его рубашка намокла возле воротника, а я всё не могла отойти.
Потом мне стало неловко. Я подняла голову, попыталась вытереть щёки. Илья протянул салфетки.
— Я отвезу тебя. Если хочешь.
Я посмотрела на родителей. Мама кивнула, отец сказал, что они ещё немного задержатся и приедут следом.
В машине я сидела, обхватив сумку. Дорога обратно оказалась короткой. Не помнила ни поворота, ни остановки, где пересаживалась из автобуса неделю назад. Только возле деревни спросила:
— Мы всё сделали?
Илья посмотрел на дорогу, потом на меня.
— Ей помогали. Ты вовремя позвонила, её увезли в больницу. Это не твоя ошибка, Надя.
Я хотела снова спросить про грядку, про усталость после ужина, про то, что слишком поздно приехала. Но он уже услышал то, чего я не сказала.
Дома Илья открыл калитку, помог мне войти. Я поставила книгу на сухой край кухонного стола. Рядом лежала серая тряпица, на которой в понедельник держался ключ.
Илья вынес с прохода раскладушку, чтобы родители не споткнулись, налил мне воду. Потом спросил, остаться ли. Я сказала, что хочу немного побыть одна, и тут же испугалась, что он обидится.
— Я рядом, — ответил он. — Позвони, если понадоблюсь.
Он ушёл. Я услышала, как закрылась калитка, и долго сидела перед стаканом. Вода стояла совсем близко, но взять её было почему-то трудно. В доме всё осталось на местах. На подоконнике торчали бабушкины карандаши, на спинке стула висело полотенце, в хлебнице лежал запасной ключ.
Bepul matn qismi tugad.