Kitobni o'qish: «Детективные истории. Ряженка для участкового»
Введение
Перед вами новая книга Марии Марцевой — сборник из пяти иронических детективов, где привычные бытовые мелочи неожиданно превращаются в запутанные расследования. Здесь и компот, и тапочки, и почтовый ящик, и автомойка оказываются не просто деталями повседневности, а ключами к загадкам, которые нужно распутывать с улыбкой.
Это лёгкое, уютное и очень живое чтение для тех, кто любит детективы с юмором, узнаваемыми героями и тёплой атмосферой. В каждом рассказе есть и смешные ситуации, и интрига, и тот самый приятный эффект, когда сначала всё кажется нелепым, а потом внезапно складывается в стройную и неожиданную историю.
Селёдка в бриллиантах
Глава 1. Рыбный переполох
Если бы мне кто-нибудь сказал утром понедельника, что к обеду я стану владелицей бриллианта размером с грецкий орех, я бы посоветовала этому человеку обратиться к моему участковому терапевту Игорю Валентиновичу. Игорь Валентинович лечит всё: от мигрени до излишней доверчивости. А я, Клавдия Петровна Сундукова, пенсионерка шестидесяти трёх лет, бывший библиотекарь, а ныне профессиональная искательница приключений на свою многострадальную голову, доверчивостью никогда не страдала. Зато страдала любопытством, давлением и склонностью покупать селёдку в самом неподходящем магазине города.
Гастроном «Волна» располагался на углу в «Золотой ухе». А в воскресенье — бац! — драгоценности пропали! Колье, серьги, кольца, всё! Невестино приданое, между прочим! Миллион рублей, если не больше!
Я почувствовала, как в висках застучало. «Золотая уха». Семён Поварёшкин. Пиджак цвета морской волны. Финская икра. Что-то здесь не вязалось, а когда у меня что-то не вяжется, я не успокаиваюсь, пока не свяжу.
— А когда пропали-то? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.
— Да в субботу вечером и пропали! Невеста, дура такая, сняла шкатулку и оставила в гардеробной, пока с гостями плясала. Вернулась — а шкатулки нет! Безуглов в ярости, грозится весь Зареченск перевернуть. Уж он-то перевернёт, у него связи такие, что страшно подумать.
Зиночка слушала, открыв рот, и забыла завернуть мою селёдку до конца. Бумага сползла, и рыбий бок поблёскивал на свету, словно подмигивая мне.
— Ладно, девочки, — сказала я как можно спокойнее, — мне домой пора, гости скоро. Тоня, заходи вечером, чайку попьём, обсудим.
Я схватила свёрток, рассчиталась и почти выбежала из магазина. На улице, как и обещал Семён, меня ждал сюрприз. Прямо напротив «Волны», на тротуаре, сверкая на скупом октябрьском солнышке, стоял новенький красный кабриолет. Иностранный, длинный, низкий, с откинутой крышей и кожаными сиденьями цвета топлёного молока. Возле машины крутился сам Семён Поварёшкин и любовно протирал капот тряпочкой.
— Нравится? — крикнул он мне через дорогу. — Моя ласточка! Сегодня утром забрал!
— Семён Аркадьевич, — слабым голосом спросила я, переходя дорогу, — а откуда ж такое богатство, голубчик? Простите за нескромный вопрос.
— Наследство, Клавдия Петровна, наследство! — расхохотался повар. — Тётка в Анапе померла, царство ей небесное. Всю жизнь копила, мне завещала. Сорок лет с ней не виделся, а вон оно как обернулось!
Тётка из Анапы. Очень удобная тётка. Я кивнула и улыбнулась, а сама подумала: надо бы выяснить, существовала ли эта тётка в природе. Потому что я Семёна знаю двадцать лет, и про тётку из Анапы он раньше ни разу не заикался. А когда у человека внезапно появляются мёртвые родственники с наследством — это всегда подозрительно. Особенно если в том же городе только что украли драгоценности на миллион рублей.
Домой я шла медленно, придерживая шляпку и обдумывая ситуацию. Свёрток с селёдкой оттягивал руку. Возле моего подъезда, как обычно, на лавочке восседал кот Васька, которого весь дом называл Опером — за привычку совать нос во все человеческие дела и таскать всё, что плохо лежит. Васька был жирный, чёрный, с белым галстуком на груди и одним зелёным, другим жёлтым глазом. Хозяина у него не было — точнее, хозяином он считал весь подъезд и каждого жильца по отдельности.
— Здорово, Опер, — кивнула я коту. Тот мяукнул в ответ и потянулся к свёртку. — Не балуй, это на ужин.
Поднявшись на свой третий этаж, я заперла дверь, повесила пальто, сняла шляпку и решительно направилась на кухню. Селёдка требовала немедленного внимания. Я разложила газету, достала большой нож, доску, и приступила к разделке. Первая селёдочка пошла легко: голова, хвост, плавники, кожица, кости. А вот со второй случилась загвоздка. Нож наткнулся на что-то твёрдое.
— Что за безобразие, — пробормотала я. — Зиночка, голубушка, ты мне камень в селёдку положила, что ли?
Я раздвинула рыбий бок пальцами и ахнула. Из бочкового, пропахшего тузлуком брюшка на меня смотрел камень. Не просто камень — а Камень. С большой буквы. Гранёный, прозрачный, играющий всеми цветами радуги, размером с добрую вишню. Камень сидел в золотой оправе, и оправа эта была сделана так искусно, что я, человек, видевший драгоценности только в музее и на портретах Екатерины Второй, сразу поняла: вещь нешуточная.
— Мама родная, — выдохнула я и села на табуретку.
Кольцо лежало на разделочной доске между селёдочной головой и кучкой соли. Бриллиант сверкал, отражая свет кухонной лампочки, и казалось, будто он мне подмигивает. Точно так же, как подмигивал серебристый бок селёдки в гастрономе.
Я не сразу сообразила, что делать. Первая мысль была — звонить в милицию. Вторая — спрятать и никому не говорить. Третья, самая разумная — позвонить Антонине Макаровне. Но я отогнала все три мысли и поступила как настоящий следователь: взяла кольцо щипчиками для сахара (чтобы не оставить отпечатков), отнесла в ванную и тщательно промыла под краном. Потом вытерла полотенцем, положила на блюдечко и принялась рассматривать.
На внутренней стороне оправы была гравировка. Мелкая, я не сразу разглядела. Пришлось доставать очки для чтения и лупу, оставшуюся от покойного мужа Геннадия Семёновича (он коллекционировал марки). Под лупой буковки сложились в слова: «Любимой Лизоньке от Б.».
Лизонька. Безуглов. Дочка адвоката Безуглова, у которой в субботу пропали драгоценности с собственной свадьбы. И буква «Б» — то ли Безуглов-отец, то ли Безуглов-жених, который, как сообщала Тонина агентурная сеть, тоже был при фамилии. Я точно помнила, что Тоня говорила: жених из автосервиса, фамилия — то ли Бугров, то ли Багров, в общем, на «Б».
В дверь позвонили. Я вздрогнула, сунула кольцо в карман халата и пошла открывать. На пороге стояла Антонина Макаровна с банкой солёных огурцов в руках.
— Клавка, я тебе огурчиков принесла к селёдочке. И новости свежайшие. У Безугловых, оказывается, не просто кража, а кража с особым цинизмом! Шкатулку утащили прямо во время первого танца! И знаешь, что говорят? Говорят, кто-то из обслуги ресторана причастен. Из «Золотой ухи»!
Я молча пропустила её в квартиру. В кармане халата кольцо холодило ногу через ткань, словно напоминая: ты, Клавдия Петровна, вляпалась. И вляпалась серьёзно. Потому что одно дело — найти в селёдке копейку, и совсем другое — обнаружить в рыбьем брюхе вещественное доказательство по уголовному делу о краже на миллион рублей.
Антонина Макаровна шумно водрузилась за стол, открыла банку огурцов и продолжила вещать. Я её почти не слушала. Я думала о Семёне Поварёшкине, о его красном кабриолете, о тётке из Анапы, о четырёх селёдках, которые он купил час назад в «Волне». Я думала о Зиночке, которая выдала мне «отложенную» рыбину. Я думала о коте Опере, который так подозрительно тянулся к моему свёртку у подъезда. И я понимала: спокойного обеда с племянницей Виолеттой и её очередной «перспективой» сегодня не будет.
Будет — рыбный переполох. И я, Клавдия Петровна Сундукова, окажусь в самом его эпицентре. Со шляпкой набекрень, с селёдочной чешуёй на халате и с бриллиантом в кармане. С бриллиантом, который, кажется, очень хочет вернуться к своей хозяйке Лизоньке. Но прежде — рассказать мне маленькую такую, тихую тайну о том, как он попал в брюхо бочковой селёдки в гастрономе «Волна».
Я налила себе валерьянки, выпила залпом и твёрдо сказала вслух, обращаясь то ли к огурцам, то ли к самой себе:
— Ну что ж, Клавдия Петровна. Расследование объявляется открытым.
Глава 2. Подозрительный кулинар
Антонина Макаровна ушла от меня только в четвёртом часу, и то лишь потому, что по телевизору начинался её любимый сериал «Страсти под пальмами», без которого она физически не могла прожить ни одной серии. Я выпроводила её, всучив на дорожку кусок селёдки в фольге, заперла дверь на все замки и наконец-то осталась наедине с собой и со своим бриллиантом.
Племянница Виолетта позвонила и сообщила, что «перспектива» сломала ногу, играя в теннис, поэтому обед отменяется. Я выслушала это известие с тайным облегчением: какие уж тут перспективы, когда у меня в кармане халата лежит вещественное доказательство номер один по делу о краже века.
Я налила себе крепкого чаю с чабрецом, села за кухонный стол и положила кольцо перед собой. Бриллиант снова подмигнул мне, словно говоря: «Ну, Клавдия Петровна, что дальше будем делать?»
— А дальше, голубчик, — сказала я ему вслух (с возрастом я завела привычку разговаривать с предметами, и должна признаться, предметы оказались собеседниками куда более приятными, чем некоторые люди), — дальше мы будем думать.
И я начала думать. Логика подсказывала, что кольцо попало в селёдку не само. Селёдки, конечно, твари прожорливые, но даже самая голодная бочковая рыбина не способна заглотить золотое кольцо с бриллиантом размером с вишню. Значит, кольцо в селёдку засунули. Руками. Человеческими.
Кто имел доступ к селёдочной бочке в гастрономе «Волна»? Во-первых, сам хозяин Карасёв. Во-вторых, продавщица Зиночка. В-третьих, грузчик дядя Ваня, который привозил товар со склада. В-четвёртых — и тут я резко поставила чашку на блюдце — повар Семён Поварёшкин, который, как мне было прекрасно известно, заходил в подсобку «Волны» чуть ли не каждый день. Карасёв был его кумом, и Семён частенько пил у него в подсобке чай с коньячком, обсуждая виды на новую партию минтая.
Семён. Красный кабриолет. Тётка из Анапы. Свадьба в «Золотой ухе». Я смотрела на бриллиант, и картинка складывалась в моей голове, как пазл из тысячи деталей, который мой покойный Геннадий Семёнович собирал когда-то на новогодних каникулах три недели подряд.
Я решительно встала, переоделась в выходное синее платье в горошек, надела вторую шляпку — ту, что с вишенкой, — и собралась в разведку. Кольцо я завернула в носовой платок и спрятала в чулок. Не в карман, не в сумочку, а именно в чулок, ближе к колену. В моём возрасте чулок — это самое надёжное место хранения. Туда не сунется ни вор, ни внук, ни даже участковый.
Выйдя из подъезда, я первым делом наткнулась на кота Опера. Он сидел на крыльце с таким видом, будто специально меня поджидал.
— Васька, — сказала я ему строго, — у меня сегодня важное дело. Не путайся под ногами.
Кот мяукнул и пошёл за мной. По всему его виду было понятно: мнение Клавдии Петровны его абсолютно не интересует, он сам себе хозяин и сам решает, где ему ходить. Так, в сопровождении хвостатого эскорта, я и направилась к ресторану «Золотая уха».
Ресторан располагался в красивом двухэтажном особнячке дореволюционной постройки. Вывеска изображала золотую рыбку, держащую в зубах ложку. На крыльце курил швейцар Михаил Михайлович — высокий старик с пышными усами, бывший актёр областного драмтеатра, который после выхода на пенсию устроился швейцаром, потому что, по его собственному выражению, «без публики жить не могу, а тут публика сама ко мне идёт».
— Клавдия Петровна! — раскинул он руки, увидев меня. — Какими судьбами в наш скромный храм гастрономии? Уж не отметить ли что собираетесь?
— Михаил Михайлович, голубчик, — заворковала я, — мне бы Семёна Аркадьевича повидать. Дельце у меня к нему маленькое. Он на месте?
Михаил Михайлович пригладил усы и понизил голос:
— На месте, как же ему не быть. Только сегодня он сам не свой, Клавдия Петровна. Утром приехал на новой машине, фу-ты ну-ты, фасонит, а к обеду уже бледный как поганка. Звонил кому-то из подсобки, кричал. Я случайно слышал, проходил мимо. Что-то про «не то отдал», «перепутал», «надо срочно искать». Тёмная история, доложу я вам.
Я навострила уши. «Не то отдал». «Перепутал». «Надо срочно искать». Если перевести с язвой.
Он подскочил, как ужаленный, и сунул телефон в карман.
— Клавдия Петровна! Что вы… как вы… сюда нельзя!
— Можно, можно, — я уже взяла его под локоть и вывела в коридор. — Семён Аркадьевич, я к вам по поводу селёдочки. Вы давеча купили четыре штуки в «Волне», помните?
Он кивнул, не понимая, к чему я клоню.
— Так вот, — продолжила я с самым невинным видом, на какой была способна, — а я тоже там селёдочку купила. И, представьте себе, что я в ней нашла!
Он замер. На лбу у него выступили крупные капли пота. Я заметила, что галстук его сегодня съехал ещё дальше — теперь узел был практически за правым ухом.
— Что… что нашли? — выдавил он.
— Кость, Семён Аркадьевич! — радостно сообщила я. — Огромную кость, прямо в горле застряла, еле выплюнула. Хотела вам пожаловаться: что же это за рыба у Карасёва такая костлявая? Может, вы как профессионал подскажете, что с ней делать?
Семён шумно выдохнул. Цвет его лица из студенистого превратился в розоватый.
— Кость, — повторил он с явным облегчением. — Кость - это нормально, Клавдия Петровна. Селёдка, она вся такая. Костистая. Вы её на филе разделывайте, и всё.
— Спасибо, голубчик, спасибо! Век вашей мудрости не забуду. А что это вы такой расстроенный? Случилось чего?
— Да так, — он отвёл глаза. — Дела. Поставщики подводят. Сами понимаете.
— Понимаю, понимаю. А кстати, машинка-то ваша красненькая — загляденье! Можно как-нибудь покататься попросить? Я ведь в кабриолете отродясь не сидела.
— Конечно, конечно, — забормотал Семён, явно желая поскорее от меня избавиться. — На днях прокачу, обещаю. А сейчас, простите, работа.
Он ретировался обратно на кухню, а я постояла секунду в коридоре, прислушиваясь. Из-за двери донёсся его приглушённый голос: он снова кому-то звонил.
— Лёва, я тебе говорю, не там! Не там она лежит! Я перепутал банки, Лёва, перепутал! Седьмая была с тем самым, а я… да тише ты, тише, не ори! Найду, найду, не паникуй!
Седьмая банка. Я мысленно записала эти слова крупными буквами. «Перепутал банки». «Седьмая была с тем самым». Что бы это значило? Какие банки? Консервные? Стеклянные? Банки в банке?
В этот момент из зала донёсся истошный женский визг. Я бросилась туда и увидела следующую картину: за столиком у окна сидела дама в норковой шубе (это в октябре-то, ну и нравы!) и истерически тыкала пальцем под стол. Из-под скатерти торчал чёрный хвост кота Опера, а сам кот деловито уволакивал куда-то дамскую туфлю на высоком каблуке.
— Хулиганство! Безобразие! Антисанитария! — голосила дама. — Где администрация?! Куда смотрит швейцар?!
Я поспешила ретироваться, пока меня не заподозрили в связи с пушистым воришкой. На улице я отдышалась и пошла в обход здания — туда, где располагался служебный вход и где, по моим расчётам, должен был стоять красный кабриолет Семёна.
Кабриолет стоял. Сверкал на солнышке, как новогодняя игрушка. Я подошла поближе и заглянула внутрь. Кожаные кресла, деревянная панель, ароматизатор в виде ёлочки. На пассажирском сиденье валялась газета с программой телепередач, рядом — пустая коробочка из-под конфет «Золотой ключик». А на полу, под педалями, я заметила нечто интересное: маленькую жестяную банку. Обычную консервную банку, какие бывают со шпротами или с сайрой. Этикетка была наполовину содрана, но цифра «7», криво нацарапанная маркером прямо по жести, виднелась отчётливо.
Седьмая банка. Та самая, которую Семён, по его собственному признанию, «перепутал». И вот она, голубушка, валяется в его новеньком кабриолете.
Я огляделась. Никого. Дверь кабриолета не была заперта — крыша-то откинута, какая разница. Я протянула руку через борт, схватила банку и сунула её в свою хозяйственную сумку.
И в этот самый момент из-за угла появился Семён собственной персоной. Он шёл, размахивая руками и что-то сердито бормоча себе под нос. Увидев меня возле своей машины, он остановился, как вкопанный.
— Клавдия Петровна?! Вы… что вы тут делаете?!
— Любуюсь, голубчик, любуюсь! — я лучезарно улыбнулась. — Какая красота, какая мощь! Скажите, а сколько такая машина стоит, если не секрет?
— Тысяч… много тысяч, — растерялся Семён. — Клавдия Петровна, отойдите, пожалуйста, от машины. Я вас прошу.
— Уже отхожу, уже отхожу. А кстати, Семён Аркадьевич, — я повернулась к нему уже на ходу, — вашу тётушку в Анапе как звали-то?
— Чего? — он опешил.
— Тётушку, говорю, покойную. Как звали? А то я подумала, может, я её знала. У меня в Анапе подруга жила, Эльвира Никаноровна, вдруг это её сестра?
— Тётушка… тётушка… Маргарита, — выдавил Семён. — Маргарита… Семёновна.
— Семёновна? — удивилась я. — А вы тоже Аркадьевич. Это что же, по отцу не родная?
— По матери! По матери родная! — заторопился Семён. — Извините, Клавдия Петровна, мне работать надо.
Он чуть ли не бегом скрылся в служебной двери. А я, придерживая сумку с банкой номер семь и поправляя шляпку с вишенкой, медленно двинулась в сторону дома. На душе у меня было тревожно и весело одновременно — так, как бывало в детстве, когда я воровала у бабушки варенье и точно знала, что меня вот-вот поймают, но успею ли я доесть ложку или нет — вопрос открытый.
По дороге меня догнал кот Опер. Во рту у него была зажата дамская туфля на высоком каблуке. Чёрная, лаковая, дорогая.
— Васька! — ахнула я. — Ты что натворил, разбойник?! Сейчас же отдай!
Кот посмотрел на меня тем самым взглядом, каким коты смотрят на людей, не понимающих очевидных вещей, и невозмутимо потрусил дальше — прямо к нашему подъезду. Я заспешила следом. На лавочке у подъезда сидела Антонина Макаровна и грызла семечки. Увидев кота с туфлей, она поперхнулась.
— Клавка! Это ж туфля! С каблуком!
— Сама вижу, — буркнула я. — Тонь, скажи лучше: ты Семёна Поварёшкина давно знаешь?
— Лет пятнадцать. А что?
— А про тётку его из Анапы слышала когда-нибудь?
— Какую ещё тётку? — изумилась Антонина Макаровна. — У Сёмки родни — мать да сестра, обе в Зареченске живут. Сестра вон в парикмахерской работает, на Сиреневой. Никаких тёток в Анапе у него отродясь не водилось. Сёмка терпеть не может юг, у него аллергия на солнце, он даже в Крым ни разу не ездил.
Я молча кивнула, поднялась к себе, заперла дверь и вытащила из сумки банку номер семь. Поставила на стол рядом с бриллиантовым кольцом. Две улики смотрели друг на друга, как два секрета, которые вот-вот выболтают всё, что знают. Я взяла консервный нож, села поудобнее и приготовилась узнать, что же такого подозрительный кулинар Семён Поварёшкин засунул в обыкновенную консервную банку с цифрой «7» на боку.
За окном смеркалось. Кот Опер скрёбся в дверь, требуя ужина. Из подъезда доносились голоса жильцов, обсуждающих внезапную пропажу домашних тапочек у Сидоровых со второго этажа. А я, Клавдия Петровна Сундукова, пенсионерка, бывший библиотекарь и, по всей видимости, начинающий частный сыщик, медленно поворачивала ручку консервного ножа и думала о том, что жизнь моя, прожитая шестьдесят три года в относительном покое, кажется, наконец-то по-настоящему началась.
Глава 3. Кот по кличке Опер
Консервный нож скрипнул, провернулся и наконец-то поддел жестяную крышку. Я приподняла её осторожно, как археолог, вскрывающий гробницу фараона. Внутри банки, в мутном рассоле, плавали кильки в томате. Самые обыкновенные кильки в томате, какие продаются в любом сельпо за копейки.
— Ну вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — пробормотала я разочарованно.
Но не такая я Клавдия Петровна, чтобы сдаться при первом же кильке. Я взяла вилку, выловила всех рыбок по одной и выложила на блюдце. Потом перелила томатный сок в стакан и посмотрела на свет. Ничего подозрительного. Тогда я взяла саму банку и заглянула внутрь. И вот тут-то моё сердце сделало небольшой такой кульбит.
На дне банки, под слоем томатной гущи, лежал маленький свёрточек. Аккуратно завёрнутый в пищевую плёнку и перевязанный ниточкой. Я выловила его вилкой, отмыла под краном, развернула. И ахнула в третий раз за день.
Серьги. Две серьги с такими же, как на кольце, бриллиантами. Только камни поменьше, размером с горошину, зато по три штуки в каждой серьге, в окружении мелких рубинов. Работа была тонкая, явно ручная, явно дорогая. И на застёжке одной из серёжек я разглядела ту же гравировку: «Любимой Лизоньке от Б.».
— Так, — сказала я вслух. — Семён Аркадьевич, голубчик. Кажется, мы с вами очень скоро встретимся в более формальной обстановке.
Я разложила перед собой все три улики: кольцо, две серьги и пустую банку с цифрой «7». Получилось прямо как в кино — натюрморт следователя. Не хватало только лампы в лицо и протокола допроса. Я аккуратно завернула драгоценности обратно в плёнку, плёнку — в платочек, платочек спрятала в любимое место, то есть в чулок. Банку выкинуть рука не поднялась — это была улика, хоть и пустая. Я сполоснула её, вытерла полотенцем и поставила в кухонный шкафчик, на самую верхнюю полку, куда я сама-то с табуретки еле дотягивалась.
В дверь поскреблись. Я открыла — на пороге сидел кот Опер, держа в зубах ту самую лаковую туфлю.
— Васька, — вздохнула я, — ну куда же ты её притащил? Хозяйка теперь с ума сходит, бегает по «Золотой ухе» одна в чулке. Срам один.
Кот мяукнул, бросил туфлю прямо посреди прихожей и важно прошествовал на кухню — требовать ужина за хорошо проделанную работу. Я насыпала ему сухого корма, который держала специально для его визитов, и присела на табуретку обдумать положение.
Туфля была вещественным доказательством — мало ли, может, у этой дамы в норковой шубе тоже было что припрятано? Бредовая мысль, конечно, но я записала её в свой воображаемый блокнот следователя. И тут моё ухо уловило странный звук из прихожей: тихое шуршание, как будто кто-то перебирал лапками.
Я заглянула. Опер уже доел корм, прошмыгнул в прихожую и теперь увлечённо возился возле этой самой туфли. Он лазил в неё лапой, вытаскивал что-то, нюхал, снова засовывал. Я подошла, наклонилась — и увидела внутри лаковой туфли скомканную бумажку.
— Ах ты ж, разбойник, — прошептала я, выуживая бумажку пинцетом (пинцет я носила в халате со вчерашнего вечера, на всякий случай).
Бумажка оказалась чеком из ювелирного магазина «Карат» — единственного приличного ювелирного в Зареченске. На чеке значилось: «Колье, серьги, кольцо, гарнитур “Лизонька”, изготовлено по индивидуальному заказу. Заказчик — Безуглов Б. М.». Дата — две недели назад. Сумма указана не была, но и без неё было ясно: гарнитур стоил столько, сколько моя пенсия за лет десять вперёд.
— Опер, — сказала я коту торжественно, — ты, оказывается, не кот, а сыщик от Бога. Где ж ты эту бумажку раздобыл?
Кот посмотрел на меня снисходительно, мол, профессиональные секреты не выдаём, и удалился спать в кресло. А я задумалась всерьёз. Чек из «Карата» в туфле дамы из «Золотой ухи». Дама эта, между прочим, сидела за столиком и истерила, когда Опер уволок её обувь. То есть туфля принадлежала именно ей. А чек принадлежал, судя по всему, семейству Безугловых. Как чек попал в туфлю чужой женщины?
Вариантов было два. Первый: дама в норке имеет отношение к семье Безугловых. Дочка? Сестра? Подруга невесты? Второй: дама в норке имеет отношение к краже. Сама украла или помогла украсть.
Я решила, что надо выяснить, кто эта дама. И тут меня осенило: Михаил Михайлович, швейцар! Он же всех клиентов «Золотой ухи» знает в лицо. Я схватила пальто и шляпку — на этот раз ту, что попроще, чёрную с лентой, для конспирации, — и поспешила обратно к ресторану. Опер увязался следом, как верный Шерлок Холмсу Уотсон, только наоборот: пушистый и четвероногий.
По дороге, проходя мимо подъезда дома номер пять, я услышала громкие крики:
— Куда?! Куда мои тапочки делись?! Сидоров! Я тебе говорю, тапочки кто-то спёр!
Из подъезда вылетела разъярённая Лидия Павловна Сидорова в халате и одном тапочке. Второй тапочек, как я мгновенно догадалась, лежал где-то под её собственной кроватью — в нём была спрятана очередная улика, любезно подкинутая котом Опером.
— Клавдия Петровна! — заорала Сидорова, увидев меня. — Вы не поверите! У меня уже третий тапочек за неделю исчезает! А вчера в оставшемся — представляете? — я нашла чужой носок! Мужской! Полосатый! Это что же делается, а?
— Лидочка, голубушка, — я подошла поближе. — Какой носок, говорите?
— Полосатый! Красно-белый, как у Деда Мороза! И воняет селёдкой! Я мужу показываю — он клянётся, что не его. У него только синие в горошек, а полосатых сроду не было!
Я задумалась. Носок, пахнущий селёдкой. Это, друзья мои, уже не совпадение, это система. Кот Опер таскал улики по всему нашему подъезду и распихивал их в тапочки соседей. А значит, в чьей-нибудь тапке могло лежать что-то ещё, что приведёт меня прямиком к разгадке.
— Лидочка, — сказала я как можно небрежнее, — а можно мне этот носок посмотреть? Я тут одну вышивку коллекционирую, вдруг это от моего мотка ниток оторвалось?
Сидорова посмотрела на меня как на сумасшедшую, но носок принесла. Я взяла его двумя пальцами, поднесла к носу — действительно, пахло селёдочным тузлуком. И ещё чем-то — то ли одеколоном «Шипр», то ли лавровым листом. Очень знакомый запах. Я уже сегодня его слышала. От кого? Ах да. От Семёна Поварёшкина.
Носок принадлежал повару Семёну. Кот Опер, по всей видимости, стащил его — не иначе как из кабриолета, пока я отвлекала хозяина разговорами. Я сунула носок в карман пальто, поблагодарила Лидию Павловну и направилась дальше. Опер невозмутимо трусил рядом.
— Васька, — спросила я его, — а в чьих ещё тапках ты тут понапрятал улик? Признавайся, разбойник.
Кот молчал, как партизан на допросе. Но я уже знала, что обойду весь подъезд и проверю каждые тапки лично. Завтра. А сегодня — в «Золотую уху», к Михаилу Михайловичу, разбираться с дамой в норке.
Михаил Михайлович стоял на крыльце и грустно курил.
— Михаил Михайлович, дорогой, — заворковала я, — а скажите, кто такая та дама, у которой сегодня туфельку утащили?
— Ой, не спрашивайте, Клавдия Петровна, — поморщился швейцар. — Скандал был на весь ресторан. Это же сама Регина Альбертовна Безуглова.
— Безуглова?! — я чуть не уронила сумочку.
— Она самая. Двоюродная сестра адвоката Безуглова. Сноха ей приходится Лизонька, которой свадьба сорвалась. Регина Альбертовна на той свадьбе была первой подружкой матери невесты, всем заправляла, командовала, носилась как угорелая. А сегодня вот пришла обедать — и нате вам, туфлю кошка какая-то утащила. Шум подняла на весь Зареченск. Грозилась всех уволить, начиная с меня.
Я кивнула, переваривая информацию. Регина Альбертовна Безуглова. Двоюродная сестра адвоката. «Всем заправляла» на свадьбе. То есть имела доступ ко всему — к гардеробной, к шкатулке невесты, к гостям, к обслуге. А обслуга — это, в частности, повар Семён Поварёшкин, который как раз обслуживал свадьбу в субботу.
— А вы, Михаил Михайлович, — спросила я, — Регину Альбертовну с Семёном Аркадьевичем когда-нибудь вместе видели? Ну, разговаривающими, скажем?
Швейцар вскинул брови:
— А вы, Клавдия Петровна, никак расследование ведёте?
— Так, любопытство стариковское, — улыбнулась я. — Сериалов насмотрелась.
— Видел, как же, — кивнул Михаил Михайлович. — На той самой свадьбе и видел. Меня администратор позвал помочь с гостями. Стою я в холле, и тут смотрю — Регина Альбертовна с Семёном в коридорчике перешёптываются. Лица у обоих красные, нервные. Семён ей что-то суёт, она прячет в сумочку. Я подумал — может, чаевые передаёт за хорошую готовку, мало ли. А теперь вот думаю: может, и не чаевые.
— А что именно вы видели у Семёна в руках?
— Свёрточек беленький. Маленький такой, в платочек завёрнутый. Чё там было — не разглядел, врать не буду.
Я почувствовала, как пазл в моей голове складывается всё плотнее. Семён передал Регине свёрток. Свёрток с драгоценностями? Или часть драгоценностей? А другую часть он спрятал в банки с консервами — на чёрный день, видимо, или для перевозки? А потом банки перепутал, и одна, со шпротами и серьгами, осталась в кабриолете, а другая — со всем самым ценным — уехала вместе с партией товара куда-нибудь на рынок?
«Перепутал банки», — звучал в моих ушах его голос. «Седьмая была с тем самым».
— Михаил Михайлович, — сказала я серьёзно, — а сколько раз Семён покупал селёдку в «Волне» на прошлой неделе?
— Да каждый день, почитай. То две штуки, то три. Я ещё удивлялся: что он, селёдкой одной питается?
Всё ясно. Семён прятал драгоценности в селёдочные тушки и переносил их из ресторана в гастроном к куму Карасёву. А оттуда — куда? Видимо, дальше по цепочке. Только одна тушка, с тем самым огромным бриллиантом, попала случайно ко мне. Зиночка перепутала, отдала «свежую» вместо «специально отложенной». Бедная Зиночка, она и не знала, что чуть не лишилась головы.
Я уже собралась прощаться с Михаилом Михайловичем, как вдруг из ресторана вышла она. Регина Альбертовна Безуглова собственной персоной. В одной туфле на каблуке, в другой — в наскоро принесённой кем-то из персонала спортивной кроссовке сорок второго размера. Зрелище было одновременно жалкое и величественное.
— Михаил! — рявкнула она. — Такси! Немедленно!
И тут её взгляд упал на меня. Точнее, на кота Опера, который сидел у моих ног и подозрительно облизывался.
— Это та самая кошка! — заорала Регина Альбертовна. — Которая мою туфлю украла! Гражданочка, это ваша кошка?!
— Это кот, — поправила я. — И он не мой. Он общий, подъездный.
— Подъездный?! Я с вас стребую за туфлю! Это итальянская обувь, ручная работа!
В этот момент Опер, словно поняв, что речь идёт о нём, неторопливо встал, потянулся, посмотрел на Регину Альбертовну долгим оценивающим взглядом — и вдруг бросился ей под ноги. Дама пошатнулась, взмахнула руками, и из её знаменитой сумочки на тротуар выпало нечто.
Маленькое. Блестящее. Золотое.
Кулон в форме сердечка с крошечным бриллиантиком. И, готова поспорить на свою пенсию, с гравировкой «Любимой Лизоньке от Б.» где-нибудь с обратной стороны.
Я молниеносно наклонилась — годы, проведённые в библиотеке за подбиранием упавших книг, не прошли даром, — и накрыла кулон ладонью.
