Kitobni o'qish: «Встреча с аналитиком. Феномен переноса и реальные отношения»

Mario Jacoby

THE ANALYTIC ENCOUNTER

Transference and Human Relationship

Перевод с английского

В. Мершавки

Печатается с разрешения Inner City Books.

© «Когито-Центр», перевод на русский язык, оформление, 2007

Алхимический образ coniunctio (единения противоположностей); здесь фонтан является символом многозначного жизненного потока (Rosarium philosophorum, 1550)

Предисловие

Что, еще одна книга о переносе? Какая в ней необходимость, если учесть, что на эту тему уже есть немало публикаций, доступных читателю?

Я уверен в том, что эта книга необходима. В первую очередь потому, что большая часть работ, посвященных феномену переноса, написана аналитиками, последователями Фрейда, которые придерживаются рамок психоаналитической теории и психоаналитического метода. В основном эти сочинения предназначены для «внутреннего потребления»; их авторы используют абстрактный язык и большое количество научных терминов. Я ценю эти труды. Наверное, психоаналитиков школы Фрейда ощущение переноса интересовало меньше, чем его объяснение в терминах общей метапсихологической теории, и профессиональные психотерапевты могут извлечь пользу из таких исследований, не разделяя теоретических воззрений их авторов.

В этой книге я обращаюсь к реальным переживаниям, которые составляют неотъемлемую часть проявлений человеческой психики, к чувствам, страданиям, страстям и запретам, в частности, возникающим во время встречи с аналитиком. Я надеюсь, что эта книга будет доступна как профессионалу, так и любому образованному читателю и поможет понять вклад в терапевтический процесс тех явлений, которые называются «перенос» и «контрперенос».

Таким образом, моя цель состоит в том, чтобы попытаться донести до читателя ощущения, которые возникают при взаимодействии аналитика и пациента, или, по крайней мере, те ощущения, которые часто возникали у меня самого. Я затрагиваю и повседневные проблемы, связанные с работой аналитика, и архетипические аспекты, относящиеся к глубинной психологии, открытой К.Г. Юнгом, которые выходят далеко за рамки «банального» поведения отдельной личности.

Исходным материалом для этой книги послужил курс лекций; в ней сохранился их свободный, неакадемический стиль и тон. Главная цель книги вовсе не в том, чтобы профессионально указать на то, «как справляться с проблемами переноса», и не в исчерпывающем обзоре разных теоретических воззрений в отношении современной глубинной психологии. Напротив, я сосредоточился на психологических тонкостях человеческих отношений, которые проявляются во время любой встречи, особенно если речь заходит об аналитическом процессе, когда эти отношения становятся очень глубокими.

Я хочу выразить благодарность моим пациентам, которые дали разрешение на публикацию своего материала. Я предусмотрительно исключил или изменил все подробности, не имеющие прямого отношения к затронутой теме. Я благодарен также аналитикам, обучавшимся в свое время в институте К.Г. Юнга в Цюрихе, а также всем слушателям моих лекций в Бразилии, Германии, Израиле и США, чьи меткие замечания на моих лекциях и семинарах наводили меня на размышления и были весьма полезны для прояснения некоторых моих идей.

Особую благодарность я выражаю Элеонор Мэттерн за ее чуткое и очень ценное для меня сотрудничество при подготовке этой книги к публикации.

Введение

В юнгианской практике и юнгианской литературе уделяется сравнительно мало внимания психологическим отношениям аналитика и пациента, несмотря на их важную роль в любом терапевтическом процессе. Единственным исключением в этом отношении является лондонская школа аналитической психологии, родоначальником которой был Майкл Фордхэм. Профессиональные интересы последователей этого направления были сосредоточены на изучении и интерпретации отношений, называемых переносом и контрпереносом¹. Кроме того, в начале 70-х годов ХХ в. в Берлине были опубликованы результаты исследований по этой теме юнгианских аналитиков². Но в основном юнгианских психологов значительно больше интересует материал, в котором проявляется содержание бессознательного (сны, рисунки и т. п.), чем отношения аналитика и пациента.

Отчасти это можно объяснить тем, что, вероятно, после своего разрыва с Фрейдом в 1912 г. Юнг считал, что отношения переноса не имеют особого значения. Можно найти несколько его высказываний, которые, казалось бы, свидетельствуют о том, что он вообще отрицал важность этого феномена. В основном эти его взгляды нашли отражение в лекциях, прочитанных в Тавистокской клинике в Лондоне в 1935 г. Там, в частности, говорится:

Перенос всегда является помехой; он никогда не приносит пользы. Вы лечите вопреки переносу, а не благодаря ему…

Есть перенос или нет, он никак не влияет на процесс лечения… Если переноса нет – даже лучше. Вы все равно получаете тот же самый материал. Вовсе не перенос дает возможность пациенту продуцировать материал; весь материал, который только можно пожелать, содержится в сновидениях. Сны дают все, что необходимо³.

Здесь Юнг явно перегнул палку, в чем можно убедиться, познакомившись с его более поздними и более объективными высказываниями. Действительно, мы вскоре убедимся в том, что перенос может непосредственно влиять на сны, если не на их содержание, то, по крайней мере, на способ их интерпретации и интеграции послания, которое в них содержится.

Замечания Юнга в Тавистокских лекциях следует понимать в их контексте. Он хотел продолжить обсуждение материала сновидений и его амплификацию, а его аудитория в основном состояла из врачей, желавших узнать его точку зрения на перенос. Мы можем почувствовать в его словах некоторое скрытое раздражение, когда он соглашается обсудить «полуреальные, полуболезненные и даже трагические проблемы переноса»⁴, но он все же продолжает лекцию и делает ряд важных замечаний.

Одна из его главных идей заключается в том, что перенос следует рассматривать как дефицит реальных человеческих отношений, «затруднения в установлении контакта, достижении эмоциональной гармонии в отношениях между врачом и пациентом»⁵. Чувства при переносе возникают для компенсации недостаточной эмоциональной связи. Поэтому Юнг утверждает следующее:

Если вы действительно пытаетесь находиться на одном уровне с пациентом, не выше и не ниже, если у вас есть верная установка, верное ощущение, то у вас будет значительно меньше неприятностей с переносом. Это полностью не спасет вас от него, но я почти уверен, что в вашей работе не возникнут такие неприятные формы переноса, которые, по сути, являются гиперкомпенсацией недостаточной эмоциональной связи⁶.

Здесь Юнг прямо указывает на различие между переносом и полноценными эмоциональными человеческими отношениями аналитика и пациента. Идея, что перенос является гиперкомпенсацией недостатка реальных человеческих отношений, вытекает из взгляда Юнга на перенос как на особую форму проекции, искажающей любые отношения. Следовательно, при развитии зрелой личности или индивидуационного процесса происходит трансформация существующих при переносе чувств (устранение проекций). Разумеется, при наблюдении за этим процессом следует ясно себе представлять отличия переноса и контрпереноса от отношений, которые мы можем с уверенностью назвать истинными отношениями, или реальной эмоциональной связью. Именно эта тема подробно обсуждается в данной книге.

Основной вклад Юнга в разработку данной темы обозначен в его большом эссе «Психология переноса»⁷. В нем Юнг концентрирует свое внимание на отношениях переноса, которые возникают в процессе глубинного анализа:

Вероятно, не будет преувеличением сказать, что практически все случаи, требующие длительного лечения, сосредоточены вокруг феномена переноса и что успех или неудача в лечении накрепко связаны с ним⁸.

В этой работе для интерпретации переноса Юнг использовал ряд иллюстраций, взятых из алхимического труда «Rosarium philosophorum» (1550); вполне возможно, что он уже раньше вел внутренний диалог с этими символическими образами об отношениях, которые алхимики называли мистическим бракосочетанием, или coniunctio. Во всяком случае это может послужить примером стремления Юнга избежать абстрактной терминологии при описании психических явлений. В другом своем труде он пишет:

При описании процессов жизнедеятельности психики я намеренно и сознательно отдаю предпочтение мифологическому мышлению и языку, более выразительному и более точному по сравнению с абстрактной научной терминологией, которая имеет обыкновение играть на том, что ее теоретические формулировки в один прекрасный день могут быть превращены в алгебраические выражения⁹.

Содержательное эссе Юнга чрезвычайно стимулирует процесс мышления, поэтому я настоятельно рекомендую прочитать эту книгу. Хотя при ее чтении психотерапевту будет довольно трудно понять, как следует поступать с переносом и контрпереносом в ежедневной практике. Юнг писал это эссе «не для начинающих, которых в первую очередь следует инструктировать на эту тему», он постоянно утверждает, что «читатель не найдет здесь отчета о клиническом взгляде на перенос»¹⁰.

И все же мне кажется, что аналитику очень важно относиться к себе как к «начинающему», чтобы постоянно задавать себе вопрос, что происходит между ним и его пациентами. Такое отношение соответствует высказыванию Юнга, что «каждый новый случай, требующий серьезного лечения, является открытием и каждый шаблонный шаг заводит в тупик»¹¹. Неоднократно он указывал на то, что человеку всегда следует быть открытым по отношению к уникальности каждой живой души; например:

Психологические теории – дьявольская вещь. Разумеется, нам необходимы некие точки отсчета для ориентации и определения системы ценностей; но их всегда следует рассматривать только в качестве вспомогательных концепций, которые в любой момент можно отложить в сторону. До сих пор мы так мало знаем о человеческой душе, что можно считать нелепой саму мысль, что мы настолько продвинуты, чтобы строить общие теории. Вне всякого сомнения, теория является самым лучшим прикрытием для невежества и недостатка опыта, но тогда последствия ее применения становятся удручающими: появляются нетерпимость, поверхностность и научное сектантство¹².

Юнг признавался:

Мой собственный опыт научил меня держаться как можно дальше от терапевтических «методов», как и от диагнозов. Огромное разнообразие человеческих индивидуальностей и их неврозов привело меня к тому, что идеальный подход к каждому случаю предполагает минимум априорных предположений. Естественно, что в идеале вообще не должно быть никаких допущений¹³.

Конечно, Юнг знал, что в принципе это невозможно («поскольку утверждение, что человек является самим собой – это одно из самых серьезных допущений и самых серьезных следствий»)¹⁴, но он постоянно подталкивал своих студентов к тому, чтобы искать собственный путь:

Я могу лишь надеяться и верить в то, что ни один из вас не станет «юнгианцем»… Я не заготавливаю заранее доктрины, как заготавливают дрова, и ненавижу «слепых последователей». Я полагаю, что каждый человек свободен, чтобы относиться к фактам по-своему, и поэтому я заявляю, что и сам обладаю такой же свободой¹⁵.

Далее, придерживаясь принятого мною стиля изложения, я познакомлю читателей со своим опытом и своими представлениями о психической реальности, которые я обнаружил у себя, у своих пациентов, а также в сфере наших межличностных отношений.

1. Встреча с аналитиком

Когда идет речь о практике юнгианской психотерапии, имеется в виду встреча двух людей, которые вместе пытаются понять, что происходит в бессознательном одного из них. Пациент обычно жалуется на симптомы, конфликты или какие-то иные серьезные расстройства, с которыми пытался справиться самостоятельно, но тщетно, ибо они оказались сильнее всех сознательных усилий воли, на которые он способен. Поэтому он нуждается в помощи, за которой обращается к психотерапевту. Источник его невроза – нарциссическое расстройство личности, пограничное состояние и т. п. – остается скрытым как от него самого, так и от аналитика, поэтому они вместе занимаются исследованием бессознательных причин, целей и смыслов поведения пациента.

В процессе своей деятельности аналитик уделяет много внимания работе со сновидениями, стараясь их понять и распознать их связь с историей жизни пациента, в особенности с его сознательными установками и убеждениями. Но как эту помощь воспринимает пациент? Кем для него является аналитик?

Если мы хотим исследовать бессознательное, крайне важно не только получить максимально полное представление о том, что происходит между сознательной деятельностью пациента и его бессознательными реакциями, или компенсациями, которые проявляются в его сновидениях. Рано или поздно нам все равно придется столкнуться с необходимостью разобраться в отношениях между двумя людьми, включенными в процесс анализа. Эти так называемые аналитические отношения двух партнеров абсолютно необходимы для протекания терапевтического процесса, но одни стороны этих отношений способствуют развитию процесса, а другие тормозят его. Аналитические отношения могут быть не менее сложными, чем любые близкие отношения. С обеих сторон рождаются бессознательные фантазии, обусловленные базовыми жизненными потребностями. Иногда они почти не проявляются и оказываются довольно слабыми и потому могут остаться незамеченными и аналитиком, и пациентом. К тому же они могут влиять на процесс анализа, вызывая сопротивление, сильные иллюзии, относящиеся и к аналитику, и к пациенту, или же провоцируя переход существующих отношений в сексуальные.

В настоящее время возникновение таких эмоциональных отношений общеизвестно. Для обозначения этих бессознательных проекций существуют специальные понятия: перенос и контрперенос – в соответствии с направлением проекций.

Однако аналитические отношения вовсе не ограничиваются переносом и контрпереносом. Несмотря на существующую тенденцию рассматривать отношения между участвующими в процессе анализа именно с такой точки зрения, по моему мнению, в терапевтическом процессе существуют и реальные человеческие отношения – и это очень важно. Как было замечено ранее, им уделяется много внимания в трудах Юнга, он убедительно показал ту принципиальную разницу, которую он видел между переносом и реальными человеческими отношениями в процессе анализа. Я считаю, что аналитику очень важно обладать обостренной чувствительностью к тому, что происходит между участниками аналитического процесса. За проявлением реальных человеческих отношений может скрываться перенос; или же отношения, которые иногда интерпретируются как перенос, могут оказаться подлинными. Какова же разница между этими двумя установками, называемыми переносом и реальными человеческими отношениями? Какой вклад вносят эти феномены в нюансы аналитического процесса?

Цель данной книги состоит в том, чтобы ответить на эти вопросы, но сначала посмотрим, как понимали феномен переноса два пионера глубинной психологии.

Взгляды Фрейда на перенос

Зигмунду Фрейду принадлежит честь называться первооткрывателем феномена переноса в психоанализе. Вместе с Йозефом Брейером он впервые попытался проникнуть в содержание бессознательного материала с помощью гипноза. Находясь в состоянии гипноза, пациент мог вспомнить подавленные или вытесненные события своего раннего детства.

Сначала гипноз считался новым превосходным методом для проникновения в сущность психической травмы; восстановление в памяти травматических событий прошлого, как правило, облегчало состояние пациентов, страдавших истерическими неврозами. Фрейд никогда не пользовался гипнотическим внушением (суггестией). Он не внушал находящемуся в состоянии гипноза пациенту никаких позитивных установок, принципиально не желая, чтобы тот оказался под воздействием воли врача. Такое воздействие он считал слишком искусственным и приносящим лишь временное облегчение, а потому использовал гипноз только, чтобы получить доступ к воспоминаниям, касающимся раннего детства пациента.

Хотя Фрейду и Брейеру сначала казалось, что их метод работы является оптимальным, очень скоро выяснилось, что многие пациенты не поддаются гипнозу и проявляют сильное сопротивление попыткам терапевта их загипнотизировать. Таким образом Фрейд пришел к открытию, что сопротивление является частью всей невротической структуры и связано со страхом перед воспоминаниями постыдных или болезненных событий. Этот инсайт положил основу его теории невроза.

Но, кроме того, Фрейд открыл другую причину сопротивления пациента гипнозу – любое нарушение отношений между врачом и пациентом. В своем труде «Исследования истерии» Фрейд указывал на три возможные причины таких нарушений¹⁶. Во-первых, пациент может чувствовать, что врач не принимает его всерьез или пренебрегает им, или насмехается над его сокровенными тайнами. Может случиться и так, что пациент получил какие-то нелицеприятные сведения о враче или методе его лечения. Вторую причину часто называют женщины, она связана со страхом пациентки потерять свою автономию, оказавшись в психологической и даже сексуальной зависимости от своего терапевта. Третью причину нарушения отношений между врачом и пациентом Фрейд видел в том, что пациенты попадают в состояние, близкое к шоковому, обнаружив «перенос» на личность врача запретных и постыдных фантазий.

Именно здесь впервые появляется понятие «перенос» (трансфер – transference), и Фрейд приводит пример (который сейчас стал широко известным), проясняющий смысл этого термина. После окончания аналитической сессии у одной из его пациенток внезапно возникло острое ощущение, что Фрейд должен ее поцеловать. Разумеется, в тот момент она ничего об этом не сказала; она испытывала к себе сильное отвращение за такие крамольные мысли и не спала всю ночь. Всю следующую сессию она казалась очень расстроенной и не могла продуцировать свободные ассоциации, пока не рассказала о своей фантазии. Фрейд попытался узнать, откуда у нее в фантазии могла появиться такая надежда, и пришел к выводу, что ее источником стали переживания событий многолетней давности. Тогда, во время разговора с мужчиной у нее появилось острое желание того, чтобы тот ее насильно поцеловал; это желание она осознала и подавила. Теперь оно появилось вновь, но было «перенесено» с реального объекта на терапевта¹⁷. Так Фрейд пришел к выводу, что неудовлетворенные или вытесненные желания, существовавшие в прошлом, имеют тенденцию переноситься на новый объект, а именно на аналитика.

Сначала это открытие расстроило Фрейда, ибо он увидел, как усложняется его психоаналитический метод. Но некоторое время спустя он заключил, что в явлении переноса есть много положительных сторон, облегчающих лечебный процесс. Перенос возвращает к жизни вытесненные детские желания и переживания и тем самым позволяет подойти к ядру невроза. Открытие эротического переноса для Фрейда было менее шокирующим, чем для его коллеги Брейера, который постепенно стал отстраняться от совместной психоаналитической работы с Фрейдом, ибо считал любовь между аналитиком и пациенткой подлинной и не мог совладать с ней¹⁸.

Продолжая изучать феномен переноса, Фрейд все больше утверждался во мнении, что перенос необходим для успешного психоаналитического лечения – именно так он называл свой психотерапевтический метод. Психоанализ не помогал пациентам, у которых не мог сформироваться перенос. Реакции переноса были характерны для неврозов, относящихся к конверсионной истерии, фобиям и неврозу навязчивых состояний. Эти три формы невроза подвергались психоаналитическому лечению, поэтому Фрейд их назвал неврозами, создающими перенос.

Необходимым условием успешного анализа Фрейд считал наличие переноса на терапевта инфантильного желания любви, а также вытесненной ненависти и агрессии. С другой стороны, ему казалось, что перенос препятствует быстрому излечению; в процессе анализа первичный невроз трансформировался в новый тип невроза, названный им неврозом переноса. Иными словами, пациент привязывался к аналитику, и эта зависимость мешала ему брать на себя ответственность за свои поступки. Он чувствовал себя любимым ребенком аналитика-отца или аналитика-матери и бессознательно не хотел расставаться с этой зависимостью. Вместе с тем излечение невроза означало окончание зависимости от аналитика, поэтому такое нежелание пациента свидетельствовало о бессознательном отказе от лечения невроза. Таким образом перенос оказывал сопротивление лечебному процессу.

Как же в таких случаях Фрейд предлагал поступать аналитику? Как мог аналитик помочь пациенту преодолеть так называемое сопротивление переноса? Здесь следует обратиться к известному «принципу абстиненции». Он заключается в том, что в ответ на просьбы пациента аналитику следует воздерживаться от любой эмоциональной реакции за исключением интерпретаций их мотивов. Аналитик должен оставаться холодным, как лед, как хирург во время операции¹⁹.

Согласно Фрейду, сдерживание аналитиком эмоциональной реакции необходимо самому пациенту; вместе с тем он отмечает, что такая установка на объективное, свободно скользящее внимание также является проекцией эмоциональной нейтральности аналитика. Почему именно такое холодное безучастное поведение идет на пользу пациенту? – Потому что перенос представляет собой форму невроза, желание оставаться в зависимости от врача, а не стремление достичь автономии. Следовательно, выполняя любую просьбу пациента, аналитик продлевает его зависимость от себя.

В таком случае работа аналитика заключается в том и только в том, чтобы интерпретировать мотивации, которые вызывают зависимость, называемую контрпереносом. А скрытые за переносом мотивы казались Фрейду совершенно ясными. Исполнение просьб и желаний, ожидаемое пациентом от аналитика, в действительности является повторением ущемленных потребностей и конфликтов, характерных для раннего детства. В отношении к аналитику у пациента повторяется и оживает любовь, ненависть, агрессия и фрустрация, которые он испытывал, будучи ребенком, по отношению к своим родителям. Поэтому интерпретация поведения и фантазий переноса показывает пациенту, что его любовь или ненависть к аналитику не являются реальными и базовыми, что его чувства возникли не сегодня, в процессе анализа, а повторяют его переживания в прошлом, в основном – переживания раннего детства.

Эти интерпретации служат весьма важной цели всего психотерапевтического процесса, а именно трансформации повторений в воспоминания²⁰. Подведение пациента к инсайту относительно его фиксаций на ранних травматических переживаниях служит лечебной цели: осознанию возникших расстройств и постепенному осознанному их устранению. В свою очередь, это означает преодоление зависимости, которая называется «перенос на аналитика».

Фрейдом была создана ясная, логически построенная теория переноса: переживания раннего детства переносятся на аналитика, а чувства и эмоции, которые появляются в процессе анализа, представляют собой повторение чувств и эмоций, впервые возникших в детском возрасте. Одновременно мы приобретаем метод работы с переносом: интерпретацию мотиваций с целью превращения повторений в воспоминания. В этом случае важное значение имеет принцип абстиненции, запрещающий аналитику любое проявление эмоций. Метод лечения логически вытекает из теории Фрейда о структуре психики и наличия феномена переноса.

По-моему, очень важно иметь представление об этих первых наблюдениях явлений переноса. Они создают историческую перспективу, в рамках которой можно определить отправную точку взглядов Юнга. И, кроме того, эти наблюдения содержат много верного; они дают ценную и крайне важную точку зрения для анализа.

Вклад К.Г. Юнга

Последовательная, основанная исключительно на причинно-следственных связях теория Фрейда казалась Юнгу очень узкой и односторонней. Юнг считал, что Фрейд упустил из вида два важных фактора.

Во-первых, Фрейд интересовался только причиной переноса, он задавал вопрос: что вызывает такое странное поведение, как невроз переноса? Юнг считал, что перенос – это вполне нормальное явление для любых отношений между людьми, а потому отношение переноса часто, хотя и не всегда, проявляется в процессе анализа. Тогда перенос должен иметь не только причину, но и цель. Юнга заинтересовал вопрос, каково значение явления переноса.

Во-вторых, Фрейд считал, что в отношении переноса повторяются вытесненные детские переживания. Это должно означать, что он включает в себя только материал индивидуальной человеческой жизни, содержание личного бессознательного. Но в таком глубоком и широко распространенном явлении, как перенос, следует ожидать проявление архетипического содержания коллективного бессознательного. В своем труде «Два эссе об аналитической психологии» Юнг описывает один клинический случай: на примере снов пациентки, имевшей на него сильный перенос, он ясно показал, что она бессознательно считала аналитика богом, которого представляла себе духовной, неземной сущностью. Такое восприятие Юнг считал проекцией на аналитика самости, архетипа целостности и регулирующего центра всей психики. Пациентка была привязана к аналитику и была от него зависима, пока не осознала, что спроецированное содержание составляет часть ее личности, т. е. ее ядро²¹.

Мне вспоминается случай из моей собственной практики. Один из моих пациентов пришел на аналитическую сессию очень раздраженный, так как неделей раньше в его отношениях наступил кризис: его бросила девушка, которую, по его мнению, он любил. Он злился на меня, своего аналитика, так как считал, что именно из-за меня лишился удовольствия обладания любимой женщиной, поэтому от него отвернулась судьба. С другой стороны, он, конечно, точно знал, что я конкретно ничего не сделал, чтобы разрушить его отношения с подругой. Вместе с тем он находился во власти иррациональной идеи, что я принял обличье Венеры или, по крайней мере, ее сына Эроса и в последний момент поразил стрелами любви его возлюбленную. Пациент не давал себе возможности осознать свою фантазию прежде всего из-за ее абсурдности, но был переполнен гневом. Он знал, что я абсолютно не виноват в разрыве отношений, а только пытался понять вместе с ним, почему спустя какое-то время его бросали все его подруги. Тем не менее он был в ярости на свою судьбу, возложив всю ответственность на меня; он ссорился со мной так, словно ссорился с богом.

В то время пациент находился в такой сильной зависимости от меня, что каждый раз перед тем, как что-то сделать, спрашивал у меня совет или через какое-то время после самостоятельного поступка приходил ко мне с покаянием. Такое поведение больше соответствовало переносу, чем обычной сыновней проекции, так как бессознательно он наделял меня сверхчеловеческой силой. Кроме того, он полагал, что я могу найти выход из любой ситуации, и злился на меня за то, что я скрываю от него этот выход, ибо пациенту было совершенно ясно, что я являюсь хозяином его судьбы и всегда заранее обо всем знаю. Уже на этом одном примере можно продемонстрировать, как в ситуации переноса может активизироваться архетипическое содержание.

Теперь становится понятно, что если при переносе всплывает бессознательное архетипическое содержание, то скрытые в переносе мотивации не могут считаться только повторением ситуаций из личной жизни. В бессознательном мы находим и ростки будущего развития, которые могут достичь сферы сознания и постепенно интегрироваться с ним. Перенос действительно является формой проекции – от латинского слова projectio (проекция). Понятие «перенос» мы используем как технический термин для обозначения отношений, существующих между аналитиком и пациентом. Согласно Юнгу, можно говорить о наличии проекции, если содержание субъективных интрапсихиче-ских переживаний проявляется во внешней реальности по отношению к другим людям или объектам. Это означает, что мы не осознаем это содержание как некую часть нашей психической структуры.

Так, например, некоторые пациенты часто могут сказать мне так: «Я точно знаю, о чем вы сейчас думаете. Я могу это почувствовать: вы думаете о том, что мое поведение совершенно аморально и считаете меня ни на что не годным», но я совершенно не думаю об этом. Главная проблема таких пациентов – слишком критичное отношение к себе. Они не осознают, что это их собственные суждения, что их собственное негативное критическое отношение к себе проецируется вовне и прежде всего – на аналитика. Они совершенно уверены в его негативном отношении к ним, хотя, разумеется, он не может себе позволить выражать его открыто и в полной мере, так как лечение требует применения разных психологических манипуляций, и т. д.

Совершенно ясно, что наблюдение за тем, какое именно содержание проецируется, дает аналитику возможность определить, в какой области для пациента необходимо усилить степень осознания. Содержание проекций включает не только повторения, обусловленные вытесненным материалом. В проекции может проявиться впервые новое, творческое, но еще не осознанное содержание психики. Таким образом, за особенностью оттенков, форм и содержания, проявляющихся при переносе, часто скрывается внутренний процесс самореализации, который Юнг назвал индивидуационным процессом²². В этом заключается один из самых важных инсайтов Юнга, связанный с феноменом, который называется переносом. Вполне понятно, что при таком подходе работать с переносом значительно сложнее. Теряют смысл все прежние правила и техники работы. Юнгианский аналитик сталкивается с самыми тонкими и сложными и вместе с тем – с очень ценными для него отношениями переноса.

Случай из практики

Чрезвычайно замкнутая женщина 23 лет рассказала свой сон, увиденный ею после первой аналитической сессии:

Я вижу себя в доме. Там вместе со мной находится пожилой человек, который хочет меня убить, вскрыв мне артерии. Я зову на помощь и стараюсь сама остановить кровь. Затем я нахожу в себе силы, чтобы скрыться от него и отправиться на поиски врача. Он следует за мной. Наконец, я попадаю к врачу, который перевязывает мне раны.

Из ее ассоциаций было совершенно ясно, что в образе преследующего ее убийцы воплощалась установка, которую она заимствовала у матери и которая оказывала мощное разрушающее воздействие на ее личность. Согласно описанию, ее мать была властной, набожной католичкой, которая заставляла своих детей с малых лет приобщаться к религиозной жизни, читать молитвы и исполнять ритуалы. Она страдала от неврастенических сердечных болей, используя случавшиеся с ней сердечные приступы, чтобы сохранить власть над окружающими. Если же муж или дети пытались как-то сопротивляться, она сразу заболевала, вызывая у них чувство вины.

Моя очень чувствительная пациентка находилась в глубокой депрессии; у нее наблюдалось много симптомов, обычно возникающих из-за нарушения первичных отношений и недостатка базового доверия²³. С малых лет в ее поведении по отношению к матери проявлялся протест, который следовало считать достаточно здоровым явлением. Но вслед за протестом неизбежно возникало чувство вины и желание оправдаться. Затем она должна была извиняться перед матерью, и та ее великодушно прощала. Протест был большим грехом, в котором сначала нужно было покаяться матери, а потом в церкви святому отцу-исповеднику. Разумеется, моя пациентка не могла понимать чрезвычайную важность этих импульсов протеста, поэтому она не могла доверять своим чувствам. У нее все больше и больше развивалось самоотчуждение, все больше и больше становилась ее зависимость от матери.

Швейцарский психоаналитик Юрг Уилли считает, что ребенку, мать которого страдает нарциссическими расстройствами личности, с самого младенчества приходится жить в парадоксальной ситуации: я останусь самим собой, если буду отвечать всем ожиданиям, возлагаемым на меня матерью. Но если я остаюсь именно таким, каким себя ощущаю, то я не являюсь самим собой²⁴. Моя пациентка бессознательно ощущала, что она не имеет права на собственную жизнь согласно своим желаниям, и эти ощущения проявились в ее первом сне в образе перерезанных артерий. Используя юнгианскую терминологию, можно сказать, что в образе пожилого убийцы в ее сновидении нашел свое воплощение интериоризированный ею негативный материнский анимус.

С этой проблемой она пришла к аналитику. Ее поступок можно считать вполне нормальным, ибо со своей проблемой она не могла справиться сама. После первой сессии у меня возникло впечатление, что по ее ощущению мой подход к исцелению ее «травмы» был правильным. Вскоре развился сильный и очень сложный перенос, о котором можно получить представление по одному очень характерному случаю: однажды она рассказала сон, в котором я давал ей книгу Юнга о божественном младенце. После ее рассказа я подошел к книжной полке, взял эту книгу и дал ей ее почитать. Это была моя спонтанная реакция, импульс, подчинившись которому, я сразу почувствовал удовлетворение. Разумеется, можно усомниться в правильности этой реакции. Вместо этого некоторые аналитики стали бы работать с ее фантазиями, связанными с божественным младенцем, а также с тем фактом, что аналитик дает ей во сне эту книгу. Я же спонтанно выбрал конкретное действие, т. е. отыгрывание сна-фантазии. Естественно, мне стало любопытно, какова будет ее ответная реакция на мои действия, и подумал, что на следующей сессии надо найти время для работы с ее фантазиями.

В следующий раз она была в отчаянии, извиняясь передо мной, что не смогла прочесть книгу, так как возненавидела ее с первой строчки. При этом она добавила, что считает себя слишком глупой, чтобы ее понять, и снова стала извиняться. У меня появилась смешанное чувство. Я точно мог сказать, что был разочарован тем, что эта книга не смогла оказать на нее полезного воздействия и что она отвергла нечто очень терапевтически значимое и ценное для меня. В какой-то момент я даже почувствовал приступ гнева. В то же время ее извинения и самообвинения несколько сгладили мой гнев и разочарование.

Я вспомнил ее первый сон, в котором злодей преследовал пациентку до самых дверей приемной врача. С одной стороны, в ее бессознательном начался важный процесс, о чем свидетельствовал символ божественного младенца, имевший важное значение (он появлялся и в последующих сновидениях пациентки). С другой стороны, было совершенно ясно, что в отношениях со мной у нее повторялись такие же протестные формы поведения и последующее покаяние, которые у нее существовали в отношениях с матерью. Казалось, что я, ее аналитик, принял на себя не только проекцию помогающего ей врача, но и проекцию губительного для нее анимуса.

Это значительно усложняло ситуацию. В конечном счете ей приснилось, что я дал ей эту важную книгу. Это желание явно относилось к врачу и содержало глубокий смысл с точки зрения возможностей ее внутреннего роста. Но то, что я дал ей книгу, вместе с тем означало для нее следующее: «Смотри, вот книга, которую ты должна прочесть, она больше, чем все остальное, должна иметь к тебе отношение, вот как тебе следовало бы относиться к своему внутреннему ребенку», – такие критические выражения типичны для негативного анимуса. Ей было очень важно противостоять этому внутреннему образу, который был перенесен на меня. Но протест вызывал огромное чувство вины и заставлял ее снова и снова просить у меня прощения. В каком-то смысле ей было важнее разрешить себе выразить реальный протест, чем прочитать эту книгу, поэтому я не стал касаться ее сопротивления, связанного со сновидением, а интерпретировал ее поведение, в котором проявлялась тема протеста-раскаяния. К тому же я добавил, что ее протест был вполне здоровым и свидетельствовал о ее стремлении к независимости. Я мог заметить, что эта интерпретация позволила ей почувствовать огромное облегчение.

И все же ей действительно приснилось, что я дал ей книгу, и мне хотелось поговорить с ней и об этом. В контексте содержания ее сновидения вся картина выглядела совершенно по-иному. Пациентка допускала, что сначала, когда я дал ей книгу, она ощутила прилив огромной радости. Это означало, что я относился к ее снам очень серьезно, как к некоторой очень важной части ее личности. Кроме того, она ощутила мою веру в то, что ей по силам прочитать эту книгу, что было бы для нее существенной поддержкой. С раннего детства она жила фантазиями о знающем человеке, обладающем жизненным опытом, который мог бы проявить абсолютное понимание ее внутренних терзаний. Женщина сказала, что, придя на первую аналитическую сессию, она уже точно знала, что я был именно тем человеком, о котором она фантазировала, но затем сразу же добавила: «Но это все очень смешно и очень сильно преувеличено. Все равно я слишком глупа для этой книги».

Здесь можно видеть, как вновь начинает действовать ее пагубный анимус, но теперь он создает сопротивление по отношению к врачу и к ее желанию исцелиться. В прошлом мать постоянно упрекала пациентку за то, что та постоянно парила в облаках и все преувеличивала, мать не уставала повторять, что дочери давно пора «набраться ума».

Мне кажется, что, с одной стороны, в этой ситуации я оказался для моей пациентки тем умудренным опытом человеком из ее фантазии, который понимал, что происходит в ее внутреннем мире, и оказывал ей поддержку, т. е. был полной противоположностью ее матери. С другой стороны, она все время боялась, что я стану ее осуждать или смеяться над ней, если она как-то себя проявит, т. е. буду поступать в точности так же, как ее мать. И если она видела во мне опытного целителя, то вне всякого сомнения отказ от чтения книги нужно рассматривать как сопротивление ее внутреннему процессу выздоравливания. Но если я становился воплощеием ее негативного анимуса, то в отказе от чтения книги нужно видеть здоровый протест, необходимый ей для ее личностного роста. Таким образом, в ее переносе проявлялось и повторение ее поведения с родной матерью, и бессознательная проекция архетипического содержания, которое можно назвать архетипом мудрого целителя.

Осознание сложности такого переноса вовсе не означало, что мне стало гораздо легче найти нужный терапевтический подход, чтобы продолжать работу. Как уже известно, я интерпретировал перенос негативного материнского анимуса пациентки редуктивно, чтобы дать ей возможность вступить в контакт с воспоминаниями о подобных отношениях, пробуждающих в ней похожие эмоции. Но что же делать с констелляцией архетипа целителя при переносе? По всей видимости, ее жизненная потребность в том, чтобы ее понимали и принимали всерьез, была порождена этим архетипическим образом, который появился в ее фантазиях еще в раннем детстве. Пациентку можно было отнести к ин-тровертированному чувствующему типу. Под поверхностной стыдливостью, замкнутостью и явным недостатком общительности можно было ощутить напряженную жизнь ее психики, она постоянно задавалась вопросом о смысле жизни. Ее связь с этой существенной частью личности постоянно прерывалась голосом пагубного анимуса, твердившего ей, что смешно принимать всерьез такие пустые идеи. Но мудрый человек, обладающий жизненным опытом, понимал абсолютно все, что было чрезвычайно важно для ее души. Эта фантазия имела решающее значение, так как помогла пациентке поверить в свои внутренние ценности и перестать их скрывать.

В тот раз я почувствовал, что перенос данного архетипического образа не нужно интерпретировать сразу. Наоборот, было очень важно сохранить его в непосредственном восприятии, хотя, конечно же, мне следовало быть особенно бдительным, чтобы исключить любую попытку видеть себя в роли идеальной и мудрой фигуры. Иногда аналитик не может оказать конкретную помощь, но при этом является прекрасным воплощением архетипа. Разочарование, связанное с осознанием, что аналитик является обыкновенным человеком, должно приходить постепенно, не вызывая травматического шока. Устранение проекций должно проходить медленно: только тогда пациент может распознать в спроецированном материале интрапсихическое содержание, которое затем можно постепенно интегрировать.

Моя пациентка увидела во сне, что я в образе мудрого целителя хотел ей помочь соединиться с божественным младенцем, т. е. с ее внутренним ребенком – символом, который имеет множество смыслов. Волне возможно, это должно было означать установление связи с ее воспоминаниями и детскими фантазиями, появившимися тогда, когда ей запрещалось спонтанно проявлять свою истинную сущность.

2. Перенос и контрперенос

Юнгианская модель

На схеме показаны сложные психологические связи, возникающие между двумя людьми, вступившими в аналитические отношения. Это несколько видоизмененная диаграмма Юнга, взятая из его труда «Психология переноса», на котором изображена схема отношений, получившая название «четверичное бракосочетание» (marriage quaternio), которую он использовал для иллюстрации разных типов отношений, возникающих между мужчиной и женщиной или между аналитиком и пациентом²⁵. В своих целях я несколько изменил его диаграмму так, чтобы она могла послужить моделью для всех возможных типов переноса, которые возникают между аналитиком и пациентом независимо от их пола²⁶.

Эта модель очень полезна для описания процесса, обычно протекающего во время глубинного анализа. Пациент (П) приходит на сессию к аналитику (А). У П имеются определенные затруднения или его беспокоят некоторые симптомы, от которых он хочет избавиться; иными словами, он хочет исцелиться. Аналитик может ему сказать, что в отличие от соматического лечения, например, с применением фармакологии, которое осуществляется независимо от психической активности пациента, или хирургической операции, которую пациент должен переносить пассивно, психотерапевтическое лечение прежде всего зависит от сотрудничества между П и А. П должен платить за анализ определенную сумму денег, поэтому есть все основания полагать, что он должен сделать все от него зависящее, чтобы помочь своему исцелению. Если П и А чувствуют себя готовыми попробовать вступить в психотерапевтические отношения, они оба соглашаются на сотрудничество, устанавливая между собой осознанные отношения для работы над проблемами П (линия а).

Все это выглядит совсем неплохо, но часто ситуация усложняется. В основном согласие на сотрудничество было установлено между Эго П и Эго А, но и А, и П имеют и бессознательную часть психики. Предположим, что бессознательное П воздействует на А (линия е). Он может ожидать от А предложения что-то обсудить, полагая, что это обсуждение будет для него что-то значить, и чувствовать облегчение после аналитической сессии и безопасность этих отношений. Или, напротив, П может ощущать повышенную тревогу: ему не нравится А, он ненавидит его за то, что вынужден рассказывать ему о неприятных или даже весьма болезненных для него вещах, или же он боится, что А станет над ним насмехаться или его отвергнет, узнав какую-то постыдную тайну. Он чувствует к А доверие или же, наоборот, он ему не доверяет. В особенности (но не исключительно) П может бояться А, если А и П противоположного пола, тогда он (или она) могут влюбиться в А и оказаться от него в полной зависимости. Такая перспектива вызывает тревогу, иногда вместе с надеждой. Очень часто П ведет себя с А и реагирует на него так, как он себя ведет с близкими ему людьми.

Все вышесказанное означает, что П выражает по отношению к А более или менее сильные эмоции, которые главным образом относятся не именно к А, а к переживаниям П. Таким образом у А появляется возможность в какой-то мере проникнуть в бессознательное П с помощью так называемой активной проекции (эмпатии)²⁷, чтобы ощутить эмоциональную сферу жизни П и область его фантазий. Разумеется, А хочет установить связь как с Эго П, так и с его бессознательным (линии а и е), чтобы помочь П войти в контакт со своей душой (линия d). По существу, А не может эффективно интерпретировать сон или любую другую сторону жизни П, не ощущая в целом состояние его психики: не осознавая конфликтов, связей и компенсаторных механизмов, существующих между эго-сознанием П и его бессознательным.

Вместе с тем в процессе общения с П у А тоже возникают какие-то чувства. Он может считать П прекрасным и ценным человеком и стараться оказать ему помощь, или же тот может показаться ему скучным, поверхностным, не слишком умным или лишенным воображения. П может показаться А понятливым и привлекательным или, наоборот, грубым, злым и придирчивым. У А появляются некие идеи относительно актуального состояния П и способа его изменения. Например, А считает, что П следует вывести из состояния апатии, в котором тот пребывает. Или он думает, что П должен, наконец, просто набраться мужества, чтобы вступить в сексуальную связь с женщиной. Или у него есть мнение, что П следует носить более модную одежду и обязательно пойти к парикмахеру. При этом А обязательно должен быть чрезвычайно бдительным к появлению этого короткого слова «должен». Может быть, П «должен» измениться лишь затем, чтобы соответствовать образу, который возник у А в бессознательном. Или А чересчур внимателен к П просто потому, что П относится к нему с любовью и восхищением. Или же А едва переносит П, когда тот с ним не соглашается, проявляя упорное сопротивление: это говорит о том, что у А существует потребность быть любимым своим пациентом и вызывать у него восхищение. Или же А ощущает сильное разочарование, если в процессе анализа у П не наблюдается заметных признаков улучшения.

Фактически полный диагноз, а также интерпретации и выводы, которые может сделать А, исходя из материала П, основаны на ощущениях и чувствах А. И здесь мы сталкиваемся с каверзным вопросом: действительно ли А адекватно воспринимает П? Соответствуют ли выводы, ожидания и чувства А реальному состоянию психики П, или же А проецирует на П содержание собственного бессознательного (линия f)? Кто это может точно знать?

Осознав эту проблему, Юнг выдвинул требование необходимости анализа для каждого аналитика. Фактически он был первым, кто осуществил такой анализ, и, по мнению Юнга, Фрейд также понимал важность так называемого «учебного» анализа. В настоящее время прохождение аналитиком психотерапии – это обязательное условие обучения глубинному анализу в любом институте, который заслуживает уважения. Теоретически в процессе учебного анализа отсутствует опасность переноса на обучающегося неконтролируемых проекций аналитика, так как благодаря им аналитик лучше осознает, что с ним происходит. Увеличение осознания своих комплексов, своих слабостей, своих способов рассуждения и оценки, своего мировоззрения, или Weltanschauung, чрезвычайно важно для аналитика, ибо его проекции на П могут привести к печальным последствиям.

Конечно, даже самое тщательное обучение анализу не может полностью предотвратить проецирование. Пока мы живы, и в нашем сознании, и в области бессознательного всегда существуют какие-то белые пятна, поэтому неизбежен и контрперенос, т. е. проецирование А на П содержания своего бессознательного. Часто высказывания или поведение П непосредственно указывают на неустойчивость реакций А или его слабые места; иногда у П присутствует точно такой же ярко выраженный комплекс, от которого страдает А. Но, прилагая определенные усилия и честно относясь друг к другу, П и А могут продолжать совместную работу и достигнуть положительных результатов.

Наверное, самое важное качество А – это его готовность постоянно сомневаться в свой точке зрения, своих реакциях, чувствах, эмоциях и мыслях в каждой новой ситуации, не теряя при этом своей спонтанности. Он должен сознавать постоянную возможность наличия у себя проекций. Что касается меня, я точно знаю: если проблемы моих пациентов по существу вызывают у меня замешательство, если они не дают мне покоя, значит, я столкнулся с каким-то своим материалом, с которым следует работать.

Разумеется, существует огромная разница между сознательной концентрацией внимания на состоянии пациента и бессознательной озабоченностью случаем пациента или восхищением им. То же самое относится к случаю, если А видит во сне П. Это значит, что в установке А по отношению к П есть материал для работы. Он может не осознавать некоторых скрытых интенций П или своих собственных намерений, связанных с отношениями между ними. Если же аналитик снится пациенту, следует иметь в виду, что этот сон иногда может отражать не только наличие проекций П по отношению к А, но и реальную установку А по отношению к П, существующую в процессе анализа. К сновидению, в котором содержится критика аналитика, следует относиться серьезно: А должен себя спросить, указывает ли эта критика на какую-то его установку и наличие белых пятен в его в сознании. Например, очень часто встречается сон, в котором П звонит А, но не застает его дома, или телефонный разговор между ними внезапно прерывается. Тогда А должен себя спросить, достаточно ли он открыт для П или ему нужно изменить свою установку для улучшения взаимного контакта, или ему следует выяснить, где именно этот контакт нарушается. Часто совершенно очевидно, что недостаток общения является главной проблемой пациента, а потому всегда есть искушения субъективной интерпретации такого сновидения. Но затронутый нами аспект – это вопрос, который должен задавать себе А относительно роли, которую он играет в данной аналитической ситуации.

Все сказанное выше означает, что по существу А ничуть не меньше П оказывается включен в аналитический процесс. А должен осознавать свою потребность в достижении власти или потребность оказаться в роли отца или матери, чтобы уметь контролировать эти свои потребности и бессознательно не искать их удовлетворения в аналитических отношениях (линия с). Несколько позже мы поговорим об этом подробнее.