Kitobni o'qish: «Детективные истории. Ряженка для участкового»

Введение

Перед вами новая книга Марии Марцевой — сборник из пяти иронических детективов, где привычные бытовые мелочи неожиданно превращаются в запутанные расследования. Здесь и компот, и тапочки, и почтовый ящик, и автомойка оказываются не просто деталями повседневности, а ключами к загадкам, которые нужно распутывать с улыбкой.

Это лёгкое, уютное и очень живое чтение для тех, кто любит детективы с юмором, узнаваемыми героями и тёплой атмосферой. В каждом рассказе есть и смешные ситуации, и интрига, и тот самый приятный эффект, когда сначала всё кажется нелепым, а потом внезапно складывается в стройную и неожиданную историю.

Селёдка в бриллиантах

Глава 1. Рыбный переполох

Если бы мне кто-нибудь сказал утром понедельника, что к обеду я стану владелицей бриллианта размером с грецкий орех, я бы посоветовала этому человеку обратиться к моему участковому терапевту Игорю Валентиновичу. Игорь Валентинович лечит всё: от мигрени до излишней доверчивости. А я, Клавдия Петровна Сундукова, пенсионерка шестидесяти трёх лет, бывший библиотекарь, а ныне профессиональная искательница приключений на свою многострадальную голову, доверчивостью никогда не страдала. Зато страдала любопытством, давлением и склонностью покупать селёдку в самом неподходящем магазине города.

Гастроном «Волна» располагался на углу в «Золотой ухе». А в воскресенье — бац! — драгоценности пропали! Колье, серьги, кольца, всё! Невестино приданое, между прочим! Миллион рублей, если не больше!

Я почувствовала, как в висках застучало. «Золотая уха». Семён Поварёшкин. Пиджак цвета морской волны. Финская икра. Что-то здесь не вязалось, а когда у меня что-то не вяжется, я не успокаиваюсь, пока не свяжу.

— А когда пропали-то? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Да в субботу вечером и пропали! Невеста, дура такая, сняла шкатулку и оставила в гардеробной, пока с гостями плясала. Вернулась — а шкатулки нет! Безуглов в ярости, грозится весь Зареченск перевернуть. Уж он-то перевернёт, у него связи такие, что страшно подумать.

Зиночка слушала, открыв рот, и забыла завернуть мою селёдку до конца. Бумага сползла, и рыбий бок поблёскивал на свету, словно подмигивая мне.

— Ладно, девочки, — сказала я как можно спокойнее, — мне домой пора, гости скоро. Тоня, заходи вечером, чайку попьём, обсудим.

Я схватила свёрток, рассчиталась и почти выбежала из магазина. На улице, как и обещал Семён, меня ждал сюрприз. Прямо напротив «Волны», на тротуаре, сверкая на скупом октябрьском солнышке, стоял новенький красный кабриолет. Иностранный, длинный, низкий, с откинутой крышей и кожаными сиденьями цвета топлёного молока. Возле машины крутился сам Семён Поварёшкин и любовно протирал капот тряпочкой.

— Нравится? — крикнул он мне через дорогу. — Моя ласточка! Сегодня утром забрал!

— Семён Аркадьевич, — слабым голосом спросила я, переходя дорогу, — а откуда ж такое богатство, голубчик? Простите за нескромный вопрос.

— Наследство, Клавдия Петровна, наследство! — расхохотался повар. — Тётка в Анапе померла, царство ей небесное. Всю жизнь копила, мне завещала. Сорок лет с ней не виделся, а вон оно как обернулось!

Тётка из Анапы. Очень удобная тётка. Я кивнула и улыбнулась, а сама подумала: надо бы выяснить, существовала ли эта тётка в природе. Потому что я Семёна знаю двадцать лет, и про тётку из Анапы он раньше ни разу не заикался. А когда у человека внезапно появляются мёртвые родственники с наследством — это всегда подозрительно. Особенно если в том же городе только что украли драгоценности на миллион рублей.

Домой я шла медленно, придерживая шляпку и обдумывая ситуацию. Свёрток с селёдкой оттягивал руку. Возле моего подъезда, как обычно, на лавочке восседал кот Васька, которого весь дом называл Опером — за привычку совать нос во все человеческие дела и таскать всё, что плохо лежит. Васька был жирный, чёрный, с белым галстуком на груди и одним зелёным, другим жёлтым глазом. Хозяина у него не было — точнее, хозяином он считал весь подъезд и каждого жильца по отдельности.

— Здорово, Опер, — кивнула я коту. Тот мяукнул в ответ и потянулся к свёртку. — Не балуй, это на ужин.

Поднявшись на свой третий этаж, я заперла дверь, повесила пальто, сняла шляпку и решительно направилась на кухню. Селёдка требовала немедленного внимания. Я разложила газету, достала большой нож, доску, и приступила к разделке. Первая селёдочка пошла легко: голова, хвост, плавники, кожица, кости. А вот со второй случилась загвоздка. Нож наткнулся на что-то твёрдое.

— Что за безобразие, — пробормотала я. — Зиночка, голубушка, ты мне камень в селёдку положила, что ли?

Я раздвинула рыбий бок пальцами и ахнула. Из бочкового, пропахшего тузлуком брюшка на меня смотрел камень. Не просто камень — а Камень. С большой буквы. Гранёный, прозрачный, играющий всеми цветами радуги, размером с добрую вишню. Камень сидел в золотой оправе, и оправа эта была сделана так искусно, что я, человек, видевший драгоценности только в музее и на портретах Екатерины Второй, сразу поняла: вещь нешуточная.

— Мама родная, — выдохнула я и села на табуретку.

Кольцо лежало на разделочной доске между селёдочной головой и кучкой соли. Бриллиант сверкал, отражая свет кухонной лампочки, и казалось, будто он мне подмигивает. Точно так же, как подмигивал серебристый бок селёдки в гастрономе.

Я не сразу сообразила, что делать. Первая мысль была — звонить в милицию. Вторая — спрятать и никому не говорить. Третья, самая разумная — позвонить Антонине Макаровне. Но я отогнала все три мысли и поступила как настоящий следователь: взяла кольцо щипчиками для сахара (чтобы не оставить отпечатков), отнесла в ванную и тщательно промыла под краном. Потом вытерла полотенцем, положила на блюдечко и принялась рассматривать.

На внутренней стороне оправы была гравировка. Мелкая, я не сразу разглядела. Пришлось доставать очки для чтения и лупу, оставшуюся от покойного мужа Геннадия Семёновича (он коллекционировал марки). Под лупой буковки сложились в слова: «Любимой Лизоньке от Б.».

Лизонька. Безуглов. Дочка адвоката Безуглова, у которой в субботу пропали драгоценности с собственной свадьбы. И буква «Б» — то ли Безуглов-отец, то ли Безуглов-жених, который, как сообщала Тонина агентурная сеть, тоже был при фамилии. Я точно помнила, что Тоня говорила: жених из автосервиса, фамилия — то ли Бугров, то ли Багров, в общем, на «Б».

В дверь позвонили. Я вздрогнула, сунула кольцо в карман халата и пошла открывать. На пороге стояла Антонина Макаровна с банкой солёных огурцов в руках.

— Клавка, я тебе огурчиков принесла к селёдочке. И новости свежайшие. У Безугловых, оказывается, не просто кража, а кража с особым цинизмом! Шкатулку утащили прямо во время первого танца! И знаешь, что говорят? Говорят, кто-то из обслуги ресторана причастен. Из «Золотой ухи»!

Я молча пропустила её в квартиру. В кармане халата кольцо холодило ногу через ткань, словно напоминая: ты, Клавдия Петровна, вляпалась. И вляпалась серьёзно. Потому что одно дело — найти в селёдке копейку, и совсем другое — обнаружить в рыбьем брюхе вещественное доказательство по уголовному делу о краже на миллион рублей.

Антонина Макаровна шумно водрузилась за стол, открыла банку огурцов и продолжила вещать. Я её почти не слушала. Я думала о Семёне Поварёшкине, о его красном кабриолете, о тётке из Анапы, о четырёх селёдках, которые он купил час назад в «Волне». Я думала о Зиночке, которая выдала мне «отложенную» рыбину. Я думала о коте Опере, который так подозрительно тянулся к моему свёртку у подъезда. И я понимала: спокойного обеда с племянницей Виолеттой и её очередной «перспективой» сегодня не будет.

Будет — рыбный переполох. И я, Клавдия Петровна Сундукова, окажусь в самом его эпицентре. Со шляпкой набекрень, с селёдочной чешуёй на халате и с бриллиантом в кармане. С бриллиантом, который, кажется, очень хочет вернуться к своей хозяйке Лизоньке. Но прежде — рассказать мне маленькую такую, тихую тайну о том, как он попал в брюхо бочковой селёдки в гастрономе «Волна».

Я налила себе валерьянки, выпила залпом и твёрдо сказала вслух, обращаясь то ли к огурцам, то ли к самой себе:

— Ну что ж, Клавдия Петровна. Расследование объявляется открытым.

Глава 2. Подозрительный кулинар

Антонина Макаровна ушла от меня только в четвёртом часу, и то лишь потому, что по телевизору начинался её любимый сериал «Страсти под пальмами», без которого она физически не могла прожить ни одной серии. Я выпроводила её, всучив на дорожку кусок селёдки в фольге, заперла дверь на все замки и наконец-то осталась наедине с собой и со своим бриллиантом.

Племянница Виолетта позвонила и сообщила, что «перспектива» сломала ногу, играя в теннис, поэтому обед отменяется. Я выслушала это известие с тайным облегчением: какие уж тут перспективы, когда у меня в кармане халата лежит вещественное доказательство номер один по делу о краже века.

Я налила себе крепкого чаю с чабрецом, села за кухонный стол и положила кольцо перед собой. Бриллиант снова подмигнул мне, словно говоря: «Ну, Клавдия Петровна, что дальше будем делать?»

— А дальше, голубчик, — сказала я ему вслух (с возрастом я завела привычку разговаривать с предметами, и должна признаться, предметы оказались собеседниками куда более приятными, чем некоторые люди), — дальше мы будем думать.

И я начала думать. Логика подсказывала, что кольцо попало в селёдку не само. Селёдки, конечно, твари прожорливые, но даже самая голодная бочковая рыбина не способна заглотить золотое кольцо с бриллиантом размером с вишню. Значит, кольцо в селёдку засунули. Руками. Человеческими.

Кто имел доступ к селёдочной бочке в гастрономе «Волна»? Во-первых, сам хозяин Карасёв. Во-вторых, продавщица Зиночка. В-третьих, грузчик дядя Ваня, который привозил товар со склада. В-четвёртых — и тут я резко поставила чашку на блюдце — повар Семён Поварёшкин, который, как мне было прекрасно известно, заходил в подсобку «Волны» чуть ли не каждый день. Карасёв был его кумом, и Семён частенько пил у него в подсобке чай с коньячком, обсуждая виды на новую партию минтая.

Семён. Красный кабриолет. Тётка из Анапы. Свадьба в «Золотой ухе». Я смотрела на бриллиант, и картинка складывалась в моей голове, как пазл из тысячи деталей, который мой покойный Геннадий Семёнович собирал когда-то на новогодних каникулах три недели подряд.

Я решительно встала, переоделась в выходное синее платье в горошек, надела вторую шляпку — ту, что с вишенкой, — и собралась в разведку. Кольцо я завернула в носовой платок и спрятала в чулок. Не в карман, не в сумочку, а именно в чулок, ближе к колену. В моём возрасте чулок — это самое надёжное место хранения. Туда не сунется ни вор, ни внук, ни даже участковый.

Выйдя из подъезда, я первым делом наткнулась на кота Опера. Он сидел на крыльце с таким видом, будто специально меня поджидал.

— Васька, — сказала я ему строго, — у меня сегодня важное дело. Не путайся под ногами.

Кот мяукнул и пошёл за мной. По всему его виду было понятно: мнение Клавдии Петровны его абсолютно не интересует, он сам себе хозяин и сам решает, где ему ходить. Так, в сопровождении хвостатого эскорта, я и направилась к ресторану «Золотая уха».

Ресторан располагался в красивом двухэтажном особнячке дореволюционной постройки. Вывеска изображала золотую рыбку, держащую в зубах ложку. На крыльце курил швейцар Михаил Михайлович — высокий старик с пышными усами, бывший актёр областного драмтеатра, который после выхода на пенсию устроился швейцаром, потому что, по его собственному выражению, «без публики жить не могу, а тут публика сама ко мне идёт».

— Клавдия Петровна! — раскинул он руки, увидев меня. — Какими судьбами в наш скромный храм гастрономии? Уж не отметить ли что собираетесь?

— Михаил Михайлович, голубчик, — заворковала я, — мне бы Семёна Аркадьевича повидать. Дельце у меня к нему маленькое. Он на месте?

Михаил Михайлович пригладил усы и понизил голос:

— На месте, как же ему не быть. Только сегодня он сам не свой, Клавдия Петровна. Утром приехал на новой машине, фу-ты ну-ты, фасонит, а к обеду уже бледный как поганка. Звонил кому-то из подсобки, кричал. Я случайно слышал, проходил мимо. Что-то про «не то отдал», «перепутал», «надо срочно искать». Тёмная история, доложу я вам.

Я навострила уши. «Не то отдал». «Перепутал». «Надо срочно искать». Если перевести с язвой.

Он подскочил, как ужаленный, и сунул телефон в карман.

— Клавдия Петровна! Что вы… как вы… сюда нельзя!

— Можно, можно, — я уже взяла его под локоть и вывела в коридор. — Семён Аркадьевич, я к вам по поводу селёдочки. Вы давеча купили четыре штуки в «Волне», помните?

Он кивнул, не понимая, к чему я клоню.

— Так вот, — продолжила я с самым невинным видом, на какой была способна, — а я тоже там селёдочку купила. И, представьте себе, что я в ней нашла!

Он замер. На лбу у него выступили крупные капли пота. Я заметила, что галстук его сегодня съехал ещё дальше — теперь узел был практически за правым ухом.

— Что… что нашли? — выдавил он.

— Кость, Семён Аркадьевич! — радостно сообщила я. — Огромную кость, прямо в горле застряла, еле выплюнула. Хотела вам пожаловаться: что же это за рыба у Карасёва такая костлявая? Может, вы как профессионал подскажете, что с ней делать?

Семён шумно выдохнул. Цвет его лица из студенистого превратился в розоватый.

— Кость, — повторил он с явным облегчением. — Кость - это нормально, Клавдия Петровна. Селёдка, она вся такая. Костистая. Вы её на филе разделывайте, и всё.

— Спасибо, голубчик, спасибо! Век вашей мудрости не забуду. А что это вы такой расстроенный? Случилось чего?

— Да так, — он отвёл глаза. — Дела. Поставщики подводят. Сами понимаете.

— Понимаю, понимаю. А кстати, машинка-то ваша красненькая — загляденье! Можно как-нибудь покататься попросить? Я ведь в кабриолете отродясь не сидела.

— Конечно, конечно, — забормотал Семён, явно желая поскорее от меня избавиться. — На днях прокачу, обещаю. А сейчас, простите, работа.

Он ретировался обратно на кухню, а я постояла секунду в коридоре, прислушиваясь. Из-за двери донёсся его приглушённый голос: он снова кому-то звонил.

— Лёва, я тебе говорю, не там! Не там она лежит! Я перепутал банки, Лёва, перепутал! Седьмая была с тем самым, а я… да тише ты, тише, не ори! Найду, найду, не паникуй!

Седьмая банка. Я мысленно записала эти слова крупными буквами. «Перепутал банки». «Седьмая была с тем самым». Что бы это значило? Какие банки? Консервные? Стеклянные? Банки в банке?

В этот момент из зала донёсся истошный женский визг. Я бросилась туда и увидела следующую картину: за столиком у окна сидела дама в норковой шубе (это в октябре-то, ну и нравы!) и истерически тыкала пальцем под стол. Из-под скатерти торчал чёрный хвост кота Опера, а сам кот деловито уволакивал куда-то дамскую туфлю на высоком каблуке.

— Хулиганство! Безобразие! Антисанитария! — голосила дама. — Где администрация?! Куда смотрит швейцар?!

Я поспешила ретироваться, пока меня не заподозрили в связи с пушистым воришкой. На улице я отдышалась и пошла в обход здания — туда, где располагался служебный вход и где, по моим расчётам, должен был стоять красный кабриолет Семёна.

Кабриолет стоял. Сверкал на солнышке, как новогодняя игрушка. Я подошла поближе и заглянула внутрь. Кожаные кресла, деревянная панель, ароматизатор в виде ёлочки. На пассажирском сиденье валялась газета с программой телепередач, рядом — пустая коробочка из-под конфет «Золотой ключик». А на полу, под педалями, я заметила нечто интересное: маленькую жестяную банку. Обычную консервную банку, какие бывают со шпротами или с сайрой. Этикетка была наполовину содрана, но цифра «7», криво нацарапанная маркером прямо по жести, виднелась отчётливо.

Седьмая банка. Та самая, которую Семён, по его собственному признанию, «перепутал». И вот она, голубушка, валяется в его новеньком кабриолете.

Я огляделась. Никого. Дверь кабриолета не была заперта — крыша-то откинута, какая разница. Я протянула руку через борт, схватила банку и сунула её в свою хозяйственную сумку.

И в этот самый момент из-за угла появился Семён собственной персоной. Он шёл, размахивая руками и что-то сердито бормоча себе под нос. Увидев меня возле своей машины, он остановился, как вкопанный.

— Клавдия Петровна?! Вы… что вы тут делаете?!

— Любуюсь, голубчик, любуюсь! — я лучезарно улыбнулась. — Какая красота, какая мощь! Скажите, а сколько такая машина стоит, если не секрет?

— Тысяч… много тысяч, — растерялся Семён. — Клавдия Петровна, отойдите, пожалуйста, от машины. Я вас прошу.

— Уже отхожу, уже отхожу. А кстати, Семён Аркадьевич, — я повернулась к нему уже на ходу, — вашу тётушку в Анапе как звали-то?

— Чего? — он опешил.

— Тётушку, говорю, покойную. Как звали? А то я подумала, может, я её знала. У меня в Анапе подруга жила, Эльвира Никаноровна, вдруг это её сестра?

— Тётушка… тётушка… Маргарита, — выдавил Семён. — Маргарита… Семёновна.

— Семёновна? — удивилась я. — А вы тоже Аркадьевич. Это что же, по отцу не родная?

— По матери! По матери родная! — заторопился Семён. — Извините, Клавдия Петровна, мне работать надо.

Он чуть ли не бегом скрылся в служебной двери. А я, придерживая сумку с банкой номер семь и поправляя шляпку с вишенкой, медленно двинулась в сторону дома. На душе у меня было тревожно и весело одновременно — так, как бывало в детстве, когда я воровала у бабушки варенье и точно знала, что меня вот-вот поймают, но успею ли я доесть ложку или нет — вопрос открытый.

По дороге меня догнал кот Опер. Во рту у него была зажата дамская туфля на высоком каблуке. Чёрная, лаковая, дорогая.

— Васька! — ахнула я. — Ты что натворил, разбойник?! Сейчас же отдай!

Кот посмотрел на меня тем самым взглядом, каким коты смотрят на людей, не понимающих очевидных вещей, и невозмутимо потрусил дальше — прямо к нашему подъезду. Я заспешила следом. На лавочке у подъезда сидела Антонина Макаровна и грызла семечки. Увидев кота с туфлей, она поперхнулась.

— Клавка! Это ж туфля! С каблуком!

— Сама вижу, — буркнула я. — Тонь, скажи лучше: ты Семёна Поварёшкина давно знаешь?

— Лет пятнадцать. А что?

— А про тётку его из Анапы слышала когда-нибудь?

— Какую ещё тётку? — изумилась Антонина Макаровна. — У Сёмки родни — мать да сестра, обе в Зареченске живут. Сестра вон в парикмахерской работает, на Сиреневой. Никаких тёток в Анапе у него отродясь не водилось. Сёмка терпеть не может юг, у него аллергия на солнце, он даже в Крым ни разу не ездил.

Я молча кивнула, поднялась к себе, заперла дверь и вытащила из сумки банку номер семь. Поставила на стол рядом с бриллиантовым кольцом. Две улики смотрели друг на друга, как два секрета, которые вот-вот выболтают всё, что знают. Я взяла консервный нож, села поудобнее и приготовилась узнать, что же такого подозрительный кулинар Семён Поварёшкин засунул в обыкновенную консервную банку с цифрой «7» на боку.

За окном смеркалось. Кот Опер скрёбся в дверь, требуя ужина. Из подъезда доносились голоса жильцов, обсуждающих внезапную пропажу домашних тапочек у Сидоровых со второго этажа. А я, Клавдия Петровна Сундукова, пенсионерка, бывший библиотекарь и, по всей видимости, начинающий частный сыщик, медленно поворачивала ручку консервного ножа и думала о том, что жизнь моя, прожитая шестьдесят три года в относительном покое, кажется, наконец-то по-настоящему началась.

Глава 3. Кот по кличке Опер

Консервный нож скрипнул, провернулся и наконец-то поддел жестяную крышку. Я приподняла её осторожно, как археолог, вскрывающий гробницу фараона. Внутри банки, в мутном рассоле, плавали кильки в томате. Самые обыкновенные кильки в томате, какие продаются в любом сельпо за копейки.

— Ну вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — пробормотала я разочарованно.

Но не такая я Клавдия Петровна, чтобы сдаться при первом же кильке. Я взяла вилку, выловила всех рыбок по одной и выложила на блюдце. Потом перелила томатный сок в стакан и посмотрела на свет. Ничего подозрительного. Тогда я взяла саму банку и заглянула внутрь. И вот тут-то моё сердце сделало небольшой такой кульбит.

На дне банки, под слоем томатной гущи, лежал маленький свёрточек. Аккуратно завёрнутый в пищевую плёнку и перевязанный ниточкой. Я выловила его вилкой, отмыла под краном, развернула. И ахнула в третий раз за день.

Серьги. Две серьги с такими же, как на кольце, бриллиантами. Только камни поменьше, размером с горошину, зато по три штуки в каждой серьге, в окружении мелких рубинов. Работа была тонкая, явно ручная, явно дорогая. И на застёжке одной из серёжек я разглядела ту же гравировку: «Любимой Лизоньке от Б.».

— Так, — сказала я вслух. — Семён Аркадьевич, голубчик. Кажется, мы с вами очень скоро встретимся в более формальной обстановке.

Я разложила перед собой все три улики: кольцо, две серьги и пустую банку с цифрой «7». Получилось прямо как в кино — натюрморт следователя. Не хватало только лампы в лицо и протокола допроса. Я аккуратно завернула драгоценности обратно в плёнку, плёнку — в платочек, платочек спрятала в любимое место, то есть в чулок. Банку выкинуть рука не поднялась — это была улика, хоть и пустая. Я сполоснула её, вытерла полотенцем и поставила в кухонный шкафчик, на самую верхнюю полку, куда я сама-то с табуретки еле дотягивалась.

В дверь поскреблись. Я открыла — на пороге сидел кот Опер, держа в зубах ту самую лаковую туфлю.

— Васька, — вздохнула я, — ну куда же ты её притащил? Хозяйка теперь с ума сходит, бегает по «Золотой ухе» одна в чулке. Срам один.

Кот мяукнул, бросил туфлю прямо посреди прихожей и важно прошествовал на кухню — требовать ужина за хорошо проделанную работу. Я насыпала ему сухого корма, который держала специально для его визитов, и присела на табуретку обдумать положение.

Туфля была вещественным доказательством — мало ли, может, у этой дамы в норковой шубе тоже было что припрятано? Бредовая мысль, конечно, но я записала её в свой воображаемый блокнот следователя. И тут моё ухо уловило странный звук из прихожей: тихое шуршание, как будто кто-то перебирал лапками.

Я заглянула. Опер уже доел корм, прошмыгнул в прихожую и теперь увлечённо возился возле этой самой туфли. Он лазил в неё лапой, вытаскивал что-то, нюхал, снова засовывал. Я подошла, наклонилась — и увидела внутри лаковой туфли скомканную бумажку.

— Ах ты ж, разбойник, — прошептала я, выуживая бумажку пинцетом (пинцет я носила в халате со вчерашнего вечера, на всякий случай).

Бумажка оказалась чеком из ювелирного магазина «Карат» — единственного приличного ювелирного в Зареченске. На чеке значилось: «Колье, серьги, кольцо, гарнитур “Лизонька”, изготовлено по индивидуальному заказу. Заказчик — Безуглов Б. М.». Дата — две недели назад. Сумма указана не была, но и без неё было ясно: гарнитур стоил столько, сколько моя пенсия за лет десять вперёд.

— Опер, — сказала я коту торжественно, — ты, оказывается, не кот, а сыщик от Бога. Где ж ты эту бумажку раздобыл?

Кот посмотрел на меня снисходительно, мол, профессиональные секреты не выдаём, и удалился спать в кресло. А я задумалась всерьёз. Чек из «Карата» в туфле дамы из «Золотой ухи». Дама эта, между прочим, сидела за столиком и истерила, когда Опер уволок её обувь. То есть туфля принадлежала именно ей. А чек принадлежал, судя по всему, семейству Безугловых. Как чек попал в туфлю чужой женщины?

Вариантов было два. Первый: дама в норке имеет отношение к семье Безугловых. Дочка? Сестра? Подруга невесты? Второй: дама в норке имеет отношение к краже. Сама украла или помогла украсть.

Я решила, что надо выяснить, кто эта дама. И тут меня осенило: Михаил Михайлович, швейцар! Он же всех клиентов «Золотой ухи» знает в лицо. Я схватила пальто и шляпку — на этот раз ту, что попроще, чёрную с лентой, для конспирации, — и поспешила обратно к ресторану. Опер увязался следом, как верный Шерлок Холмсу Уотсон, только наоборот: пушистый и четвероногий.

По дороге, проходя мимо подъезда дома номер пять, я услышала громкие крики:

— Куда?! Куда мои тапочки делись?! Сидоров! Я тебе говорю, тапочки кто-то спёр!

Из подъезда вылетела разъярённая Лидия Павловна Сидорова в халате и одном тапочке. Второй тапочек, как я мгновенно догадалась, лежал где-то под её собственной кроватью — в нём была спрятана очередная улика, любезно подкинутая котом Опером.

— Клавдия Петровна! — заорала Сидорова, увидев меня. — Вы не поверите! У меня уже третий тапочек за неделю исчезает! А вчера в оставшемся — представляете? — я нашла чужой носок! Мужской! Полосатый! Это что же делается, а?

— Лидочка, голубушка, — я подошла поближе. — Какой носок, говорите?

— Полосатый! Красно-белый, как у Деда Мороза! И воняет селёдкой! Я мужу показываю — он клянётся, что не его. У него только синие в горошек, а полосатых сроду не было!

Я задумалась. Носок, пахнущий селёдкой. Это, друзья мои, уже не совпадение, это система. Кот Опер таскал улики по всему нашему подъезду и распихивал их в тапочки соседей. А значит, в чьей-нибудь тапке могло лежать что-то ещё, что приведёт меня прямиком к разгадке.

— Лидочка, — сказала я как можно небрежнее, — а можно мне этот носок посмотреть? Я тут одну вышивку коллекционирую, вдруг это от моего мотка ниток оторвалось?

Сидорова посмотрела на меня как на сумасшедшую, но носок принесла. Я взяла его двумя пальцами, поднесла к носу — действительно, пахло селёдочным тузлуком. И ещё чем-то — то ли одеколоном «Шипр», то ли лавровым листом. Очень знакомый запах. Я уже сегодня его слышала. От кого? Ах да. От Семёна Поварёшкина.

Носок принадлежал повару Семёну. Кот Опер, по всей видимости, стащил его — не иначе как из кабриолета, пока я отвлекала хозяина разговорами. Я сунула носок в карман пальто, поблагодарила Лидию Павловну и направилась дальше. Опер невозмутимо трусил рядом.

— Васька, — спросила я его, — а в чьих ещё тапках ты тут понапрятал улик? Признавайся, разбойник.

Кот молчал, как партизан на допросе. Но я уже знала, что обойду весь подъезд и проверю каждые тапки лично. Завтра. А сегодня — в «Золотую уху», к Михаилу Михайловичу, разбираться с дамой в норке.

Михаил Михайлович стоял на крыльце и грустно курил.

— Михаил Михайлович, дорогой, — заворковала я, — а скажите, кто такая та дама, у которой сегодня туфельку утащили?

— Ой, не спрашивайте, Клавдия Петровна, — поморщился швейцар. — Скандал был на весь ресторан. Это же сама Регина Альбертовна Безуглова.

— Безуглова?! — я чуть не уронила сумочку.

— Она самая. Двоюродная сестра адвоката Безуглова. Сноха ей приходится Лизонька, которой свадьба сорвалась. Регина Альбертовна на той свадьбе была первой подружкой матери невесты, всем заправляла, командовала, носилась как угорелая. А сегодня вот пришла обедать — и нате вам, туфлю кошка какая-то утащила. Шум подняла на весь Зареченск. Грозилась всех уволить, начиная с меня.

Я кивнула, переваривая информацию. Регина Альбертовна Безуглова. Двоюродная сестра адвоката. «Всем заправляла» на свадьбе. То есть имела доступ ко всему — к гардеробной, к шкатулке невесты, к гостям, к обслуге. А обслуга — это, в частности, повар Семён Поварёшкин, который как раз обслуживал свадьбу в субботу.

— А вы, Михаил Михайлович, — спросила я, — Регину Альбертовну с Семёном Аркадьевичем когда-нибудь вместе видели? Ну, разговаривающими, скажем?

Швейцар вскинул брови:

— А вы, Клавдия Петровна, никак расследование ведёте?

— Так, любопытство стариковское, — улыбнулась я. — Сериалов насмотрелась.

— Видел, как же, — кивнул Михаил Михайлович. — На той самой свадьбе и видел. Меня администратор позвал помочь с гостями. Стою я в холле, и тут смотрю — Регина Альбертовна с Семёном в коридорчике перешёптываются. Лица у обоих красные, нервные. Семён ей что-то суёт, она прячет в сумочку. Я подумал — может, чаевые передаёт за хорошую готовку, мало ли. А теперь вот думаю: может, и не чаевые.

— А что именно вы видели у Семёна в руках?

— Свёрточек беленький. Маленький такой, в платочек завёрнутый. Чё там было — не разглядел, врать не буду.

Я почувствовала, как пазл в моей голове складывается всё плотнее. Семён передал Регине свёрток. Свёрток с драгоценностями? Или часть драгоценностей? А другую часть он спрятал в банки с консервами — на чёрный день, видимо, или для перевозки? А потом банки перепутал, и одна, со шпротами и серьгами, осталась в кабриолете, а другая — со всем самым ценным — уехала вместе с партией товара куда-нибудь на рынок?

«Перепутал банки», — звучал в моих ушах его голос. «Седьмая была с тем самым».

— Михаил Михайлович, — сказала я серьёзно, — а сколько раз Семён покупал селёдку в «Волне» на прошлой неделе?

— Да каждый день, почитай. То две штуки, то три. Я ещё удивлялся: что он, селёдкой одной питается?

Всё ясно. Семён прятал драгоценности в селёдочные тушки и переносил их из ресторана в гастроном к куму Карасёву. А оттуда — куда? Видимо, дальше по цепочке. Только одна тушка, с тем самым огромным бриллиантом, попала случайно ко мне. Зиночка перепутала, отдала «свежую» вместо «специально отложенной». Бедная Зиночка, она и не знала, что чуть не лишилась головы.

Я уже собралась прощаться с Михаилом Михайловичем, как вдруг из ресторана вышла она. Регина Альбертовна Безуглова собственной персоной. В одной туфле на каблуке, в другой — в наскоро принесённой кем-то из персонала спортивной кроссовке сорок второго размера. Зрелище было одновременно жалкое и величественное.

— Михаил! — рявкнула она. — Такси! Немедленно!

И тут её взгляд упал на меня. Точнее, на кота Опера, который сидел у моих ног и подозрительно облизывался.

— Это та самая кошка! — заорала Регина Альбертовна. — Которая мою туфлю украла! Гражданочка, это ваша кошка?!

— Это кот, — поправила я. — И он не мой. Он общий, подъездный.

— Подъездный?! Я с вас стребую за туфлю! Это итальянская обувь, ручная работа!

В этот момент Опер, словно поняв, что речь идёт о нём, неторопливо встал, потянулся, посмотрел на Регину Альбертовну долгим оценивающим взглядом — и вдруг бросился ей под ноги. Дама пошатнулась, взмахнула руками, и из её знаменитой сумочки на тротуар выпало нечто.

Маленькое. Блестящее. Золотое.

Кулон в форме сердечка с крошечным бриллиантиком. И, готова поспорить на свою пенсию, с гравировкой «Любимой Лизоньке от Б.» где-нибудь с обратной стороны.

Я молниеносно наклонилась — годы, проведённые в библиотеке за подбиранием упавших книг, не прошли даром, — и накрыла кулон ладонью.

— Что вы там подобрали? — взвизгнула Регина Альбертовна.

— Копеечку, голубушка, — сладко улыбнулась я. — На счастье. Я всегда копейки подбираю. Примета такая.

И я разжала ладонь — там действительно лежала копейка, которую я ловко выудила из своего же кармана. Кулон же я давно успела перекинуть в другую руку и спрятать в рукав. Шестьдесят три года жизни, дамы и господа, чему-то да научили.

Регина Альбертовна с подозрением посмотрела на меня, но придраться было не к чему. Она фыркнула, подобрала свою сумочку и заковыляла к подъехавшему такси на одной туфле и одной кроссовке. Хлопнула дверца. Машина уехала.

Михаил Михайлович присвистнул:

— Клавдия Петровна, вы ловкая, как карманник.

— Я бывший библиотекарь, — скромно ответила я. — У нас работа такая — с мелочью обращаться.

Я попрощалась со швейцаром, подхватила кота Опера на руки (он не возражал, гордо восседал у меня на сгибе локтя, как маршал на параде) и направилась домой. В кармане у меня лежал чек из «Карата», в чулке — кольцо и серьги, в рукаве — кулон-сердечко, а в голове — почти готовая картина преступления.

Не хватало только одной детали. Самой главной. Той самой банки номер другой — настоящей, в которой лежало основное колье. Той, которую Семён, по его собственному признанию, «отдал не туда». И я подозревала, что эта банка сейчас стоит на каком-нибудь прилавке, в каком-нибудь магазине или, что вероятнее, на каком-нибудь рынке нашего Зареченска. И ждёт своего часа.

Опер мурлыкал у меня на руках и, кажется, тоже всё понимал. Кот по кличке Опер — гроза тапочек и спаситель улик. С таким напарником, подумала я, мы любое дело распутаем.

Глава 4. Свадьба отменяется

Утро вторника началось у меня в шесть часов, с того, что в дверь позвонили. Я накинула халат, сунула ноги в тапочки (целые, не тронутые Опером, чему я несказанно радовалась) и поплелась открывать. На пороге стояла Антонина Макаровна — в бигудях, с пирожком в одной руке и газетой в другой.

— Клавка! Читай! — она сунула мне газету прямо в нос. — Первая полоса!

Я взяла «Зареченский вестник» и развернула. На первой полосе красовалась фотография молодой пары в свадебных нарядах и заголовок крупными буквами: «СВАДЬБА ВЕКА ОБЕРНУЛАСЬ КРАЖЕЙ ВЕКА». Под фотографией шёл текст, который я тут же принялась читать, попутно пропуская Антонину Макаровну на кухню. Она, не дожидаясь приглашения, поставила чайник и начала комментировать прочитанное вслух раньше меня.

— Невеста — Елизавета Борисовна Безуглова, дочка нашего знаменитого адвоката Бориса Михайловича. Жених — Багров Олег Степанович, владелец автосервиса «Колесо фортуны». Свадьбу гуляли в субботу в «Золотой ухе», гостей было сто двадцать человек. В разгар вечера невеста сняла шкатулку с драгоценностями и оставила в гардеробной — мол, неудобно танцевать. Шкатулку охранял лично администратор ресторана Геннадий Иванович, но он, видишь ли, отлучился на минутку покурить. Возвращается — шкатулки нет. Драгоценностей в шкатулке было: колье бриллиантовое с рубинами, серьги парные, кольцо с большим бриллиантом, кулон-сердечко, ну и ещё какая-то мелочь. Общая стоимость — миллион двести тысяч рублей! Слышишь, Клавка, миллион двести!

Я слушала и кивала, прихлёбывая чай. В чулке у меня лежали кольцо и серьги, в рукаве халата — кулон-сердечко. Получается, у меня на руках имелось имущества тысяч на семьсот, если не больше. От этой мысли мне стало нехорошо, и я подлила себе валерьянки прямо в чай.

— А вот, смотри, дальше, — Антонина Макаровна тыкала в газету пальцем. — Адвокат Безуглов объявил награду! Сто тысяч рублей тому, кто найдёт драгоценности и укажет на вора! Слышишь? Сто тысяч!

— Слышу, Тоня, слышу. Не глухая.

— Клавка, а давай мы с тобой это дело раскроем, а? Я детективы хорошо смотрю, методы знаю. А ты у нас умная, в библиотеке всю жизнь работала, книжки читала. Вдвоём — справимся!

Я едва не подавилась чаем. Брать в напарники Антонину Макаровну — это всё равно что нанимать в качестве шпиона трубача с духовым оркестром. Через полчаса о расследовании будет знать весь город.

— Тонь, — сказала я как можно мягче, — давай так: ты собирай слухи и сплетни, а я буду их анализировать. У каждого свой фронт работы. Договорились?

Антонина Макаровна расцвела. Сбор слухов и сплетен был её любимым видом деятельности, в этом ей не было равных во всём Зареченске.

— Договорились! У меня уже есть кое-что! Жених, говорят, разорился! Автосервис у него в долгах, банк требует возврата кредита. Может, он сам инсценировал кражу, чтобы получить страховку?

— А драгоценности были застрахованы? — насторожилась я.

— А как же! Безуглов их застраховал в «Зареченском гаранте» сразу после изготовления. На полную сумму!

Это была интересная информация. Очень интересная. Я мысленно добавила Олега Багрова в список подозреваемых, прямо под именами Семёна Поварёшкина и Регины Альбертовны.

— А ещё, — продолжала Антонина Макаровна, — сама невеста, Лизонька-то, в обмороке уже третий день. Лежит дома, лекарства пьёт. Свадьба официально отменена! То есть в загсе расписались в субботу до банкета, а гулять они должны были ещё неделю — то в одном ресторане, то в другом. Все продолжения отменили. Жених из дома Безугловых съехал, у тёщи жить отказывается. Скандал!

— Понятно, — пробормотала я.

Тут раздался телефонный звонок. Я подошла, сняла трубку. На том конце провода — мужской голос, властный, низкий:

— Клавдия Петровна Сундукова?

— Я слушаю.

— С вами говорит Борис Михайлович Безуглов. Адвокат. У меня есть основания полагать, что вы располагаете информацией о моих пропавших драгоценностях. Я был бы признателен, если бы вы согласились встретиться со мной сегодня. В любое удобное вам время. У меня дома, на улице Дворянской.

У меня перехватило дыхание. Откуда он узнал? Я никому ничего не говорила. Никому, кроме Антонины Макаровны, которая в этот момент стояла в двух шагах от меня и навостренными ушами слушала разговор.

— Борис Михайлович, — осторожно сказала я, — а почему вы решили, что я что-то знаю?

— Сорока на хвосте принесла. Точнее, швейцар Михаил Михайлович. Он мне старый знакомый и поделился впечатлениями от вашего вчерашнего визита в «Золотую уху». Сказал, что вы задавали очень профессиональные вопросы. А ещё рассказал об инциденте с моей кузиной Региной.

Михаил Михайлович. Бывший актёр. Ох уж эти актёры — болтуны, каких поискать.

— Хорошо, — сказала я. — Приду в одиннадцать.

Я положила трубку. Антонина Макаровна стояла, выпучив глаза.

— Клавка! Тебя сам Безуглов вызывает! Это что же ты такое накопала за один день?!

— Тонь, — я взяла её за плечи и развернула к двери, — мне нужно собраться. И мне нужно, чтобы ты пошла в гастроном «Волна» и выяснила одну вещь.

— Какую? — оживилась она.

— Куда Карасёв в понедельник вечером отвозил селёдку. Откуда привозил, куда увозил, какие машины приезжали. Только осторожно, не спугни.

Антонина Макаровна засияла, как новогодняя ёлка, схватила пирожок и умчалась в коридор. Я же осталась наедине со своими мыслями.

К одиннадцати часам я подъехала к особняку Безугловых на Дворянской. Особняк был внушительный — двухэтажный, с колоннами, с чугунной оградой и каменными львами у ворот. Меня впустила домработница, провела в кабинет. Кабинет был обставлен богато: кожаные кресла, дубовый стол, картины на стенах, портрет хозяина в полный рост. Сам хозяин сидел за столом — крупный мужчина лет шестидесяти, с седыми висками, в дорогом костюме. Рядом с ним, на диванчике, сидела девушка — бледная, заплаканная, в халатике. Невеста Лизонька, надо полагать.

— Клавдия Петровна, проходите, садитесь, — пригласил Безуглов. — Кофе? Чай?

— Чаю, если можно. С чабрецом, если есть.

Адвокат кивнул домработнице, та удалилась. Лизонька подняла на меня глаза — большие, серые, опухшие от слёз.

— Вы что-то знаете о моих украшениях? — прошептала она.

Я молча достала из кармана пальто платочек. Развернула. На белой ткани засверкали кольцо, серьги и кулон-сердечко. Лизонька ахнула, прижала руки к губам. Безуглов привстал из кресла.

— Откуда?! — выдохнул он.

— А вы скажите мне сначала, — спокойно ответила я, — точно ли это ваши вещи? Опишите мне колье, которого тут нет. Подробно.

Безуглов посмотрел на меня с уважением.

— Профессиональный подход, Клавдия Петровна. Уважаю. Колье — платиновая основа, центральный бриллиант в три карата, по бокам — семь рубинов кабошоном, обрамление — мелкие бриллианты. На застёжке гравировка: «Любимой Лизоньке от Б. М.».

— Б. М. — Борис Михайлович? — уточнила я.

— Да. Это моя инициалы. Я заказывал гарнитур у ювелира Карата к свадьбе дочери. Это её приданое.

Я кивнула. Сходилось. Кольцо, серьги и кулон, лежащие на платочке, — это часть гарнитура. Колье — отдельная, самая ценная часть, и оно сейчас где-то в банке консервов, в одной из лавок Зареченска.

— Борис Михайлович, — сказала я, — я нашла эти вещи. Точнее, нашла, можно сказать, благодаря случайности. Кольцо было в селёдке, серьги — в банке шпрот, кулон — в сумочке вашей кузины Регины Альбертовны.

Безуглов застыл. Лизонька побледнела ещё сильнее.

— Регина? — переспросил адвокат. — Моя двоюродная сестра?

— Она самая. Вчера, в «Золотой ухе», когда у неё кот туфлю утащил, из её сумочки выпал ваш кулон. Я его подобрала. И, кстати, заодно нашла чек из ювелирного магазина «Карат», тоже в её туфле.

— Боже мой, — пробормотал Безуглов и опустился в кресло. — Регина. Я не верю.

— А вы поверьте, — тихо сказала Лизонька. — Папа, я тебе говорила. Регина всегда меня ненавидела. Всегда. Она же мечтала, чтобы её дочка вышла за Олега, а вышла я. Она готова была меня живьём сожрать.

— Доченька, не говори глупостей, — слабо возразил Безуглов. — Регина — кровь моя. Не могла она.

— Одна она бы не справилась, — встряла я. — У неё был сообщник. Повар Семён Поварёшкин. Он работал на свадьбе. Он каким-то образом достал шкатулку из гардеробной — возможно, при помощи Регины, которая знала, когда администратор отлучается курить, — и спрятал драгоценности. Часть передал Регине, часть рассовал по консервным банкам и селёдочным тушкам, чтобы вывезти из ресторана незаметно. План, видимо, был такой: перенести всё через гастроном «Волна», где работает кум Семёна — Карасёв. А оттуда — продать через подпольных скупщиков.

— Но зачем такие сложности? — спросил Безуглов. — Спрятать в селёдку?

— А куда ещё прятать? — пожала я плечами. — Карманы досматривают, сумки — тоже. А селёдочные тушки в ящике — кому они нужны? Никто проверять не станет. Идеальный тайник для перевозки.

— Гениально, — пробормотал Безуглов. — И идиотски. Профессиональный преступник так бы не поступил.

— Так Семён и не профессионал. Он повар, который вдруг решил разбогатеть. А вот Регина… Регина могла его подбить. Или они вместе додумались, не знаю. Это уже выяснит следствие.

В дверь кабинета постучали, вошла домработница с чаем. Я сделала глоток, обожгла язык, но не подала виду. Хотелось казаться невозмутимой.

— Клавдия Петровна, — серьёзно сказал Безуглов. — Я обещал сто тысяч тому, кто найдёт драгоценности. Сейчас вы вернули мне три четверти гарнитура. Я выпишу вам семьдесят пять тысяч прямо сейчас. И ещё двадцать пять — когда найдётся колье.

— Не надо, — отказалась я. — Точнее, не сейчас. Сначала найдём колье. И сначала разберёмся с виновными. А деньги — потом, если уж совсем настаиваете. Я не для денег это делаю, Борис Михайлович. Мне просто… интересно.

Безуглов посмотрел на меня внимательно, как смотрел, наверное, на свидетелей в суде.

— Вы удивительная женщина, Клавдия Петровна. Что вы предлагаете делать дальше?

— Дальше нам нужно найти банку с колье. Я знаю, что Семён перепутал банки. Седьмая, как он сказал, — та, что была с серьгами, она у меня. А с колье — другая. Куда она ушла из «Волны», нам сейчас, я надеюсь, выяснит моя подруга Антонина Макаровна. А ещё нам нужно допросить Регину. И прижать Семёна. Только не милицией. Иначе они спугнут друг друга и колье уплывёт.

— А кем тогда? — спросил Безуглов.

— Мной, — твёрдо ответила я. — С вашей помощью. Вы — известный адвокат. Семён вас знает в лицо. Регина вас боится. Мы с вами вдвоём их колоть будем по очереди. Только сначала найдём колье.

В этот момент у меня в сумочке зазвонил мобильный телефон. Антонина Макаровна. Голос её дрожал от возбуждения:

— Клавка! Я узнала! Карасёв вчера вечером отвёз партию рыбных консервов своему свояку! Свояк у него торгует на Центральном рынке! Палатка номер двенадцать! «Рыбные деликатесы от Тимофеевича»!

— Тоня, ты чудо! — выдохнула я.

— А ещё, — продолжала Антонина Макаровна шёпотом, — я видела, как Семён сейчас побежал на рынок! Прямо в чём был — в фартуке, в колпаке, в тапках! Носится по рядам, как ошпаренный, заглядывает в каждую палатку! Что-то ищет!

— Он ищет банку, — сказала я тихо. — Ту самую, с колье.

Я положила трубку, посмотрела на Безуглова и Лизоньку и сказала:

— Дамы и господа, свадьба, может, и отменяется, но финал нашей истории — сегодня. Прямо сейчас. На Центральном рынке. Берите пальто и едем.

Безуглов уже снимал с вешалки своё длинное чёрное пальто. Лизонька — пальтишко из верблюжьей шерсти. У меня же было только моё пальто, шляпка с вишенкой и кот Опер, который — я была уверена — увязался следом за нашей машиной и непременно появится на рынке в самый нужный момент. Потому что коты, особенно коты по кличке Опер, всегда знают, где они нужнее всего. И прибывают точно к развязке.

Свадьба отменялась. Но настоящая церемония — церемония разоблачения — только начиналась. И главным её участником, помимо меня, должна была стать обыкновенная жестяная банка с цифрой, написанной маркером на боку. Только цифра эта была не семь. Какая — я узнаю через двадцать минут.

Глава 5. Банка номер семь

Чёрный «мерседес» Безуглова летел по улицам Зареченска, как чёрная стрела. За рулём сидел личный шофёр адвоката — молчаливый Григорий, бывший майор каких-то секретных войск, которыми Борис Михайлович никогда подробно не интересовался. Лизонька сидела на переднем сиденье, прижавшись лбом к стеклу. Мы с адвокатом — сзади. Я придерживала шляпку и мысленно перебирала весь план разоблачения.

— Клавдия Петровна, — тихо сказал Безуглов, — если Семён окажется опасен, вы сразу за мою спину. Поняли?

— Семён — повар, а не уголовник, — отмахнулась я. — Чем он опасен? Половником стукнет?

— Доведённый до отчаяния человек опасен любым предметом, — возразил адвокат. — Так что договорились: при первом же резком движении — за мою спину.

Я кивнула, чтобы его не расстраивать. Сама же твёрдо знала: за чью бы спину я ни пряталась, кот Опер прикроет меня лучше любой охраны.

Центральный рынок Зареченска шумел и пах одновременно сотней разных запахов: квашеной капустой, парным мясом, свежим хлебом, мандаринами, петрушкой и, конечно же, рыбой. Рыбный ряд начинался от центрального входа и тянулся вдоль всей восточной стены. Палатка номер двенадцать — «Рыбные деликатесы от Тимофеевича» — располагалась примерно посередине ряда. К ней мы и направились.

Сам Тимофеевич — невысокий мужичок в синем халате и резиновых перчатках — стоял за прилавком и пересчитывал рублёвые мелочью. Перед ним на витрине красовались копчёные скумбрии, балыки осетровые, икра в маленьких пластиковых коробочках и — что меня интересовало больше всего — три ряда консервных банок. Шпроты, килька, сайра, печень трески, паштет из мойвы.

— Сколько у вас банок шпрот? — спросила я с порога, не здороваясь.

Тимофеевич поднял на меня недоумённый взгляд:

— А вам, гражданочка, сколько надо?

— Все, — отрезала я. — Я все ваши банки шпрот покупаю. И килек в томате. И сайры. Все консервы, что у вас есть.

Тимофеевич выпучил глаза. Безуглов молча достал из внутреннего кармана пачку купюр и положил на прилавок.

— Возьмите. Сколько с нас?

— Сколько… сколько… — забормотал растерянный продавец, начал считать банки. — Двадцать четыре банки шпрот, восемнадцать килек, двенадцать сайр… это получается…

— Не считайте, — оборвал его адвокат. — Возьмите весь стол. Хватит?

— Хватит, хватит, родимый!

И тут за моей спиной раздался истошный крик:

— Стойте! Не покупайте! Это моё!

Я обернулась. По проходу к нам, расталкивая покупателей, нёсся Семён Поварёшкин. В белом колпаке, который сполз ему на ухо, в фартуке, заляпанном чем-то рыжим, в домашних тапках на босу ногу. Лицо его было красным, как варёный рак, на лбу блестели капли пота. За ним, не отставая ни на шаг, важно трусил кот Опер.

— Это мои банки! — орал Семён. — Я их сюда привёз! Тимофеевич, не продавай!

Тимофеевич растерялся:

— Сёмка, ты что орёшь? Деньги уже взял. Тётенька гражданочка их купила.

— Я доплачу! Я двойную цену даю! Тимофеевич, дай мне их обратно!

Безуглов сделал шаг вперёд и встал между Семёном и прилавком. Он был выше повара на целую голову и в дорогом чёрном пальто смотрелся внушительно, как памятник.

— Семён Аркадьевич, — спокойно сказал адвокат. — Не утруждайтесь. Эти банки нужны мне. Не вам.

Семён замер. Узнал. Лицо его из красного стало белым, потом серым, потом, кажется, зеленоватым.

— Бо… Борис Михайлович… я… я не…

— А я вас, оказывается, помню, — продолжал Безуглов всё тем же ровным тоном. — Вы готовили на свадьбе моей дочери. Утка с яблоками была изумительная. Жаль, что десерт мы не доели.

Семён открыл рот, закрыл, снова открыл. Из его горла вырвался какой-то всхлип.

— Я… Борис Михайлович… это всё Регина… она меня заставила… она сказала, что мне отдаст половину… что Лизонька дура, что ей не нужно столько драгоценностей… что приданое всё равно Олегу достанется… а Олег её племянник по мужу… она хотела ему помочь…

— Тише, тише, — Безуглов поднял ладонь. — Не здесь. Сейчас мы спокойно поедем ко мне домой, и вы всё подробно расскажете. А пока — банки. Где колье?

— В шпротах! — выпалил Семён. — В банке номер три! Я её сюда привёз вчера вечером! Утром хватился — а седьмой нет, седьмая дома у тётки одной…

— У меня она, — спокойно вставила я. — Серьги уже у Бориса Михайловича. И кольцо. И кулон.

Семён посмотрел на меня круглыми глазами:

— Так это вы… вы та селёдочка, которая…

— Та самая, — кивнула я.

И тут случилось то, чего я никак не ожидала. Семён бросился не на меня, не на адвоката, а на прилавок. Он схватил с витрины первую попавшуюся банку шпрот и попытался её спрятать в карман фартука. Но тут на сцену вышел кот Опер.

Чёрная молния взлетела на прилавок, опрокинула пирамиду из банок (банки покатились во все стороны, как кегли), вцепилась когтями в фартук Семёна и зашипела с такой яростью, что повар отшатнулся и сел прямо на ящик с мороженой треской. Тапок слетел с его ноги, перелетел через прилавок и шлёпнулся в бочку с солёными огурцами какого-то соседнего продавца.

— Ой! — завопил соседний продавец. — Хулиганство! Антисанитария!

— Васька, держи его! — крикнула я.

Опер прижал Семёна лапами к ящику и сидел у него на груди, не давая встать. Зрелище было такое, что весь рынок остановился. Бабушки с кошёлками, дети с мороженым, мужики с мешками картошки — все смотрели на нас, открыв рты. Тимофеевич стоял с пачкой денег в одной руке и крестился другой.

В этот момент к нам подъехала милицейская машина. Я, оказывается, ещё в подъезде, перед выходом из дома, позвонила своему давнему знакомому — участковому Игорю Степановичу Кошкину. Игорь Степанович был сыном моей бывшей коллеги по библиотеке. Я ему ещё в детстве сказки на ночь читала. Теперь он был капитан милиции и обещал подъехать к рынку «по сигналу». Сигналом стало моё короткое СМС: «Двенадцатая палатка, рыбный ряд, срочно».

Игорь Степанович вышел из машины с двумя сержантами. Окинул взглядом картину: повар на ящике с треской, кот на поваре, разбросанные банки шпрот, адвокат в чёрном пальто, бледная Лизонька, я в шляпке с вишенкой и толпа зевак.

— Клавдия Петровна, — вздохнул он, — ну вот скажите мне честно: вы когда-нибудь успокоитесь, а?

— На пенсии, Игорёша, — кротко ответила я. — Когда уйду на пенсию. Пока работаю.

— Вы двадцать лет уже на пенсии.

— Значит, ещё двадцать поработаю.

Игорь Степанович только покачал головой. Семёна аккуратно подняли с ящика (кот спрыгнул и невозмутимо принялся вылизывать лапу), надели наручники, повели к машине. Безуглов отошёл с участковым в сторонку, что-то ему быстро объяснил, показал документы. Игорь Степанович кивнул несколько раз.

— Так, — сказал он. — Гражданка Безуглова Регина Альбертовна — едем сейчас же к ней домой, оформляем задержание. Гражданин Поварёшкин — в отделение. Банки — все изымаем как вещественные доказательства. Клавдия Петровна, вас попрошу проехать с нами, дать показания.

— А меня сначала пообедать пустите? — спросила я. — Я с шести утра на ногах.

— Пообедаете в отделении. У нас столовая хорошая.

— У вас столовая ужасная, Игорёша. Я в прошлый раз там борщ ела — три дня изжога мучила.

— Клавдия Петровна!

— Хорошо, хорошо, еду.

Перед тем, как сесть в милицейскую машину, я подошла к ящику с банками. Среди двух десятков одинаковых жестяных цилиндров я искала ту, что с цифрой «3». Нашла быстро — кривая тройка, нацарапанная маркером, виднелась на боку банки шпрот в самом дальнем углу. Я взяла её в руки. Тяжёлая. Тяжелее обычной. Внутри что-то слабо звякнуло.

— Борис Михайлович, — позвала я. — Идите сюда.

Адвокат подошёл. Я протянула ему банку. Он взял её осторожно, как драгоценную реликвию, поднёс к уху, потряс.

— Колье, — прошептал он. — Лизонька, иди сюда, доченька. Кажется, нашлось.

Лизонька подбежала, схватила банку, прижала к груди. По её щекам потекли слёзы — но на этот раз слёзы счастья, а не отчаяния.

— Папа… папочка… а можно мы её сейчас вскроем? Здесь?

— А давайте, — улыбнулся Безуглов. — Пусть весь рынок увидит, как восстанавливается справедливость.

Тимофеевич молча подал консервный нож. Я взяла, провернула несколько раз. Крышка отскочила. Внутри — шпроты в масле. Я выловила вилкой (которая тоже нашлась у запасливого Тимофеевича) всех рыбок до единой, перелила масло в подставленную баночку. На дне банки лежал маленький свёрток в пищевой плёнке. Я выудила его, протёрла салфеткой, развернула.

Колье. Платиновая нить, центральный бриллиант с большой палец у мизинца, рубины — тёмно-красные, как капли крови, мелкие бриллианты по бокам. Произведение искусства. Лизонька ахнула. Безуглов перекрестился. Толпа на рынке зааплодировала, как в театре.

— Лизочка, — сказал я тихо, — а где же твой жених-то? Олег где?

Невеста потупилась.

— Он… он мне вчера позвонил. Сказал, что без приданого жениться не будет. Что свадьбу отменяет. Что мы… не пара.

Адвокат сжал кулаки.

— Доченька. Завтра же его в суд подам. За моральный ущерб, за разорванную помолвку, за всё. Будет помнить.

— Папа, не надо. Не пара мы — и слава Богу. Если бы я колье не нашла, я бы за такого замуж пошла? Спасибо Клавдии Петровне. Спасибо коту. Спасибо судьбе.

Я улыбнулась. Что ж, иногда расследование заканчивается не только разоблачением вора, но и спасением чужой судьбы.

В отделении милиции я просидела до вечера. Дала показания, всё рассказала по порядку. Семён, оказывается, уже плакал у Игоря Степановича в кабинете и сдавал Регину Альбертовну со всеми потрохами. Регину взяли через час прямо у неё дома, в халате и бигудях, что для дамы её положения было особенно унизительно. Кулон-сердечко я тоже сдала следствию — как и кольцо, и серьги. Безуглов подписал все необходимые бумаги.

Когда я вышла из отделения, на улице уже стемнело. Меня ждала чёрная машина Безуглова.

— Клавдия Петровна, — сказал адвокат, открывая мне дверцу. — Подвезу домой. И вот, возьмите.

Он протянул мне конверт. Толстый.

— Что это?

— Награда. Сто тысяч рублей, как обещал.

— Борис Михайлович, я же говорила…

— Берите. И не спорьте. Считайте, что это компенсация за моральный ущерб, нанесённый вашей жизни одним подозрительным поваром, одной воровской кузиной и одним хулиганистым котом. Тратьте на здоровье.

Я взяла конверт. Не от жадности — от уважения к настойчивости.

Дома меня ждала Антонина Макаровна. Она уже знала всё — через тётю Зину, через Михаила Михайловича, через сорок других каналов её обширной агентурной сети. На столе стоял торт «Птичье молоко», бутылка кагора и моя любимая селёдочка под шубой — Антонина Макаровна успела её приготовить сама.

— Клавка! — закричала она, обнимая меня в дверях. — Героиня моя! Сыщица моя! Дай я тебя расцелую!

Кот Опер уже сидел на моём кухонном табурете и важно вылизывался. На столе перед ним стояло блюдечко с кусочком шпротов — Антонина Макаровна знала, кого надо поощрять.

Мы сели за стол. Я разлила кагор по рюмкам — три рюмки: мне, Антонине Макаровне и одну символическую — Оперу, в виде капельки на блюдце.

— За что пьём? — спросила Тоня.

— За правду, — сказала я. — За то, что иногда селёдка оказывается умнее людей. За то, что коты бывают лучше следователей. За то, что мы с тобой, две старые библиотечные тётки, раскрыли дело, которое могло остаться нераскрытым.

— И за следующее дело, Клавка! — подхватила Антонина Макаровна. — Я уже знаю одно интересненькое. У Веры Игнатьевны с пятого этажа муж пропал…

— Тоня! — застонала я. — Хотя бы один день дай отдохнуть!

— Ну день дам, — согласилась она. — А с завтрашнего вечера — за работу.

Я только засмеялась и выпила свой кагор. За окном падал первый октябрьский снег. На стене тикали часы. Кот Опер мурлыкал у меня на коленях, как хорошо отлаженный мотор. А в кармане халата лежал чек на сто тысяч рублей — и пустая жестяная банка с цифрой «7», которую я решила оставить себе. На память. Как первый трофей моей новой карьеры.

Карьеры Клавдии Петровны Сундуковой — пенсионерки, бывшего библиотекаря, обладательницы шляпки с вишенкой и одного очень оперативного кота. Карьеры, которая, как я уже понимала, только-только начиналась.

Конец.