Kitobni o'qish: «Исторический этикет»

© ООО "Издательство "Согласие", 2018

© Козьякова М. И., 2018

Рецензенты

Кирсанова Р. М., доктор искусствоведения, профессор

Мигунов А. С., доктор философских наук, профессор

Флиер А. Я., доктор философских наук, профессор

Глава I
Этикет как феномен культуры

Данная книга посвящена европейскому этикету, его происхождению, истории его становления и развития. Этикет является феноменом культуры, и потому его следует рассматривать в культурологическом и историческом плане, то есть проследить истоки, генезис, эволюцию этого явления. Вначале необходимо определить понятие, поставить его в определенные рамки, очертить границы анализа.

Этикетом называются правила поведения в обществе. Такой может быть самая краткая дефиниция, которая, естественно, нуждается в уточнении и комментариях. В лапидарной формуле, однако, важным смыслом наделено каждое из слагаемых триады: во-первых, фиксируется существование правил, представленных в этикете, во-вторых – речь идет об акциональной, поведенческой сфере, в-третьих – формулируется как необходимое условие наличие общества, то есть присутствие хотя бы двух человек.

Обратившись к словарям, найдем в них похожие определения. Этикет, это

– (франц. etiquette) установленный порядок поведения, форм обхождения где-либо (например… далее следует перечисление отдельных сфер и областей) – Словарь русского языка. М.: Русский язык, 1984. Т. IV; такое же определение дает Словарь иностранных слов. М.: Рус. яз. – Медиа; Дрофа, 2008; Современный словарь иностранных слов. М.: Русский язык, 2000;

– установленный порядок поведения, форм обхождения в какой-л. среде, в определенных условиях. – Большой толковый словарь русского языка. СПб.: Норинт, 1998;

– установленный порядок образа действий, поведения, форм обхождения… – Толковый словарь русского языка: В 4 т./ Под ред. Ушакова Д. Н.;

– совокупность правил поведения, касающихся внешнего проявления отношения к людям… – Словарь по этике. М.: Политиздат, 1983.

К этим словарным статьям можно добавить несколько вариантов из Интернета¹:

– система установленных в определенной культуре требований, предъявляемых к поведению человека в различных ситуациях. – Новый словарь методических терминов и понятий (теория и практика обучения языкам);

– традиционные общепринятые правила поведения. – Словарь-справочник терминов нормативно-технической документации;

– правила поведения в общественном месте. – Словарь бизнес-терминов. Академик.ру. 2001.

Все вышеприведенные дефиниции достаточно единообразны, отличаясь в плане перечисления сфер применения этикетных правил, набора ситуативных признаков. Интересней определение В. Даля, добавляющее колоритные детали и оттенки, отражающие специфику времени:

– чинъ, порядокъ, свъетский обыкъ внешних обрядовъ и приличия; принятая, условная, ломливая вежливость. – Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Русский язык, 1999: В 4 т. (репринт 1882 г.)

Так же показательны в историческом плане синонимы этикета:

– знак, приличие; вежливость, пристойность, бонтон, благопристойность… – Словарь русских синонимов и сходных по смыслу выражений/ Под. ред. Н. Абрамова, М.: Русские словари, 1999.

Итак, этикет – это поведение человека. Сам термин «поведение» в начале XX в. понимался исключительно как оценочная категория, характеризующая степень соответствия человека предъявляемым к нему требованиям: «высокое» и «низкое», «подлое», «благочестивое» и т. п. В настоящее время в науке поведение рассматривается как сложный и многоплановый комплекс взаимодействия с окружающей средой, как активность, присущая живым организмам². У человека она регулируется на разных уровнях биологическими, химическими, др. процессами, в том числе высшими психическими формами, интеллектом и сознанием, связана с мировоззрением, нравственно-этическими представлениями.

Поведение подчиняется и управляется законами антропологии и психологии, социологии, этики – «мужское» или «женское», «рыцарское» или «богемное», «достойное» или «маргинальное» и т. п. поведение. Поскольку возможно позиционирование культуры как поведенческой программы, обеспечивающей коллективный характер жизнедеятельности людей³, то этикет выступает как часть, патроним культуры. Он относится к локальной, частной сфере совместной жизнедеятельности. Включенный в культурный универсум, он может быть представлен как социальный феномен, продукт нормативных социальных контактов, как совокупность норм и правил взаимодействия и общения людей.

Поведение включает в себя внешние проявления физиологических процессов⁴, в том числе движения и жесты, действия и поступки, речь; оно служит для установления контакта с внешним миром и оценивается со стороны. Человеческое поведение активно и деятельностно, оно выходит за рамки реактивного приспособления к условиям существования. Реактивным или «полевым», как комплекс реакций на окружающую среду, «поле», оно остается в детском возрасте, а также в особых случаях – при психических заболеваниях. Деятельность, как специфически человеческая активность, опосредуется сознательно поставленными целями. Она всегда зависит от онтологического контекста, определяются через взаимодействие со своей социокультурной и материально-предметной средой. Человек и среда, человек в среде, их взаимовлияние – такова доминирующая установка.

Поведение в отдельных случаях может определенным образом маркироваться, специально организовываться, а соответствующая сфера оцениваться как особо важная, предназначенная для конкретных целей и потому выделенная в культурном пространстве. «…Сфера поведения обычно делится на две части: семиотически маркированную и нейтральную. К первой относятся все виды общественного поведения, которые воспринимаются самими носителями данной культуры как специально организованные. Они выделяются на нейтральном фоне обыденного поведения как особо значимые, ритуальные и этикетные. Им приписывается высокая государственная, религиозная, сословная, эстетическая и проч. ценность»⁵. Таким образом, поведение может быть первоначально структурировано как два вида, противоположных по своему характеру и назначению: оно разделяется на социально маркированное, оцениваемое, статусное, и на социально немаркированное и потому «нейтральное».

Первый тип – церемония, ритуал, они не ориентированы на достижение какого-либо непосредственно практического результата. Искусственность, артифицированность ритуала позволяет охарактеризовать его как сложное символическое действо. Оно приурочено к важным этапам общественной жизни: с помощью ритуала преодолевается сакральный барьер между различными сферами, периодами, состояниями бытия – между жизнью и смертью, между возрастными и статусными группами; также закрепляется статус, принадлежность к сакрально-значимой группе, культовому сообществу (Ю. Левада)⁶.

Первоначально ритуальный комплекс практически полностью принадлежал религиозной, культовой сфере. По мере секуляризации общественной жизни соответствующие культовые акты теряют сакральное содержание, трансформируются в торжественные церемонии, имеющие важный государственный или социальный смысл. Это придворный церемониал, в том числе торжественный выход государя, прием послов и др. Он может быть соединен с сакральными религиозными актами: так, чин коронации – торжественное вручение царю символов его власти, сопровождался таинством миропомазания и другими обрядами. Светский ритуал наследует внешнюю форму культовых практик, ориентируясь на специальные приемы оформления знаковых событий, что можно наблюдать в церемонии вступления в брак, в ритуале похорон, принесения присяги, вступления в должность, инаугурации и др.

Оппозицией к церемониальному является бытовое поведение – «обычное», «домашнее», которое описывается феноменом рутины. Оно принадлежит миру «естественной установки», «стихийности бытия» с его бесконечной вариабельностью мелочей, неуловимых и ускользающих от внимания наблюдателей. Здесь жизнедеятельность предстает как нерефлектируемая очевидность, в известной степени бессознательная, воспринимаемая как якобы ненормируемая и безоценочная. Это представление иллюзорно, что проявляется при нарушении социальных и статусных норм: «На самом деле речь должна идти не о неорганизованности, а о нейтральности организации этой сферы, ее немаркированности» (Ю. Лотман).

Этикет занимает промежуточную позицию, находится в перекрестье обеих сфер. Бытовое поведение, подчиненное при определенных условиях этикетным нормам, становится семиотически выделенным, знаковым. «Сфера бытового поведения также сделалась маркированной. Оставаясь именно бытовой и противопоставленной высоким формам государственного поведения, она начала восприниматься как семиотически насыщенная» (Ю. Лотман). Специальным образом регламентированное, бытовое поведение институализируется как этикетное поведение. Этикет – ритуализированное, статусно маркированное поведение человека в обществе. Это – «социально и семиотически урегулированное поведение» (Д. Лихачев). Синонимично определяет этикетные нормы Т. Цивьян: это «такие правила ритуализованного поведения человека в обществе, которые отражают существенные для данного общества социальные и биологические критерии и при этом требуют применения специальных приемов…»⁷.

Следует обратить внимание на то, что по своей природе этикет является статусным, элитарным проектом. Его «элитарность» можно интерпретировать в нескольких аспектах, в первую очередь в генетическом и эстетическом плане. «Верхи» общества, эстетически осваивая окружающий мир, формируют эстетический идеал. Они эстетизируют быт, преобразуя обычные формы жизненного уклада в художественные, что требует свободного времени и средств, и потому доступно лишь немногим. Создавая рафинированную культуру, почитая прекрасным строгое следование ритуалу, европейская аристократия старалась максимально дистанцироваться от массы населения, отделиться от простолюдинов. Обиход предусматривал особые правила поведения для «благородных», которым необходимо было следовать, «дабы не прослыть варваром и мужланом».

Сфера этикета включает, с одной стороны, правила обращения с предметами и вещами, с другой – гораздо более объемную и значимую совокупность правил «обращения» с людьми, то есть правила и нормы коммуникации. Этикет регулирует социальное взаимодействие, структурируя общество, выстраивая иерархические порядки. Используется универсальная схема, ранжирующая совокупность людей, которая в принципе пригодна для любого общества. В ней применяются три критерия – пол, возраст, статус. Соответственно выстраиваются три иерархии или старшинства:

Женщина – Мужчина,

Старший по возрасту – Младший,

Старший по статусу – Младший.

Они гарантируют право на предоставление первенства: гендерная иерархия предоставляет преимущество женщине, возрастная – старшему по возрасту, статусная – соответственно лицу, имеющему более высокий статус. При совмещении, наложении различных неравенств порядок мог варьироваться, правила предусматривали различные решения в зависимости от ситуации, от исторических, социальных условий. Общая схема могла дифференцироваться для каждой позиции, приобретая новые уровни и упорядочивая их соотношение. Например, замужняя женщина пользовалась преимуществом перед незамужней, даже старшей по возрасту; дворянство «шпаги» имело приоритет перед дворянством «мантии»; получение образования, окончание университета добавляло статусную позицию и т. п.

Эта схема является основой, скелетом построения всех многочисленных правил, связанных с предоставлением преимущества, будь то приветствие, правила занятия места, начала разговора, нанесения визита и т. п. Наиболее важной, доминантной позицией на протяжении всего существования этикетных норм являлась статусная. Она соотносилась с сословной принадлежностью, определялась знатностью рода, должностью, чином. Ее императивность была несколько снижена в XX в. в связи с процессами демократизации.

Этикетом являются как сами теоретические правила, так и применение этих правил, то есть поведение отдельного субъекта. Подобная двойственность чревата возможным расхождением: должное может отделяться от сущего, идеал от практики. Практическая реализация этикетных норм зависит от трех факторов: знания правил поведения, умения их применять, и последнее, не менее важное, – от желания актора. Нарушение любого из условий становится препятствием для их реализации.

Знание первично, оно может быть преподано в учебном заведении, в семье; также воспитателем, инструктором, гувернером; почерпнуто из книг. Далее необходима отработка навыков, привычка к их исполнению, известный автоматизм. Так, в светском обществе визитной карточкой являлись ловкость, привычка к исполнению необходимых формальностей – приветствий, поклонов и т. п.; и наоборот, заметные недостатки портили репутацию светского человека. Например, в России, в дворянском обществе первой половины XIX в. бросалась в глаза неловкость разночинцев, не имевших ранее подобной практики, не постигших с детства тонкости этикетной «науки». Однако автоматизм, заученность этикетных норм ни в коей мере не отменяли произвольный выбор, вариативность поведения. Необходимо было желание исполнять соответствующие требования. Иногда его отсутствие могло являться принципиальной позицией, определенной манифестацией нонконформизма, как поведение денди, демонстративно эпатировавших публику.

Этикет реализуется как «правильный» порядок действий, как поведение, которое должно соответствовать определенным правилам. И сразу возникает вопрос: должно или может? Какова степень императивности этикета? С одной стороны, выбор далеко не обязателен, он свободен, поскольку не влечет за собой юридических санкций, которые применяются при нарушении закона. Следование этикетным нормам носит не принудительный, но добровольный, в известной степени игровой характер. Игра в этом плане аналогична игре в интерпретации Й. Хейзинги – как некой универсальности, присущей человеческому бытию, явлению, характеризующему культуру. В этикетной «игре», как и в других игровых сферах, устанавливается определенный порядок, маркируется игровое пространство, регламентируется время, состав участников.

При всей строгости и ответственности социальной игры, в ней в то же время наличествует свободная воля. «Правильное», соответствующее этикету поведение человек должен выбирать самостоятельно, принимать решение с учетом всех обстоятельств: будет ли он вести себя «этикетно» или же нет, нужно ли это ему, соответствует ли его интересам. С другой стороны, свобода в этом плане фиктивна, она предполагается лишь на абстрактном, теоретическом уровне. Практический выход за рамки этикетных норм всегда действует деструктивно, влечет за собой негативные последствия, спектр которых чрезвычайно широк: от репутационных издержек, упущенных возможностей и нереализованных амбиций – до личных, семейных, карьерных проблем, возможно, общественного остракизма.

Этикет является публичным актом. Он не «разыгрывается» в одиночестве, но всегда подразумевает наличие постороннего наблюдателя, чужого «глаза», следящего за исполнением «партии». Количество зрителей, их реакция, конечно, важны для исполнителя, но партия может быть и сольной – например, общий поклон. Тем не менее, этикетная ситуация всегда предназначена для презентации, для обозначения себя и демонстрации собственного статуса. Она демонстративна и может быть сравнима с выступлением актера, чья роль оценивается публикой, находящейся в зале. Соло, монолог «исполнителя» не отвергает принципиальной диалогичности этикета: каждое действие всегда направлено на адресата коммуникации и требует обязательного ответа, хотя бы в степени «замечено», – отмечает Т. Цивьян. Партнеры по коммуникации могут быть разделены временем и пространством, но представлять реальных лиц, как в «эпистолярном» этикете; либо могут мыслиться, представляться адресанту виртуально, как в литературных произведениях – например, «этикетное» изображение персонажей в древнерусской литературе, «литературный этикет» (Д. Лихачев).

Правила поведения в обществе, их изменение, нарушение, искажение, всегда определяются (провоцируются) самим обществом, и этикетные нормы не являются исключением. Этикетные нормы включены в социальный контекст, социально и культурно обусловлены. Они представляют собой наиболее искусственную, формализованную систему стереотипических форм, практически элиминирующих физиологические основы жизнедеятельности. Так, «исключены» из этикетной сферы кашель, зевание, чихание и т. п. эксцессы; естественные физиологические процедуры – принятие пищи, сексуальные отношения превращаются в культурные явления, обставленные массой сложных ритуальных условностей.

Ограничивая аффекты, этикет играет важную роль в цивилизационном процессе⁸. Результатом направленного воспитания становится появление эффективного механизма самоконтроля – связанный с этикетом, развивается культ самоограничений, жесткой дисциплины. Он проявляется в овладении аффективными состояниями: в сдерживании эмоциональных проявлений, контроле за сексуальным поведением, за допустимым уровнем агрессивности (Р. Элиас). Самодисциплина постепенно упраздняет общественный контроль, который все больше заменяется самоконтролем.

Этикетные нормы наделяются смыслом. В своей совокупности они образуют «язык», смысловой код, который используется в общении. В этикетном общении невербальная коммуникация играет не менее важную роль, чем собственно речь – она передает общий смысл, дублируя и поддерживая вербальную. Этикетная коммуникация осуществляется как речевыми, так и паралингвистическими (жест, мимика, тональность голоса), вещественнознаковыми средствами (костюм, отдельные предметы, атрибуты). Существовал, например, «язык веера» и предписания, как обращаться с ним в определенных ситуациях. Веер на парадных портретах держали закрытым, обратив в сторону зрителя – «молчание» веера говорило о сдержанном достоинстве изображенной на портрете дамы, ее благожелательном отношении к зрителю. Подобным образом в светском обществе наделялся знаковым смыслом практически любой предмет: трость, перчатки, лорнет, головной убор и т. п.

В отдельных актах коммуникации реализуются различные функции, главной из которых для большинства этикетных ситуаций будет не информативная или экспрессивная, а фатическая, направленная на установление и поддержание контакта. Целью здесь является налаживание отношений, обмен эмоциями, достижение взаимного понимания. Вступая в диалог, организуя его, адресант имеет в своем распоряжении необходимый набор средств для создания собственного «текста», что он и делает, применяя на практике этикетные нормы. Произвольно компонуя, варьируя детали, меняя регистр или аранжировку, автор, то есть актор, субъект, создает собственное неповторимое «произведение», которое может быть оценено не только с позиции утилитарно-прагматической, как уровень освоения этикетной «грамоты», но и в эстетическом плане.

Кроме эстетических, этикет, функционируя в социуме, обладает также этическими характеристиками. «Этикет» и «этика» в своем происхождении не имели ничего общего, хотя часто делались заключения об их родстве, исходя из фонетики, схожести звуковой оболочки. Вместе с тем, они действительно имели идентичность иного, семантического плана, зримо проявившуюся в процессе эволюции. Их семантическая близость приобрела бесспорную, фактологическую достоверность в современном этикете, который ориентирован на уважительное, вежливое отношение к партнерам. Аксиологическая схожесть была выявлена относительно недавно, в XX в., вместе с развитием лингвистической науки, когда, в частности, началось изучение речевого этикета.

Этикетные нормы условны, как и любой социальный продукт. Они конвенциональны по своей сущности, и так же условны требования по их соблюдению – относительность определяет вариативность. В этикете существует множество градаций, степеней и оттенков. Так, в XIX в. вежливость рефлектировалась как учтивость, благопристойность, приличие; эти смысловые различия обуславливались историческими и социальными факторами. Сами правила, обязательность их выполнения, манера исполнения зависят от предложенных обстоятельств, от времени, места действия. Играет важную роль степень публичности, характер отношений репрезентантов: различно поведение знакомых или незнакомых людей, друзей или родственников, коллег, соседей, сослуживцев и т. п.

Европейский этикет можно рассматривать по региональному и временному принципу, ареалу распространения, углубляясь при этом в прошлое, анализируя жизненные реалии различных исторических эпох. Историческая ретроспектива дает возможность выхода на эволюционные процессы, тенденции и векторы развития, на культурную динамику, актуализированную в настоящее время.

Возникновение термина «этикет» относится ко времени правления Людовика XIV Французское слово etiquette, немецкое die Etikette имело значение «ярлык», «этикетка», «надпись», точнее «маркировка, закрепленная на колышке». Оно восходит к родственным по происхождению однокоренным голландским и немецким глаголам «втыкать», «вышивать», существительным «колышек», «укол». Первоначально это был колышек, который использовали торговцы, на нем закреплялась бумажка с названием товара. Голландский термин возник не случайно. Голландия в XVII в. была одной из самых развитых европейских стран, лидером мировой торговли. При дворе Людовика XIV использовались карточки с описанием последовательности церемоний и правилами действий, которые называли этикетками. В русском языке вплоть до XX в. слово «этикет» использовалось в значении «этикетка».

Появление термина легализовало этикет, позволило перевести его из имплицитной в эксплицитную фазу существования. Название было присвоено уже наличествующей практике, поскольку само явление возникло гораздо раньше. Этикет имеет определенное время и место рождения, собственный «паспорт» и «прописку». Родиной этикета является Италия эпохи Возрождения. Этикет того времени патетичный и неуклюжий, демонстративно избыточный. Обстоятельства его возникновения, условия, предпосылки описаны во II главе.

В Новое время пальма первенства переходит к Франции, этикет играет важную роль в культуре абсолютизма, в придворной жизни. В эпоху барокко он становится сложным, помпезным и манерным, в следующем веке приобретает легкость и изящество. Центр влияния смещается в XVIII в. от королевского двора к аристократическим салонам, сфера этикета расширяется, он выходит за границы дворянского сословия, проникает в буржуазные круги. В XIX в. лидирует Англия, и этикет развивается под влиянием викторианства, восприняв в качестве императива идеологизированный фетиш приличий. Упразднение сословных привилегий, статусная конкуренция способствуют дальнейшему распространению этикета в среднем классе, в буржуазной и мещанской среде. Этикету Нового времени посвящены IV и V главы.

С переходом к XX в. этикет «демократизируется»: упрощаются его формы, он все больше воспринимается как практика вежливого обращения с окружающими, предназначенная «для всех» – имеется в виде воспитанная, образованная публика. В эпоху глобализации возникает тенденция к формированию единого культурного пространства. Доминирующая европейская модель предлагает остальному миру в качестве образца собственную систему ценностей, социальные практики, образцы поведения людей. Европейский этикет признается в качестве международного стандарта, становится основой современного бизнесэтикета, принимается как должное поведение любого «общественного» (Ю. Лотман), «цивилизованного» (Т. Цивьян) человека.

Россия, как и всегда, шла своим особым путем: восприняв западный образец, она адаптировала его, в то же время адаптируясь к нему сама. Западный этикет на русской почве углубил социальный, культурный разрыв, еще больше отделив образованные, «верхние» слои от народа. Эволюция этикета на русской почве рассмотрена в VI и VII главах.

В настоящее время имеется большое количество исторической, культурологической литературы, посвященной обычаям и традициям разных народов, есть специальные научные исследования. Но не все так светло и благополучно в гуманитарной сфере, поскольку на просторах Интернета, в массмедиа легко приживается вульгаризированное знание. Тем более, если речь идет об актуальных, востребованных публикой сюжетах, одним словом, «модных».

Если посмотреть литературу, посвященную этикету, познакомиться с огромным массивом информации в Интернете, то становится неясно, о чем вообще идет речь. Разные авторы толкуют о разном, причем даются различные трактовки одним и тем же явлениям, или, наоборот, совершенно различные вещи приводятся к одному и тому же знаменателю. Так бывает, когда какие-то явления оказываются в мейнстриме модных трендов, идут в публицистику, получают широкое распространение в прессе. Стирается четкость и корректность, терминологическая определенность, сам объект обрастает не только бытовыми интерпретациями, но зачастую профанируется и его содержание – получается некая «история в мелкий горошек»⁹.

Проблемой становится не только смысл, но и использование термина, его расширительное толкование: этикет путают с уставом, статутом (церковный, воинский устав), отождествляют с поведением вообще. Более всего вредит пониманию беззастенчивая эксплуатация этикета в качестве модного дискурса, описывающего абсолютно все культурные явления в истории человеческого рода. Его возникновение относят вглубь тысячелетий: «древнейшим сведениям об этикете насчитывается примерно пять тысяч лет». Существование древнеегипетского этикета доказывается тем, что «первый письменный договор в истории человечества был заключен между египетским фараоном Рамзесом II и королем хеттов Хаттушилем III в 1278 г. до н. э.»¹⁰

Энтузиасты находят античный греческий этикет, который описывают следующим образом: «жизнерадостные греки, превозносившие любовь к Родине, готовность отдать жизнь за нее, поклонялись разуму, силе и красоте». Римский этикет не был столь «жизнерадостным», поскольку Древний Рим «был вопиюще дисгармоничен в потребностях, нравственных и эстетических нормах». Естественно, это отражалось в этикете: «невоздержанность в поведении, проявлении чувств». «Русский» этикет также обнаруживается в глубине веков, он возникает, якобы, вместе с началом христианизации Древней Руси. Изданы даже книги, озаглавленные «Русский этикет от Владимира Мономаха до наших дней».

Существование древнекитайского этикета I тысячелетия до н. э. выглядит на этом фоне как непреложная истина. В качестве доказательства приводятся названия трактатов «Чжоу-ли», «Ли цзы», «И-ли», невзирая на то, что специалистам термин «ли»¹¹ известен как церемония, ритуал, ритуальная благопристойность, и соответствующим переводом будут «Чжоуские церемонии», «Записки о ритуале», «Образцовые церемонии и ритуалы».

Конечно, европейский этикет в своей аутентичной или же модифицированной форме следует за миграционными волнами, выходящими за пределы Европы. Он получает распространение на американском континенте, в Азии, Африке, Австралии. Но и в таких случаях по своему происхождению он все равно будет оставаться европейским. Фальсификация происходит, когда это явление начинают использовать для характеристики абсолютно всех типов поведения, всех времен, культур и народов, начиная от Адама и Евы. Более того, этикетом именуют нормы поведения любых «культурно-исторических общностей людей»: «специфический этикет вырабатывался промышленными рабочими, пролетариатом», «сходный этикет был принят в КГБ», существовал даже «этикет лагерно-тюремного мира»!¹² В прекрасно изданной, с красочными иллюстрациями, книге «Этикет – Современная энциклопедия» утверждается, что этикет «возник еще в первобытную эпоху…<он> являлся основным регулятором жизни во всех ее сферах». И вообще, он «существует даже у животных», правда, в примитивном виде¹³.

От массива профанного дискурса отличается, однако, ситуация, допускающая использование понятия «этикет» вне его «культурного ареала». Таким является «традиционный» или «сельский» этикет, который применяется этнографами для описания устойчивых традиционных форм поведения у разных этнических групп. В частности, такой подход активно используется в интересной, насыщенной этнографическим материалом книге А. Байбурина и А. Топоркова «У истоков этикета»¹⁴. Однако и здесь случаются подмены, когда этнографические описания напрямую приравниваются к этикету: очевидно, что абхазский аламас и этикет Людовика XIV, возможно, соседствующие во времени, относятся к разному типу культурных явлений. Такие подмены не безобидны, поскольку по многим позициям «традиционный» этикет прямо противоположным образом кодифицирует нормы – например, статус женщины. Примеры из данной сферы приведены в главе, посвященной застольному этикету.

Данная работа автора не претендует на новизну темы, но только на логику изложения, собственный культурологический анализ. В ней аккуратно собраны факты, подтвержденные научным авторитетом известных ученых. Автор опирался на признанные в научном мире исследования, принадлежащие отечественным и зарубежным специалистам. К их числу относятся классические работы Й. Хейзинги и Т. Веблена, Н. Элиаса и А. Мартен-Фюжье, М. Бахтина и Л. Баткина, Д. Лихачева и Ю. Лотмана, Е. Лаврентьевой и М. Неклюдовой, Р. Кирсановой и М. Мерцаловой. Организованные и структурированные определенным образом, эмпирические данные создают предпосылки для достижения системности и целостности анализа. Рассмотренный в своем эволюционном развитии, этикет открывает новые грани; появляется возможность по-новому оценить это явление, вызывающее повышенный интерес как у специалистов, так и у широкой публики. Книга предназначена для тех, кто изучает или преподает историю культуры, а также для всех читателей, интересующихся этим предметом.

Глава II
Возрождение

Эпоху Возрождения с полным правом называют переходной: революционные перевороты происходят в культуре и искусстве, в экономике и политике, в социальных и конфессиональных отношениях. Возникает новая мировоззренческая парадигма, светское видение мира, ренессансная культура – гуманизм, в центре которого находится культ человека, признание его достоинства, ренессансный индивидуализм. Совершается «огромная перемена, переход в прометеевскую эпоху, стоящую под знаком героического прототипа. Новый человек обращает свой взор на землю, в широкие дали по всей земле, а не на безграничные высоты, как раньше… Новый человек стремится больше не к спасению души, а к владению миром. Он хочет быть господином на земле.»¹⁵, писал В. Шубарт в своей работе «Европа и душа Востока».

Антропоцентризм отражает архетипические тенденции переходной эпохи, штурмующей, пока еще в идейно-художественной форме, бастионы средневековой сословно-теоцентристской цитадели. «О, дивное и возвышенное назначение человека, которому дано достигнуть того, к чему он стремится, и быть тем, чем он хочет!» – провозглашает в конце XV века Пико делла Мирандола один из первых манифестов нового мира. В контексте новых взглядов «реабилитируется» повседневная человеческая жизнь, получают высокую оценку экзистенциальные ценности. Презрению к миру и средневековой аскезе Ренессанс противопоставляет античный эпикуреизм, этику наслаждения, преклонение перед красотой человеческого тела. Этот период ознаменован расцветом искусства, ярко раскрывающим гуманистический идеал прекрасного, гармоничного человека.

Другая сторона Ренессанса – это «открытие мира» (Ж. Мишле): великие географические открытия распахнули горизонты, колоссально обогатив знания европейцев. Развивается натурфилософия, ставшая прологом к созданию новой картины вселенной. Начинается процесс формирования современных наций, становления их национального самосознания, языка и литературы. Изобретенное в середине XV в. книгопечатание открывает «Гутенбергову эру» господства книжной, печатной культуры. Формируется новый тип коммуникации, знания перестают быть монополией церкви и университетов. Появляется интеллигенция, профессионально занимающаяся интеллектуальным трудом. Искусства, науки, гуманитарное творчество нуждались в охранных грамотах, в покровительстве сильных мира сего, и потому были сосредоточены в университетах, при дворах европейских монархов.

Получает новый импульс тенденция, которая явно или скрытно присутствует в любой эпохе – «желание прекрасной жизни» (Й. Хейзинга), культивирование жизненного идеала, стремление к своеобразному «облагораживанию», эстетизации профанных жизненных практик. Оно особенно характерно для придворной жизни, где чередуются турниры, охоты, балы. «Желание прекрасной жизни» превращает будни в праздник – повседневный обиход расцвечивается яркими красками, облекается в эстетические формы. Сама повседневность предстает в искусственной, стилизованной форме.

Ренессансная стилистика в своих истоках опирается не только на наследие античной классики, ее жизнеутверждающий пафос, на новые гуманистические тенденции, но и на традиции средневекового рыцарства. Стилизация жизни как игровой элемент культуры господствующей элиты выступает на первый план – «желание прекрасной жизни» считается характерной чертой Ренессанса. Эстетизация повседневности доступна немногим – нужны свободное время и средства. Утонченное искусство жить, преобразуя обычные формы жизненного уклада в художественные, предъявляя высокие требования к индивидуальному стилю жизни – занятие элитарное, на котором «лежит отпечаток аристократичности». Именно в данном контексте зарождаются европейские этикетные нормы, игравшие в дальнейшем исключительно важную роль в дворянском, позднее в светском обиходе.

Эпоха требует ярко выраженной демонстрации чувств. Горе или радость облекаются в особые ритуальные формы и выставляются напоказ, превращаясь в зрелище для посторонних. Таков этикет, и ему уделяется особое внимание. Все, что к нему относится, по мнению современников, в высшей степени возвышенно и благородно. Задача человека знатного происхождения – облечь событие в подобающую форму, с должным пафосом «разыграть» данную ситуацию. Неизменно полагалась демонстративность поведения, демонстрация себя, своего статуса, звания, властных полномочий. Власть носила, писал Й. Хейзинга, личный характер, и, «стремясь получить признание, она вынуждена выставлять себя напоказ: таковы впечатляющие торжественные выходы лиц, облеченных властью, в сопровождении многочисленной свиты приверженцев, в блеске пышных одежд и дорогих украшений. Представление о том, что одни стоят выше других, неизменно питается живыми формами феодального, иерархического сознания: коленопреклоненным почтением и покорностью, церемониальными знаками уважения и пышным великолепием знати; все это заставляет воспринимать возвышение одних над другими как нечто абсолютно естественное и вполне справедливое»¹⁶.

И далее: «состояния и сословия, знания и профессии различались одеждой. Знатные господа передвигались не иначе, как блистая великолепием оружия и нарядов, всем на страх и на зависть. Отправление правосудия, появление купцов с товаром, свадьбы и похороны громогласно возвещались криками, процессиями, плачем и музыкой. Влюбленные носили цветы своей дамы, члены братства – свою эмблему, сторонники влиятельной персоны – соответствующие значки и отличия».

Чрезвычайно распространено соревнование в учтивости. По четверти часа и дольше длятся споры о том, кто более достоин быть первым. И чем дольше они продолжаются, тем возвышеннее разыгрываемый спектакль. Он повторяется бесконечно как в придворном этикете, так и в церковных службах, при приеме гостей. Это относится к уговорам погостить подольше, откушать еще кусочек, просьбам к спутнику пройти первым или первым высказать свое мнение. И если в Новое время подобный поведенческий стереотип будет присущ буржуазии, а затем преимущественно мелкобуржуазным слоям, то в XV–XVI вв. он в моде у высшего класса.

Правила вежливости весьма поучительны, особенно если вспомнить, что вырабатывались они в жестком споре за приоритет, что сердцевина рыцарской идеи – феодальное высокомерие. И потому учтивое поведение сменяется вспышками ярости, грубыми препирательствами и кровавыми ссорами из-за того же самого первенства, которое так назойливо навязывают друг другу. Так, споры знатных пэров из-за места за праздничным столом легко могли перейти в жестокую схватку.

В аристократических кругах почитают необходимым строгое следование ритуалу. Нарушение этикета воспринимается как смертельное оскорбление. Особенно педантично соблюдается этикет при дворе. Кто с кем и как общается, как обставляется то или иное событие – на все случаи существуют свои законы. Даже казнь должна проводиться по разным сценариям в соответствии с рангом и званием преступника. Например, для коннетабля Сен-Поля на эшафоте расстилают ковер с лилиями, подкладывают под ноги подушечку из алого бархата и такой же повязкой завязывают глаза. Мир вещей помогает создать декорации для того или иного случая. Так, в церемониях используют пустые кареты, парадные ложа, символику цвета.

Создавая искусственно выделенное пространство ритуализированной игры, этикет жестко ограничивает поведенческий волюнтаризм. Свобода индивидуальных проявлений при этом приносится в жертву сословно-иерархическим требованиям: кастовость этикета, этикетная унификация призвана дистанцировать привилегированные сословья от простонародья. Особенно педантично регламентируется поведенческий экзерсис при дворе: разнообразные коммуникативные практики, событийный официоз – все случаи жизни определенным образом формализуются.

Ренессансный этикет патетичен и неуклюж. Соблюдение нелепых условностей, однако, получает высокую оценку. Интерес аристократии актуализировался как игра в «античность» или в «рыцарство», игра, которая происходила «над бытом», обретая форму стилизации. Стилизация разделялась на два типа: северный, или рыцарский, и южный, или ренессансный. Объектом подражания и восхищения стали ренессансные итальянские дворы или двор бургундских герцогов.

В Италии, ориентирующейся на античные образцы, ранее других утверждается гуманистическая направленность. Придворная жизнь здесь более «демилитаризована», чем при других европейских дворах. Маленькие ренессансные дворы Медичи, д'Эсте, Гонзаго, Сфорца собирают творения и творцов, создают блистательную атмосферу праздника. Увлекаются изобразительными искусствами, литературой, философией, историей, музыкой. Типична фигура одного из таких «просвещенных государей» – Лоренцо Медичи, прозванного «Великолепным», – блестяще образованного человека, политика и дипломата, поэта, ценителя и знатока литературы и искусства. Покровительствуя наукам и искусствам, Лоренцо сумел привлечь к себе известных поэтов, гуманистов, художников и ученых, при его дворе образовался кружок людей, заинтересованных в развитии новых форм искусства.

Таковы же папские или кардинальские дворы, где покровительствовали наукам, собирали предметы искусства, книги и рукописи, как делали это знаменитые папа Николай V (Томазо Парентучелли) или Пий II (Эна Сильвио Пикколомини). В XV веке была основана Платоновская академия, которая возглавлялась видным представителем гуманизма Марсилио Фичино. Постепенно создавалась среда, определявшая художественные вкусы своего времени, формировавшая социальный заказ: именно в данном контексте появлялись произведения искусства, предназначенные для узкого круга знатоков, способных оценить рафинированную утонченность творений.

Атмосферу эпохи Ренессанса характеризуют образ жизни и пристрастия итальянских гуманистов. «Первородство в отношении развития личности в европейской семье», по словам Я. Буркхардта, принадлежит Италии, и потому итальянской по происхождению будет являться ренессансная индивидуальность. «Античный» стиль жизни по разному проявлял эти индивидуальности, но восхваление его было всеобщим. Увлечение античностью было настолько велико, что идеализированные формы поведения переносились в повседневность, создавая иллюзию возрождения жизненного уклада того времени.

Это – досуг, заполненный учеными занятиями, интеллектуальным трудом, и потому высокий и «сладостный», противостоящий профанному и «ленивому» досугу черни. Он проходил в интеллектуальном общении с единомышленниками в придворных кружках и академиях, в нескончаемых диалогах, помогающих сделать речь еще более утонченной. Его необходимыми компонентами были загородные виллы, жизнь на лоне природы, все реалии которой напоминали пасторальный идеал, некое возвращение в блаженную Аркадию «золотого века». Умение «жить в античности», стремление «превратиться в римлян» имели знаковое содержание, играли в жизни итальянских гуманистов настолько важную роль, что «стилизация жизни и сама жизнь совпадали»¹⁷. «Только в Италии и только в XV в. можно было прочно войти в историю, не блистая никакими особыми талантами, кроме умения талантливо помешаться на старине», как показывал пример флорентийского гуманиста Никколо Никколи.

Гуманисты оказали большое влияние на светскую придворную культуру, которая, ориентируясь на праздное времяпрепровождение, получает в Италии гуманистическую направленность. Итальянский аристократ в XV–XVI вв. – более придворный, чем рыцарь, т. е. изменяется его социальная роль. От придворного требуются совсем иные качества, чем от воинственной и невежественной знати Средних веков: чтобы блистать при дворе, необходимо обладать определенными знаниями, а также умением красиво подать их.

Придворный должен владеть латынью и греческим, читать античных авторов, писать стихи и играть на музыкальных инструментах; хорошие манеры – это воспитание и образованность. Вот идеальный образец для подражания, предлагаемый трактатами того времени, в том числе известными трактатами «О придворном» Бальтазара Кастильоне, «Правила хороших манер и комплиментов» Джованни де ла Каза. Конечно, ученость не должна быть чрезмерной. Знания необходимы, чтобы сделать светскую жизнь нескучной, забавной и праздничной. Наряду с модой на античную философию с таким же увлечением заводили забавных зверушек, негритят и карликов.

В эпоху Ренессанса появляется пышное, торжественное и величественное декорирование. В отличие от Средних веков господствует новый взгляд: великолепные вещи и их коллекции должны выполнять презентационную функцию, демонстрируя вкус и могущество знати. Роскошь используется теперь в политике как средство управления. Собрания скульптур, картин, керамики, а также библиотеки представляют собой неотъемлемую часть нового образа жизни. Многие из итальянских князей известны не только как покровители искусств, но и как коллекционеры, в том числе представители фамилий Медичи, Гонзага, д’Эсте и Монтефельтро. Лоренцо Медичи, например, обладал знаменитой коллекцией монет, камей и медалей, а также великолепной библиотекой.

К северу от Италии стилизация быта носит иной характер. В ее основе – рыцарская идея, прекрасный героический идеал феодальной эпохи. Рыцарский жизненный уклад постепенно теряет свое реальное содержание, однако старая аристократия все еще продолжает играть господствующую роль в жизни общества, и потому ее ценности и культурные формы по-прежнему задают тон. Чем более ветшает сама идея, тем более пышными становятся декорации: жизнь знати максимально приукрашена и представляет собой прекрасный придворный спектакль, овеянный романтической грезой. Все персонажи здесь облачены в костюмы времен легендарного короля Артура, повсюду празднует триумф рыцарский ритуал: турниры, посвящения, ордена и обеты, гербы и девизы. Для аристократии все, относящееся к военным забавам, к рыцарскому культу, имеет некий сакральный оттенок, все воспринимается как чрезвычайно важное и благородное.

Средневековый спорт – рыцарские турниры превращаются в красочные представления, они перегружены декором. Для поединков того времени специально придумываются романтические ситуации и тщательно разработанный ритуал. Они получают пышные названия: «Древо Карла Великого», «Источник слез», «Путы дракона», «Поединок пастушки» и т. п. Зачастую рыцарь выступает анонимно, под вымышленным именем: «рыцарь в плаще», «белый рыцарь», «рыцарь лебедя». Для таких театрализованных поединков подбираются соответствующая одежда и атрибуты. В «Поединке пастушки», например, дамы и кавалеры изображают пастушек и пастухов. Для большего сходства они одеты в серое платье (правда, расшитое золотом и серебром), в руках держат посохи и волынки. Нельзя сказать, что сама аристократия не замечала надуманности подобных ритуалов. Что же касается отношения других слоев к подобным забавам, то трезвый голос парижского горожанина снимает флер с романтической игры: «Из-за неведомо каких глупых затей выступают на поле брани».

Особый элемент этикетной культуры того времени составляют рыцарские ордены. Их история начинается с первых духовнорыцарских объединений XI–XII вв., основанных для борьбы с исламом и сыгравших значительную роль в европейской военной и хозяйственной сферах. Светские ордены, однако, постепенно превращаются в игру, забаву и развлечение. Со второй половины XIV в. их учреждение все больше входит в моду, их основывают монархи, высокопоставленные особы, просто объединившиеся дворяне. Они становятся неким подобием фешенебельных клубов, а участие в них – этикетно ритуализированным, престижным, подтверждающим высокий социальный статус.

Ордены могли преследовать политические цели, и тогда, становясь кавалером какого-нибудь ордена, рыцарь принимал на себя определенные политические обязательства. Отсюда родился английский обычай, запрещающий вступать в иностранные ордены, а также принимать иностранные знаки отличия. Но чаще всего они выполняли чисто презентационные функции, отдавая дань модной символике. Это орден Меча Петра Лузиньяна, требовавший от кавалеров чистой жизни, Белой дамы на зеленом фоне маршала Бусико, основанный для защиты «притесняемых женщин», а также орден Благовещения Амадея Савойского, Святого Антония герцогов Баварских, Чертополоха Людовика Бурбонского, орден Перевернутой короны Ангеррана де Куси и многие, многие другие.

Члены орденов совершали определенные ритуалы, для них создавались специальные костюмы – мантии, накидки, головные уборы, они имели те или иные красочные атрибуты. Так, в ордене Святого Антония должны были носить Т-образный крест и колокольчик, а в ордене Меча – золотую цепь, состоящую из звеньев, изображавших первую букву слова «молчание». Ордены имели служебный штат: канцлера, казначея, герольдов со свитой. Герольдмейстеры, герольды, оруженосцы назывались особыми именами: Лев, Единорог, Красный Дракон и другими.

Логическим продолжением рыцарского церемониала являлись обеты – обещания совершить то или иное деяние. Значение их могло колебаться от высокого религиозного или воинского до романтико-эротического и шутливого. Клялись принять участие в крестовом походе, совершить подвиги на поле боя, служить своему королю. Для скорейшего достижения цели они подвергали себя какому-либо виду воздержания. Как правило, это были ограничения в пище, одежде, некоторые касались внешнего вида (не стричь волосы, не бриться и др.). Бертран дю Геклен, например, поклялся не брать в рот мяса и не снимать платья, пока не овладеет Монконтуром. Другой рыцарь дал обет не ложиться в постель по субботам, пока не сразит сарацина, а третий – по пятницам не кормить коня, пока не дотронется до знамени Великого Турки.

Обеты часто приносились за столом. Их дают Господу, Деве Марии, дамам, дичи и др. Знамениты обеты «цапли», «фазана», «павлина». Так, на пиршестве в Лилле Филипп Добрый дает обещание участвовать в крестовом походе (обет «фазана»). Столетней войне предшествовал легендарный эпизод с обетом «цапли», когда король Эдуард III и английские рыцари поклялись начать войну с Францией. Зачастую условием клятвы служили волосы. Во время Авиньонского пленения папа (антипапа) Бенедикт XIII поклялся не стричь бороду, пока не получит свободу. Предводитель гезов Люме принял подобный обет, стремясь отомстить за графа Эгмонта. Наконец, они могли быть шутливыми: служить тому господину, который больше заплатит, или жениться на той девице, у которой найдется 20 тыс. крон. От великого до смешного – один шаг.

Рыцарский идеал, средневековые нормы все еще доминируют на театре военных действий, приходя в столкновение с реалиями войны. Война того времени в основном состояла из отдельных набегов и стычек, и потому военная стратегия и тактика требовали отнюдь не рыцарских действий, а умения захватить врасплох, зайти с флангов, быстро сменить позицию и т. д. Но рыцарский дух более, чем где-либо, проявлялся именно в данной сфере, и потому здесь господствовали или, по крайней мере, старательно демонстрировались подчас средневековые представления и нормы поведения, становившиеся этикетной игрой. Место и время сражения должны были определяться заранее, противника специально извещали об этом – внезапное нападение недопустимо. Обычными были предложения о «выравнивании» позиций, т. е. более выгодное место, дающее преимущество одной из сторон, должно быть покинуто. В действительности стратегические интересы все-таки преобладали над романтическими идеями – эти предложения принимались редко. Но иногда романтика все-таки побеждала. Последствия были плачевными, как, например, в известном сражении при Наваррете: Генрих Трастамарский, будущий король Кастилии, пожертвовал более выгодной позицией и потерпел поражение.

Вплоть до начала Нового времени сохранялся обычай устраивать аристии – героические поединки перед строем войск, готовых к битве. В аристиях могла участвовать как пара, так и группы рыцарей, равные друг другу по численности. Некоторые из них вошли в историю: «Вызов при Барлетте» во время итальянских войн или Битва под Девентером во время нидерландской буржуазной революции. Своеобразным политическим шоу в рыцарском духе являются дуэли, на которые владетельные особы вызывают друг друга. Как правило, до реальной дуэли дело так и не доходит, однако подготовка к ней происходит всерьез и требует значительных затрат времени и средств.

Военные действия должны были постоянно согласовываться с нормами рыцарской этики, применявшимися во время турниров и охот. Правила игры запрещали заходить с фланга, маневрировать, отклоняться от прямого пути. Весьма весомы на военных советах были соображения типа: если мы не пойдем прямой дорогой, то не покажем себя воинами, сражающимися за правое дело. Подобная тактика, естественно, приводила к большим потерям и далеко не всегда к победе. Однако соображения целесообразности вряд ли могли остановить «бесстрашных» воинов, ведь главным являлась демонстрация отваги и доблести. Закоснелость, надуманность многих правил «благородного» поведения вступает в противоречие с реальностями войны. Так, одно из них гласит, что рыцарю запрещено отступать в полном боевом снаряжении. Это не только лишает войско маневренности, но и делает невозможным проведение разведки. Решение проблемы ищут в приспособлении военной тактики к средневековым нормам, а не в ликвидации последних. Например, Генрих V Английский распорядился, чтобы рыцари отправлялись на разведку без доспехов – в этом случае возвращение с задания не было бы позором. Или иное правило: победитель обязан заночевать на поле битвы, что являлось символом победы.

Война приукрашивается как в жизни, так и в литературе. Сражения всегда описываются в духе напыщенной патетики, для чего используется специальная высокопарная лексика. Вызываемые войной тяготы и лишения, грязь, кровь и страдания пытаются скрыть, разыгрывая роскошный спектакль рыцарского праздника. Его создает пестрый декор разноцветных одеяний, развевающиеся знамена и вымпелы, султаны на шлемах и красочные гербы. Играют трубы, звучат боевые кличи. До или после битвы совершается торжественный ритуал посвящения в рыцари, либо присвоения звания баннеретов (рыцарей со знаменем). Суровая простая жизнь, как говорится в одном трактате XV в., не подобает людям благородного звания. И потому там, где это возможно, стараются устроиться с удобствами и даже роскошью: лагерь бургундского герцога Карла Смелого под Нейссом похож на декорации для придворного праздника, где шатры знатных рыцарей изображают замки и галереи, окруженные садами.

Когда декорации ветшают и блекнут, сквозь мишуру вдруг проступают реальности времени. Они неприглядны. «Благородные» воины нападают врасплох, убивают, грабят, мародерствуют. Они бегут с поля боя, нарушая все правила чести. А на море сражаться вообще опасно, так как бежать оттуда затруднительно – так гласило расхожее мнение французского благородного сословия. Война служит обогащению, дает возможность преуспеть, выслужиться: заработать оружием приличные средства либо заслужить подвигами право на ренту или пенсию. Обогащаются за счет трофеев, грабежа и мародерства. Особые усилия направлены на захват знатных пленников, так как выкуп за них составляет главную статью доходов.

Рыцари алчны, «неутомимы и охочи до немалых денег», с нетерпением ждут выплаты причитающегося им жалованья. Меркантильную подоплеку жажды подвигов и славы никто не считает нужным скрывать, гордятся и хвастают друг перед другом добытыми трофеями. Остатки рыцарского благородства исчезают, когда дело касается низших сословий. Высокие правила чести, да и сама она могут быть забыты, ведь честь существует только в касте, только среди «своих». Простолюдинов грабят, убивают, калечат, как поступили с лодочниками из восставшего Гента, которым выкололи глаза для устрашения и отправили обратно в город.

По сравнению с рафинированной культурой Италии быт других европейских дворов более простой и примитивный. Французский королевский двор, гораздо более старый, отличался господствовавшей в нем неразберихой. Поэт Дешан в серии баллад жалуется на убожество придворной жизни: дурное жилье, дурной стол, везде шум, сумятица, брань, ссоры, зависть, издевки; это очаг разврата, врата адовы. Дворы зачастую не имели постоянной резиденции и вели кочующую жизнь, как, например, испанский, французский. Впечатляющую картину королевского кочевья оставил М. Блок: король Франциск I все время в пути¹⁸. Провести три месяца в одном и том же месте – необычно и не характерно для него. «Двор – на больших дорогах, в лесах, на берегах рек, на возделанных полях. Это не двор, это караван. Точнее сказать, войско на марше.

Вот «передовой отряд», который выступает загодя, чтобы все устроить и подготовить к прибытию государя… Рано утром передовые трогаются в путь и спешат к месту будущего привала – таким местом мог стать простой деревенский дом, жилище дворянина, дворец крупного сеньора. Отряд ушел, теперь приходят в движение главные силы. Сначала король и его свита: охрана, сановники, придворные. В центре ослепительной кавалькады проезжает король, когда – верхом на коне, когда – в конных носилках, покачиваясь в такт шагам крепких мулов. Следом за королем – дамы, совершающие переход наравне с мужчинами и ведущие по примеру государя походную жизнь солдата.».

«Самые старые дремлют в глубине своих конных носилок; другие покачиваются на своих кобылках или едут, втиснувшись кое-как в безрессорные повозки, влекомые по бездорожью; они бывали счастливы, если путь лежал по реке и река несла их в битком набитых наемных барках». И далее: «…двенадцать тысяч лошадей. Три или четыре тысячи человек, не считая женщин. Этот двор составлял небольшую армию.». Это впечатляющая картина поистине бесконечного странствия. Знатные сеньоры не выдерживали подобной жизни, ни проводили при дворе по нескольку недель и возвращались в свои замки и усадьбы при первом удобном случае. Ничего удивительного, что быт французского королевского двора не являлся образцом для Европы.

В первой половине XVI в. объектом подражания и восхищения стали итальянские дворы, а также двор бургундских герцогов. Последний являл собой пример торжественного церемониала и утонченного, детально разработанного придворного этикета. Для английского короля Эдуарда IV во второй половине XV в. был специально написан Оливье де ла Маршем трактат об его устройстве как образец для устройства Английского двора. Позднее этот церемониал будет перенесен Габсбургами в Испанию и Австрию.

Придворные праздники ослепляли варварской пышностью. В их основе лежала все та же, уже изрядно обветшавшая и износившаяся рыцарская идея. Для праздников делали роскошные декорации, имитирующие замки, соборы, корабли. Увлекались всевозможными механическими диковинами, создавали статуи с движущимися частями тела или механических лошадей с седоками, оленя, который мог двигать позолоченными рогами, ангела, спускающегося с башни собора, или кита, в чреве которого помещались люди. Еда, подававшаяся на стол, или выставленная напоказ как произведение поварского искусства, уподоблялась блюдам на античных пирах в императорском Риме. Сценарий праздника включал представление всевозможных живых картин: библейских, мифологических, аллегорических и т. п. В них могли использоваться сложные инженерные решения, как это было в знаменитом «Райском пире», в создании которого принимал участие Леонардо да Винчи.

Предпочтение отдавалось всему экстравагантному, экзотическому, роскошному. И все же среди этой нелепой пышности могли встречаться и подлинные произведения искусства, тем более что в оформлении праздников участвовали великие художники того времени – Леонардо да Винчи, Слютер, Брудерлам, Ян ван Эйк и др. Изготовление декоративно-прикладных изделий было важной составной частью их труда. Художники и скульпторы состояли на службе у сильных мира сего и наряду с украшением дворцов и алтарей делали и расписывали седла, утварь, кареты, создавали костюмы для знати, изобретали механические диковины. Искусство подновляло и подкрашивало старые декорации из рыцарского мира образов и представлений, с которыми никак не могла расстаться аристократия.

Для Возрождения характерен культ физической красоты, прекрасной телесности; акцентирование чувственности, жажда физической любви. Эпоха любуется обнаженным телом, в первую очередь, женским – будь то портреты королевских метресс или возлюбленных самих художников. В духе времени принято было заказывать портреты обнаженных фавориток правителей, например, Дианы Пуатье, Агнесы Сорель и других. Чрезвычайно симптоматичен обычай, когда высокого гостя приветствовали прекрасные нагие женщины, таков был въезд Людовика XI в Париж в 1461 г., Карла V – в Антверпен в 1520 г. Они декламировали хвалебные вирши, либо изображали мифологические сцены вроде суда Париса.

Культурная жизнь высшего круга полна забав, развлечений, игры, но эта игра чрезвычайно серьезна: так же, как прекрасный рыцарский идеал, настойчиво культивируется мечта о прекрасной любви. Все, связанное с любовью, с отношениями между мужчиной и женщиной, приобретает особые игровые формы и стиль – куртуазность. Главный мотив – рыцарь и Дама его сердца. Этому феномену положил начало средневековый культ Прекрасной Дамы, носивший явно антиматримониальный характер. Благородная возвышенная любовь связана с традиционными идеалами рыцарства, выраженными девизом «сражаться и любить». Две всеподавляющие страсти и одновременно обязанности должны совершаться абсолютно бескорыстно, они – монополия рыцарства, и потому только женщина из «сеньориального» класса обладала привилегией возбуждать это чувство.

Куртуазная любовь основана на поклонении Даме и строится по модели вассальных отношений. Влюбленный приносит клятву своей избраннице и служит ей как сюзерену, Дама – только повод для выражения чувств и демонстрации доблести: таким образом, характер этих отношений был платонический (хотя и реальная связь отнюдь не противоречила духу времени). Прекрасной Даме поклонялись странствующие менестрели, трубадуры и миннезингеры, появляется рыцарская поэзия, куртуазный роман, которому суждена будет долгая жизнь.

Помимо воспевания сеньоры культ предполагал реальные действия, подтверждающих чувства почитателя. Это подвиги на поле боя или на турнирах, совершаемые в честь возлюбленной, ношение платка, ленты, перчатки или рубашки своей дамы, а также цветов ее герба. Добровольно вступая в любовное рабство, рыцари подвергали себя всевозможным унижениям, чтобы добиться благосклонности своей повелительницы, терпели физические мучения. Возможная боль была не так страшна, как отказ от собственного «эго» – рыцарской гордости, приносимой в дар любви.

Культ Прекрасной Дамы совершенно преобразился в эпоху Возрождения. Романтический мотив остался, но являлся не более чем прекрасной оболочкой. Теперь он наполнился эротическим содержанием. Этикет того времени не был аскетическим и пуританским, тем не менее, он обуздывал непотребство, требовал от членов общества знания правил «науки» или «искусства любви» – ars amandi. Отношения между мужчиной и женщиной приобретают внешне благородные формы и правила. Дабы не прослыть варваром и мужланом, следовало подчинить свои чувства строгим условностям (иллюстрация 1).

Воспеванием женской красоты полны произведения литературы и искусства. Своеобразной энциклопедией светской жизни являлись многочисленные рыцарские романы, в том числе цикл об Амадисе Галльском, получивший широкое распространение в XV–XVI вв., или знаменитый «Роман о Розе», настольная книга нескольких поколений. Средневековая по форме, она описывает почти языческие чувственные переживания, но главное – создает особый символический язык для выражения чувств. Приветливость, Щедрость, Искренность, Опасение, Злоязычие – эти аллегории становятся расхожими понятиями в словаре куртуазного обихода.

Еще более, чем в литературе и искусстве, куртуазность присутствует в повседневной жизни, как бы окутывая ее романтическим флером. Это игры, культивировавшиеся при дворе, диктующие стилистику, задающие правила поведения, такие «суды любви», которые устраивались во время эпидемии чумы «дабы развеяться». Члены суда, наделенные громкими титулами – Рыцари чести, Оруженосцы любви, Магистры прошений и другие, – читали литературные произведения и проводили диспуты о любви. «Суды» представляли собой своеобразные аристократические литературные салоны, напоминавшие бюргерские «палаты риторики». Это амурные игры: «замок любви», «фанты любви», «изящные вопросы».

Создается культ разнообразных атрибутов: эмблем, колец, шарфов, драгоценностей, имен, зашифрованных в виде шарад. Важна символика цвета, о ней изданы специальные пособия, нечто вроде пользовавшейся большой популярностью «Геральдики цветов». И наконец, куртуазный дух привносится в средневековый аристократический спорт – рыцарский турнир, в котором особенно четко проступает эротический момент – поединок ради Дамы. «Возбужденные турниром, дамы дарят рыцарям одну вещь за другой: по окончании турнира они без рукавов и босы». Все это – светские развлечения, праздное времяпрепровождение знати. Однако правящие сословия прививают обществу определенную систему ценностей, формируют эстетический идеал.

Как и в искусстве, в развлечениях знати, в этикете культивируется обнаженное тело: прекрасным телом наслаждаются в произведениях искусства и в жизни, о нем ведут беседы, сочиняют философские трактаты, подобные трактатам А. Филенцуоло «О красотах женщин» или Ф. Пикколомини «Диалог о прекрасной внешности, или Рафаэлла».

Прямая, открытая и бесстыдная в своих чувствах и желаниях, отбросив средневековые запреты, эпоха наслаждается вновь открытым человеческим естеством, еще не обремененная тем грузом условностей и комплексов, которые появятся позднее. Но вскоре наступит реакция – получают небывалый размах самые темные и мрачные стороны жизни: кровавые междоусобицы, избиения и резни, подобные Варфоломеевской ночи. Тьма наплывала, гася свет Ренессанса, в конце концов его сияние померкло, подобно тому, как померкло итальянское Возрождение, задушенное испанской инквизицией. «Средневековье заканчивается трагическими интонациями, драматической жестикуляцией, неотступным напоминанием о боли, страданиях, тлении плоти», – писал Ж. Дюби. Это время великих эпидемий чумы, серьезных демографических кризисов, политических, религиозных, династических войн.

Образцы этикетных ситуаций

Правила и нормы

Й. Хейзинга. Осень средневековья

Приближающийся к даме с намерением поцеловать руку видит, как та ее тотчас же убирает, дабы избежать этой чести. Испанская королева прячет свою руку от юного эрцгерцога Филиппа Красивого; тот некоторое время выжидает, делая вид, что оставил свое намерение, но как только предоставляется удобный случай, он быстрым движением хватает и целует руку королевы, чему она не успевает воспротивиться, будучи повергнута в изумление неожиданностью поступка. Чопорный испанский двор на сей раз не может удержаться от смеха, ибо королева уже и думать забыла о грозившем ей поцелуе.

Правила этикета тщательно формализованы. Точно предписано, каким именно придворным дамам следует ходить рука об руку. И не только это, но также и то, должна ли одна поощрять другую к подобной близости или нет. Такое поощрение выражается в кивке или приглашении вместе пройтись, для старой придворной дамы, описывающей церемониал Бургундского двора, понятие – чисто техническое.

Обычай, велевший не отпускать уезжающего гостя, принимает здесь формы крайней докучливости. Супруга Людовика XI несколько дней гостит у Филиппа Бургундского; король точно установил день ее возвращения, однако герцог отказывается ее отпускать, несмотря на мольбы со стороны ее свиты и невзирая на ее трепет перед гневом своего супруга.

Поведение молодых аристократов определялось целой системой установленных форм. Вместо одного-единственного Амура имелась причудливая, разветвленная мифология персонажей Романа о розе. Нет сомнения, что Радушный Прием, Сладостная Мысль, Обманчивость и другие населяли воображение и вне прямой связи с этим литературным произведением. Тончайшие цветовые оттенки одежды, цветов, украшений были полны значения. Символика цвета, которая и в наше время еще не вполне забыта, в отношениях между влюбленными занимала тогда важное место. Тот, кто знаком был с ней недостаточно, мог найти соответствующие указания в появившейся около 1458 г. книге Сицилийского Герольда Геральдика цветов; стихотворное переложение ее, сделанное в XIV в., было высмеяно Рабле не столько из презрения к данному предмету, сколько, пожалуй, из-за того, что он сам хотел написать об этом.

Ритуал в церкви был местом пышных и продолжительных церемоний. Прежде всего это приношение, которое никто не желает возложить на алтарь первым.

«Прошу. – О нет. – Вперед, смелей! Кузина, право же, ступайте.

– О нет. – Соседке передайте, И пусть она идет тотчас.

– Как можно? Только после Вас, Мне дабы не попасть впросак. Идите Вы, без Вас никак Священник не приступит к службе», Когда, наконец, более знатная дама выходит вперед, скромно заявляя, что делает это лишь затем, чтобы положить конец спорам, следуют новые препирательства по поводу того, кто первым должен поцеловать мир, пластинку из дерева, серебра или слоновой кости. В позднем Средневековье вошло в обычай во время мессы целовать «мир» вместо того, чтобы, обмениваясь лобзанием мира, целовать друг друга в губы. Это превратилось в нескончаемую помеху службе, когда среди знатных прихожан «мир» переходил из рук в руки, сопровождаемый вежливым отказом поцеловать его первым.

«Младая женщина в ответ:

– Брать не должна его, о нет.

– Возьмите ж, милая, прошу.

– О нет, я столь не согрешу, – Всяк дурочкой меня сочтет.

– Отдайте мадемуазель Марот.

– Нет, ни за что, Христос храни! Пусть мир возьмет мадам Эрни.

– Прошу, мадам. – О, можно ли? Вручите мир жене бальи!

– Нет, губернатора жене».

Посещение храма превращалось, таким образом, в род менуэта: при выходе спор повторялся, затем возникало соперничество за предоставление особе более высокого ранга права раньше других перейти через мостик или через узкую улочку.

Со времен трубадуров значительное место в придворных беседах занимает казуистика любви. Это было как бы облагораживающим возвышением любопытства и пересудов до уровня литературной формы. Кроме «светских книг, сказаний, баллад», трапезе при дворе Людовика Орлеанского придают блеск «изящные вопросы». Разрешить их должен прежде всего поэт. Компания дам и кавалеров приходит к Гийому де Машо; следует ряд «случаев с разлуками и приключениями любовников». В своем Судилище любви Машо отстаивает мнение, что дама, у которой умер ее возлюбленный, меньше заслуживает сострадания, чем та, возлюбленный которой был ей неверен. Каждый казус такого рода подвергается обсуждению в соответствии со строгими нормами: «чего бы вы более пожелали: чтобы люди дурно говорили о вашей возлюбленной, а вы знали бы, что она вам верна, – или же чтобы люди говорили о ней хорошее, а вы знали бы за нею дурное?» И ответ в согласии с высокими формальными понятиями нравственности и неукоснительным долгом отстаивать честь своей возлюбленной перед окружающими не мог звучать иначе, нежели: «Мадам, лучше бы для меня слышать, что о ней говорят хорошее, и зреть дурное».

Если дама, которой пренебрегает ее первый возлюбленный, заводит себе второго, более преданного, – должна ли она считаться неверной? Дозволяется ли рыцарю, утратившему всякую надежду свидеться с дамой, ибо она содержится взаперти ее ревнивым супругом, в конце концов обратить свои помыслы на поиски новой любви? Если рыцарь, оставив свою возлюбленную, устремляется к даме более знатной, а затем, отвергнутый ею, молит о милости ту, которую он любил прежде, может ли она простить его, не рискуя нанести урон своей чести?

От подобной казуистики лишь один шаг до того, чтобы обсуждение любовных вопросов приняло форму судебного разбирательства, как в Приговорах любви. Все эти формы и обычаи проявления любви мы знаем только по их отражению в литературе. Но все это было в ходу и в действительной жизни. Кодекс придворных понятий, правил и форм не служил исключительно для того, чтобы с его помощью заниматься версификацией, – он был неотъемлемой частью аристократического образа жизни и, уж во всяком случае, светской беседы.

Траур всей своей пышностью и великолепием формы призван был подчеркивать, сколь обессилен был пораженный скорбью. Чем выше ранг, тем героичнее должно было выглядеть изъявление скорби. Королева Франции в течение целого года не покидает покоев, в которых ей передали сообщение о смерти ее супруга. Для принцесс этот срок ограничивался шестью неделями. После того как графине Шароле, Изабелле Бурбонской, сообщают о смерти ее отца, она сначала присутствует на траурной церемонии в замке Коувенберг, а потом затворяется у себя на шесть недель, которые проводит в постели, обложенная подушками, но полностью одетая, в барбетте, чепце и накидке. Комната ее сверху донизу завешена черным, на полу вместо мягкого ковра расстелена большая черная ткань, обширная передняя также завешена черным. Знатные дамы остаются в постели в течение шести недель, только соблюдая траур по мужу; по отцу или по матери – всего девять дней, а оставшийся до истечения шести недель срок проводят сидя около своей постели на большом куске черной материи. В период траура по старшему брату в течение шести недель не выходят из комнаты, пребывание же в постели не является необходимым.

Глава III
Новое время
Абсолютизм

XVII и XVIII века – время расцвета абсолютизма. Противопоставляя всевластие государя абсолютной зависимости его подданных, абсолютизм диктует обществу правила поведения, определяет целевые установки, санкционирует моральные нормы. Для дворянства и аристократии, отделенных от прочего населения своим господствующим положением, привилегиями и сословной моралью, зависимость принимает форму безусловного подчинения нормам придворного ритуала, церемониальности, следования этикету. Этикетность пронизывает весь служебный, общественный, семейный быт этих сословий. И потому разнообразные политические формы и модели абсолютизма, специфика отдельных европейских стран не отменяет мейнстрим европейского развития, все они имеют нечто общее в сфере этикета.

Абсолютистская идеология формирует роялистскую психологию в различных слоях общества: королевская особа занимает особое положение не только по принципу знатности, богатства или власти, она выше простых смертных в силу божественного характера монархического сана. Своим девизом она имеет право начертать: «Государь – образ и подобие Божие», как это сделал Карл Евгений, герцог Вюртембергский. Льстивый эпитет «король-солнце», данный придворными Людовику XIV, адекватно отражает тот божественный статус, который, согласно абсолютистской идеологии, неотъемлемо принадлежит государю: он подобен Богу, трактуемому не в христианской, но в языческой традиции. Придворные молятся, стоя спиной к алтарю, обратившись лицом к своему монарху: «этот обычай следует понимать как своего рода субординацию: народ поклоняется государю, а государь – Богу»¹⁹. Показательна в этом контексте «солярная» символика Версаля. Монарх олицетворяет собой государство, его людей, богатство, культуру. Все, прямо или косвенно, принадлежит ему. Фраза, ставшая крылатой: «Государство – это я», является программным лозунгом абсолютизма.

Божественность и всевластие монарха требуют создания соответствующих форм обихода, что находит выражение в тщательной разработке придворного церемониала. Наследница бургундского двора, Испания Габсбургов все более теряет в XVII в. свое влияние. Ее закосневший ритуал не отвечает новым требованиям, и она вынуждена уступить пальму первенства Франции. Придворный этикет последней со второй половины XVII в. становится эталоном для всех королевских дворов Европы, закладывая на долгие годы «супрематию французского языка, манер, мод, удовольствий». Парадная, полная роскоши придворная жизнь в версальской резиденции представляется «колыбелью хорошего просвещенного тона». Она ассоциируется с высокими достижениями культуры и искусства: драматургией Расина и Мольера, музыкой Люлли, постройками Перро и Ардуэна-Мансара, декоративным искусством Лебрёна, парковыми ландшафтами Ленотра.

Согласно желаниям короля, высшая знать почти постоянно находилась при королевской особе и вследствие этого светская жизнь концентрировалась в XVII в. при дворе. В политическом отношении «общество двора», отмечает М. Неклюдова²⁰, можно считать одной из предпосылок успешного существования абсолютистского государства, поскольку соперничество между отдельными группами в высшем сословии не позволяло им контролировать королевскую власть. Все лично зависели от монарха. Авторитет, степень могущества, богатство подданного определялась не столько его собственными характеристиками, сколько близостью к монаршей персоне. Эта централизация служила своеобразной ловушкой для придворных, а этикет, делавший зримыми различия среди титулованных особ, являлся орудием маркировки. Король правил, но и сам был зависим, скован этикетом. «У короля было все, кроме удовольствий и частной жизни», – замечал Лабрюйер в «Характерах» (иллюстрация 12).

В придворном этикете проявлялся фетиш престижа, в нем выражалось место человека, его иерархически определенный ранг. Установившийся порядок поддерживается автоматически благодаря конкуренции придворных, которую монарх использует как средство управления, скрупулезно дозируя и распределяя свои милости. В своих мемуарах герцог Сен-Симон описывает разнообразные способы ранжирования, тонкой градации, когда король заменял реальные вознаграждения воображаемыми: возбуждением ревности одних, мелкими повседневными уступками другим, своей благосклонностью третьим – многочисленные прогулки, праздники и загородные поездки использовались как средство вознаграждения и наказания, судя по тому, приглашал он вас туда или нет. «Никто в этом отношении не был изобретательнее его… перед дамами король сразу же снимал шляпу, но только на большем или меньшем расстоянии; перед титулованными особами приподнимал ее на несколько секунд; с простыми дворянами, кем бы они ни были, довольствовался тем, что подносил руку к ней; при встрече с принцами крови он снимал ее»²¹.

Рассчитанный до тонкостей церемониал создает упорядоченность обихода. Именно здесь рождается сам термин «этикет». Он чрезвычайно сложен: кто, где и когда занимает то или иное место, имеет те или иные права, получает те или иные преимущества? Придворный этикет – настоящая наука, в которой прекрасно разбирался король и его окружение; здесь все преисполнено глубочайшего смысла и чрезвычайной важности. Придворная аристократия придавала огромное значение любым мелочам, борясь за обладание теми или иными привилегиями. Они позволяют выделить какую-либо персону, дать ей определенное преимущество. Очень почетным считалось разрешение сидеть в присутствии высочайших особ, так называемое «право на табурет». Имевшие его дамы именовались «табуретками». Были полные и частичные «табуретки» – последним полагалось сидеть только по утрам. Кого-то из них следовало целовать, кому-то подавать руку и так до бесконечности.

Этикетность пронизывает весь служебный, общественный, семейный быт, она формирует «массовую однотипную организованность», ритуализированные и регламентированные формы поведения подданных. Это касается внешнего облика, манер, в том числе речи, походки. Постепенно изменяется речевая артикуляция – появляется декламация, риторичность, пластика приобретает менуэтную выступку, специфическую постановку корпуса, ясно различимую на картинах того времени. «Знатность обязывает» – титул, положение, социальный ранг аристократия обязана подтверждать манерой поведения, подобающей этому рангу. В соблюдении этикета необходимы были пунктуальность и тщательность, с которой просчитывался каждый шаг, выверенность жестов, владение собой, сдержанность аффектов. Жизнь при дворе, по выражению Лабрюйера, это «серьезная и печальная игра», она никогда не была мирной, а временами даже опасной; интриги, аферы, соперничество оттачивают у придворных искусство наблюдения за людьми, внимание, диктуют стратегию и тактику обхождения, общения.

Чинное, размеренное течение придворной жизни, подобное пьесе классицизма, прерывается суматошным безумием праздников, когда, не считаясь с расходами, спешат поразить, блеснуть, ослепить. Кавалеры и дамы сражаются из-за портных и модисток, парикмахеров и прочих мастеров. Их переманивают деньгами, силой увозят друг у друга. Роскошны празднества Версаля. «В большой галерее Версальского дворца зажгли тысячи огней. Они отражались в зеркалах, покрывавших стены, в бриллиантах кавалеров и дам. Было светлее, чем днем. Было точно во сне, точно в заколдованном царстве. Блистали красота и величие», – описывал в восхищенных выражениях праздник посол Венеции.

Формируется верноподданническая психология. Королевский двор и царственная особа становятся регулятивным центром, мерилом всех ценностей – обычай воспринимать все, что относится к королевской семье, с особым благоговением, надолго переживет абсолютизм, превратится в стойкую традицию. Монарх окружен аристократической элитой. Хотя от имени короля во Франции торговали дворянскими грамотами и король назначал мещан на высокие посты в административном аппарате, ко двору они не допускались. В Англии правила были менее строгими, при английском дворе бывали лица, не обладавшие почтенной родословной. В Испании, наоборот, чересчур чопорный церемониал вообще приобретает гипертрофированные формы, производит мертвящее впечатление, как если бы двигались не люди, а манекены.

Для европейских континентальных стран характерен процесс «одворянивания» буржуазии. Путь возвышения долог и сложен, его проходят на протяжении жизни нескольких поколений. Первая ступень – положение «почтенного человека»: благосостояние, собственный дом, отказ от ручного труда. Далее идет «благородный» образ жизни людей, не занимающихся ни ремеслом, ни торговлей. Преодолеть барьер, разделяющий третье сословие и дворянство можно было путем покупки дворянских грамот, должностей, путем судебного расследования. Образуется целое сословие новых дворян. Во Франции оно получило наименование «дворянство мантии» в отличие от старого, родовитого «дворянства шпаги».

С XVII в. существует четкая иерархия этих групп, в которой «дворянство шпаги» всегда пользуется преимуществом, занимает первое место. «Дворянство мантии», однако, было наиболее деятельной, активной и плодовитой частью дворянства. Оно, как правило, не разделяло вкусы и предрассудки родовитой знати, не испытывало пиетета перед охотой, дуэлями, военным ремеслом. Предметом социальной гордости и тщеславия служили для них та светская культура, которой они владели и тот образ жизни, который они вели. В первую очередь это относится к прекрасно устроенным домам, городским или загородным виллам, богатым библиотекам, хлебосольным пирам и приемам, которые они задавали соседям, – так называемая «пиршественная культура».

Все население, не имевшее дворянского звания, считалось чернью, недостойной называться людьми. Казалось, что бюргерство может лишь смешно и нелепо подражать нравам и модам, царящим при дворе, а его представители выступать в роли господина Журдена. Потуги мещан на «благородные» манеры, учтивость не соответствовали их положению. Согласно господствовавшим воззрениям, род людской начинался с баронского звания. Простолюдинам был строжайше запрещен доступ в сады и парки, окружавшие резиденции государя. От них требовалось оказывать почтение даже символам власти. Так, в Вюртемберге мещане под страхом телесного наказания обязаны были отдавать честь часовым герцога, снимая перед ними шляпу. Что уж говорить о простолюдинах, если дамы и кавалеры приветствовали короля, склонив голову и преклонив колена. Такие же почести воздавались королевской карете, проезжающей мимо, даже в том случае, если она была пуста.

Особая роль при абсолютизме принадлежит армии, так как она непосредственно олицетворяет военную силу государства, являет собой важный атрибут абсолютизма. На смену рыцарскому ополчению приходит регулярная армия, война все более механизируется, а армия унифицируется и подчиняется дисциплине. Массовая армия отвечает новым функциональным принципам, таким, как маневренность, гибкость и подвижность войск. Ее идеологи находят в этом особую эстетику – парадность единообразия, совершенство муштры. Военное дело – любимое занятие монархов, как нельзя более отвечающее честолюбивым устремлениям государей. Властители различного ранга и калибра с упоением занимаются организацией войска, стратегией и тактикой, вплоть до создания формы для отдельных частей.

Монархи играют в «солдатиков», заботясь зачастую не о боеспособности войск, а о внешней стороне: линейности строя, бравом виде солдат, их выучке и выправке. Декоративность порой доходит до смешного, как в случаях с лейб-гвардейцами Вюртемберга или Пруссии: из-за своей нелепой вычурной формы высокорослые молодцы были не в состоянии самостоятельно встать после падения. Характерный штрих декоративности – «воротничковые перемирия», которые объявлялись, чтобы выстирать и высушить необходимую деталь туалета – большие отложные воротники. Важная страница политической жизни – всевозможные парады, военные сборы. Последние, как правило, превращаются в придворные праздники, как, например, большой лагерный сбор французской армии в Компьене в 1698 г. Из-за своей роскоши он стал нарицательным: солдаты ходят в парадной форме, офицеры покупают себе новые мундиры, держат открытый и дорогой стол (у главнокомандующего 72 повара и 340 человек прислуги), в лагерь приезжают дамы. Неудивительно, что расходы двора и армии на этот сбор составили колоссальную сумму, которую впоследствии пришлось возмещать из казны, раздавая субсидии офицерам.

Одной из характерных черт эпохи становится публичность. Тон задает монарх. Жизнь короля и его семьи протекает прилюдно, на глазах придворных. Им всегда известно, кто и что делает в любое время дня и ночи. Такие процедуры, как леве (утренний туалет короля) и куше (отход ко сну) совершаются также при большом стечении народа, на них строго регламентируется очередность и действия присутствующих, распределение ролей. Придворные борются за право быть допущенными на них, за почетное место на любой церемонии, поскольку значимость того или иного лица измеряется по степени близости к королевской особе. Разбитые на группы – шесть «посещений», они проходят на утреннем ритуале строго поочередно, в том числе «семейное посещение», затем «большое»; на них присутствуют члены королевской семьи, должностные лица, придворные. Сменяют друг друга служители, меняя предметы королевского туалета, при этом строго определено, кому доверена честь поднести халат его величества, а кто снимет ночную рубашку, за какой рукав держит сорочку первый камердинер, а за какой – первый служитель гардероба, кто в этот момент выступает вперед и затем отходит в сторону²². Все тщательно упорядочено. Даже такая интимная церемония, как «ночное судно», происходит прилюдно, тем более что «заведует» им особа в сане герцога.

В обществе нет и не может быть ничего тайного, оно желает знать малейшие детали частной жизни, и поэтому все выставляется напоказ – отношения, чувства, мысли. Все демонстрируется перед зрителем, играет на публику. Публично женятся, рожают детей, умирают. Такова, по описанию Сен-Симона, смерть дофина в 1711 г.: шумная толпа придворных демонстрирует свое горе, они напоказ стонут, плачут и даже рычат, с жадностью следя за горем королевской семьи. Дух публичности распространяется на все стороны повседневности. Многочисленные приметы свидетельствуют об этом: костюмы, прически, украшения, предназначенные для демонстрации; зеркала, позволявшие насладиться своим представительным видом и ставшие непременным атрибутом не только дворца, но и любого состоятельного дома; мемуарная литература, заполнившая частные библиотеки, так как множество выдающихся, знаменитых или просто именитых современников спешили увековечить себя в воспоминаниях.

Подобная открытость жизни на первый взгляд противоречит тому, что именно в это время появляется такое явление, как интимность. Идеи и культура Возрождения, Реформации и Просвещения вызывают определенные изменения во внутренней, духовной организации человека, его ментальности. Они стимулируют индивидуализацию жизни, осознание своей отделенности, изолированности от других. На бытовом уровне это находит свое выражение в «интимизации» повседневного обихода, в стремлении скрыть от наблюдателей те или иные стороны своей жизни. Многие жизненные проявления уже признаются личным, приватным делом, прячутся от посторонних глаз. Двойная установка: на публичность и одновременно на интимность дает странный симбиоз – появляется феномен пикантности. Возникает своеобразная ситуация «подглядывания» – сторонний наблюдатель вторгается в интимную сферу. Пикантность чрезвычайно любима эпохой и культивируется в различных формах, о чем свидетельствует, в том числе, изобразительное искусство – в частности, мотив качелей.

Пышность и великолепие имели и обратную сторону. Во многих помещениях роскошного версальского дворца тесно и грязно. Все должны оберегать свои карманы, так как процветает воровство: во дворце был дважды обворован наследник престола, а принцесса Бургундская ограблена даже в день своей свадьбы. За карточным столом много и азартно играют, но игра зачастую ведется краплеными картами, и нередки скандальные истории с шулерами. Как и раньше, при дворе процветает колдовство, тайно служатся «черные мессы», отравители используют свое страшное, наводящее ужас оружие. И наконец, характерное для этого времени печальное отсутствие гигиены: моются редко и мало. Сам Людовик XIV имел обыкновение только брызгать на себя водой и одеколоном. Роскошные прически и наряды кишат насекомыми. Дамские волосы из-за сложности укладки не расчесываются неделями, что вызывает болезни кожи, глаз, ушей. В блестящем обществе мало у кого можно найти здоровые и крепкие зубы, и потому их белят.

Аристократия XVII в. ориентировалась на двор, его обычаи, моду и взгляды, но уже в следующем столетии придворный мир теряет свое влияние, постепенно замыкаясь в узком кругу собственных проблем. В эпоху Людовика XVI этикет оставался в общих чертах таким же, как и в эпоху Людовика XIV. Но все участники этой игры, от семейства самого короля до простого придворного, лишь нехотя несли его бремя, жаловались, когда необходимо было являться ко двору. В последние годы перед революцией старый герцог Ришелье неодобрительно заметил королю: «При Людовике XIV молчали, при Людовике XV осмеливались шептать, при Вас говорят в полный голос».

В XVIII в. тон в светской жизни задают аристократические салоны и клубы, переориентировавшие на себя бывшую сферу влияния королевского двора. «В той мере, в какой аристократический дом представлял уменьшенную копию королевского дворца, его существование было подчинено тем же принципам», – отмечает М. С. Неклюдова. «Это сходство имело исторические корни, уходившие в эпоху политического могущества аристократии, когда каждый крупный владелец замка имел собственный двор. Иными словами, в нем был элемент соперничества с королевской властью». В салонах собираются кружки людей, принадлежащих к так называемому «хорошему обществу», которые так же должны подчинять свою жизнь целому ряду условностей. Этикет теперь более, чем когда-либо призван дистанцировать их от простонародья, подчеркивать аристократизм, вкус, изысканность принадлежащих к этому обществу людей.

XVII и XVIII столетия называют галантным веком. Дух свободы, разнообразия, потребность смены впечатлений более всего нашли свое выражение в галантном обиходе, в культе наслаждения, запечатлев тем самым особые приметы времени. Формы придворного ритуала – церемониальность, почитание этикета, галантность (от гала – торжественный, пышный), получают распространение в различных сферах жизни, в том числе в гендерных отношениях как демонстративно почтительное отношения к даме с неким эротическим подтекстом. Данный стиль культивируется в различных кругах дворянства и буржуазии, это становится модой, символом хорошего тона: «Галантность следует рассматривать как «характер эпохи» (Б. Яворский) (иллюстрация 8).

Это время называют «классическим веком женщины»– она задает тон, господствует во всех областях культуры, вокруг нее складывается настоящий культ. «Она – идея, поставленная на вершине общества, к которой обращены все взоры и устремлены все сердца. Она – идол, перед которым люди склоняют колена, икона, на которую молятся… Проза и стихи, кисть, резец и лира создают из нее, ей же на радость, божество, и женщина становится в конце концов для XVIII в. не только богиней счастья, наслаждения и любви, но и истинно поэтическим, истинно священным существом.», – красочно описали культ галантности братья Гонкуры. «Век женщины», однако, – феномен культурной, но не правовой сферы. Господство женщины не означает ее эмансипации. Она царит в культуре аристократии, символизируя наслаждение, эротику, праздное времяпрепровождение.

Галантный век охватывает два стилевых периода – барокко и рококо. У них много общего, они внутренне близки, родственны, и в то же время они противостоят друг другу. В эпоху расцвета абсолютизма, его наибольшего могущества барокко создает пышное обрамление абсолютистским устремлениям монарха и аристократии, прославляет власть и богатство. Недаром многие зарубежные исследователи называют это столетие «веком барокко»: «Нельзя, кажется, назвать почти ни одного другого века, атмосфера которого так глубоко отмечена стилем своего времени, как XVII век. Это всеобщее моделирование жизни, духа и внешнего облика по выкройке барокко…», – отмечал Й. Хейзинга. Стилистика барокко находит выражение в торжественных формах придворного церемониала, ритуале любовной игры, правилах поведения в обществе, манере держаться, а также в костюме, аксессуарах, украшениях (иллюстрация 16).

Барочные формы импозантны, величественны, представительны, в то же время напыщенны и помпезны, они отделяют знатного человека от простого смертного, короля – от толпы придворных. Идеал мужчины XVII в. – уже не рыцарь, а дворянин. Образцом мужской доблести и красоты становится «король-солнце» – Людовик XIV. Умелый наездник, охотник, танцор, он отличался во всех придворных искусствах, Увлеченно занимаясь военными делами, король тем не менее не являл собой тип воина. Даже разработанный под его непосредственным руководством военный костюм, изменивший дворянский облик, отвечал в большей степени потребностям придворной, а не военной жизни.

По отзывам современников, король был «гением представительства»: используя речь, манеры, величественные позы, он представал перед толпой окружавших его придворных в образе могущественного Юпитера. Этому в немалой степени способствовали высокие каблуки и огромные парики – аллонжи; впрочем, по расхожей мудрости того времени, аллонжи могли превратить в Юпитера любого башмачника. Под стать ему была и Юнона, олицетворяемая либо его матерью Анной Австрийской (первая половина XVII в.), либо его фаворитками (вторая половина XVII в.). Это представительная дама, величественная и жеманная одновременно. Создать подобный образ помогали шлейфы, фонтанжи, высокие каблуки.

В XVIII в. идеал мужской и женской красоты формируется под воздействием законов рокайля. Все теряет величественность, становится изящным, кокетливым и грациозным. Юпитер превращается в Адониса, «юного бога в легких туфлях». Эволюция идет в сторону все большей рафинированности, утонченности, и мужчина, воспринимая эти черты, утрачивает свой мужественный облик. «Мужчина теперь более, чем когда либо, похож на женщину… шпага надевается – как можно реже. На руки надеваются перчатки, зубы не только чистят, но и белят, лицо румянят. Мужчина ходит пешком и разъезжает в коляске как можно реже, ест легкую пищу, любит удобные кресла и покойное ложе. Не желая ни в чем отставать от женщины, он употребляет тонкое полотно и кружева, обвешивает себя часами, надевает на пальцы перстни, а карманы наполняет безделушками» – описывает модный тип того времени Л.-С. Мерсье²³. «Мужчин с железными кулаками, с желудками страусов, с крепкими мускулами теперь можно встретить только, как диковинку, – на ярмарках».

Женщина эпохи рококо пикантна, хрупка и изящна. Она должна обладать кукольной внешностью: на лицо наносят слой белил и румян, волосы обсыпают пудрой, черные мушки оттеняют белизну кожи, талия затягивается до немыслимых размеров, что составляет контраст с необъятной пышностью юбок. Женщина встает на высокие каблучки и двигается чрезвычайно осторожно, помогая себе тростью. Она превратилась в некое капризно-изысканное существо, экзотический цветок, игрушку. Для создания подобного облика вырабатываются особая походка, особые жесты. В таком костюме можно танцевать только определенные, специально предназначенные для этого танцы. И потому менуэт становится излюбленным официозным танцем эпохи.

Стиль рококо символизировал закат абсолютизма, угасание элитарной культуры феодальной Европы. Это последний оригинальный стиль европейской аристократии. Своими удивительно изящными, стилистически отточенными формами он отражал ее образ жизни – гедонизм и сибаритство, мир изнеженности, приятных развлечений: музыка, любовь, охота. Жизнь мимолетна, так давайте веселиться – «после нас хоть потоп!» Все большое, величественное, могучее уходит безвозвратно, будь то масштабы явлений, размеры предметов, сила чувств – воцаряется камерность. «Вместо торжественных мистерий беззаботные галантные празднества, вместо высокопарных од – полушутливые мадригалы, вместо религиозно-эротических экстазов непринужденная фривольность», – описывает метаморфозы искусствовед Н. А. Дмитриева.

Место прекрасного и возвышенного занимает «прелестное», становясь новым идолом эпохи. Основной атрибут того времени, белокурый парик, нарочито искусственен, – не подражая естественным волосам, он обрамляет лицо, подобно раме. Пудрятся все – мужчины и женщины, старики и дети. В белых париках, напудренные и нарумяненные, все выглядят чрезвычайно молодо. Эпоха как будто остановила время или просто игнорирует старость. Эстетизируется юность, даже детскость, привлекает все молодое, неопытное, незрелое. Культ ювенильности служит одной из характеристик культуры уходящего абсолютизма. Возможно, он порожден именно этим закатом и увяданием, отражает старческую немощь, элементы вырождения правящего класса. Усталость проглядывает и в отходе от ренессансной цельности и гармонии человеческого облика. Появляется новый идеал красоты, ассоциирующийся с изысканным чувственным наслаждением. Нагота женщины более не кажется привлекательной. Она исчезает, сменяясь пикантной полуобнаженностью, камерностью отдельных красот, создается «эффект раздетости».

Галантный век, утомленный и пресыщенный собственной искусственностью, стремится «назад, к природе». Идиллические мотивы простой и естественной жизни на лоне природы звучат не только в призывах философов эпохи Просвещения. Они пронизывают весь быт того времени, приобретая различные формы стилизации: от пастушеской идиллии, когда пресыщенная аристократия разыгрывает пасторальные сюжеты и мнит себя свободной от уз светского общества, до серьезности физиократов, находящей отклик у образованной публики. Это – французская королева Мария Антуанетта, доящая коров и сбивающая масло в Трианоне, это ставшие чрезвычайно модными пасторальные картины, а также деревенская жизнь, которая романтически идеализируется (иллюстрация 14).

Мечта о жизни на лоне природы, возникшая от столкновения с искусственным ритуалом, возмещала отсутствие наивности и простоты. Однако от жеманства и манерности XVII в. высшее общество отказалось также бесповоротно. «Наш век значительно упростил всякие церемонии, и теперь только среди провинциалов можно еще встретить церемонного человека», – считают современники. Уже не расточают тысячи извинений за плохой обед, не уговаривают выпить еще вина, не мучают гостей, упрашивая их спеть – все это теперь присуще мелкой буржуазии. Светское общество проповедует легкость и изящество, которым учат, и делают это серьезно. Специальные учителя преподают молодому человеку искусство тонко улыбаться, грациозно нюхать табак, легко и красиво раскланиваться, интересно говорить.

Галантный век провозгласил своим девизом: «наслаждение», и общество самозабвенно ему следовало. Многочисленные примеры подобного поведения можно найти в литературе, в мемуарах того времени – в частности, в известных романах Шодерло де Лакло «Опасные связи» и Прево «История кавалера де Грие и Манон Леско». Проявления эротики эстетизируются, возникает так называемая «эстетика будуара». Флирт – наиболее популярное развлечение. Нравы становятся все более свободными, а добродетель, верность, целомудрие кажутся скучными и вызывают насмешку. Порок идеализируется в духе культа «наслаждения». Из любви устраняются все грубое, опасное, сильные и глубокие переживания, в том числе ревность. Ритуал любовной игры особо утонченный, рафинированный: не целеустремленный натиск, а множество мелких нападений, изящное пикирование, кокетливые выпады. Среди атрибутов – мушки, веера, платки, маски.

В салонах того времени флиртуют публично, открыто, флирт органично включается в этикетную канву. Законы галантности требуют от дам умения находить невинные выражения при обсуждении самых непристойных тем, и общество забавляется этими беседами. Одно из традиционных проявлений флирта – поцелуй. Искусство поцелуя стало чрезвычайно популярно, и обсуждению сего важного предмета посвящались специальные трактаты. «Колено – последняя инстанция дружбы, на поцелуй выше подвязки может претендовать один лишь любовник», – такого рода галантности были привычны, в том числе в качестве дружеского жеста. Право на такие интимности предоставлялось чуть ли не при первом знакомстве. Пикантные ситуации сознательно провоцируются, один из популярных предлогов – укус блохи. Блоху долго ищут и дружно ловят к удовольствию обеих сторон.

Другой характерный момент галантного обихода – ритуал леве, утреннего туалета дамы. Она вынуждена была посвящать своему туалету долгие часы, и именно они стали официальным временем для визитов. Как правило, чем знатнее была дама, тем больше людей участвовало в церемонии. В эти часы совмещали приятное с полезным – не только флиртовали, но и занимались делами: отдавали распоряжения, выслушивали предложения модисток, торговцев, знакомились с образцами предлагаемых товаров. Муж при этом присутствовал редко, обычно женщину окружали друзья, по количеству которых можно было судить о популярности хозяйки дома, ее положении в обществе. Когда друзья переставали посещать леве, это свидетельствовало о каком-либо неблагополучии в светской жизни или же о ее преклонном возрасте. Дама принимала визиты полулежа на парадной постели, поставленной в центре комнаты, а посетителей приглашали сесть на табуреты, расставленные вокруг ложа. Галантные обычаи позволяли принимать визитеров даже в ванне, – если хотели соблюсти все приличия, то хозяйка должна была во время визита накрыться простыней. Это нисколько не оскорбляло нравственности того времени, правда, свидетельствовало об особо «дружеских» отношениях с посетителем.

Бытовая вседозволенность, характерная для аристократических кругов, делается предметом подражания для буржуазии. Особенно распущенные нравы бытуют в крупных европейских городах, а также там, где находятся резиденции монархов. Знатные вельможи содержат целые гаремы, видя в них один из символов своей власти. Людовик XIV рассматривал в качестве потенциального гарема не только женскую половину королевского двора, но и всех женщин, представлявшихся ко двору. Этот подход не был чем-то исключительным. Власть над мужьями на всех уровнях абсолютистской иерархии превращалась во власть над их женами. Мольер отразил данную ситуацию в выражении, ставшим популярным: «Поделиться с Юпитером – не значит опозориться».

Одно из характернейших явлений времени – институт королевских фавориток (метресс). Королевская фаворитка занимала вполне определенное, в некотором роде официальное положение. Она имела свою резиденцию, штат прислуги и охрану, получала содержание. Метресса находилась в центре придворной жизни, ни в чем не уступая жене, а зачастую и превосходя ее. Она появлялась, как равная, рядом с официальной семьей – Людовик XIV молился вместе со своей законной и незаконной семьями, рядом с королем и королевой стоит мадам Монтеспан со своими детьми. Во время праздников и путешествий фавориток чествуют города и губернаторы, сословия посылают депутации, а иноземные государи оказывают им особые знаки внимания. Это типично для различных стран и разных властителей: Августа Саксонского (Аврора Кенигсмарк, графиня Козель), Карла II Английского (Нелли Гвин, леди Кастльмен), Фридриха II Прусского, Карла Александра Вюртембергского и многих других.

Институт метресс – институт большой политики. Фаворитки всегда находятся рядом с верховным властителем, могут влиять на принятие решений, в их покоях работают министры. Они представляют те или иные группировки, протежируют (лоббируют) проведение определенной политики. Место метрессы добывается в жесткой конкурентной борьбе между дамами, за которыми стоят определенные политические круги. Более того, последние специально стараются заручиться поддержкой официальной фаворитки, внимательно следят за изменением ситуации, представляют монарху новые креатуры.

Образцы этикетных ситуаций

Правила и нормы

Совершенный придворный (1640)

Эта небольшая книга увидела свет в 1640 г. в Амстердаме. Собрание разнородных материалов – от образцовых разговоров и писем до анекдотов и галантных стихов, – она должна была служить шпаргалкой для тех, кто не слишком искушен в тонкостях светской жизни. Судя по некоторым деталям, анонимный автор обращался к преимущественно буржуазной (и провинциальной) аудитории. Так, участники диалога «Как пригласить друга на обед» названы не фамильными, а крестильными именами, что говорит об их незнатном происхождении²⁴.

Как засвидетельствовать свое почтение вельможе

Монсеньор, почитая великой милостью удостоиться возможности вас приветствовать и засвидетельствовать почтение Вашей Светлости, я буду мнить себя счастливцем, когда вы позволите мне пребывать отныне вашим нижайшим и покорнейшим слугой.

Как пригласить друга на обед

Жюльен – Себастьену. Сударь, когда бы вы согласились оказать мне услугу, то почтили бы меня своим посещением, чтобы разделить мой скромный обед.

Себастьен. Сударь, благодарю вас от всего сердца. Я не заслужил такого внимания и на сей раз прошу меня извинить.

Жюльен. Но почему, сударь? Сделайте одолжение, и, исполненный благодарности, я буду счастлив служить вам во всем, на что вы пожелаете меня употребить.

Себастьен. Сударь, вы слишком добры и красноречивы, чтобы было можно вам отказать, но я боюсь вас стеснить.

Жюльен. Сударь, вы не можете меня стеснить и окажете мне больше чести, нежели я заслуживаю.

Себастьен. Тогда, сударь, прошу считать меня вашим покорным слугой и отбросить всяческие церемонии.

Жюльен. Я знаю, что не в моих силах предложить то, ради чего вам стоило бы остаться до обеда, поэтому из-за меня вы окажетесь в убытке, ибо дома вас угостили бы лучше. Но с этим ничего не поделать, и я прошу у вас немного дружеского снисхождения.

Себастьен. Когда бы всем постящимся предлагали такое угощение, пост показался бы им легким и приятным. Вы мне оказываете слишком большую милость и должны извинить мою докучливость.

Жюльен. Там нет нужды в прощении, где нет обиды. В ответ скажу, что вы не можете докучать своим слугам и тем, кому вы дороже жизни. Скорее я должен просить прощения за то, что задержал вас у себя ради столь скудного угощения, однако оно – от чистого сердца. Я и вправду краснел бы от стыда, когда бы не был уверен в вашей дружбе. Сожалею лишь о причиненном вам неудобстве.

Себастьен. Сударь, вы оказали мне слишком много чести; моя благодарность всегда и повсюду будет стремиться явить, что, ежели мои возможности окажутся равны моей доброй воле.

Я не пожалею ни собственных сил, ни сил друзей, дабы вам услужить.

Как обратиться к девушке хорошего происхождения, имея намерение на ней жениться, и предложить ей свои услуги

Господин де Монлюк и мадемуазель Флери.

Господин де Монлюк. Мадемуазель, не сомневаюсь, что вы сочтете меня не столько смелым, сколько дерзким, но из снисхождения к моему смирению, умоляю вас извинить смелость и простить дерзость, заставившие меня решиться покорнейше вам предложить мной располагать.

Мадемуазель Флери. Сударь, я крайне сожалею, что не имею чести вас знать, и поражена, что вы предлагаете свои услуги особе, их недостойной.

Господин де Монлюк. Мадемуазель, к таким речам вас побуждает природная доброта.

Мадемуазель Флери. Простите, сударь, но моими устами говорит чистая правда.

Господин де Монлюк. Мадемуазель, непомерная скромность, естественно звучащая в ваших словах, позволяет мне надеяться, что мои намеренья окажутся вам приятны и со временем я смогу заслужить вашу благосклонность.

Мадемуазель Флери. Когда бы во мне было нечто благое, то оно, сударь, склонилось бы к вам, но это не так, и потому вам не на что надеяться.

Господин де Монлюк. Мадемуазель, вы исполнены прелести, но я не почитаю себя довольно счастливым, чтобы надеяться на благосклонность и ею обладать: воистину, я смогу подняться в собственном мнении, лишь если вы будете ко мне милостивы и полюбите меня так, как я люблю вас.

Мадемуазель Флери. Когда бы я и пожелала вас полюбить, этой любви был бы положен строгий предел, и она вовек не вышла бы за границы порядочности и скромности.

Господин де Монлюк. И это, мадемуазель, заставляет меня еще более вас ценить и делает вас еще более привлекательной. Поэтому умоляю вас поверить в неизменную святость моих намерений и что стремлюсь я к честной цели. Как, неужто вы меня принимаете за кого-то другого, полагая во мне помыслы, противные вашему счастью? Когда бы это было так, то лучше мне вовсе не родиться на свет, а потому я твердо намерен навеки оставаться вашим вернейшим и покорнейшим слугой, исполняющим все, что вам заблагорассудится мне повелеть.

Мадемуазель Флери. Я вас благодарю, сударь, за эту привязанность и за труды, которые вы взяли на себя ради не заслуживающей того особы. Ваша покорная служанка.

Господин де Монлюк. Это я, мадемуазель, обязан вам до такой степени, что мне не по средствам вернуть этот долг, и потому умоляю и заклинаю вас пользоваться моими услугами во всем, в чем вы сочтете меня способным услужить. Теперь с бесконечным почтением решаюсь проститься с вами и оставляю вам сердце в залог преданности и постоянства.

Мадемуазель Флери. Прощайте, сударь, от всего сердца благодарю вас за визит.

«Новый трактат о вежестве, принятом

во Франции среди добропорядочных людей»

Концепция вежества требовала от каждого члена общества четкого и объективного понимания собственного положения. Никто не имел права узурпировать чужие привилегии, но не следовало допускать и ущемления собственных интересов. В этом смысле весьма характерно замечание по поводу рассаживания во время церемоний: «Что до приглашенных, то, будучи в их числе, не следует самому занимать место, если есть церемониймейстер, их распределяющий <…>». Церемониймейстер – это тот, кто гармонизирует общество, кто твердо знает положение каждого в сословной и придворной иерархии и отводит всем подобающее место. Его отсутствие ставит людей перед дилеммой: нравственный императив требовал скромности и самоуничижения, а светская мораль – уважения к собственному положению в обществе и в государстве. Поэтому Куртэн советовал поступать, исходя из интересов должности или сана, но не забывая о другой – христианской – системе координат.

«Новый трактат» Куртэна – одно из самых популярных в XVII в. сочинений воспитательного жанра. С момента выхода в свет и до 1730 г. оно выдержало как минимум пятнадцать переизданий²⁵.

Отом, что касается беседы в обществе

Как входить в комнату

С нахальством врываться туда, где находится общество, – признак легкомыслия или тщеславия; когда дозволено войти (за исключением тех случаев, когда речь идет о важном деле, не терпящем отлагательств, или же когда это невозможно сделать незаметно), то, еще не подойдя к собранию, начинать вопить во всю глотку тем, кто нам более всего знаком: «Сударь или сударыня, ваш слуга, желаю доброго дня» и тому подобное свойственно лишь тем, у кого в голове ветер. Напротив, надо подойти потихоньку и поздороваться, будучи совсем рядом и самым скромным тоном.

Следует подождать, пока она (хозяйка) вас заметит, и если она в то время тихо беседует с кем-то другим, то отойти и дождаться, пока она закончит разговор. Если же вам надо сообщить ей нечто срочное, особенно если это касается ее собственных интересов, то следует покрутиться там, где она вас может увидеть, затем со всем уважением приблизиться и громко или тихо сообщить, что следует, в подходящей для того манере.

Надо следить за тем, чтобы походка была скромной, слишком сильно не топать по полу или по земле, не волочить ноги, не идти, словно танцуя, не размахивать в такт руками или головой, но сдерживаться и ступать тихо, не глазея по сторонам.

Если вы подходите к собравшимся и вас вежливо приветствуют или даже поднимаются из любви к вам, то следует воздержаться от того, чтобы усесться на чье-то место; надо сесть на незанятом, даже если оно последнее. Тут нужно помнить, что в высшей степени невежливо садиться, когда вокруг стоят люди, к которым мы обязаны проявлять уважение; сесть можно лишь после того, как сядут они, или по их приказанию.

Как говорить

Тем более нельзя спрашивать, о чем шел разговор, или, если он продолжается, прерывать его неучтивым вопросом: «А кто это сделал или сказал?» – особенно если замечаешь, что все говорится иносказательно.