Kitobni o'qish: «Дневник неофита: загадки новичка»

Вступление

Хотела было написать, что это первая моя книга в жанре детектив, но потом стало смешно, потому что у меня всего-то три книги. Все в разных жанрах, так что все первые.

С другой стороны, писать такое необязательно, вы об этом не хуже меня знаете. А вот спасибо сказать точно не помешает.

Во-первых, детям – Мише, Кате и Инничке – за любовь, поддержку и постоянную готовность быть рядом.

Во-вторых, (хотя с временной точки зрения это первое) писателю Олесе Проглядовой. За то, что однажды в вареничной она сказала: «Слушай, ты же любишь детективы, а пишешь серьезные книги. Напиши детектив». А еще за помощь с разработкой концепции и идеи. И за оптимистический нежный пинок.

В-третьих, моей любезной Сандре, неутомимо оказывающей моральную поддержку начинающему писателю. Как и верным моим друзьям Антону с Игорем.

И, конечно, всем вам, дорогие читатели абсолютно разных по стилю и жанрам книг Манюшес.

Ну и, вы же помните, да? Всех люблю, но не расслабляйтесь!

Часть первая. Исчезновение Томми

– Дамы и господа" Вы можете снять маски!

В обычно бесстрастном голосе стюардессы звучала с еле сдерживаемая радость.

К этому моменту мы запихали ручную кладь на полки, расселись по местам и покорно прослушали рассказ, как правильно надевать спасательные жилеты, если встреча с землей произойдет вне расписания.

Я уже достала наушники, чтобы заснуть под музыку, но застыла, решив, что выдаю желаемое за действительное. Остальные «уважаемые» подозрительно переглядывались из-под масок, будто проверяя на других, не сошли ли они с ума. Опасения развеяли показавшиеся из своего укрытия бортпроводницы. Проходя между рядами, они, улыбаясь, разъясняли каждой следующей группке, что пока мы стояли в очереди и шли извилистыми коридорами на посадку, во Франции уже наступило 16 мая, и французы взяли и отменили масочный режим.

Сон улетучился. Сунув скомканную маску в карман, я повернулась к Томми:

– А поскольку наш самолет принадлежит французской компании, согласно Чикагской конвенции 1944 года, находясь в воздухе мы соблюдаем законы этой страны. Были еще Токийская, Гаагская и Монреальская конвенции, но так как мы с тобой законов нарушать не планируем, нам это вряд ли пригодится. Снимай!

Томми аккуратно сложил респиратор класса защиты FFP2, медленно поднялся, убрал его в сумку – вдруг пригодится. Безумно раздражая своей неторопливостью, снова сел, угнездившись поудобнее. Внезапно молниеносным движением обхватил руками мою голову и стал вертеть ее из стороны в сторону, будто рассматривая:

– Давайте, доктор, исследуем этот феномен. Итак: череп не такой уж большой, на первый взгляд ничем не отличающийся от тех, что выданы остальным homo sapiens. Пациент, немедленно признавайтесь, куда вы складываете всякие разные дурацкие знания про конвенции и прочее. И как вам удается их вовремя оттуда доставать?

Показав ему язык, я потянулась к кнопке вызова стюардессы, чтобы заказать шампанское, хотя голова кружилась и без алкоголя: мы впервые вместе покидали Нью-Йорк и летели не куда-то там, а во Францию, где ни Томми, ни я никогда не были. Да еще и масочному режиму конец. Трудно поверить в такую удачу, но отпраздновать стоит.

Три месяца назад мне пришло приглашение на первую послековидную оффлайн конференцию в Лионе, посвященную промышленному дизайну всего, что можно себе представить, в том числе и новой медицинской аппаратуры, на разработках которой специализируется наша лаборатория.

Открыв банковское приложение, мы с Томми подсчитали, что сможем поехать вместе: один – за деньги приглашающий стороны, второй – благодаря нашим собственным сбережениям. И добавили к конференции три дня за свой счет в Париже: грех не воспользоваться возможностью провести первый совместный отпуск в городе всех влюбленных. Да еще и в мае. В мае везде хорошо, но тут Господь милостиво отсыпал чудес полной мерой – только руку протяни.

Не дождавшись шампанского, я уснула: последние недели оказались бесконечно напряженными. И вовсе не из-за подготовки к конференции. Вернее, не из-за нее одной. Мы сдавали проект ДНК-анализатора с автоматическим управлением размером чуть больше флешки. Пока работали, выяснили, что крошка обладает аппетитом и прожорливостью великана – она сожрала не только время, но и все силы. Но дело того стоило: ученый совет одобрил нашу идею, так что в Париж мы отправились с чистой совестью и поощрительной премией.

Правда на работе нас отпустили впритык. И, чтобы успеть к открытию, добираться пришлось ночным рейсом с пересадкой. На выходе из аэропорта поймали такси и помчались во Дворец конгрессов Лиона, где проходил форум.

Первые впечатления получились забавными: проскакивающие мимо на огромной скорости куски домов, иногда витрины кафе, магазинов и неопознаваемые достопримечательности, пробки. И, наконец, комплекс «Международный город», где нас захватил круговорот бесконечных выступлений.

Сначала пустое – приветствия официальных лиц и напыщенные речи чиновников от науки по бумажке, которым правильные слова подбирали спичрайтеры. Но сразу после перерыва начались доклады светил и звезд всевозможного дизайна, делящихся своими наработками и концепциями настолько интересными, что с непривычки рука устала конспектировать, а ноут я по дурости выложила в номере.

К вечеру хотелось принять душ и упасть ничком в постель. По счастью отель нам сняли здесь же, внутри комплекса, в который входил и наш Дворец конгрессов, и Музей современного искусства, и куча разных магазинов и ресторанов. Три дня можно было бы продержаться, не выходя за пределы «города», но любопытство великая вещь, так что, приняв душ и отдохнув полчасика, я выпихнула Томми на улицу: пришла пора исследовать окружающую среду.

Среда порадовала. Во-первых, парком «Золотой головы», куда мы даже не зашли, испугавшись его громадности. Лишь краем глаза взглянули, оставив «на потом». Во-вторых, кварталом Бротто с красивейшим старинным вокзалом. Наконец мы добрели до церкви священномученика Потина, епископа Лионского, посланного в эти места для проповеди христианства чуть ли не в III веке и считающегося духовным покровителем города.

Храм симпатичный, но тяжелой, излишне величественной, помпезной архитектуры, вынесли мы вердикт, совершив круг по внутреннему пространству. В изнеможении сели на лавочку.

– Здорово здесь. А ведь сначала, узнав, где нас поселят, я была готова снять гостиницу за свои деньги, лишь бы оказаться в квартале Вэз.

– Какая разница, где жить. Зато никуда ездить не надо, перешел из одного здания в другое и готово, – сонным голосом запротестовал Томми.

– Я мечтала поселиться рядом с монастырем кармелиток Notre-Dame de la Compassion в округе Вэз, где жила мать Мария Елизавета Евхаристии.

– Кто-о-о-о???

Я даже подпрыгнула:

– Томми! Ты же католик, ты обязан знать о матери Марии!

– Мила! Обязан я поспать, – улыбнулся он.

Мне так нравится это его мягкое Мила, куда больше привычной Люды. Почему-то домашние меня никогда так не называли, а Томаш пришел в ужас, когда, знакомясь, я представилась: «Людмила». Пошутив, что ни нормальный один венгр за всю жизнь такое сочетание букв не выговорит, попросил придумать другие варианты. Имя Мила ему ужасно понравилось – его чешскую бабушку звали Милуша. Так мне сменили уменьшительное имя с Люды на Милу.

Я рассмеялась:

– Дудки! Пока не расскажу, спанье отменяется, как и возвращение в отель. Зря что ли я о ней прочитала у моего бельгийского френда иеромонаха Афанасия.

От переполнявших меня эмоций хотелось прыгать на одной ножке. Усилием воли сдержалась – все же мы в храме.

– Тогда слушай! История потрясающая! Несколько лет назад отец Афанасий наткнулся на икону двух мучениц, получивших от Бога не только одно имя, но и одну на двоих судьбу. Икону написал греческий иконописец Никос Космидис. А изображены на ней православная монахиня мать Мария (Скобцова) и настоятельница общины сестер Notre-Dame de la Compassion католическая монахиня Мария Елизавета Евхаристия.

Сначала расскажу, что сама нашла. Про «Нотр дам» я догадалась – по ассоциациям с главным собором Парижа – это Богоматерь. Последнее слово посмотрела в словаре. Оказалось, что это сострадание. Или милосердие. Идея сострадающей Божьей Матери мне кажется очень симпатичной. У православных она тоже есть – это икона «Всех скорбящих Радость». А теперь выжимка из текста.

Я достала мобильник и, подглядывая в него, начала рассказывать:

– Значит так. Сначала их биографии до начала Второй мировой войны.

Мать Марию (Скобцову) до монашества звали Елизаветой, монахиню Марию Елизавету Евхаристии (Риве) – Элиз.

Мать Мария родилась как Елизавета Пиленко в 1891 году в Риге. В 1910 году вышла замуж за близкого знакомца многих литераторов Дмитрия Кузьмина-Караваева. В 1919 году вышла замуж во второй раз за члена кубанского казачьего правительства Даниила Скобцова. После революции они эмигрировали в Константинополь, затем в Сербию. Остановились во Франции.

После смерти дочери Елизавета Юрьевна рассталась с мужем. В 1932 году она стала монахиней, выбрав имя в честь Марии Египетской, но осталась в миру, посвятив себя благотворительности. Довольно быстро мать Мария возглавила объединение «Православное дело», членами которого были философ Николай Бердяев, протоиерей Сергий Булгаков, литературовед Константин Мочульский. А дальше началась война…

О второй матери Марии – Марии Елизавете Евхаристии – мне удалось найти гораздо меньше информации. Только то, что она – дочь морского офицера из Алжира и учительницы из Эльзаса – родилась в 1890 году в Драрии, городке-спутнике столицы Алжир. Когда в 1909 году умер ее отец, Элиз с матерью перебираются в Лион, где девушка устраивается на работу в парикмахерский салон.

В 22 года Элиз поняла, что хочет посвятить себя Богу и присоединилась к конгрегации сестер Notre-Dame de la Compassion, то есть сострадающей, милосердной Божьей Матери. Через 20 лет монашеской жизни сестры избрали ее настоятельницей общины.

Началась Вторая мировая война, и мать Мария (Скобцова) включилась в антифашистское движение Сопротивления во Франции. В ее приюте, организованном на улице Лурмель в Париже, прятали пленных, затем переправляя в неоккупированную часть Франции, выдавали свидетельства евреям, устраивали их на работу, а также снабжали продовольствием боевые отряды Сопротивления.

Немцы, конечно, узнали об этом, и 8 февраля 1943 года гестапо появилось в приюте. Не застав монахиню, они арестовывают ее сына Юрия. Узнав о случившемся, мать Мария вернулась, но вместо того, чтобы освободить сына, гестапо арестовало и ее.

С началом оккупации Франции Мария Елизавета Евхаристии начинает помогать тем, кого преследует гестапо. Она подделывает им документы, по просьбе главы местного отделения Национального Совета Сопротивления Альбера Шамбоне прячет в монастыре оружие и боеприпасы, помогает кардиналу Пьеру-Мари Жерлье спасать еврейских детей, пряча их в монастыре. В марте 1944 ее арестовывают, и в июле она оказывается в женском концлагере Равенсбрюк в 90 км к северу от Берлин, где уже находилась мать Мария (Скобцова).

Я подняла голову, чтобы проверить. Томми слушал внимательно. Успокоившись, продолжила:

– В этот момент, как рассказал отец Афанасий, «их жизни пересекаются и запутываются окончательно. Православным известно, что Мария Скобцова погибла 31 марта 1945 года: она заняла в газовой камере место молодой женщины. А католические источники утверждают, что днем ранее точно таким же способом была убита Мария Елизавета Риве. Сказала: «Je vais au ciel, prévenez Lyon» – «Я иду на небо, сообщите Лиону» и ушла в газовую камеру вместо матери семейства.

Такое невозможно себе представить. Как и то, что монахини совершили свой подвиг за неделю до освобождения лагеря.

Эту парадоксальность объяснил автор жизнеописания матери Марии (Скобцовой) протоиерей Сергий Гаккель. Он написал: «Нельзя исключать возможности, что в многотысячной толпе две христианки, независимо друг от друга, поступили одинаковым образом в одинаковых обстоятельствах. Однако, возможно также, что подробности двух рассказов наложились друг на друга с самого начала».

Оказывается, тем, кто изучает жития святых этот феномен известен: за давностью лет биографии разных людей смешивались и превращались в историю одного персонажа. Наши события трудно назвать древними, однако произошли они в столь трагическую эпоху, что свидетельства очевидцев могли спутаться. Не исключено, что пленницы Равенсбрюка передавали друг другу историю монахинь, оказавшихся в заключении за сопротивление нацистам, а потом стали свидетельницами или слышали об их смерти. Православные в основном рассказывали о подвиге православной монахини, католички – о католической. Может одна из них добровольно заняла место другой женщины, а может они оказались единодушны в том, как нужно жить и умирать по-христиански, по-человечески.

Мне хотелось плакать, но я сдержалась. Осталось привязать к истории «бантик»:

– Кстати, иконописец Никос Космидис объяснил, почему написал такую икону. «Две героини французского антинацистского сопротивления: одна православная, другая католическая, они обе были арестованы за свои действия и оказались в концлагере Равенсбрюк. Мария Елизавета заняла место матери в газовой камере 30 марта 1945 года. По свидетельствам, Мария Парижская сделала то же самое на следующий день. Была Страстная неделя, и ради любви к ближним эти монахини шли своим собственным Путем Мученичества, своей Via Dolorosa. Их жертва едина. Едины и пытки – всего за несколько недель до освобождения пленников союзными войсками. Их любовь к человеку исходила из веры в Самого Иисуса. Я не мог не запечатлеть их вместе».

Заканчивая рассказ, я хлюпала носом, уже не сдерживаясь. Впервые мои культурные и религиозные потребности оказались удовлетворены настолько, что мне было все равно, как к моему рассказу отнесся Томми. Он молча крепко обнял меня. Значит все понял правильно. И хорошо. Пора идти ужинать и спать.

Джетлаг догнал следующим утром. С трудом собравшись, мы выскребли себя из номера в сторону завтрака. Вид еды вызывал тошноту. Не прошел даже аргумент – за все уплóчено. Организм настойчиво требовал вернуться и упасть в кровать ничком.

Залив внутрь себя по полчашки кофе, мы поспешили на конференцию: в первой половине дня должен был выступать гондурасский изобретатель, разработчик медицинского оборудования из Массачусетского технологического института Хосе Гомес-Маркес, с которым я давно мечтала познакомиться. Мы трудились в смежных направлениях с существенной разницей: свои мозги я продала холдингу, Хосе работал на самого себя. Не просто работал, он спасал человечество, придумав способ извлекать детали из игрушек, превращая их в медицинские инструменты для бедных семей. А еще разработал технологию, позволяющую людям в развивающихся странах самим делать диагностические устройства.

Хосе вышел к трибуне, начал говорить, но никак не мог найти нужную интонацию, отчего я заскучала и начала оценивать внешность представителя страны, где сохранились остатки древней цивилизации майя, а делами заправляют бьющиеся за наркотрафик мексиканские наркокартели (это опять из моей головы посыпались загадочные знания). Рассмотрев хорошенько, постановила: звездный ученый невысок, некрасив, и не умеет одеваться.

Тут я осознала, что с интересом слушаю рассказ Хосе о том, как их лаборатория придумала превращать детали игрушечных вертолетов в ингаляторы: «Был полдень, и магазин, в котором мы закупали оборудование, закрылся на перерыв, а нам срочно нужен был мотор. Тогда я спросил у студентов: «Где мы можем достать мотор?», на что кто-то неуверенно пробормотал: «Может в мегармаркете?» Мы отправились в ближайший магазин, увидели игрушечный вертолет и сложили два и два».

А-фи-геть, решила я! А зал встал, аплодируя. Встала и я. В этот момент Томми, показав на светящийся мобильник, начал тихонько выбираться из зала.

Кивнув, я повернулась к продолжившему выступление докладчику: «Сейчас мы тестируем Lego и машинки с дистанционным управлением. У них доступные дешевые механизмы, но это серьезные инженерные разработки с хорошим уровнем безопасности. Недавно мои ученики с помощью Lego сделали шприцевой насос. Обычный стоит около 500 долларов, но в Никарагуа 500 долларов – очень большие деньги, так что для выявления вируса Эбола мы решили попробовать игрушечные моторчики. А чтобы создавать микроскопы, мы взломали оптику игрушечных камер».