Kitobni o'qish: «Красные бригады. Итальянская история левых подпольщиков»

© Курчо Р., Моретти М.

© ООО «Издательство Родина», 2023

Ренато Курчо
С открытым лицом

Первая бригада

Мысль о создании организации пришла к нам во время поездки по Милану. Это был еще теплый полдень сентября 1970 года: втиснувшись в ветхий Fiat 850, мы с Маргеритой ехали домой в компании рабочего из Pirelli и еще одного товарища, будущего члена бригады, имя которого я не буду называть, потому что он никогда не был под следствием. Воздух вокруг уже не был таким хрустящим, как годом ранее. После бойни на площади Фонтана вокруг нас повисла мрачная и тревожная атмосфера. Мы обсуждали актуальные в те дни темы: кризис организации Пролетарских левых и необходимость изменить наше присутствие в борьбе рабочих на миланских фабриках. До этого момента мы действовали с голым торсом, нас фотографировали, снимали, некоторые рабочие уже были уволены. Так больше продолжаться не могло. На самом деле, можно сказать, что решение похоронить опыт, полученный в Sinistra proletaria, уже было принято. Но проблема заключалась в следующем: что делать дальше? И как?

Завод Pirelli в Милане, наше время

В машине мы говорили обо всем этом. Я рассказывал о Тупамарос в Уругвае, об их партизанской войне, которая велась уже не только в сельской местности, но и была организована в городах. Мы можем попробовать взять с них пример, говорил я.

Мы уже подходили к Пьяццале Лорето, когда работник Бикокки подвел итог нашему разговору: «В этом году мы больше не позволим Пеллегрини нас обманывать. Он не может избавиться от привычки стоять за скипами и фотографировать…». Пеллегрини был надсмотрщиком Pirelli и делал свою работу, то есть шпионил: внутренние марши, пикеты, небольшие митинги, он все фотографировал.

«Почему бы нам не сжечь его машину?» – возразил другой друг. «Если мы столкнемся с ним лоб в лоб на заводе, кто-нибудь потеряет работу, но вместо этого мы сожжем его машину дотла и раздадим листовки со словами: «Ты нас разозлил, нам надоел твой шпионаж, пошел ты». В течение предыдущих месяцев разговоры о необходимости принятия мер были напрасными, но что-то подсказывало мне, что прямо здесь, в этой громыхающей маленькой машине, решение должно было быть принято…

Итак, мы решили сжечь машину. И угрожающую листовку написать. Но с какой подписью? Гипотеза об анонимности была немедленно отброшена. Пусть это всего лишь машина, да и то разбитая, говорили мы себе, но если мы хотим приступить к подобной акции, на новых и неизвестных маршрутах, мы должны сделать это как следует, мы должны сказать, кто это сделал…

«И давайте скажем, в самом деле, – снова вмешался рабочий с Pirelli, – все, что нам нужно, это хорошее имя, легкое, немедленное, такое же, как наша программа».

Тем временем мы добрались до Пьяццале Лорето. Мне пришло в голову, что несколькими часами ранее на столе в редакции «Sinistra proletaria»¹ один товарищ оставил мне неопубликованную фотографию 1945 года: Муссолини и Клара Петаччи, висящие вверх ногами; суровое изображение. Я показал рукой: «Вот здесь партизанские бригады выставляли трупы на столб». Они посмотрели. Наступила тишина. Потом снова взял слово рабочий: «Вот, хорошая идея: мы могли бы подписать листовку «Бригады»… Только что за бригады?»

«Пролетарские бригады», – предложил кто-то. Нет, так не пойдет, это слишком ограничивает. «Бригады Писакане²», – говорит Маргерита, смеясь как сумасшедшая: она вспоминает конференцию Пролетарских левых в Пекориле, когда было предложено назвать «группу быстрого реагирования» нашей службы порядка именем Писакане. И даже в Пекориле мы смеялись, потому что, комментируя это предложение, мы не могли не заметить, что бедный Писакане оказался насаженным на вилы крестьян, которых он собирался освобождать. Нет, Писакане не мог пойти, это не было бы хорошим предзнаменованием.

Итак, какие бригады?..

Уточняющее прилагательное появилось, когда мы ехали по улице Падова. Мы проезжали рядом с историческим участком PCI³, когда товарищ за рулем прервал наши отступления: «Видите ли, в послевоенный период этот участок был оплотом Volante rossa, мой отец тоже там был…».

«Тогда Volante rossa⁴ от Pirelli», – воскликнул рабочий, который никогда не упускал возможности побросаться аббревиатурами.

«Нет, – ответили мы, – Volante rossa – это что-то из прошлого, мы не можем вернуть уже использованное название».

В этот момент Маргерита выступила с замечанием: «По моему мнению, первой городской партизанской акцией в Европе было освобождение Андреаса Баадера, осуществленное товарищами из RAF, из «Красной бригады»: «вооруженной» кажется преувеличенным в нашем случае, но мне нравится Красная бригада». Красная бригада, как вам это?».

Мне сразу показалось, что это хорошо. И другим тоже. Так и было решено. Наши первые действия в Pirelli были заявлены листовками с надписью «Красная бригада», в единственном числе. В те осенние дни мы были еще небольшой группой. Мы знали об этом.

На вооружение мы решили взять «смуглую звезду» Тупамарос – звезду в круге. Мы решили взять ее на вооружение, чтобы дополнить картину наших международных ссылок. Мы взяли монету в сто лир, чтобы нарисовать круг, а затем квадратом нарисовали звезду внутри. Однако, вопреки тому, что вы можете предположить, всегда была проблема сделать это правильно. Я помню, что однажды Марио Моретти, кажется, по случаю одной из наших акций в Сит-Сименсе в 72-м, запутался и сделал звезду шестиконечной. И когда была распространена листовка с неправильной звездой, все газеты заговорили о «провокации», «вмешательстве спецслужб» и прочих прелестях.

Мы обсуждали это со многими людьми. Я помню встречу в одном из офисов «Пролетарских левых»⁵ в Милане, где присутствовало не менее ста пятидесяти человек. Вместе с Маргеритой и Альберто Франческини я предложил закрыть опыт работы с этой организацией, чтобы продолжить деятельность другими способами, переключившись на акции, которые мы назвали «вооруженной пропагандой».

После теракта на Пьяца Фонтана⁶ создалась тяжелая атмосфера насильственной конфронтации. Мы утверждали, что теперь невозможно продолжать использовать наши старые организационные инструменты и действовать открыто. Конечно, мы старались не обсуждать эти вещи слишком публично, но необходимо было понять, сколько товарищей могут быть заинтересованы в том, чтобы начать новый курс.

Мы сказали: «Кто заинтересован в таком обсуждении, поднимите руку». И было поднято сто рук. Что, честно говоря, показалось нам несколько чрезмерным для создания нелегальной организации. Однако вскоре проблема была решена, потому что за несколько недель энтузиасты сильно поредели. Настолько, что нас осталось всего около 15 человек⁷.

Чтобы проверить реальную готовность товарищей к новой форме организации, мы предложили тест: участие в «пролетарской экспроприации», то есть ограблении. И естественно, что в этот момент многие замялись.

На самом деле это были не просто отговорки, чтобы прикрыть свой страх. Были и обоснованные мотивы. «Мы не в латиноамериканской ситуации, – заметили некоторые, – мы политические боевики, а здесь, если нас поймают, мы попадем в тюрьму как бандиты».

Страх, конечно, был вполне обоснованным. Даже для меня перспектива попасть в тюрьму, как обычный грабитель, не была привлекательной. С другой стороны, необходимо было найти деньги для создания первых организационных структур. Мы прекрасно понимали, что мы не бандиты, и считали, что движемся как в классической марксистско-ленинской революционной традиции, так и в новой перспективе городской партизанской войны, практикуемой латиноамериканскими группами, а также «Черными пантерами» в крупных городах Северной Америки. Однако у нас не было другого выбора, это был риск, на который мы должны были пойти.

Сначала мы рассказали об идее назвать организацию «Красные бригады» всем работникам Pirelli, и наша идея была сразу же принята. Не в последнюю очередь потому, что кто-то вспомнил, что в нашем движении уже была хорошая группа, которая носила революционный цвет – «красные тетки».

Это была группа довольно диких девушек, которые находились на передовой линии санитарной службы Пролетарской левой.

Сразу же после бойни на Пьяца Фонтана в Милане демонстрации стали множиться, почти всегда приводя к ожесточенным столкновениям. Все выходившие на улицы внепарламентские группы – от Lotta continua до Potere operaio⁸ – создавали свои собственные более или менее ожесточенные службы порядка. Наша отличалась массовым присутствием партизанок, которых товарищи иронично прозвали «красными тетками».

Затем, выйдя из ребра Пролетарской левой, маленькая редкая группа дала жизнь Красной бригаде, которая вскоре превратилась в Красные бригады…

Однако был переходный период, когда старая деятельность накладывалась на новые инициативы. Пока мы проводили первые акции против боссов Pirelli, я продолжал двигаться в области коллективов пролетарских левых. Мы продолжали наши выступления в вечерних школах для рабочих и по-прежнему активно участвовали в захвате домов в кварталах рабочего класса, особенно в Лорентеджио, Кварто Оджаро и Мак Махон.

В октябре 70-го я выпустил последний номер журнала «Sinistra proletaria», но наши «листки борьбы» продолжали распространяться до февраля 71-го, когда уже начался первый раунд атак BR. Затем, весной того же года, мы опубликовали два номера другой газеты, которая ознаменовала переход на новый курс: «Новое сопротивление». Идея заключалась в том, чтобы задокументировать первые вооруженные акции в Европе, дав место дебатам, которые разворачивались вокруг этих инициатив. Среди прочего, мы опубликовали интервью с товарищами из Raf, неопубликованный документ Тупамарос, тексты пиратских радиопередач Feltrinelli's Gap, первые листовки Красной бригады и более поздних Красных бригад.

Изначально Бригада была элементарным ядром организационного проекта в поисках определения: никто из нас не имел четкого представления о том, чем она должна была быть, и, кроме того, мы даже не пытались сделать так, чтобы это казалось ясным⁹. Собственно говоря, первая группа, давшая жизнь «Красным бригадам», состояла из дюжины человек: Маргерита, Франческини, я, Пьерино Морлакки, который был одним из главных героев жизни квартала Лорентеджио, и несколько работников Pirelli, включая Маурицио Феррари.

Проект «пролетарской экспроприации», с помощью которого мы собирались проверить товарищей, был заброшен. Вместо этого мы взялись за первоначальную идею: завалить Пеллегрини¹⁰. То есть сжечь его машину. Мы проследили за ним от завода до его дома: он всегда парковал свою машину перед домом. Мы подготовились. Бывший партизан, друг Фельтринелли, научил нас, как сделать своего рода коктейль Молотова: небольшой бак, полный бензина, презерватив с серной кислотой, которая медленно разъедала его, а затем вступала в контакт со смесью сахара и калия, воспламеняя бензин. Если вы хотели, чтобы время воспламенения длилось дольше, вы могли просто использовать более толстый презерватив или два соединенных презерватива.

Итак, однажды ночью наш маленький отряд подошел к старой расшатанной машине Пеллегрини, и Маргерита поставила канистру. Я действовал в качестве наблюдателя. На несколько минут у меня защемило сердце, потому что презерватив продержался дольше, чем ожидалось. Потом вспышка. Сегодня, оглядываясь назад, я понимаю, что это было смешное и гротескное действо. Мы были неопытными новичками, абсолютно неуклюжими. Однако, благодаря этому жесту, можно сказать, что «Красные бригады» ожили.

В целом акция была встречена с энтузиазмом рабочими. И тогда же была напечатана наша первая листовка с заявлением о нападении. Она была распространена в Pirelli, и на заводе стали много говорить о нас. С зимы 1970 года до весны 1971 года мы провели десятки подобных акций¹¹, включая чуть более изощренную – сжигание шин на испытательном треке в Лайнате.

Мы постоянно писали листовки. Я был одним из тех, кто составлял текст. Я сделал это после того, как подробно выслушал мнение рабочих и товарищей, которые были непосредственно вовлечены в это дело. Мой замысел заключался в том, чтобы оживить лозунги, собранные на заводе, добавив к ним наш собственный анализ. Смотрите, писал я, мы должны начать по-новому думать о борьбе рабочих: мы предлагаем менее открытую и более партизанскую организацию власти рабочих».

В результате получилось плохое письмо, которое должно было быть эффективным. Нас часто критиковали за этот язык: «Как вы грубы!» – говорили нам многие. Но когда я писал, я всегда помнил о разговоре с одним из сторонников «Черной пантеры» в изгнании в Алжире, который, посмеиваясь, подверг нас суровой критике: «Когда вы говорите о том, что происходит в кварталах и на заводах, вы так озабочены тем, чтобы подогнать все под свои идеологические схемы, что не понимаете, насколько непонятными вы становитесь…». Лучше быть грубым, чем непонятным, сказал я себе тогда.

К сожалению, нам часто удавалось быть и грубыми, и непонятными.

На тему моего личного участия в нападениях у нас были долги разговоры с товарищами. Некоторые придерживались мнения, что меня следует оградить от рискованных действий, поскольку я служил для написания газет, боевых листков, листовок. Кроме того, я поддерживал связь с самыми разными людьми: рабочими, профсоюзными активистами, пролетариями из миланских кварталов рабочего класса, различными сиротами 68-го года, которые роились повсюду. Моя возможная поимка, как считалось, могла бы повредить многим.

С другой стороны, лично я настаивал на участии, и мало-помалу утвердился тезис, что нельзя отделять руку от разума. Нам это казалось неправильным, тем более что мы критиковали такие группы, как Potere operaio и Lotta continua, у которых «вооруженное оружие» было отделено от политических организаций.

Поэтому сначала я был немного в стороне, но вскоре начал участвовать в нападениях, как и другие. Однако в то время у нас не было «трудовых» проблем, потому что, когда нужно было провести карательную акцию против начальника фабрики, десятки наших рабочих товарищей просили принять участие.

На заводе наши листовки распространялись самыми простыми способами: раздавали из рук в руки во время внутренних маршей, оставляли на столах в офисах профсоюза, в раздевалках, на конвейерах. Время от времени, чтобы создать сюрприз, кто-то придумывал новый, более или менее изобретательный способ: например, засовывал их в трубки пневматической почты, и они попадали прямо на столы сотрудников и руководителей.

В то время мы еще не были в подполье. Все участники движения знали нас. И на заводе многие, включая профсоюзных активистов и рабочих, которые присоединились к другим внепарламентским формированиям, знали, кто мы такие и что мы делаем. Мы участвовали в общественных дебатах. Мы жили в квартирах, снятых под нашими настоящими именами. Короче говоря, мы действовали почти в открытую, без особой осторожности. Но родились «Красные бригады».

Вообще нашу историю надо рассматривать не как непрерывный линейный маршрут, а как череду прерывистых событий: иногда просто по воле случая или под давлением внешних обстоятельств. Прежде чем стать бригадиром, в возрасте тридцати лет, я прожил совершенно разные отрезки существования.

Но чтобы понять мой путь, наверное, самое простое – это сделать длинный прыжок назад. И начать с самого начала.

Горы Торре Пелличе

Я родился незадолго до полудня 23 сентября 1941 года в Монтеротондо, недалеко от Рима. Моей матери было восемнадцать лет, и она приехала из Апулии, чтобы работать в городе.

В Риме она работала горничной в доме одной старушки, где и познакомилась с моим отцом, Ренато Дзампа, который в то время был офицером армии. Это была короткая и простая история между мужчиной и молодой женщиной: однако, этого было достаточно, чтобы я появился на свет. Я узнал, кем был мой отец, когда уже был взрослым, лет в двенадцать-тринадцать, и когда после войны он пошел работать в административные отделы кинотеатра.

Ренато Курчо и Мара Кагол

Конечно, моя мать не могла держать меня с собой в Риме. Поэтому, когда мне было несколько месяцев, она отвезла меня в Торре Пелличе, в Пьемонт, маленькую горную деревушку, которая является столицей вальденсов. Там жили ее братья, Армандо и Дуилио, и сестра Нина, которая работала медсестрой в туберкулезной больнице. Меня оставили на попечение деревенской семьи Пашетто, которая с любовью воспитывала меня до десяти лет.

День моего рождения, как мне сказали коммунистические астрологи, знаменует собой переход из созвездия Девы в созвездие Весов, а мой асцендент расположен между Скорпионом и Стрельцом: как бы говоря, многогранная личность, сочетающая аналитический ум, адаптивность, неясный сернистый шарм, сопровождаемый врожденным призванием к тишине и самообладанию, почти цыганским стремлением к независимости и приключениям.

Должен сказать, что сходство есть. Но не вдаваясь в более сложный самоанализ, хочу лишь отметить, что ни одна астральная связь, не говоря уже о реальных данных о моем характере, не указывает на склонность к насилию. Скорее наоборот: я склонен к спокойной веселости, являясь антиподом любой воинственной мифологии.

На протяжении многих лет я получал многие из своих гороскопов в тюрьме, обычно их присылали неизвестные дамы, увлеченные этой темой. Но больше, чем астрология, меня интересовал мифолого-символический анализ моего рождения и моего имени. Равноденствие 23 сентября считалось священным для богов днем «возрождения». Согласно древним мифам, в этот день, несмотря на титанов, разорвавших его тело на куски, и богиню Геру, которая их подстрекала, Дионис возродился. Если добавить к этому тот факт, что имя Ренато, очевидно, происходит от слова «возрождаться» (лат. renascere – прим. переводчика), то я думаю, что предвестники одной из главных характеристик моей жизни налицо…

Повторяющаяся способность начинать все сначала. Моя история может быть прочитана как последовательность «перерождений» и прерываний: характеристика, которую я считаю положительной.

Я часто начинал делать одно, а потом делал другое. Встречи с людьми и опыт почти всегда приносили мне сюрпризы и новизну. И я принимал их способность ставить под сомнение мою жизнь через радикальные скачки непрерывности.

Фрейдисту я мог бы рассказать об одном моменте из своего детства, мне было около шести лет, когда я ходил во сне. В доме в Торре Пелличе я вставал посреди ночи, чтобы пойти и посидеть на подоконнике, выходящем на улицу. Однажды я споткнулся о стул, поранился и внезапно проснулся, совершенно не понимая, почему я нахожусь там, а не в своей постели.

Потом детский сомнамбулизм прошел, и я почти забыл о нем. Но несколько лет назад, в тюрьме, Массимо Беллоги, товарищ по колонке Вальтера Алазии, рассказал мне, что в детстве он тоже страдал лунатизмом и обычно сидел на пороге. Он объяснил это тем, что в то время его отец уехал, бросив семью. Тогда я понял, что, вероятно, подходил к окну, чтобы дождаться не только отца, о котором я не знал, кто он такой, но и матери, которая была далеко и которую я редко видел.

В шестнадцать лет у меня начались более близкие отношения с матерью, которую я тогда называла не мамой, а Иоландой. Она была для меня скорее другом и советчиком, чем материнским присутствием. Только в последние годы я стала называть ее мамой, и мне казалось, что она была рада этому.

В этот момент фрейдист мог бы предаваться размышлениям.

Юнгианцу я мог бы сказать, что сильные символы моего детства связаны с природной средой, в которой я вырос: горы, долины, родники и все, что они символизируют. Меня не увлекали никакие исторические личности, в том числе и потому, что я начал увлекаться политикой довольно поздно, когда уже учился в университете Тренто. Но и не сразу.

Еще в детстве меня привлекала охота на орлов и серн, которые потом становились чучелами. Все мои детские мифы были анимистическими мифами, вращающимися вокруг горного мира: самые красивые вершины, заколдованные леса, самые труднодоступные животные, следы на снегу… Я не случайно выбрал университет Тренто: скорее потому, что он находился посреди гор, чем из-за нового факультета социологии. И не случайно я женился на Маргерите Кагол, которая тоже была любительницей гор. Мы проводили недели и недели, бродя по Валь-ди-Фасса, Валь-ди-Брента и Валь-ди-Генова в поисках источников: это было постоянное изумление перед различными вкусами этих вод.

Гора встречает бури, ветер, снег и солнце, никогда не меняясь. В лучшем случае она подвергается небольшой эрозии. Я прожил восемнадцать лет в тюрьме в довольно каменистой местности, умудряясь принимать все, что на меня обрушивалось, не слишком расстраиваясь. Из источников бьют питательные воды с самыми разнообразными вкусами. В своей жизни я вступал в отношения со многими разными людьми, активно отдавая и получая множество даров.

Думаю, этого достаточно для юнгианца.

Красные бригады – это всего лишь глава в моей жизни. Абсолютно столичное приключение, в которое я также ввязался в результате ряда удачных обстоятельств и которое, возможно, представляет собой форсирование в отношении моего характера и воображения.

Что касается символической ориентации моего взгляда, то она не кажется мне аномальной или даже оригинальной особенностью. Я считаю, что нормальное общение между людьми в основе своей питается символическим содержанием: поэтому я склонен считать, что тот, кто думает, что его отношения с существами и вещами не пронизаны символами, на самом деле является человеком, который не очень хорошо знает свои механизмы общения. Я всегда был убежден, что каждый из нас – это скопление символов, которые, к сожалению, общество сводит к каракулям.

Итак, детство моё было счастливым, а также полным привязанностей. Маму Паскетто звали Энричетта: она была для меня «тетей». Были еще ее дочери, Фернанда и Лучана, которые уже достигли возраста замужества, когда мне было пять лет. Они любили меня. Я ходил в деревенскую начальную школу: один класс, где проходили все уроки.

Летом в Пашетто находилось убежище, в горах, и для меня эти два-три месяца были сказкой.

Первая большая травма: смерть дяди Армандо в 45-м году. Ему было двадцать лет, когда мне было четыре, и он всегда играл со мной, как старший брат, брал меня в лес, учил названиям растений и животных.

Я очень любил его. Он ушел в кусты с партизанами бригады Гарибальди, но время от времени спускался ко мне. В день освобождения Турина он отправился в город праздновать, а вечером, возвращаясь в Торре Пелличе на грузовике со своими товарищами, попал в засаду горстки нацистов, которые отступали через границу: они зарезали его вместе со всеми остальными.

Дядя-партизан, убитый нацистами, – это образ, который тогда имел для меня огромное значение с человеческой и эмоциональной точки зрения. С политической точки зрения, я бы так не сказал. В течение многих лет я не придавал боли от этого воспоминания никакого политического значения.

Только много позже, когда я уже был в Тренто, я понял значение смерти дяди Армандо. Я взял Маргериту в Валь Пелличе, чтобы показать ей места, где мы с ним бывали, а также провел исследование партизанской борьбы в этом районе. Вскоре после этого первым боевым именем, которое я дал себе как бригадир, было «Армандо».

В конце начальной школы моя мать, вероятно, по согласованию с отцом, приняла драматическое решение: перевести меня с гор в школу-интернат для священников под Римом, «Дон Боско» в Ченточелле.

Это был большой удар, и я сразу же решил взбунтоваться. Я заперся в почти аутичной сфере молчания и отвержения. Я не говорил, не учился. И я несколько раз сбегал, путешествуя по всему Риму, чтобы отправиться к своему дяде, режиссеру Луиджи Дзампа: он жил в роскошном доме в Париоли, который мне очень нравился и который часто посещали красивые актрисы, к чьим духам я был неравнодушен. На самом деле это была радикальная альтернатива мрачной и ледяной обстановке интерната, которая казалась мне невыносимой.

Но моя настоящая проблема заключалась в том, что я не хотел оставаться в Риме. Я хотел вернуться в Валь Пелличе.

Этот первый бунт закончился очень плохо. Меня отчислили без возможности подать апелляцию. Затем, не знаю почему, они решили отправить меня в Империю¹², передав в новую семью, где я оставался до пятнадцати лет.

Даже там я продолжал бунтовать. И я продолжал не учиться. Провалив первый год, на грани провала во второй раз, я был зачислен в начальную школу. Это не смягчило меня. Мне нужен был Торре Пеллис.

Однако какой-то профессор решил действовать жестко: «Если ты не будешь учиться, мы бросим тебя в исправительное учреждение в Генуе». И они повели меня посмотреть на нее издалека: старый корабль, прикованный цепями в гавани, где содержались дети, все бритые, в черных плащах. Это сработало. Мне стало очень страшно. Потому что хотя я взбунтовался, я также был немного расчетлив: и поэтому я начал изучать минимум необходимого, чтобы выбраться из этой ситуации, чтобы иметь возможность работать и быть независимым. Больше я не проваливался. В пятнадцать лет я закончил школу и попросился у мамы на работу.

Я бы хотел работать в баре. Летом я уже иногда подрабатывал мальчиком за стойкой и официантом. Тогда отец попытался мне помочь и нашел работу в отеле Cavalieri в Милане, где я устроился лифтером.

Я проработал там год. Это был опыт, который мне понравился: я был самостоятельным, я зарабатывал деньги, даже много чаевых. Это был первый раз, когда я был близок со своей матерью. Она работала в другом отеле в Милане, мы жили вместе в очень маленькой квартире, хорошо ладили, и у каждого была своя независимая жизнь.

Я также решил изучать языки: записался на курсы французского, английского и испанского в школу Berlitz; это была возможность познакомиться с мальчиками и девочками, первые знакомства, первые флирты.

Это продолжалось около полутора лет. В 58-м году моей матери представилась возможность взять на себя управление небольшим пансионом в Сан-Ремо, и она спросила меня, не хочу ли я помочь ей. Хотя мне было жаль уезжать из Милана и оставлять свой хороший заработок лифтера, я согласился. Пансион «Флора» имел около десяти комнат и находился совсем рядом с казино: для нашего небольшого семейного бюджета бизнес шел неплохо.

Затем Джоланда настояла на том, чтобы я продолжал учиться. Я сказал, что хотел бы поступить в художественную школу: мне нравилось рисовать, даже если я рисовал каракули. Но все отговаривали: «Что ты будешь делать после этой школы? Ты станешь хроническим безработным!». Тогда я снова взбунтовался: если вы действительно хотите, чтобы я пошел в другую школу, я выберу наугад. И я выбрал, открыв телефонный справочник. Это оказался институт для специалистов-химиков в Альбенге.

В течение пяти лет я жил в интернате и возвращался в Сан-Ремо по выходным и на каникулы: летом я иногда работал в крупных отелях на Ривьере.

Во время одного из таких рабочих отпусков я пережил свою первую любовь: ее звали Лулу, она была немного старше меня и красива. Летом она носила очень короткие шорты, очень смелые для тех лет. Я был влюблен, но считал ее завоеванием, превышающим мои возможности как молодого парня. Вместо этого наша дружба в какой-то момент стала чем-то более нежным, приносящим мне сильное и невероятное счастье.

Я хотел закончить школу раньше и с головой ушел в учебу. Я окончил школу с очень высоким средним баллом, а мое сочинение по итальянскому языку, тему которого я совершенно не помню, было отмечено и даже где-то опубликовано.

Я шёл домой счастливый: «Дорогая Иоланда, вот и все, я закончил школу, и теперь для меня начинается новая жизнь…». Когда школьные муки закончились, я подумал, что пришло время пойти и посмотреть, что происходит в незнакомом мне мире. Однако вскоре я понял, что у моей матери были другие идеи относительно моего будущего: «Теперь, когда у тебя есть диплом, ты можешь найти серьезную работу, мы наконец-то сможем жить вместе…».

У меня не было четких идей насчёт дальнейшей жизни. В то время я в основном любил слушать саксофон и много читал Камю. Однако я чувствовал, что любое приемлемое экзистенциальное решение требует дозы приключений, и желание сделать себя полностью автономным становилось все сильнее и сильнее.

Но, чтобы выполнить пожелание Джоланды, я заполнил и разослал заявления о приеме на работу. Мне пришел ответ из Pirelli в Милане.

После некоторых колебаний я решил поехать. И вот осенью 1961 года, в возрасте двадцати лет, я впервые переступил порог Бикокки, где десять лет спустя началась и развивалась моя история в качестве бригадира.

На этот раз, однако, в костюме и галстуке, я представился охраннику, который пригласил меня подняться в офис. Там менеджер установил, что все мои документы в порядке и я могу приступить к работе на следующий день.

«Что мне делать?», – спросил я. «Пойдемте и посмотрите»; и меня повели в отдел черного дыма, где готовится компаунд для шин: каменноугольный, черноватый кошмар. В жутком подвале стоял маленький столик с рядом пробирок: «Здесь вы должны будете проводить химические проверки материалов…».

Я принял к сведению и поблагодарил. «Я буду на связи», – пообещал я в ответ на приветствие.

«Я увидел место, где должен провести остаток своей жизни, – сказал я матери мелодраматическим тоном, – и именно потому, что я его увидел, я решил, что никогда туда не поеду». Иоланда была очень разочарована. Я понял, что мы жили двумя разными ожиданиями: она – сближения со мной, я – отрыва от прошлого, в котором я испытывал неудержимую потребность.

Последнее возобладало автоматически, почти без моего осознания. Однажды днем я шел по прибрежной дороге Сан-Ремо, весь погруженный в свои мысли. Я понял, что дошел до конца города, и вместо того, чтобы вернуться назад, поехал автостопом. И я оказался в Генуе.

Зачем я туда поехал?

Да ни за чем. Это был первый город, который я встретил на пути. У меня была только одежда и сто лир в кармане. Джентльмен, который меня подвез, был австрийцем, и он пригласил меня на ужин. Но я отказался, потому что не доверял его чрезмерному вниманию ко мне. Вместо этого я написал записку матери: «Дорогая Иоланда, мне нужно побыть некоторое время одному, понять многое о себе, о своем будущем, о своем прошлом, так что через некоторое время мы снова увидимся…».

Я перевернул новый лист. Я открывал новую главу своего существования, которая также является наименее известной.

Русский огонь на Занзибаре

В несколько неуклюжем, бездельном году, в котором я был на краю: я мог легко скатиться вниз, на дно общества, стать преступником, маньяком-убийцей, но в конце концов этого не произошло.

Я прибыл в Геную вечером. Расправившись с коварным австрийцем и написав послание матери, я устроился на скамейке перед вокзалом Principe. Я заснул там, уверенный, что на следующий день найду работу официанта.

Вместо этого на следующий день я был грязный, с длинной бородой, в помятой одежде, с опухшим лицом. Я представлялся в разных местах, но все отвечали: «Нет, спасибо».

Поэтому на вторую ночь я снова лег спать на скамейке. И на третью ночь тоже. Я был голоден как черт, у меня не осталось ни копейки, и я действительно не знал, что делать.

Но я абсолютно не хотел сдаваться. И, как впоследствии случалось и в других случаях, случай пришел мне на помощь.

Члены Красных бригад (слева направо): Пьеро Морлакки, Марио Моретти, Ренато Курчо, Альфредо Бонавита. Полицейская ориентировка 1974 года

Когда я лежал на скамейке, ко мне подошел молодой человек: «Я вижу тебя здесь уже три ночи, ты в плохом состоянии; если ты голоден, если хочешь выпить, приходи, я приглашаю тебя». Я насторожился, но голод отбросил все колебания. Он привел меня в маленькую тратторию за площадью Пьяцца дельи Аннунциата. Я ел как волк, и мы подружились.

Он сбежал из дома, потому что ненавидел своего отца, жил за счет своей смекалки и мелкой работы. На пути к алкоголизму он пил все подряд, но особенно «Русский огонь», разновидность красной граппы¹³ с очень высоким содержанием алкоголя. Он гулял по Генуе всю ночь, потому что жил с проституткой, которая работала дома.

На рассвете он привел меня в квартиру девушки. Я помылся и, как будто это было самым обычным делом, поселился там же.

В течение недели я безуспешно искал работу: возможно, мой внешний вид в то время был не слишком обнадеживающим. В какой-то момент мой новый знакомый убедил меня отказаться от желания стать официантом: «Зачем работать, есть другие способы прожить». Среди них были мелкое воровство, мелкое мошенничество, ростовщичество, контрабанда сигарет.

В качестве ночных заведений мы выбрали Cantinone, Io Zanzibar и другие бары в портовой зоне. Он всегда пил, а я составлял ему компанию. Но в определенный час даже последние бары закрывались. Тогда мы садились на поезд до Милана, приезжали на Центральный вокзал, пили кофе и уезжали в Геную: так мы сидели в тепле, курили, болтали и спали.

Тем не менее, я не стал жить воровством и мошенничеством. Я нашел несколько более легальных способов заработать минимальную сумму денег, необходимых для выживания. Я распространял газеты в газетных киосках, работал «подпольным» грузчиком, то есть без членства в профсоюзе, иногда подрабатывал в ресторанах на свадебных приемах и тому подобное.

Проблема, однако, заключалась в том, что я сам постепенно погружался в алкоголизм. Я был физически силен, но уже начинал ощущать тревожные симптомы. Мой друг, с другой стороны, был определенно болен. Врач дал ему метедрин¹⁴, чтобы отбить желание пить: в результате он больше не мог спать. И он заставил меня тоже бодрствовать. Поэтому я тоже начал принимать метедрин.

Это был адский период, когда я дошел до грани крайнего душевного смятения. Чтобы спастись, я чувствовал, что должен цепляться за писательство. У меня странный опыт, говорил я себе, я хочу записать его и подумать о нем: так я начал заполнять множество тетрадей всем, что я делал и чувствовал. В остальном моя жизнь также имела приятные и интересные стороны. Я жил на виа Пре, в квартале контрабандистов и проституток. Многие из них были друзьями, добрыми, даже ласковыми. Они смотрели на меня как на существо из другого мира: странного парня, который пишет и часами сидит над книгами. Потому что в то время, помимо заполнения тетрадей, я читал все – от Кестлера до Керуака, от Бодлера до «Малого дневника» Эко.

У меня также был роман со студенткой, дочерью сицилийского грузчика. Ее звали Мария, она была миниатюрной девушкой с длинными душистыми волосами и глубокими черными глазами. Я часто подходил и ждал ее по дороге из вечерней школы. Думаю, я был влюблен в нее почти год.

Наступил день, когда мой друг больше не мог выносить алкоголь и метедрин. Он упал в обморок и был госпитализирован. В тот вечер я оказался без него, бродя по Генуе, и начал задаваться вопросом, в чем смысл опыта, который стал лишь разрушением для меня.

Ладно, чему я должен был научиться, я научился, сказал я себе. И я решил, не раздумывая, закончить эту главу в своей жизни.

За тот год я научился очень многому. Реальности маргиналов, психологии искусства выживания, опасной притягательности саморазрушения и, прежде всего, глубокому чувству солидарности, которое можно передать людям в отчаянный момент жизни.

В течение нескольких часов я решил изменить салю жизнь. На том этапе, на котором я находился, это было не очень сложно.

Мне вспомнился разговор, который я затеял с геодезистом из Italsider в баре возле порта: «Ты, парень с такими странными интересами, – сказал он мне, – знаешь ли ты, что в Тренто открывается новый социологический университет? По-моему, тебе стоит туда поехать, это то, что тебе нужно».

Я вспомнил то интервью, и мне понравилась идея Тренто. Я даже не знал, что такое социология, но для меня Тренто соответствовал образу гор. И потом, это было далеко от Генуи.

Я побежал в больницу, чтобы попрощаться со своим другом. У него не было ничего, кроме щедрости. Но и этого было много. Я поблагодарил его

«Я закончил здесь, я ухожу, не знаю куда, не знаю, что делать, но я ухожу», – сказал я ему. Я обнял его с большой нежностью, пообещав, что мы еще увидимся. И, лёгкий как перышко, я сел на поезд до Тренто.

Тренто как Беркли

В настоящее время существует мнение, что университет Тренто был преддверием 68-го года и кузницей того подрывного движения, которое должно было вылиться в «Красные бригады». Это так только отчасти, потому что для меня 68-й не был годом, прожитым с особой интенсивностью, и в «Красных бригадах» сходились и другие компоненты, помимо трентинского. Но об этом мы поговорим позже.

Однажды вечером в июне 62-го я приехал в Тренто с пятьюдесятью тысячами лир в кармане, с определенной страстью к литературе, ничего не зная о политике, не говоря уже о социологии. Поскольку я уже привык не ложиться спать, я начал бродить по городу, который, в отличие от Генуи, был необычайно чистым и опрятным. Разрисованные дома, ухоженные клумбы, залитые лунным светом горы – все это казалось мне раем. Это место для меня, решила я мгновенно.

Сначала мне нужно было подумать об организации своего существования. Утром в баре «Италия» на центральной площади я заказал капучино и сказал официанту, что ищу работу. «Если вы в состоянии, то здесь есть чем заняться». Он предложил мне пойти и спросить в отеле «Панорама», расположенном прямо над центром города: «Скажите, что вас прислал Эрмес, они вас попробуют…».

В «Панораме» меня встретили так, как будто только и ждали: «Вы как раз вовремя, мы дадим вам одежду, можете сразу приступать». Я не раздумывал: жилье, питание, одежда и хорошая зарплата – работа официантом там была легкой прогулкой, которая продолжалась несколько месяцев. В университете все было еще лучше. Когда я явился на зачисление, клерк объяснил мне, что с моим средним баллом я имею право на стипендию. Я подал заявление, и стипендия была получена.

Бесплатный университет, бесплатное проживание в красивой вилле в стиле модерн в деревне Виллаццано, вокруг горы, по которым я планировал большие походы: я понял, что первое впечатление, возникшее у меня в ночь приезда, было верным: это действительно был рай.

В первые дни я много слушал и был очень тихим. Тем не менее, я бы сказал, что с точки зрения формирования личности, это был самый важный период моей жизни. В том смысле, что эта среда стимулировала необыкновенный вызов самому себе. Вызов в том, чтобы быть в состоянии выдержать интеллектуальное соревнование, из которого можно было либо выйти в высшую лигу, либо отойти на второй план.

Самым эффективным стимулом было постоянное противостояние с такими студентами, как Мауро Ростаньо, Марко Боато, Марианелла Склави¹⁵. Персонажами, которые занимали в университете ведущее место в плане интеллектуального зрелища.

Сначала с Марианеллой. У нас был общий интерес к Сартру и страсть к психодрамам и социодрамам. Она смеялась в неподражаемой манере, всем телом, и это скрашивало наши интеллектуальные приключения. Потом я встретил Мауро Ростаньо.

Он жил в Милане и каждый раз, когда приезжал сдавать экзамены, привлекал всех совершенно необыкновенным обаянием. Он всегда умел раздвинуть границы дискуссии, сделать ее увлекательной, а также, если ему это нравилось, говорить много и без обиняков. Сын слесаря Fiat, он был воспитан в культуре рабочего класса «Quaderni rossi» в школе Раньеро Панциери, Марио Тронти и Витторио Риссера.

Вскоре мне посчастливилось хорошо узнать его, а также прожить с ним несколько лет в «коммуне», которую мы создали в Тренто. Однажды в книжном магазине Фельтринелли в Милане я познакомился с другим студентом-социологом, Паоло Сорби, который пригласил меня пойти с ним на встречу в дом Ростаньо. Я с радостью согласился. Я до сих пор помню, что они обсуждали книгу Келера «Интеллект антропоидных обезьян». И я молча наблюдал за большим шоу.

В конце вечера ко мне подошел Ростаньо и спросил, почему я ничего не сказал. 'А потому, что, честно говоря, у меня нет слов, – ответил я, – в том смысле, что я все еще считаю себя довольно отсталым в плане культурной подготовки и не чувствую себя способным вмешаться в дискуссию на таком уровне'. Он рассмеялся: «Послушайте, многое здесь играется, вам не обязательно воспринимать все всерьез…». И он предложил мне остаться на некоторое время в его доме в Милане.

С того вечера зародилась настоящая дружба, которая продолжалась до дня его убийства, в сентябре 1988 года.

Мы виделись несколько раз в Милане, до моего ареста в 74-м году. Потом мы часто писали друг другу, особенно в последние годы.

Для меня Ростаньо – это более двадцати лет подлинной дружбы и сильной привязанности, смешанной с провокационным очарованием его полиморфного интеллекта. Он никогда не обсуждал мой выбор, как и я его: мы всегда принимали друг друга без проблем. Потому что интенсивность нашего общего опыта в течение пяти лет до того, как я вступил в вооруженную борьбу, была такова, что наши разные политические пути не позволяли разделить нас в плане человеческих отношений. Однажды в 74-м году мы встретились в миланском метро. Я уже был в розыске, и останавливаться в баре было рискованно. Поэтому мы ходили вверх и вниз, от конечной станции к конечной, чтобы поболтать и, прежде всего, почувствовать друг друга. В одном из последних писем он написал мне, что надеется скоро увидеть меня у себя дома, в общине саман, в Трапани: поговорить о нас, о нашем опыте, казалось бы, таком разном и в то же время таком переплетенном, об очень печальных судьбах, поглотивших стольких друзей и любимых. Мы хотели бы посмотреть друг другу в глаза и задать вопросы о тех отрезках нашей жизни, на которые, возможно, уже нет ответа, о наших словах прошлого и тех, которые еще находятся в зачаточном состоянии.

Его смерть стала смертью глубокой части меня самого. Затем несколько горьких осознаний. Расстрел «Санатано» также затрагивает все еще беспокойную часть моего поколения: он бьет по тем товарищам, которые, несмотря на все, что произошло за последние двадцать лет, а может быть, и благодаря этому, умеют идти по жизни с неизменным желанием учиться, предлагать себя и улыбаться.

Для меня продолжать любить Ростаньо означает также размышлять об ответственности, которую несет мое поколение за его смерть.

То, что наше поколение потерпело поражение, стало общим местом. Мне неясно, кто в действительности выиграл игру. Но одно кажется несомненным: с нашей стороны широко распространена неспособность переработать поражение, которое мы потерпели. Неспособность посмотреть в лицо прошлому, а также настоящему. Поэтому все живут, как писал «Sanatano», «не желая, чтобы их слишком беспокоили призраки, которые не завершены, не полностью вызваны, не окончательно изгнаны».

Мы должны спросить себя об этой кажущейся спокойной жизни беспокойного и даже озлобленного поколения. Это трудность, которую нужно пережить, ошеломленная тишина, в которой мы можем найти причины отсутствия, оставившего Ростаньо без воды во время его последних мужественных сражений с героиновыми боссами.

Друг предложил нам полуразваливающийся дом на берегу реки Адидже. Вместе с Ростаньо и Паоло Пальмиери, который сейчас преподает антропологию в Падуанском университете, мы решили сделать из него коммуну или, скромнее, «открытый учебный дом». Мы немного поработали над укреплением и восстановлением здания, нам помогали добровольцы и помогли несколько мелких краж: я помню, как мы украли с площади круглую платформу муниципальной полиции и превратили ее в большой рабочий стол.

Нас там спало всего трое, но днем приходили все, кто хотел. Даже группы по двадцать мальчиков и несколько редких девочек. Мы проводили небольшие семинары, организовывали что-то вроде контркурсов на темы, которые в университете не рассматривались или, по нашему мнению, рассматривались плохо: больше Витгенштейн, чем Маркс, но также Фанон, Маркузе, Беньямин. И началась странная игра: ведь в по-прежнему очень закрытом климате общества Трентино посещение нашего «дня открытых дверей» означало подвергнуть себя еще большей критике и подозрениям. Тем более что в то время мы с Марианеллой Склави начали экспериментировать с техникой социодрамы в тавернах Трентино, создавая драматические и уморительные ситуации, которые явно добавляли сплетен к сплетням.

Одной из первых студенток, регулярно посещавших наш «дом колдунов», была Маргерита Кагол: и одной из причин, по которой я сразу же влюбился в нее, была также большая смелость, которую она проявила, перейдя мост через Адидже к нам. Так началась наша история любви, которая никогда не заканчивалась.

В целом я уважал своих профессоров. У меня остались приятные воспоминания о втором курсе экономики, который вели Нино Андретта и его ассистент Романо Проди: нас было всего пять человек, потому что программа была солидной, а они считались очень строгими и требовательными. Я до сих пор благодарен Беппино Дисертори, автору значительного труда о неврозах и профессору социальной психиатрии: хотя он никогда не осознавал этого, именно благодаря его страстным лекциям я начал культивировать те интересы, в которые я снова углубился в последние годы.

Еще один профессор, который, безусловно, сыграл важную роль в моем образовании, – Франческо Альберони. Он приехал в 69-м году, когда курсы уже были закрыты, и после долгих бесед с нами у него возникла идея превратить Тренто в своего рода Франкфурт: экспериментальный университет, в котором можно было бы выразить все напряжения и потребности в обновлении, витавшие в воздухе.

Политическая борьба пришла в Тренто не сразу. Это происходило в течение некоторого времени и началось самым традиционным образом, под влиянием зловещего корпоративистского духа. Наш университет был частным и еще не был признан государством. Когда встал вопрос о паритете, министерство решило, что диплом Трентино приравнивается к диплому по политологии. Мы были в ярости: как мы могли столько учиться, чтобы в итоге получить обычную степень по политологии, которая практически ничего не стоит на рынке труда! Мы хотели гораздо большего, мы хотели, чтобы наша уникальность была признана, мы хотели быть социологами: и в связи с этими цеховыми требованиями мы начали яростную борьбу.

Мара Кагол

При поддержке Фламинио Пикколи, христианского демократа из Трентино, который хотел создать новый университет, наша делегация в составе Ростаньо, Дуччо Берио и меня отправилась в Рим. Я помню, что мы обошли все партии: в PSI нас принял Де Мартино, который был секретарем; в PCI нас приветствовали Россанда и Пинтор, которые тогда были на пике своего политического подъема; Пикколи сопровождал нас в коридорах парламента, представляя нас тем, кто мог, и отстаивая нашу позицию. Дело в том, что спор продолжался весь 1967 год, и в конце концов мы победили: нам присудили желанные степени по социологии.

Конечно же, политика для меня не окончилась получением степени. Пока велась эта корпоративная война, наше новое политическое сознание созревало в бульоне культуры, выходящем через такие журналы, как «Quaderni rossi», «Quaderni piacentini «3 и «Classe operaia». Тренто был университетом, где учились студенты, не окончившие среднюю школу, и поэтому он представлял собой благодатную почву для развития дискурса о переходе от элитной школы к массовой.

Однако мощным элементом, который объединился вокруг этих различных брожений и вызвал весну действий, были отголоски восстания против войны во Вьетнаме, доносившиеся до нас из университетских городков США. Как преподаватели социологии мы были непосредственно связаны с Беркли, и, вняв гневу калифорнийских студентов, мы мобилизовались. Осенью 67-го мы решили оккупировать университет.

И это был первый случай оккупации университета в Италии. Я был «министром культуры» в университетском парламенте, и во время бурного заседания нашего представительного органа Ростаньо предложил оккупацию. Не все согласились. В конце заседания мы пересчитали себя: нас было семь человек, которые хотели использовать эту форму борьбы, которая в то время казалась очень рискованной. Через некоторое время нас стало одиннадцать.

Тем временем наступил вечер, и университет собирался закрываться. Мы побежали и успели как раз вовремя, до того, как смотритель запер дверь. «Послушайте, мы сегодня ночуем здесь, – сказали мы ему, – вы можете уходить без всяких опасений». Он расширил глаза, как будто мы сообщили ему, что у нас в кармане ядерная бомба.

Мы забаррикадировались, передвинув мебель, и, поскольку здание университета находилось прямо напротив редакции газеты «l'Adige», которая принадлежала Пикколи, мы повесили на окна большие листы с надписями «Оккупированный университет» и «Остановите войну во Вьетнаме».

Это вызвало большой ажиотаж. За следующие несколько дней из одиннадцати человек, которыми мы были в первую ночь, мы превратились в тысячу. Конечно, не все спали в университете. Мы ходили по очереди, но всегда возникала значительная путаница. Так или иначе, мы организовывали собрания, дискуссии, голосования… И в конце концов мы решили не отказываться от старой академической структуры в целом, достоинства которой заключались в том, что она заставляла людей много работать, а создать контркурсы, разработанные по нашему усмотрению, по предметам, которыми мы увлекались. Мы также начали приглашать деятелей культуры, далеких от академической среды: например, Лелио Бассо, который был во Вьетнаме и привез нам осколочные бомбы, использовавшиеся против вьетконговцев; группу «Живой театр» Джулиана Бека, которая пробыла у нас пятнадцать дней, вызвав большой скандал и переполох в городе.

Короче говоря, мы создали первый образец «негативного университета», который позже будет развиваться в Палаццо Кампана, Турине, и других университетах.

Конечно, первая физическая оккупация университета продлилась всего несколько дней, потому что однажды утром прибыли отряды полиции и выгнали нас. Мы оказали лишь пассивное сопротивление, которое тогда было в традициях американских протестующих. И мы приняли на себя много ударов. Нас арестовали, а затем освободили благодаря вмешательству некоторых коммунистических парламентариев.

Так начался бурный и динамичный период, в течение которого, пока развивались инициативы «негативного университета», университет периодически захватывался и освобождался.

В первые дни оккупации я составил особый документ – «Манифест негативного университета», – вдохновившись тем, что подготовили студенты Беркли. Затем мой проект обсуждался на различных собраниях нашей коммуны, и мы пришли к окончательному тексту, озаглавленному «Манифест негативного университета».

Это был документ, который, с учетом всех обстоятельств, установил дискурс, который все еще оставался внутренним для институтов и, конечно, не был революционным. Наиболее важными были два пункта: критика технократии, то есть образа мышления, который отделяет знания от того, что мы называли «жизнью"; и критика негативной роли, которую, как мы видели, итальянский университет играет в обществе, то есть пассивного воспроизводства доминирующей культуры. Практическим следствием этого анализа стало предложение фигуры антисоциолога, который бы работал вместе с маргинальными социальными силами, чтобы помочь им получить больше инструментов для вмешательства.

В конце 67-го года Тренто, в том числе благодаря своему географическому положению, стал перекрестком международных импульсов: помимо Беркли, перед нами были Берлин, Брюссель, Париж…

Однако можно сказать, что, предвидя время, когда «Шестьдесят восемь» взорвались в другом месте, мы завершили первый цикл борьбы, в котором мы участвовали вместе.

Наша дискуссия к тому времени стала идеологизированной, и многие из нас в то время пошли разными путями: Ростаньо, например, пришел к гуваристскому третьему миру, недалеко ушедшему от позиции PSIUP; Боато, до прихода в Lotta continua, оставался боевиком католических левых; я ориентировался на Китай времен культурной революции и маоистский марксизм-ленинизм; Марианелла Склави – на PCI и профсоюзное движение.

Впервые я ощутил разделяющую силу идеологии. Мы пережили довольно печальное расчленение, которое также материализовалось физически: в том смысле, что каждый из нас пошел своей дорогой. Мой путь был своего рода турне по Италии. Я останавливался в основном в Калабрии и на Сицилии, где проводил исследование по аграрной реформе, латифундизму и мафии.

Но роман с Трентино на этом не закончился.

После лета 68-го года, полный ностальгии, я решил вернуться домой, в нашу старую коммуну Тренто, чтобы посмотреть, что там происходит. К своему удивлению, я обнаружил там Ростаньо и других друзей: все воссоединились, как и я!

Счастливые от того, что снова воссоединились, мы обнялись и начали рассуждать о смысле антиавторитарного движения. Какой вес может иметь в Италии предложение Руди Дучке о длинном марше через учреждения и против них? Шум студенческого протеста был позади, я покинул Марксистско-ленинскую коммунистическую партию Италии, когда начался абсурдный внутренний спор между «красной» и «черной» линиями¹⁶, теперь речь шла о более зрелом и глубоком рассмотрении проблем.

Как социологи, говорили мы себе, наша задача – посвятить себя предложению критической трансформации итальянского общества. Мы возобновили изучение Франкфуртской школы, Адорно, Хоркхаймера, Беньямина, Маркузе, а также Райха: не Райха сексуальной революции, которую мы в 67-м уже пережили – хотя и с некоторой провинциальной робостью, – а Райха анализа массовой психологии фашизма.

Итак, Альберони, с которым мы некоторое время были в прекрасных отношениях, взял нас под свое крыло и открыл для нас конкретный путь.

В марте 1969 года он вызвал к себе домой Ростаньо, Ванни Молинариса, меня и еще четверых или пятерых ребят: он сказал нам, что пришло время решать, что делать, когда мы вырастем. По сути, он предложил нам возможность преподавать прямо сейчас, превратив наши семинары в настоящие университетские курсы, с выпускным экзаменом. Мы, конечно, с энтузиазмом согласились. И в том же году я прочитал курс о концепции классового сознания у Лукача, который посещали семьдесят студентов.

Но я не выбрал карьеру. Жизнь складывалась так, что я решил стать боевиком. В краткосрочной перспективе повлиял мой брак с Маргеритой и неожиданная встреча с Раффаэлло Де Мори, из Куб¹⁷ Пирелли, одним из самых авторитетных лидеров рабочего движения того времени, который также был известен своей приверженностью как воинствующий соблазнитель.

Роман между мной и Маргеритой всегда продолжался, хотя и с некоторыми трудностями, поскольку ее семья была очень традиционной, а отец ревновал дочь. Однако летом 1969 года, после того как она с отличием окончила университет, защитив прекрасную диссертацию по «Grundrisse» Маркса, которая в то время еще не была переведена в Италии, мы решили пожениться.

Тем временем, однако, Розетта Инфелизе, бывший студенческий лидер и ассистент Государственного университета в Милане, которая следила за борьбой на фабрике вместе с Розой Люксембург, привезла в Тренто делегацию из четырех или пяти рабочих из Cub Pirelli во главе с легендарным Де Мори. Оглядываясь назад, я могу сказать, что встреча с этим суровым и мечтательным персонажем ознаменовала для меня новый радикальный разрыв. Я имею в виду, что его речь положила начало пути, который в течение двух лет привел меня в «Красные бригады».

В то время я не воспринимал ничего такого, что было бы действительно необычным, но что-то показалось мне интересным и заслуживающим внимания.

Дорогие ребята, – проповедовал он нам по существу, – то, что вы делаете здесь, в Тренто, очень похвально, и ваш критический университет может стать точкой отсчета в дебатах, которые открыла студенческая и рабочая борьба последних месяцев. Однако в одном важном вопросе вы ошибаетесь: неправда, что в Италии еще не пришло время для революционного столкновения классов; неправда, что, как вы думаете, нам еще нужно подготовить культурный гумус, на котором может вырасти будущая борьба. Время уже пришло. Вы этого не знаете, но чтобы понять это, вы должны приехать и посмотреть, что происходит в Pirelli, Fiat и в других местах. Сегодня в Италии те, кто действительно хочет помериться силами с проблемой социальной трансформации, не могут не столкнуться с реальностью больших заводов.

Я был впечатлен. Я подумал: либо де Мори преувеличивает силу рабочего движения и зрелость времени, и тогда правильно продолжать критический университет; либо он прав, и тогда мы теряем время. В любом случае, это нужно было выяснить. И я решил уехать в Милан.

Но не раньше, чем я женился и провел прекрасный медовый месяц с Маргеритой.

Невеста из Сан-Ромедио

Мы поженились в половине пятого утра 1 августа 69-го года в церковном дворе святилища Сан-Ромедио. Сказочное место в отдаленной долине в горах Трентино.

Мы с Маргеритой хотели пожениться на рассвете в лесу в наших горах: время и место, которые мы любили больше всего. В качестве священника выступил очень веселый и дружелюбный монах, с которым мы познакомились во время потрясений 1968 года. Церемония проходила в церковном дворе по смешанному обряду, разрешенному, когда один из жениха и невесты не католик. Этот выбор был сделан, чтобы не вызвать недовольства родителей Маргериты, которые были верующими, в то время как я, хотя и не причислял себя ни к какой религии, происходил из вальденсианско-протестантской культурной среды.

Я ездил к родителям Маргериты с официальным визитом за день до свадьбы. Я уже знал мать, женщину утонченной чувствительности, которая долгое время была соучастницей нашей любовной связи. Но отца, который никак не хотел смириться с тем, что Маргерита оторвалась от семьи, я никогда не видел.

Я сказал ему: «Завтра утром на рассвете мы поженимся; мы хотели бы, чтобы вы присутствовал». Он был ошеломлен. Я думаю, он почувствовал, что мир рухнул для него. Через некоторое время он пришел в себя и задал мне обычные вопросы: чем вы зарабатываете на жизнь? Сколько вы зарабатываете? Как он собирается содержать мою дочь? Мне удавалось держаться между грубостью и дипломатичностью. В любом случае он решил прийти на церемонию.

Я посоветовал маме, которая работала в Лондоне, не совершать столь длительное путешествие и пообещал ей, что мы навестим ее позже.

Бедному дону Каголу пришлось встать в четыре утра, чтобы проводить свою дочь.

Это не было проблемой. Напротив, наш выбор жениться на рассвете в лесу был единственным, что он одобрил, ведь он тоже был страстным альпинистом.

Я помню, что вечером того же дня, когда Маргерита позвонила ему после нашего приезда в Милан, он с тревогой спросил ее: «Ты поела? Потому что, на мой взгляд, тот, за кого ты вышла замуж, не в состоянии тебя прокормить». Вопрос и суждение, которые он повторял в каждом телефонном звонке в последующие годы.

Во время смерти Маргериты он был болен раком. Семья старалась, чтобы он не воспринял эту новость жестоко, но каким-то образом она до него дошла. И через несколько дней он тоже умер.

Ренато Курчо

Как только мы поженились, мы сели в желтый Cinquecento Маргериты, погрузили палатку и гитару и отправились в путь…

Маргерита играла на гитаре. Она была профессионалкой и считалась третьей классической гитаристкой в Италии. В основном она играла старинную испанскую музыку и дала много концертов, в том числе и за границей. Гитара для нее была тем, с чем она не могла расстаться.

Наш план был таков: в Милане мы договорились с людьми Куба Пирелли, затем мы отправились на несколько недель в горы на медовый месяц и в Лондон, чтобы навестить мою мать; в ноябре мы вернулись в Милан, чтобы начать «политическую работу».

Около шести часов знойного дня мы прибыли в Pirelli. Наш друг Раффаэлло и другие рабочие, узнав, что мы только что поженились, устроили вечеринку. Мы ели, пили, и в какой-то момент я сказал: «Хорошо, мы уезжаем завтра и увидимся в конце ноября…». Они все посмотрели на меня с недоумением, как будто я произнесла неизвестно какую брань: «Нет», – ответили они, – «вы не понимаете; за два месяца здесь может произойти все, что угодно; наши дни сочтены; в начале сентября, когда фабрика снова откроется, начнется очень тяжелая борьба; нам придется иметь дело с новым контрактом компании и тысячей других вещей; если вы хотите остаться в борьбе, вы должны вернуться гораздо раньше». Маргерита, которая в то время знала ситуацию на заводах лучше, чем я, благодаря своей диссертации, была в этом убеждена.

Я взял Маргериту на прекрасную экскурсию в горы моего детства, в Валь-Пелличе. И нам повезло: нам удалось увидеть канюков, очень редких белых куропаток и даже великолепного орла, летящего на вершине Монте Гранеро, напротив Монвизо. Затем, чтобы доставить ей удовольствие, поскольку она тоже очень любила море, мы отправились на юг, в сторону Тремити. Когда мы прибыли на остров Сан-Дтомино, мы поставили палатку на пляже, искупались и легли спать. Но я не мог сомкнуть глаз, возможно, из-за жары, моего нетерпения к морскому климату или стрекота цикад. Всю ночь я просидел возле палатки, очень нервничая. Когда моя жена проснулась, я сказал ей, что мы могли бы вернуться в Милан.

Она разразилась смехом, прыгнула в воду, и вскоре после этого мы снова оказались в Чинквеченто. В тот же вечер мы были на площади Кастелло, где отпраздновали начало нашей новой жизни фруктовым коктейлем. Это было 15 августа.

К моей матери, в Лондон, мы не поехали. Она очень рассердилась и, возможно, в тот момент убедила себя, что я неисправимый ребенок.

Да, и Маргерита, и я очень хотели завести ребёнка. Мы не только планировали, но и сделали это, в том смысле, что вскоре после нашего возвращения в Милан моя жена забеременела. Мы были счастливы и уже изучали, как совместить нашу жизнь в качестве будущих родителей с нашими политическими обязательствами. В то время это еще не казалось невозможным.

На шестом месяце, к сожалению, с Маргеритой произошел несчастный случай. Она любила путешествовать на мотоцикле, и однажды на одной из миланских улиц она наехала на выбоину, отчего ее сильно занесло. Ей стало плохо, и пришлось делать аборт в больнице. Это был очень болезненный момент для нас, который нелегко было преодолеть.

Она больше не могла забеременеть, учитывая, как все обернулось. В следующем году мы уже вступили в полулегальный период и находились в самом разгаре тяжелой борьбы. Мы долго говорили о том, что было для нас серьезной личной проблемой, но решили, что при той жизни, которую мы тогда вели, заводить ребенка было бы слишком большой авантюрой.

В последующие годы тема детей была очень актуальна и часто обсуждалась. Было несколько абортов, которые принесли много боли. Прежде всего, товарищи ставили перед собой немаловажную проблему: если подпольная вооруженная борьба продлится много лет, что казалось возможным, будет ли это означать, что наша воинственность не позволит нам иметь детей? Трудно было найти удовлетворительный ответ.

В любом случае, я не знаю ни об одном подпольщике, у которого были бы дети во время его пребывания в БР. Однако я помню, что в 73-м году спутница одного из лидеров первой миланской колонны забеременела и сказала нам, что не хочет отказываться от ребенка. Тогда пара спросила нас, могут ли они покинуть организацию. Мы обсудили эту проблему и, поскольку эти двое не были известны полиции, решили, что «возвращение к нормальной жизни» для них возможно.

У них родился ребенок, и они жили долго и счастливо. По крайней мере, я надеюсь на это.

Поворотный пункт Пекориле

Организации еще не существовало. Она был сформирована в середине сентября, и я сыграл большую роль в её создании.

В Милане мы сразу же возобновили наши беседы с Де Мори, который объяснил нам стратегию дальнейшей борьбы рабочих и познакомил нас с большим кругом рабочих и технических специалистов на заводах Pirelli, Sit-Siemens и других. Именно тогда я впервые встретил Марио Моретти, Пьерлуиджи Дзуффада и Карлетту Бриоски, которые позже присоединились к «Красным бригадам». Я также встретил Гайо Сильвестро, инженера, который был лидером движения техников Sit-Siemens и работал с нами, пока мы не ушли в подполье…

Вслед за некоторыми американскими специалистами в Италии, в основном в кругу Potere operaio, началась дискуссия о том, что технический персонал, то есть «белые воротнички», также подвергаются эксплуатации и должны найти свое место в классовой борьбе. Техники начали понимать, что они тоже попали в «белые цепи». И они мобилизовались, чтобы потребовать другой организации труда.

Это было не только на миланских фабриках. Во время одной из поездок в Реджо-Эмилию я познакомился с молодыми людьми, которые вращались вокруг Коммунистической федерации молодежи: Тонино Пароли, который был рабочим; Просперо Галлинари, который был фермером; Альберто Франческини, который сразу показал себя очень решительным. В один прекрасный день, с его озорной улыбкой, он появился в маленькой квартирке, где мы жили с Маргеритой, на viale Sarca, в ста метрах от Pirelli, и сказал нам: «Я понял, что центр Италии сегодня – Милан, и что политическая работа должна вестись здесь: вот он я, я пришел, чтобы остаться, найдите мне кровать…». И с этого момента он всегда был с нами.

В то время в Милане я также познакомился с Коррадо Синдони, который работал в коллективе студентов-рабочих и пригласил меня прочитать лекцию в их штаб-квартире. Я был «человеком из Тренто», поэтому пользовался определенным престижем: я оказался перед собранием по меньшей мере ста молодых людей, включая рабочих, техников, преподавателей, студентов… Завязалась очень бурная дискуссия. И в конце концов я предложил следующее: «В последнее время я встречал много людей из разных коллективов, было бы неплохо найти место, где мы могли бы собираться вместе, чтобы сравнивать наши идеи и помогать друг другу».

По общему признанию моё предложение было принято. В то время ощущалась необходимость «быть вместе». Поэтому мы арендовали старый заброшенный театр на via Curtatone, в двух шагах от Porta Romana, и основали политический коллектив Metropolitan. Помещение представляло собой огромную пещеру и вскоре превратилось в радостное место, где мы занимались всем понемногу. Для крайне левых наш адрес стал местом сплочения, и туда стекались десятки разнородных коллективов, певцы, рабочие, техники, графические дизайнеры, актеры, учителя, музыканты всех мастей. Короче говоря, живой и причудливый котел, который мне очень нравился и центральным элементом которого, с политической точки зрения, было рабочее ядро Cub Pirelli.

В то время я вместе с Ростаньо выработал девиз: «Приносить радость революции». И все, что я делал, соответствовало этому принципу.

В Коллективе было пение, был театр, были выставки графики….. Это был непрерывный взрыв игривости и изобретательности.

Взрывы на Пьяца Фонтана сильно повлияли на нас.

Я бы сказал, что да. В тот день я шел в штаб-квартиру на улице Куртатоне, когда меня окружили полицейские с автоматами наперевес: «Стой, сдавайся».

Они отвезли меня в полицейский участок, где меня на целую вечность заперли в комнате с другими несчастными. Я смутно слышал о взрыве и погибших: фантазировал, боялся провокации против Коллектива, не знал, что случилось с другими товарищами. Через пять или шесть часов мне позвонил чиновник: он спросил, не Курчо ли я Ренато, и, не задавая вопросов, сказал, что я могу идти.

В течение следующих нескольких дней напряжение в городе было очень высоким, и мое беспокойство переросло в страх. Могло произойти все, что угодно. На улицах и площадях люди кричали «государственная резня», а политическая власть и судебные органы открыто возлагали ответственность за террористический акт на крайне левые группы.

Именно в этот момент произошел квантовый скачок: сначала в нашем мышлении, а затем в наших действиях. Эти бомбы и их использование – акт войны против борьбы и движения, они показывают, что мы достигли очень жестокого уровня конфронтации, говорили мы себе. Это поворотный момент, который оставляет нам только два пути: бросить все и закрыть опыт Коллектива, который в этом новом климате больше не имеет смысла; или двигаться вперед, но оснащая себя совершенно по-новому.

Мы хотели изменить образ мышления и способ самоорганизации. В via Curtatone Collective любой мог войти, без какого-либо контроля. Мы не принимали никаких мер предосторожности, ни против возможных вторжений полиции, ни против фашистских провокаций. Продолжать так откровенно было уже невозможно.

Мы начали долгие дискуссии, которые привели к ряду конвульсивных изменений. В конце декабря, с небольшой группой из шестидесяти «делегатов» от столичного политического коллектива, мы встретились в пансионате «Стелла Марис» в Кьявари. После двух дней дебатов в маленькой холодной комнатке мы решили преобразоваться в более централизованную группу, которую назвали «Пролетарские левые».

Одной из проблем, которую предстояло решить, была «организация силы»: так мы начали сложную дискуссию о роли и методах службы порядка, т. е. того жесткого ядра действия, которое каждая внепарламентская группа создавала внутри себя. А в документе, составленном на конференции в Кьявари, так называемой «Желтой брошюре», говоря об автономии рабочих, мы впервые ввели размышления о гипотезе вооруженной борьбы.

Однако когда мы говорим о пролетарских левых, мы не должны заблуждаться. Это была не настоящая закрытая группа, а некий конгломерат сотен боевиков, объединенных примерно в пятьдесят коллективов. Это все еще была гетерогенная организация, объединявшая различные проявления движения в кварталах рабочего класса, на заводах, в школах и больницах.

И внутри этого котла никто не стремился к единому идеологическому определению, но каждый приносил свой собственный идеологический и культурный багаж, накопленный за предыдущие годы. Это способствовало формированию довольно разрозненного и запутанного пазла.

«Пролетарская левая» также выпускала газеты.

Альберто Франческини

Мы выпустили два номера журнала с тем же названием, что и группа. Но самым интересным было распространение около сорока «Листков борьбы», посвященных различным вопросам, которые нас волновали: фабрики, эксплуатация рабочих, роль техников, белые убийства, захват домов…

Мы печатали три тысячи, а то и шесть тысяч экземпляров этих «Фогли», которые распространялись по символической цене в десять лир.

О грабежах тогда еще даже не говорили. Деньги поступали из пожертвований некоторых художников и интеллектуалов и, прежде всего, благодаря самообложению: в наших рядах было много техников из IBM и Sit-Siemens, которые хорошо зарабатывали и соглашались отчислять часть своей зарплаты в общую казну.

Не было такого момента, когда кто-то за столом принял решение о том, что мы должны начать стрелять и совершать нападения. Это было постепенное и трудоемкое созревание. Процесс шел под давлением непредвиденных потребностей и в контексте всеобщего широкомасштабного насилия.

Однако если упростить, то можно сказать, что путь, который привел к партизанской войне, был пройден с конференции Пекориле в сентябре 1970 года.

Пекориле – небольшой поселок из семи домов в глубинке Реджо-Эмилии с рестораном, который хорошо знали товарищи из этого района. Мы пригласили туда около восьмидесяти делегатов из различных коллективов, входящих в Пролетарскую левую.

Существовала настоятельная необходимость разрешить противоречия, назревшие внутри Пролетарской левой, где ориентации теперь непоправимо расходились.

Центральным моментом, требующим решения, стала дискуссия о необходимости перехода к новым, более острым и подпольным формам борьбы. Выбор, за который решительно выступали Маргерита, Франческини, я и еще несколько товарищей. Но это не могло обсуждаться на собрании, открытом для всех. Поэтому мы привезли в Пекориле более или менее избранную группу.

Формально никакого решения мы не приняли. Однако на практике мы поняли во время этих дебатов, что опыт Пролетарской левой закончился.

Никто из нас не выступал посреди собрания из восьмидесяти человек с предложением перейти к вооруженной борьбе, но среди нескольких небольших групп товарищей эта тема циркулировала. Однако это были абстрактные и расплывчатые разговоры, без конкретных последствий, не говоря уже об организационных предложениях.

Вместо этого мы открыто говорили о превращении службы порядка в хорошо организованное ядро, способное действовать в различных городах: везде, где столкновения требовали жесткого присутствия.

Огнестрельного оружия у нас ещё не было… В те времена еще использовались коктейли Молотова, болты и прутья.

Но в то время определенное «вооруженное присутствие» начало пробивать себе дорогу в движение, появлялись первые вооруженные группы: например, «22 октября» в Генуе и «Гэп» Фельтринелли. Еще в 68-м году я время от времени встречался с Джанджакомо Фельтринелли, и мы подробно обсуждали наши проекты.

В Пекориле я ясно почувствовал, что после возвращения в Милан наши боевые обязательства примут другой оборот. Я еще не знал, какой, но чувствовал, что выбор неизбежен. И мой выбор вскоре созрел в напряженной атмосфере столкновений на заводе Pirelli.

Но есть кое-что, что следует уточнить. В то время конкретное содержание так называемой «вооруженной борьбы» было очень скромным. Поджог машин заводских боссов практически ничего не значил: уличные демонстрации движения поджигали гораздо больше, чем несколько старых Seicentos. Проблема заключалась не в размере ущерба, нанесенного противнику, а в том новом положении, в которое эти действия поставили нас в рамках рабочих движений борьбы.

Наши рассуждения о вооруженной борьбе и первые акции «вооруженной пропаганды» возникли из-за невозможности продолжать использовать старые методы коллективных действий и собраний, а также из-за необходимости вооружиться новыми инструментами, чтобы сделать наше присутствие ощутимым в ситуации обостренного социального противостояния, как в то время.

Микровзрывы служили для того, чтобы подчеркнуть наше присутствие, а также для того, чтобы сделать более эффективными и убедительными политические выступления, которые мы проводили с помощью листовок и работы на заводах. И тогда мы почувствовали необходимость придумать что-то новое.

Вопреки тому, что говорили некоторые, мы не хотели вдохновляться партизанскими действиями или даже действиями традиционного, хотя и революционного рабочего движения. Мы хотели учиться на новом опыте, который будоражил мир: мы смотрели на «Черных пантер», «Тупамарос», Кубу и Боливию Че Гевары, Бразилию Маригелы. Вот почему рассказы Фельтринелли, который путешествовал по миру и напрямую общался с лидерами различных партизан, имели определенный шарм и были, несомненно, интересны.

Рюкзак Фельтринелли

Не сказал бы, что дон Фельтринелли был нашим маэстро. Скачать так было бы чрезмерным преувеличением. На самом деле это неправильно.

Фельтринелли был любознательным и живым человеком, с которым меня также связывала привязанность, и который снабжал меня немалыми знаниями и информацией благодаря средствам и знаниям, имевшимся в его распоряжении.

Весной 1968 года он пригласил меня на дебаты в штаб-квартиру своего фонда на улице Андегари в Милане. Я пошел, взяв с собой Дуччо Берио, и был поражен тем, что оказался единственным выходцем из университета Тренто, приглашенным в это маленькое святилище: там было четыре или пять молодых людей из миланского движения, пара немецких товарищей, два французских пролетария Гоша и один португалец. Мы говорили о ситуации в Европе, о французском мае, о связях между студентами и рабочими. Фельтринелли попросил у меня подробный отчет о наших событиях в Тренто. Больше ничего. Эта первая встреча была просто контактом и обменом идеями.

Он показался мне приятным человеком. Мне понравился его громкий смех, его непринужденная манера говорить на определенные темы, его умение слушать.

В августе 69-го я вернулся в офис его издательства, чтобы представить ему свое исследование о социологической структуре итальянской армии. Мы очень мало говорили о моей рукописи, зато подробно обсудили ситуацию в Pirelli и деятельность, которую я начал в Милане.

Через несколько месяцев он вызвал меня в лигурийскую глубинку, в дом своего старого друга-партизана. Я пробыл там несколько дней, и именно там наши отношения стали более тесными. Ему нужна была точная информация о деле Пизетты, за которым я внимательно следил как руководитель службы заказов студенческого движения в Трентино.

Марко Пизетта был горным проводником, который симпатизировал марксистско-ленинским кругам в Тренто. Однажды, в 1968 году, у меня возникла идея сделать «что-то конкретное» против войны во Вьетнаме, и я подумал, что было бы неплохо взорвать небольшой американский военный гарнизон на вершине Паганеллы, на высоте 2000 метров. Я попросил Пизетту сопровождать меня, и он сразу же согласился. Акция оказалась невозможной, но я вспоминаю день нашего восхождения как замечательный горный опыт.

Год спустя, в апреле 1969 года, он взорвал бомбы в штаб-квартире Inps, в супермаркете и возле казармы карабинеров. Когда его начали выслеживать, мы в движении решили поддержать его и в нашей маленькой газете представили его как первого беглого итальянского «революционера».

Я позаботился о том, чтобы помочь ему организовать побег. Я нашел ему небольшую комнату в Милане, но через некоторое время он сказал мне, что «чувствует себя одиноким». Тогда я ввел его в круг друзей в Лорентеджио: там была «Берсальерия», там был старый «Бомба», грузный бывший партизан, ставший отличным поваром, там было много людей, которые плели свои живописные экзистенциальные приключения вокруг площади Тирана. В этой среде Марко чувствовал себя непринужденно и умудрялся находить различную работу.

Фельтринелли был в курсе моей деятельности и сказал мне, что он придает большое значение этим обычно упускаемым из виду аспектам революционной жизни.

Он спросил меня, интересуюсь ли я дебатами по технико-организационным проблемам вооруженной борьбы, и дал мне несколько брошюр «Тупамарос» и «Руководство по городской партизанской войне» Мангитела.

Затем, с момента, когда я начал организовывать «Красные бригады», в конце 1970 года, наши встречи стали более частыми. Обычно я видел его вместе с Франческини, но иногда и одного. Встречи назначались в маленьких садах на площади Кастелло, откуда мы переходили в одну из его многочисленных более или менее секретных квартир.

Я помню, что он дал мне странный nom de guerre¹⁸: «Желтый Джерси».

«Но почему «Желтый Джерси»?», – спросил я его, – «Я никогда не ношу ничего желтого».

«Я знаю почему, когда-нибудь я тебе расскажу», – ответил он, усмехаясь. Вместо этого он умер на пилоне, так и не объяснив мне это прозвище.

По возвращении из поездки на Кубу он сообщил, что встретил нескольких боливийских, уругвайских и бразильских революционеров, которые рассказали ему о своем опыте городских партизан. Опыт, который он был готов передать нам. И вот он дал нам серию «уроков».

В некотором смысле там была партизанская школа. Я понимаю, что легко иронизировать, и в отношении Джанджакомо было много иронии, но его приверженность была искренней, и некоторые его указания были полезны. Он объяснил нам, какие существуют методы подделки документов, как снимать квартиры, не вызывая подозрений, какими должны быть характеристики хорошего подпольного убежища…

Как я его знал, он был искренне обеспокоен возможностью государственного переворота и делал все возможное, чтобы левые не оказались неподготовленными к непоправимой ситуации. Он провел анализ итальянской и международной ситуации, из которого вынес убеждение, что необходимо готовиться к городской партизанской войне и в Европе. А поскольку в Европе, как он постоянно повторял, не существовало традиции и знания партизанских методов и стратегий, он был кандидатом на роль поставщика информации, поставщика опыта, инициатора инициатив. Не только с нами, бригадниками, но и с нашими немецкими товарищами из Raf и с французами.

Однажды он дал нам пару радиопередатчиков, которые он приобрел в Германии, и предложил сделать пиратские передачи, подобные тем, которые он организовывал с Radio Gap, в Генуе, Тренто и Милане. С террасы на окраине Милана мы попытались принять сигнал новостного радио, но нас удалось услышать лишь на несколько секунд в десятке или около того квартир в этом районе. В другой раз он принес нам чертежи и технические спецификации для создания базуки, которую ему подарили тупамарос. В это дело мы так и не посвятили себя, не в последнюю очередь потому, что через некоторое время эти бумаги были найдены полицией в одной из наших квартир.

Во время своих «уроков» Фельтринелли как-то раз развлекал Франческини и меня тем, что нужно всегда иметь наготове «партизанский рюкзак».

– Что такое партизанский рюкзак? – спросили мы в изумлении.

– Это инструмент выживания, который партизанский опыт Латинской Америки и учение Че Гевары считают незаменимым», – ответил он.

– Он должен быть всегда под рукой, чтобы обеспечить немедленный побег, и в нем должна быть запасная одежда, документы, деньги, все необходимое для городского беглеца. А также мешочек соли и несколько сигар.

– Простите, – спросил я, – но почему соль?

– Потому что соль в Латинской Америке – ценный товар».

– Хорошо, но здесь мы в Милане, и соль можно найти везде.

– Это не имеет значения, соль – это партизанская традиция, она должна быть там.

– А почему сигары?

– Потому что Че Гевара говорил, что лучший друг партизана в часы одиночества – сигара: это тоже традиция, и ее надо уважать.

Естественно, эта история о партизанском рюкзаке передавалась с годами и стала своего рода символом памяти Фельтринелли. Долгое время в портфели, которые мы держали наготове на случай внезапного побега, многие из нас продолжали класть соль и сигары. Не гаванские, а обыкновенные «Тосканелли».

Именно на основании подобных анекдотов за Фельтринелли закрепилось клише несколько наивного и несколько экзальтированного миллиардера-революционера, больного детским экстремизмом.

Он был немного дураком, в том смысле, что у него было сильное чувство юмора. Однако я не помню его глупым или невежественным. Конечно, тот факт, что он был очень богат, не помог ему избежать стольких злобных ироний.

Но его настоящая проблема заключалась в другом. Он, на мой взгляд, последовательно представлял политические взгляды, которые выражали различные силы в мире. Он был носителем партизанской идеи вооруженной борьбы в стиле Че Гевары, согласно которой создание боевых ядер должно было служить пропаганде борьбы и постепенному завоеванию фронта симпатий и поддержки. Короче говоря, он верил в роль небольших авангардных отрядов. Парадокс заключался в том, что его позиция вступала в противоречие с позицией наиболее близких ему групп. Одной из них была секкианская идея «преданного сопротивления», выраженная многими бывшими партизанскими командирами, с которыми Фельтринелли поддерживал отношения в Пьемонте, Лигурии и Эмилии: верные классической коммунистической традиции, эти товарищи понимали переход к революционной борьбе как отказ от старых перспектив. Затем была позиция Potere operaio, радикально отличающаяся, которая видела развитие борьбы с точки зрения, полностью связанной с фабриками и рабочим движением, которое изнутри должно было самоорганизоваться в ядра, способные расширить свою власть. Третьей позицией была наша, Красных бригад, довольно близкая к линии Potere Operaio, от которой она существенно отличалась только в том, что касалось концепции «вооруженного крыла»: Потоп думал о своего рода двойном пути, политической организации и военном ядре отдельно друг от друга; мы же утверждали военно-политическое единство, считая, что эти два элемента неразделимы и взаимно функциональны.

Таким образом, Джанджакомо оказался практически в одиночестве. Он оказался в центре дискуссий и событий, которые не были ему близки. Изолированным, я бы сказал, от своего собственного интернационализма.

В результате он взорвал себя, приведя в действие взрывное устройство на опоре Сеграте вечером 14 марта 1972 года:.

Примерно за месяц до этого мы виделись в последний раз. В то время мы уже не так часто встречались, потому что установились прямые отношения между БР и Гэп: в частности, с теми из бригады Валентино Каносси, которые проводили саботаж на стройках, где происходили убийства белых. Это были ребята из пролетарских кварталов Милана, особенно Лорентеджио, которые вращались вокруг Фельтринелли, а затем, после его смерти, обратились к Красным бригадам.

Утром 16 марта я вышел с Маргеритой из нашей квартиры на улице Инганни, и мы купили газеты в газетном киоске по соседству. В «Corriere della Sera» было сообщение об обнаружении изуродованного тела и фотография человека, которого называли Маджони.

Мы сразу же были поражены, потому что это было нападение, о котором мы ничего не знали, и оно не вписывалось в привычную картину. Маргерита внимательно посмотрела на фотографию и, используя свою интуицию, сказала, что это похоже на Освальдо.

Красные бригады мы не могли молчать. Мы решили согласиться с версией официальных левых и в листовке написали, что революционный редактор был убит империалистической буржуазией в результате какого-то непонятного заговора.

Potere operaio, с другой стороны, опубликовала большую статью в своей газете, в которой рассказала правду: «революционный товарищ» Фельтринелли погиб в результате несчастного случая на работе, во время подготовки покушения.

Вот как это было. Статья в Potere operaio вышла через несколько дней и представила факты в правильном свете.

Тогда мы решили провести тщательное расследование, чтобы понять, как все было на самом деле. Мы поговорили с Аугусто Виелем, одним из лидеров Gap, разыскали «Гюнтера», старого партизана, правую руку Фельтринелли в его последних приключениях, который был в курсе всего, потому что вечером 14 марта он тоже пошел саботировать опоры. Антонио Беллавита, редактор журнала «Controinformazione», с которым у нас были хорошие отношения, взял на себя труд собрать все свидетельства и затем опубликовать их в книге.

Тем не менее, мы этого не сделали.

Сбор показаний был долгой и трудной работой, потому что Гэп был в замешательстве и, кроме «Гюнтера», немногие люди, близкие к Фельтринелли во время его последних действий, в ужасе скрывались. Затем, когда расследование было закончено, все материалы попали в руки карабинеров, когда в ноябре 74-го была обнаружена наша квартира в Роббиано ди Медилья.

Борьба вооружённая

После конференции в Пекориле наши предчувствия сбылись. В Милане все быстро изменилось: Sinistra proletaria была распущена, образовалось ядро Красных бригад, были совершены первые нападения. Но мы по-прежнему действовали полулегально, участвовали в общественных собраниях, снимали квартиры на свое имя.

Лишь примерно через год мы стали подпольщиками. И уход в подполье был не свободным выбором, а обязательным путем, чтобы избежать удушения со стороны полиции. На практике мы стали подпольщиками, потому что все мы были готовы к тому, что нас поймают.

Но прежде чем мы достигли этой поворотной точки, прошли месяцы, полные событий и мероприятий: вооруженная пропагандистская работа на заводах, все более активное участие в социальных столкновениях в рабочих кварталах Милана, устранение группы «Суперклана», наше первое похищение.

Я помню, что в то время я почти не спал, охваченный бешеной активностью, в рамках которой реальные действия «вооруженной борьбы», то есть сжигание машин заводских боссов и другие подобные вещи, составляли минимальную часть моих занятий.

Кварталы, в которых сначала Пролетарские левые, а затем Красные бригады имели наибольшие связи, были следующие: Лорентеджио, обширный пролетарский резервуар старого Милана, где проживало не менее ста тысяч человек; Кварто Оджаро, квартал-общежитие без услуг, который в восемь часов вечера превращался в безлюдную пустошь; Джамбеллино, где мы с Маргеритой жили некоторое время-.

В этих районах были созданы благоприятные ситуации, которые превзошли все наши ожидания. Мы получили восторженные отклики на наши предложения и множество просьб о сотрудничестве с нами. Например, в Кварто Оджаро присутствие фашистских банд, организованных вокруг секции MSI, было очень сильным: они контролировали целые улицы в районе, вводили комендантский час для молодых людей, которые не подчинялись их требованиям, нападали и избивали товарищей и даже вырезали свастику на лбу некоторых из них ножами.

Однажды эскадрильи взорвали машину секретаря секции PCI. Мы быстро вычислили виновных и взорвали машину одного из них, некоего Артони. Взрыв услышал весь район. В тот раз мы использовали пластиковую модель, но она была единственной. Мы решили никогда не использовать взрывчатку, потому что считали ее мерзким инструментом, символом неизбирательного терроризма и, прежде всего, чтобы не смешивать наш образ с фашистским и государственным терроризмом.

Такие инициативы были очень успешными и привлекли сотни сочувствующих вокруг нашей маленькой группы. Затем началась борьба за захват домов, в которой мы часто оказывались на передовой и обрели еще больше сочувствующих. Короче говоря, в тех районах первые Красные бригады не были чем-то таинственным и подпольным: мы знали тысячи людей, которые хорошо знали, что мы проповедовали и делали. И которые, когда появлялся повод, звали нас, чтобы разоблачить их проблемы.

25 апреля 71-го и 72-го годов в Лорентеджио и Джамбеллино мы водрузили на столбах домов советов не менее двухсот флагов БР: красных, с желтой звездой в круге.

Это были флаги, сшитые матерями, сестрами, тетями и бабушками многих наших товарищей в этом районе. В газетах об этом писали, но не понимая или не желая понимать.

Итак, в Лорентеджио развевались флаги БР, а в рабочих кварталах распространялась наша слава.

Рост численности организации был заметен, но в то время нас больше всего интересовало не превращение BR в более обширную и разветвленную группу. Мы стремились к организации революционной власти снизу. Мы хотели, чтобы на заводах и в кварталах был создан авангард, способный автономно консолидировать свой боевой потенциал. В то время мы были кем угодно, только не централизаторами, настолько, что у нас были прекрасные отношения с боевиками Potere operaio, Lotta continua и других мелких формирований.

Именно потому, что они не были согласны с таким «открытым» способом представления вещей, горстка товарищей откололась от нас, чтобы сформировать то, что мы определили как «Суперклан». Это незначительный эпизод, но он породил множество фантазий.

Все началось со столкновения сил на съезде Pecorile. Коррадо Симиони прибыл с намерением занять гегемонистскую позицию в агонизирующей пролетарской левой: он произнес особенно резкую речь и утверждал, что служба порядка должна быть еще более милитаризирована. Его операция не увенчалась успехом, но, вернувшись в Милан, он не сдался: никого не предупредив, он предложил незаконные действия и немыслимые атаки ответственным лицам службы и нашим «красным змеям» – организации, которая все еще была частью очень обширного движения и, практически, была открыта для всех. Среди прочего, он обратился к Маргерите с просьбой поставить чемодан со взрывчаткой на дверь консульства США в Милане.

В тот момент Маргерита, Франческини и я согласились, что его идеи были опрометчивыми и рискованными. Поэтому мы решили изолировать его вместе с товарищами, которые были ближе всего к нему: Дуччо Бено и Ванни Молинарис. Мы не допустили их к обсуждению вопроса о рождении Красных бригад и не проинформировали их о нашей первой акции – акции против машины Пеллегрини. Когда мы распространили нашу листовку с требованиями, Симиони подошел ко мне и спросил: «Это был ты? Почему ты ничего не сообщил мне?». Я резко ответил: «Мне больше не интересно обсуждать с вами эти вещи, у нас нет общих мнений».

Он понял, что разрыв окончательный, и вопреки тому, что он проповедовал нашей службе порядка незадолго до этого, он предупредил меня, что нас быстро заметят, потому что нельзя приступать к незаконным действиям, не создав предварительно ограниченную и хорошо разделенную организацию.

С того момента я больше не видел Симиони. Вместе с Бено и Молинарисом он собрал небольшую группу из примерно десяти товарищей, включая Просперо Галлинари и Франсуазу Тушер, племянницу знаменитого аббата Пьера. Они откололись от движения, заявив, что теперь они не более чем дикари. Однако у них были общие друзья, которые держали нас в курсе их внутренних дискуссий, и мы знали об их плане создания закрытой и безопасной, сверхконспиративной структуры, которая могла бы начать действовать в качестве вооруженной группы позднее: когда мы, неряшливые и неорганизованные, по их прогнозам, все будем захвачены, как только преодолеем хаотическую переходную ситуацию, в которой мы находились.

На самом деле, в течение примерно года они вели лишь светские беседы в семье, а затем распустились. Не в последнюю очередь потому, что тем временем БР росли, и они становились все более и более опасно изолированными.

Симиони, однако, в интервью журналисту Сандро Аччиари рассказывал совсем о другом: «В вопросе выбора вооруженной борьбы мы разошлись с группой Курчо. На основе общего анализа мы пришли к противоположным выводам: концепция милитаризации власти привела Курчо к плану милитаризации классовой борьбы….. Вместо этого мы даже отказались от политической борьбы, потому что считали, что единственная надежда – это преодоление насилия». В чем же правда?

Независимо от своих первоначальных намерений, на самом деле члены «Суперклана» не встали на путь вооруженной борьбы. Вот что важно. Что касается остального, то мне кажется более чем понятным, что Симиони рассказал журналисту такую сказку, учитывая атмосферу подозрительности, которая висела над ним и его школой.

В Италии их положение осложнилось. Некоторые из их товарищей, например, Галлинари, обратились к нам. Насколько я знаю, выбор Парижа был сделан из практических соображений. У Тушер было много знакомых во Франции. Поэтому ей не составило труда найти большую квартиру и деньги для создания языковой школы «Иперион».

Некоторые магистраты подозревали, что за «Иперионом» скрывается многонациональный подрывной центр. А Беттино Кракси несколько раз говорил о «великом старике» терроризма, предполагая, что это может быть сам Симиони, который дергает за секретные ниточки из Парижа.

Я думаю, что, как говорят в Риме, это все мистификации. Мы разорвали все отношения с представителями «суперклана» еще до рождения детей. В тюрьме у меня была возможность подробно поговорить с Молинарисом, который был арестован после похищения Моро: он сказал мне, что все подозрения в их адрес были основаны на злополучных слухах, которые они распускали во времена Пролетарской левой.

Что касается Кракси, то он представлял Симиони на месте «великого старика» по той простой причине, что хорошо знал его с тех времен, когда они вместе воевали в PSI в Милане, и с полным основанием считал его умным человеком с макиавеллиевской хитростью. Поскольку социалистический секретарь, несомненно, считал, что в области вооруженной борьбы нет выдающихся умов, ему казалось логичным, что такой человек, как Симиони, вероятно, мог бы занять место суперлидера. Короче говоря, это была простая мечтательность, основанная на предположениях.

Мы с Моретти проводили в БР две разные политики. Это не означает, как утверждает Симиони, что он был неспособен рассуждать политически.

Правда в том, что в определенный момент, после смерти Маргериты, моего ареста и ареста Франческини, в Красных бригадах возник внезапный дисбаланс между различными компонентами, которые до этого момента работали, дополняя друг друга. Верно, что Моретти обладал технической культурой, но этого недостаточно, чтобы заклеймить его как некультурного: помимо всего прочего, он является глубоким знатоком оперной музыки…

Моретти был членом низового комитета, который руководил первой борьбой в Сит-Сименсе, и мы хорошо знали его со времен Sinistra proletaria. Однажды весной 71-го года, когда мы только начали наши «демонстрационные акции», Маргерита, Франческини и я встретили его у ворот Siemens. В то время мы еще спокойно ходили по заводским тротуарам. Моретти сказал нам, что то, что мы делали и проповедовали, то есть нападения на машины боссов и наши политические предложения, имело определенный успех в его среде, и спросил, может ли он внимательно следить за нашими инициативами. Так он постепенно присоединился к организации, и именно он, чуть позже, предложил похитить инженера Идальго Маккиарини.

После Моретти пришли Маурицио Феррари, работник отдела «сажи» компании Pirelli, и Альфредо Бонавита, опытный сварщик, который приехал за нами из Таранто, где он работал в Italsider.

С самого начала нашим главным ориентиром был Пьерино Морлакки: он знал абсолютно всех и был естественным лидером Lorenteggio. Кварто Оджаро, с другой стороны, дал нам Ариальдо Линтрами, рабочего из Бреды, и Валерио Де Понти, 16-летнего мальчика, который был очень близок с Маргеритой. Был еще один товарищ из того квартала, который сыграл важную роль в создании БР, но я не могу его назвать, потому что в 74-м году по личным причинам он покинул нашу группу и так и не был идентифицирован.

Полиция искала нас, и они также более или менее знали, кто мы такие. Но они не смогли найти ничего против нас. Я помню, что до похищения Маккиарми полицейские несколько раз приходили с обыском в маленькую квартиру, где я жил с Маргеритой. Они искали листовки, мимеографы, но их там не было. Для первых листовок мы использовали старый мимеограф из Sinistra proletaria, который мы прятали в подвале в Бароне, где следователи никогда не появлялись.

Со временем мы поняли, что не можем продолжать сжигать старые автомобили и шины Pirelli. Мы подумали о жесте в стиле «Тупамарос»: короткое демонстративно-карательное похищение особо ненавистной символической фигуры. Чтобы быть увековеченным на фотографии, которая воспроизвела бы наше послание в миллионах экземпляров, во всех газетах».

Маккиарми был директором завода и отвечал за реструктуризацию компании, поэтому он был черным зверем рабочих, которые неоднократно безуспешно пытались противостоять ему и «отдать его под суд» во время внутренних маршей. По нашему обыкновению, мы долго обсуждали, прежде чем начать действовать. Затем мы решили, что схватим его и допросим по вопросам, которые были близки сердцу рабочих.

В том первом похищении образ пистолета, направленного на пленника, был очень важен. Мы размышляли о том, что показать пистолет на полароидной фотографии – значит впервые «показать» предприятие вооруженной борьбы в Италии 1970-х годов. В действительности это было старое ржавое устройство, из которого, возможно, даже нельзя было стрелять. Но само оружие не имело значения. Важен был его образ-послание, распространенный всеми СМИ: борьба вооружена.

Были ли БР на тот момент действительно вооруженной организацией? То есть, приобрели ли они огнестрельное оружие и каким образом?

Несколько единиц оружия начали циркулировать в движении сразу после бойни на площади Фонтана. Мы, однако, поначалу не придавали особого значения оружию еще и потому, что не были подпольными и жили в квартирах, посещаемых многими людьми, где спрятать его было бы невозможно.

Однако, вооружение первого БР представляет собой очень красочный романтико-идеологический роман. Пистолеты и несколько редких пулеметов «Маб» были военными реликвиями, хранившимися у партизан, которые часто передавали их нам с трогательными церемониями. У меня осталось нежное и меланхоличное воспоминание о тех старых коммунистах, которых уже нет в живых и которые испытали горечь разочарования: «Мы верим в вас, – говорили они нам, – и надеемся, что вы преуспеете там, где мы потерпели неудачу». Передать им оружие, с которым они тридцать лет назад сражались против фашистов, было все равно, что передать нам свидетеля.

Меня глубоко тронул один из них: ему было шестьдесят пять лет, он был партизаном в горах Новары. Он вложил мне в руку очень старый пистолет времен испанской войны и сказал: «Смотри, я хранил его много лет, он все еще хорош, но будь осторожен…». И он очень настаивал на том, чтобы принять участие в акции вместе с нами. Мне пришлось приложить немало усилий, даже против себя, чтобы отговорить его.

История с Маккиарми это была акция, над которой мы много работали. Нужно было схватить человека в центре города и как можно быстрее доставить его в безопасное место. Нам пришлось изучить различные техники. Нам очень помог предыдущий опыт ограбления в Милане…

Затем было одно из наших самых первых самофинансируемых ограблений. Вместе со мной действовали Маргерита, Франческини и многие другие товарищи. Нашей целью было также изучить технику, с помощью которой можно остановить человека посреди толпы, не вызывая тревоги. В тот раз целью был банковский служащий, который шел по одной из центральных улиц Милана.

Операция сработала настолько хорошо, что создала нам проблемы. Совершенно неопытные и к тому же довольно боязливые, мы образовали явно переполненную группу: несколько рабочих «Пирелли», разбросанных по тротуарам и перекресткам, один за рулем машины, которая должна была нас подхватить в случае необходимости, я и еще один товарищ с задачей посадить камердинера и доставить его сумку.

В предыдущие дни мы тщательно проанализировали передвижения нашего человека. И вот утром, когда мы увидели, что он уходит, я подхожу к нему справа, а другой – слева. Мы почти берем его за руку, и я очень тихо говорю ему: «Слушай, ты должен отдать нам сумку, которую держишь в руках, не делая никаких жестов, потому что мы вооружены». «Да, да, ради бога, не стреляйте», – бормочет он. И тут же отдает нам сумку. Мы продолжаем идти вместе несколько шагов: «Теперь мы идем дальше, но вы не должны звонить, вы не должны ничего делать, пока не увидите, как мы исчезнем». Потому что позади вас есть несколько наших вооруженных друзей, которые наблюдают за вами». «Хорошо, хорошо….».

В этот момент мы расходимся. В сумке находится около двадцати пяти миллионов, которые мы кладем на хранение в моем доме. Затем мы идем на Пьяццале Лоди, где должны были собраться все товарищи, принимавшие участие в акции. Мы ждем час, два часа. Никто не приходит. Мы очень волнуемся: неужели хотят, чтобы после нашего ухода произошло что-то плохое, думаем мы. В конце концов, появляется один из людей Пирелли и раскрывает нам факты: мы действовали так незаметно, а перевозчик денег был так осторожен после ограбления, что никто ничего не заметил. Даже наши товарищи, разбросанные по улице, которые долго стояли и ждали окончания акции.

Очень помог опыт Маккиарми, потому что он помог нам понять, как двигаться среди людей. Мы поймали его на выходе с фабрики, среди множества рабочих. К нему подошли два товарища: «Не делай жестов, мы вооружены, ты должен следовать за нами и сесть в этот фургон». Это был фургон «Фиат 850». Он повиновался. И все прошло гладко. Его продержали несколько часов в фургоне, который продолжал курсировать по Милану. Не причиняя ему никакого насилия, мы сказали ему, что захватили его только для того, чтобы он мог объяснить некоторые аспекты жизни компании и реструктуризации, которая происходила в Siemens. Он был весьма напуган и сразу же решил ответить на наши вопросы. Когда пришло время направить на него пистолет, чтобы снять поляроид, мы объяснили, что этот «символический» жест не представляет для него никакой угрозы. Он на мгновение вздрогнул, не поверив нам, но потом понял, что мы говорим ему правду.

Фотография заключенного с пистолетом у головы и табличкой на шее появилась на всех первых полосах газет. На табличке, под инициалами «Красных бригад», мы написали: «Кусай и беги. Ничто не останется безнаказанным. Бей одного, чтобы воспитать сотню. Вся власть вооруженному народу». Импортные лозунги, но они стали известными и в Италии.

Но после этого похищения и после смерти Фельтринелли через несколько дней расследование усилилось, и полиция практически обрушилась на нас. Нам пришлось бежать как черти, чтобы не попасться. И с этого момента мы стали нелегальными иммигрантами.

Полиция вышла на нас по следу Джорджио Семерии и при частичном содействии Марко Пизетты.

Семерия был товарищем по Столичному политическому коллективу, который служил в армии, когда мы основали «Бр». Как только его демобилизовали, он попросился работать с нами, но, очевидно, полиция следила за ним. Мы предложили ему снять магазин на улице Боярдо, где мы хотели устроить что-то вроде секретной базы, оборудованной для того, чтобы спрятать похищенного человека. Для каменной кладки и ремонтных работ Семерия привлек Пизетту, который, как я уже упоминал, разыскивался полицией за взрывы в Тренто и просил меня помочь ему скрыться.

Однажды полиция пришла в магазин, где в качестве каменщика стоял только Пизетта. Следователи узнали его и, поскольку на его плечах лежало довольно тяжелое обвинение, подставили его и убедили сотрудничать. Но он мало что знал и даже не рассказал им всего, что знал. Как только его выпустили, он позвонил нам и сказал: «Послушайте, я должен был поговорить, я говорил им эти вещи, но я не сказал им; извините, не принимайте меня за информатора, но вы доставили мне много неприятностей, я не хочу попасть в тюрьму из-за вас…». И с этого момента он исчез.

Однако того, что раскрыл Пизетта, было достаточно, чтобы в нескольких наших квартирах, где полиция пыталась устроить засады. Но они всегда прибывали на место происшествия слишком рано или слишком поздно. Сосед, знакомый в этом районе, каждый раз вовремя предупреждал нас о полицейском движении вокруг наших домов. И нам удавалось проскользнуть сквозь сеть. Арестовали только Семерию.

Нам повезло, но мы понимали, что нужно немедленно бежать». Маргерита, Франческини, Моретти, Морлакки, я и другие товарищи по группе – в то время нас было дюжина человек, но вокруг нас было несколько сотен сочувствующих – бросили свои дома, машины, одежду, все имущество и, практически без гроша в кармане, бежали из Милана.

Силы порядка в том мае 72-го года были на волосок от того, чтобы поймать нас всех. Если бы они это сделали, то БР были бы пресечены в зародыше. Вместо этого, с того момента, они стали вооруженной группой, временно находящейся в бегах, но по-настоящему подпольной.

Марио Моретти

Мы все бежали из Милана. Каждый сам по себе, или, как в моем случае, небольшими группами. Вместе с Маргеритой я встретился с Франческини на площади Наполи: «Полиция у нас дома, – сказали мы ему, – мы едва спаслись». «Они пришли и ко мне», – ответил он. Тогда мы решили сразу же отправиться, все трое, на автобусе в район Лодиджано, где жил один из наших товарищей, Пьетро Бертолацци, в то время еще не действующий бригатист. По пути мы также подобрали Пьерино Морлакки, который также был спасен из ловушки благодаря наводке пожилого консьержа.

Бертолацци забрал нас в старом Millecento, в который мы едва влезли: «За нами гонится полиция, мы в ваших руках, у вас будет хижина для нас, чтобы спать…». Он отвез нас в свой старый фермерский дом в Пьянелло Вальтидоне, в глубинке Пьяченцы. Переведя дух и восстановив связь с остальными через нашего провиденциального спасителя, который мог свободно передвигаться, так как был неизвестен полиции, мы начали думать, что делать.

Над нашими этой проблемами мы стали размышлять и колебаться уже в изгнании. Это продолжалось в течение трех месяцев: до июля 72-го.

С одной стороны, ситуация была однозначно мрачной: Фельтринелли мертв, «Зазор» практически исчез, французские товарищи из «Нового сопротивления» разбиты, Андреас Баадер, Ульрике Майнхоф и другие немецкие боевики «Раф» почти все арестованы… Разумная оценка заставляла нас думать, что опыт вооруженной борьбы в Европе более или менее провалился, и у нас не было другого выбора, кроме как тянуть весла в лодке, пока мы еще могли.

С другой стороны, именно в то время распространенная в движении позитивная реакция на убийство комиссара Луиджи Калабрези создала благоприятный контекст для вооруженной борьбы. И, прежде всего, мы получали настоятельные просьбы не сдаваться с заводов, Pirelli, Siemens, Alfa, где мы активно работали. Кроме того, группа рабочих из Fiat Mirafiori попросила о встрече с нами.

Это был решающий стимул. Я отправился в Турин вместе с Маргеритой. Мы долго беседовали с двумя «делегатами», которые очень настойчиво убеждали нас открыть новый фронт в Fiat. «Вы не можете больше ездить в Милан, потому что там о вас слишком много знают», – так они рассуждали: «Так приезжайте сюда, где нас много и мы полны решимости двигаться».

Вернувшись в свое убежище – из Пьянелло мы переехали на небольшую виллу недалеко от Римини, – мы обсудили предложение и решили попробовать еще раз. Мы с Маргеритой должны были переехать в Турин, а Франческини и Бертолацци, разыскав Моретти, который все еще числился пропавшим без вести, должны были попытаться поставить организацию на ноги в Милане.

Итак, летом 1972 года Красные бригады прибыли в город, где заправлял Fiat.

Сначала приехали только я и моя жена. Мы поселились в квартире рядом со стадионом «Филадельфия»: первый подпольный дом, снятый под вымышленным именем. В течение нескольких месяцев мы изучали ситуацию. Мы изучали неровную географию самоорганизации рабочих в Мирафиори. Мы установили контакты с Potere operaio, которая была внепарламентской группой, наиболее представленной в Fiat.

Мы убедились, что вокруг нас есть рабочий район – единственный, который интересовал нас в то время – действительно очень воодушевляющий и боевой, что привело нас к новому типу размышлений. Если мы хотим двигаться вперед на этой территории, подумали мы, мы должны изменить понимание нашего присутствия на фабрике и наших отношений с другими компонентами движения. Так начался пересмотр роли «бригад» внутри и вне завода, разделение на «полюса» и «колонны» с развитием настоящей подпольной групповой компартизации.

Вначале мы посвятили себя организации практически ежедневных «листов борьбы». Написанные изнутри отделов, они рассматривали рабочий цикл и его критические точки, информировали о росте борьбы рабочих, выпускали призывы и повестки о собраниях. Мы распространяли многие сотни таких листков, которые затем собирались в «дневники борьбы», опубликованные в контр-информационных газетах. Тем временем некоторые «синие комбинезоны», близкие к Potere Operaio, такие как Кристофоро Пьянконе и Лука Николотти, стали нашими боевиками. К нам также присоединился Анджело Басоне, один из молодых лидеров секции PCI внутри Fiat.

Марио Моретти в тюрьме

В то время туринская фабрика приближалась к своему самому жестокому циклу борьбы, кульминацией которого станет великая оккупация Мирафиори осенью 1973 года. Власть рабочих на фабрике проявлялась в постоянных внутренних маршах, которые часто перерастали в настоящие столкновения. Красные платки», наиболее политизированные и активные рабочие, были выделены и наказаны, с увольнениями и переводами, ненавистными контролерами и боссами. Желтый профсоюз на службе у начальства считался самым коварным врагом, которого нужно было победить. Мы работали прежде всего над тем, чтобы попытаться разрушить систему контроля и шпионов на конвейерах и вокруг маршей протеста.

В кипящем климате тех дней было легко перейти к реальным действиям. Так, в Турине мы сожгли десятки машин шпионов и провокаторов. Излишне говорить, что эти микро-атаки быстро сделали нас популярными среди широких слоев работников Fiat. Настолько, что в течение очень короткого времени мы получили настоятельные просьбы «сделать что-то большее».

В феврале 73-го мы схватили на улице Бруно Лабате, главу фашистского профсоюза Cisnal. Мы отвели его в квартиру и допрашивали несколько часов. Он рассказал нам о механизме, с помощью которого Fiat нанимает сотрудников правого крыла, чтобы шпионить за протестующими рабочими и создавать провокации. На следующий день, вместе с Маргеритой, Феррари и Бонавитой, я отвожу Лабате к машине перед первым выходом на Мирафиори, когда заканчивается смена. На глазах у сотен рабочих мы вытаскиваем его из машины, приковываем наручниками к фонарному столбу и вешаем ему на шею обычный знак. Затем, с открытым лицом, мы спокойно раздаем наши листовки BR и уходим, не вызвав аплодисментов. Лабате стоит на столбе до приезда полиции, больше часа, окруженный рабочими, которые говорят ему всякие гадости. И никто не открывает рта, чтобы предоставить какую-либо полезную информацию для нашего опознания.

К тому моменту круг наших единомышленников в Fiat стал очень большим.

Отношения с лидерами Potere Operaio у нас не складывались.

При различии позиций между нами существовала открытая конфронтация и широко распространенная солидарность. Я помню, как несколько раз встречался с Тони Негри на роскошной вилле его друга Карло Саронио, 11 недалеко от Турина. Он довольно критически относился к нашему способу представления о конспирации внутри движения, но наибольшие расхождения касались его мнения о PCI. Негри очень резко относился к Коммунистической партии, которая, по его мнению, оставалась полностью встроенной в доминирующую систему власти. Мы с товарищами из БР были решительно более эластичны, не столько из-за идеологических разногласий или различий в анализе, сколько по практическим причинам: рядом с нами на заводе работало много рабочих, которые все еще были членами профсоюзов и секций PCI.

Мы не могли позволить себе плохо относиться к партии Берлингуэра.

В конце 73-го года на заводе Fiat и других связанных с ним туринских заводах у нас было около двадцати бригад, каждая из которых состояла из четырех или пяти человек. Однако вокруг этих «завсегдатаев» была целая зона сочувствующих, состоящая из сотен рабочих.

Осенью оккупация Мирафиори стала грандиозным событием: непрерывные внутренние марши, перекрытые все отделы, ворота, сотни красных флагов на стенах по периметру, вся фабрика на три дня практически в руках рабочих. Чтобы дойти до этого момента, потребовалось более десяти лет роста автономной борьбы. Каким-то образом движение «массового рабочего» – неквалифицированного, недовольного работой, почти всегда южного – завершило путь, начатый в 62-м году первыми забастовками, не объявленными профсоюзом, и столкновениями на площади Статуто.

В тот момент борьба за продление контракта с металлургами, энергетический кризис, угрозы массовых увольнений – все это вместе взятое создало взрывоопасный климат. И именно этот взрывоопасный климат и наши предыдущие успехи убедили нас сделать шаг вперед.

Мы выбрали кавалера Этторе Америо, потому что, будучи главой отдела кадров Fiat Auto и старым менеджером на заводе со времен Валлетты, он был символом «босса» и знал все секреты вербовки того резервуара шпионов и провокаторов, которых мы избрали своими прямыми противниками…

Сообщения о том, что всё это якобы делают правительственные провокаторы, были ложью.

Прежде всего, механизм был подтвержден и описан нам Лабате. Но у нас была уверенность благодаря собственному эксперименту. По указанным им каналам нам удалось нанять внешне деполитизированного молодого человека, которого устроили работать в литейный цех – адское место. Вскоре после его прибытия к нашему другу осторожно подошли «желтые боссы» и предложили ему, в обмен на улучшение условий труда, следить за «горячими головами» и докладывать об услышанных речах.

Короче говоря, сомнений не было: Америо был правильным человеком.

Похищение было подготовлено мной, Маргеритой, Феррари и Бонавитой, но некоторые товарищи из миланской колонны также пришли нам на помощь. Мы поймали Америо утром, под его домом, прямо в центре Турина. Обычное «следуйте за нами», «садитесь в машину», затем вата на глаза, и все по сценарию, никаких проблем. Мы отвезли его в квартиру, где подготовили небольшую звуконепроницаемую комнату. Никакого насилия над ним не применялось, наоборот, поскольку было холодно, мы купили ему подходящую одежду.

Накинув на голову капюшон, я допросил похищенного. На самом деле это был долгий разговор. Я попросил его рассказать мне о стратегии компании, о технике внутреннего контроля, о критериях отбора при приеме на работу. Он также начал обсуждать политику. Но как, – воскликнул он, искренне удивляясь, – Fiat пытается открыть заводы в СССР, у нас там все идет очень хорошо, никогда не было забастовок, рабочие работают без протеста. И вы говорите мне, что хотите революции, чтобы создать общество по образцу советского!

Временами он выглядел скорее озадаченным и пораженным, чем ожесточенным своей судьбой. Я объяснил ему, что нам нужна социальная система, способная жить по идеальным принципам коммунизма, а не общество по советской модели. Но, в конце концов, бедный кавалер Америо был прав, когда повторял мне: «Я просто не понимаю вас».

Разумеется, его освобождение было запланировано. В то время ликвидация похищенного человека не приходила нам в голову. Мы не ставили никаких четких условий для его освобождения, потому что не хотели подвергать себя перетягиванию каната, которое могло привести к проигрышу. В то время самым острым вопросом на Fiat был вопрос о фонде увольнений: в своих листовках мы давали понять, что заинтересованы в том, чтобы руководство компании пошло на попятную в этом вопросе. Когда поступил соответствующий сигнал, мы сочли это удовлетворительным quid pro quo для освобождения.

Рано утром мы вернули Америо его одежду, вернули деньги и личные вещи. Я взял его под руку, сказал ему: «Теперь мы отвезем тебя домой», и оставил его в сквере возле церкви Великой Матери.

Это шумное и ненасильственное действие вызвало резкий рост котировок BR. Боевики Potere operaio и Lotta continua выразили свою признательность. Но на самом деле похищение Америо не помогло нам добиться конкретного политического успеха в борьбе рабочих. И я понял, что мы должны изменить нашу цель.

* * *

Продление контракта с металлургами было подписано профсоюзами на условиях, совершенно отличных от тех, за которые боролся заводской авангард.

В то утро в половине пятого я грелся у костра перед первыми воротами Мирафиори вместе с десятками товарищей рабочих. Когда прибыли боевики PCI с «l'Unità» в карманах и мы увидели заголовки о подписании контракта, в нас взорвался гнев. Красные платки» почувствовали себя преданными. «Это отвратительно, – кричали они, – мы оккупируем фабрику, потому что хотим, чтобы боссы пришли сюда и подписали контракт у нас на глазах, а эти продажные профсоюзы договариваются за нашими спинами, в Риме!». Они сожгли «l'Unità», выгнали коммунистов за ворота, полетели удары и жестокие оскорбления. И внутри БР начались новые дебаты.

Мы в Турине, но также и в Милане, до этого момента двигались по линии полностью рабочего класса. Мы думали, что именно крупные заводы – это привилегированные места, где мы можем проверить наш подход и дать созреть революционному авангарду. Вместо этого, после поражения, мы поняли, что даже рабочая власть не может расти сама по себе, оставаясь в рамках заводов. Тяжелые» решения были приняты в Риме. Мы должны были атаковать змею с головы. Поднять уровень нашего противостояния, напрямую столкнувшись с политической властью, то есть с центральными структурами государства и аппаратом управления, управляемым христианскими демократами.

Так началась новая фаза нашей истории: атака на сердце государства.

Вооруженный побег

После нескольких недель пребывания в Казале мне удалось установить контакт с товарищами на воле…..

Я не могу сказать, как именно это было, потому что канал проходил через людей, которые не были под следствием. Однако связь работала хорошо.

Извне мне писали, что хотят меня освободить, и просили изучить различные возможности. Тюрьма была очень хорошо оборудована против классических побегов изнутри: толстые стены, решетки, которые невозможно перепилить, множество замков, сигнализация. Но она была не так хорошо защищена от нападения снаружи: всего трое ворот в камеры, мало вооруженных патрулей. Я передал эти наблюдения Маргерите, добавив, что лучшее время для налета – между полуднем и часом дня, когда я нахожусь в воздухе, вне камеры.

Стратегическое направление долго обсуждало, стоит ли решаться на такую рискованную военную операцию. Некоторые товарищи, в том числе Фабрицио Пелли, были против: они считали, что удобнее консолидировать организацию, следуя традиционными путями, связанными с фабрикой и общественными движениями в районе. Моретти колебался. Маргерита навязала себя, поддерживаемая значительной частью колонны Милана и Венето.

Действие было решено. Телеграммой, написанной цифрами, они сообщили мне о назначенном дне: «Посылка с запасными рубашками придет завтра…». Но они неправильно прочитали мое сообщение, и вместо того, чтобы напасть в час дня, они прибывают в 4 часа дня: в самое неподходящее время, во время смены смены, когда охранников вдвое больше обычного, а заключенные заперты в своих камерах для контроля. На этот раз, однако, удача помогает мне.

Когда по коридору проносится заключенный, кричащий, что в ротонде вооруженные люди, проверка в моем крыле только что закончилась, и охранник всего несколько минут назад снова открыл мою камеру. При этом известии охранники застывают на месте, возможно, опасаясь общей перестрелки и не желая рисковать своими шкурами. Мое сердце подпрыгивает в горле. Вот мы и пришли, думаю я, с опозданием, но мы пришли…

В такие моменты страху нет места. Тело заряжено адреналином, и волнение преодолевает все.

Я сразу же бегу – полгода в тюрьме позволили мне обрести заметную физическую форму – мчусь по двадцатиметровому коридору, плюхаюсь на лестницу и оказываюсь перед закрытыми воротами. На другой стороне я вижу Маргериту с красивым париком и пять или шесть товарищей, одетых в синие комбинезоны работников Sip, с автоматами наизготовку и ручными гранатами наготове. Маргерита приказывает одному из помощников открыть огонь. Тот дрожит и не может вставить ключ. Через решетку пропускают пистолет на случай, если кто-то подойдет ко мне сзади. Наконец ворота широко распахиваются, и я выбрасываюсь наружу. Снаружи здания несколько ядер товарищей, которые перерезали телефонные провода и охраняют улицу. Три машины готовы к отъезду. Я сажусь в первую, и они все расходятся в разные стороны.

Операция прошла безупречно, без единого инцидента, даже не пришлось сделать ни одного выстрела.

Около двадцати человек участвовало в операции. И использовалось около пятнадцати угнанных машин. Это была очень сложная организация. Я помню, что с группой, которая сопровождала меня при побеге, я совершил шесть смен машин. И на каждом пункте, где происходила смена, стояли вооруженные товарищи.

Несомненно, я испытал огромное счастье, когда увидел свою жену. Но в те моменты все было нацелено на действие. Действовать нужно было быстро и по порядку: было так много неотложных дел, о которых нужно было думать.

В конце дня вместе с Маргеритой и одним из наших спутников мы прибыли в заранее оговоренное убежище – дом на берегу моря в Алассио. Тогда, наконец, напряжение спало, и я смог дать волю своей радости. И эмоциям тоже.

Это было трудно, потому что в моей любовной картине Маргарет всегда занимала очень высокое место.

Однако я хотел бы прояснить одну вещь. Этот поступок вполне можно рассматривать с личной и романтической точки зрения, но по сути это была политическая акция во исполнение одного из кардинальных принципов вооруженной борьбы – освобождения пленных. И мой случай не был уникальным: Ульрике Майнхоф также освободила товарища Андреаса Баадера. С другой стороны, план, разработанный Маргеритой и «Красными бригадами», предусматривал не только штурм тюрьмы Казале, но и побег Франческини из старой тюрьмы Кунео. Он должен был состояться накануне вечером и пройти самым традиционным образом. Пропилив решетку ворот, он должен был найти машину с тремя товарищами, ожидавшими его. К сожалению, один из заключенных поднял тревогу, когда дорога уже была открыта, и бедняге Франческини преградили путь в самый прекрасный момент.

Банды внутренних районов

Я скрывался в Алазио около месяца. Я обсудил с остальными, что делать, и мы решили перегруппировать колонны: Маргерита останется в Турине, Моретти отправится в Рим, а я перееду в Милан.

В тот момент мы были очень заинтересованы в создании колонны и в Риме, где Франческини после похищения Сосси уже работал над установлением контактов с сетью товарищей, но там все еще не было нашего организованного присутствия.

Франческини не ездил в Рим, чтобы подготовить похищение Андреотти: такого проекта БР никогда не планировал. Он должен был изучить ситуацию и понять, в каком районе рабочего класса, в Помеции или в другом месте, может произойти интервенция Красных бригад.

Что я знаю точно, так как он сам рассказал мне это как анекдот из своего пребывания в Риме, так это то, что, гуляя по центру, он пару раз случайно встретил Андреотти, который ходил по тому же маршруту более или менее каждый день. Так что Франческини мог подумать, что эта привычка благоприятствует возможному похищению: но это была только его идея. И это был эпизод, который потом, очевидно, преувеличили.

К тому моменту в нашей жизни изменилось почти все: во внутренней жизни организации, во внешних контактах и в политической работе. Изменился климат, изменилась воля рабочих, изменился бунт молодежи. Внепарламентские группы вымирали, и вырисовывалась другая география несогласия.

Вернувшись в Милан, мне практически пришлось создавать новую колонну. Со мной были, в частности, Фабрицио Пелли и Аттилио Казалетти, два бывших рабочих из Реджо-Эмилии, Джорджио Семерия, только что вышедший из тюрьмы, Пьерлуиджи Дзуффада из Sit-Siemens, Винченцо Гуальярдо из Magneti Marelli, Надя Мантовани, пришедшая из Potere operaio в Местре, Анджело Базоне, бывший рабочий Fiat. К этому времени полиция уже неустанно преследовала нас, и наше подпольное существование стало более суровым и организованным. У нас была очень мощная логистическая структура, которая имела очень высокую экономическую стоимость. Мы использовали множество поддельных документов и несколько автомобилей с поддельными номерными знаками. Для безопасности, помимо квартиры, в которой он жил, у каждого из нас было еще как минимум одно убежище, адрес которого не должен был быть никому известен. В то время у меня было три квартиры и пять или шесть разных имен, каждое из которых имело свой набор фальшивых документов.

Место нападения на Альдо Моро

Когда я возобновил контакты с рабочими Pirelli, Alfa и Siemens, я столкнулся с чем-то новым: товарищи, объединенные в заводские бригады, выражали свое недовольство ситуацией, которую они считали окаменевшей и стерильной. Около пятидесяти из них сказали мне, что готовы активно присоединиться к Красным бригадам, потому что им надоело продолжать работать на заводе, где уже ничего нельзя было сделать. Только на Magneti Marelli существовал внутренний очаг борьбы, еще способный вовлечь товарищей.

Это был симптом тревожного упадка рабочей линии, которая характеризовала первую историческую фазу БР. Близкие нам рабочие теперь хотели выйти с заводов, чтобы принять участие в атаке на сердце государства. Но изменился не только климат на заводах: различные внепарламентские группы вступили в кризис, и в движении появилось новое поколение молодых людей, к которым я смог приблизиться благодаря молодому человеку, с которым у меня были очень близкие отношения.

Это были Вальтер Алазия. Когда я встретил его в миланской глубинке, ему было двадцать лет: сын рабочих, все еще гордившихся своим трудом, он принадлежал к той новой реальности рассерженных молодых людей, родившихся в заброшенных центрах промышленного пояса, Сан-Донато, Десио, Сан-Джулиано, Сесто-Сан-Джованни. Сполитизированная молодежь, живущая за счет воровства и нелегальной работы, индивидуалисты, но с сильным чувством социальной солидарности.

Вальтер познакомил меня с бандами молодых людей, которые начали прибывать в Милан из глубинки. Сначала я заинтересовался ими как социальным явлением, выражением острого недомогания, которое проявлялось уже не на политической, а на экзистенциальной почве. Потом отношения стали более тесными. Они говорили мне о своих проблемах, которые были связаны с контролем над районами: фашисты больше не в счет, говорили они мне, но есть постоянные патрули карабинеров: «Это они отбирают наше пространство, если мы на время сожжем их микроавтобусы, они перестанут ездить повсюду…».

Сначала я был озадачен. Какой смысл в том, чтобы бить машины карабинеров? Потом ребята повели меня по своим районам, и я увидел десятки патрулей с винтовками на плечах, по-военному охраняющих территорию. Я понял, что в этих кварталах они были очевидным символом угнетения, которое испытывали многие. И я убедился, что для «БР» может быть чрезвычайно важно развивать связь с этой новой областью социального бунта. Мы должны были попытаться политизировать эти банды. Так, мы научили их пользоваться зажигательными канистрами и вместе с ними сожгли около 15 фургонов карабинеров, припаркованных в казармах: действия, которые, частично, были утверждены листовками БР.

Этот мой выбор не был одобрен многими товарищами из других колонн и Франческини в тюрьме: они утверждали, что вместо того, чтобы множить мелкие атаки, необходимо стремиться к качественно важным действиям с четко определенным стратегическим значением.

Появились первые контрасты между более закрытым и военным подходом БР и моей концепцией более разбавленной политической роли в социуме.

Внутренние разногласия нарастали, и я оказался в открытом контрасте с частью организации. Контраст, который касался самой роли группы. Вы хотите участвовать в классовом столкновении? БР поможет вам в некотором роде, – сказал я. Вы хотите участвовать в наших акциях? Вступайте в организацию и становитесь подпольщиками, говорили другие.

Однако пока Маргерита была жива, а я был свободен, моя линия оставалась преобладающей.

Она была очень волевой и решительной, с большим желанием делать и организовывать. В какой-то период она был притягательной силой и могла бы стать лидером того нового поколения бригадиров, в которое я верил. Вместо этого она пала жертвой непонимания бригадиров и погибла от этого.

После моего ареста миланскую колонну возглавили Аццолини, Бонисоли и другие товарищи с ориентацией, сильно отличающейся от моей. Почти все, кто был со мной, постепенно покинули организацию, потому что не узнали себя в новом руководстве. Алазия, оказавшись в полной изоляции и разочаровании, пережил период глубокого кризиса. Однажды он хотел пойти и довериться своей матери, с которой его связывала большая привязанность, но полиция следила за квартирой в Сесто Сан Джованни. Вальтер оказался в окружении. Он несколько раз говорил мне, что не хочет оказаться в тюрьме любой ценой: была перестрелка, в которой он убил двух полицейских, был ранен и упал на землю в маленьком дворике. Затем, когда прошло несколько минут после перестрелки, его схватили и убили на месте.

После моей жены он был вторым товарищем из «Красных бригад», хладнокровно расстрелянным полицией. И не последним.

Нет сомнений, что с моим присутствием в Милане все сложилось бы по-другому. При этом я не хочу утверждать, что я непременно достиг бы более блестящих политических результатов, чем те, которые были достигнуты в действительности. Общая структура БР в период между 76-м и 77-м годами уже поскрипывала: новые социальные требования, следствие инверсии экономического цикла, нагружали наши стартовые схемы, которые также начали переставать соответствовать потребностям того, что позже будет определено как движение 77-го года.

Не знаю, удалось ли бы мне найти решение этой дилеммы. Конечно, товарищи, оставшиеся на свободе, не смогли.

Усадьба Спиотта

Маргерита Кагол умерла 5 июня 1975 года в усадьбе Спиотта, где она держала в плену промышленника Валларино Ганчиа. Карабинер Джованни Д'Альфонсо также был убит в перестрелке.

Это был наш первый захват в целях финансирования. До этого времени мы добывали деньги путем ограбления банков: действия, в которых мы стали большими экспертами и которые мы могли осуществлять без инцидентов, мобилизуя многочисленные группы вмешательства для довольно мелких целей.

Но, как я уже сказал, со временем организация становилась все больше и больше, а требования подполья – все более сложными и обременительными. Денег от грабежей уже не хватало, и казалось слишком рискованным чрезмерно умножать нападения на банки, которые часто приносили лишь небольшие суммы. В апреле 1975 года Маргерита, Моретти и я встретились в доме в районе Пьяченцы, чтобы обсудить, что делать: мы решили, что пришло время последовать примеру латиноамериканских партизан, которые уже некоторое время похищали промышленников, чтобы финансировать себя.

Мы изучили короткий список имен, представленный туринской колонной. Мы выбрали Ганчиа, потому что с ним мы могли действовать в хорошо знакомой нам области, потому что операция не представляла особых трудностей, потому что он был очень богат и потому что мы знали, что он финансировал фашистские организации. Мы хотели запросить выкуп в размере около одного миллиарда, но, прежде всего, мы стремились к быстрому, простому и наименее рискованному похищению.

Я не входил в оперативную группу, потому что был в розыске, у полиции были мои фотографии, я не мог легко передвигаться.

Мы изучили передвижения Ганчиа и решили, что поймаем его на проселочной дороге, по которой он обычно ездил в «Камиллину», свою виллу-замок в Канелли, недалеко от Асти. Акция состоялась в 15:30 4 июня и прошла без заминок. Как только за ним пришли, промышленника погрузили в фургон и отвезли в усадьбу Спиотта, расположенную на холмах Акуи Терме.

Усадьба Спиотта – идеальное тайное убежище, очень тихое и хорошо расположенное: примерно в часе езды от Милана, Турина и Генуи. Старый каменный дом посреди виноградников и фруктовых деревьев, на вершине холма в нескольких километрах от деревни Арзелло. Маргерита обнаружила его и купила за несколько миллионов. Вместе с Бонавитой, Феррари и другими товарищами мы построили ванную комнату, провели воду, сделали большой камин. Это стало уютным местом, куда мы приходили на отдых и встречи руководящей группы Туринской колонны.

Мы подружились с семьей фермеров с соседнего хутора. Вместе с ними мы ухаживали за виноградником и работали в поле. Их дочь, пятнадцати-шестнадцати лет, часто приходила к нам в гости и приносила свежие яйца и парное молоко. Когда нас с Франческини арестовали и наши фотографии появились во всех газетах, никто из них ничего не сказал, и мы решили, что можем доверять им и что усадьба Спиотта по-прежнему безопасное место. Тем более что единственную подъездную дорогу можно было контролировать от дома на протяжении нескольких километров.

Маргерита и еще один товарищ, имя которого я не могу назвать, потому что он не был под следствием по этой операции, остались охранять дом.

Похищение должно было продлиться четыре-пять дней, не больше. Ганча вскоре после захвата указал человека, к которому он мог бы обратиться за выкупом. Но этого не последовало, потому что на следующее утро карабинеры устроили облаву.

5-го утром я разговариваю с Маргеритой по телефону. Она звонит мне из Акви Терме в миланский бар, где мы договорились о встрече. «Здесь все спокойно», – говорит она мне, – «все идет по плану, не волнуйся». Вместо этого через пару часов случилась катастрофа.

В подвале того бара я в последний раз услышал голос своей жены.

Я точно восстановил последующие события, поговорив с бригадиром, который спасся.

Маргерита, позвонив мне, вернулась к Спиотте и, поскольку она всю ночь была на страже, сказала своему спутнику: «Я сейчас отдохну, а ты посмотри в окно в бинокль, если увидишь что-нибудь подозрительное, дай мне знать, и мы уйдем».

Задуманный план был очень осторожным: мы продумали все так, чтобы любой ценой избежать перестрелки, поэтому решили оставить только двух человек для охраны заложника. Если к хутору подойдет патруль или кто-то подозрительный, Маргерита и ее спутник должны были связать и заткнуть рот Ганчиа, бросив его на месте, убежать за пригорок по нашей земле, две минуты идти пешком, спуститься по склону и скрыться на машине, специально оставленной возле грунтовой дороги. То, что угонщика могут освободить, было ожидаемо и принято, именно потому, что мы решили держаться подальше от любого риска.

Альдо Моро в плену

Итак, Маргерита ложится спать, ее спутник притаился перед окном с биноклем, но через некоторое время его одолевает приступ сна. И он не понимает, что по муниципальной дороге едет синий 127-й карабинер, останавливается, чтобы проверить по пути несколько хуторов, и сворачивает на грунтовую дорожку, которая ведет к нам. Там должен был быть ствол дерева, поставленный наискосок, чтобы дать время на случай побега, но даже эта мера предосторожности была пропущена.

Карабинеры въезжают во двор фермы. Окна фермы с той стороны закрыты, но они видят две машины, припаркованные под крыльцом. Они понимают, что там кто-то есть. Осторожно, задним ходом они направляют машину в сторону здания, перекрывая подъездную дорогу. Затем они начинают звонить и стучать в дверь. Маргерита внезапно просыпается. Из окна она видит карабинеров, она думает, что это патруль, прогуливающийся по деревне: «Ты ничего не заметил, карабинеры там, что мы делаем?» – говорит она своему изумленному спутнику. После минутного колебания они решают вступить в противостояние с военными, чтобы добраться до своих машин и скрыться.

Однако карабинеры, заподозрив, что из дома не поступает никакого ответа, не унимаются. Когда Маргерита и ее спутник выскочили из двери с автоматами наизготовку и ручными гранатами Srcm наготове, мгновенно началась перестрелка. Раздаются выстрелы, бросается бомба. Два карабинера, тяжело раненные, остаются лежать на земле. Один из них, констебль Джованни Д'Альфонсо, умер через несколько дней; другой, Умберто Рокка, потерял глаз и руку. Третий убегает через поля.

У Маргериты легкое ранение руки, ее спутник невредим. Им удается сесть в свои машины, она уезжает первой на полном ходу. За углом дома она оказывается перед 127 карабинерами и, чтобы не врезаться в них, оказывается колесами в кювете. Попутчик, следовавший за ней, также застревает. Их тут же берет на мушку четвертый карабинер, который в этот момент оставался на страже. Маргерита выходит из машины безоружной, а у спутника в кармане два пистолета. Им приказывают сесть на траву с поднятыми руками. Они – пленники. Товарищ сообщает Маргерите, что бомбы у него, и предлагает попытаться сбежать, как только карабинер, нацелившийся на них, на мгновение отвлечется. Она соглашается. В какой-то момент карабинер делает несколько шагов в сторону, чтобы пройти к своей машине и вызвать по рации помощь. Товарищ вскакивает, неудачно бросает бомбу, которая взрывается, не причинив никакого вреда, и бросается бежать в сторону леса. Маргерита оказывается недостаточно быстрой: она остается под огнем карабинера, который предпочитает контролировать ее, а не открывать огонь по беглецу.

Товарищ, укрывшись, останавливается, чтобы посмотреть, можно ли еще что-то предпринять. Через несколько минут он слышит выстрел. Возможно, даже пулеметный залп. Он смотрит на лужайку, понимает, что больше ничего не может сделать, и уходит.

Результаты вскрытия говорят сами за себя. Маргарет сидела с поднятыми руками. Она была застрелена один раз в левый бок, прямо под подмышкой. Классический убойный выстрел.

В два часа дня у меня была назначена встреча с Аттило Казалетти на маленькой площади возле Виале Падова. «Вы слышали радио?» – спросил он меня сразу же с мрачным видом. Я ответил отрицательно. Он сказал мне, что в радиопередаче говорилось о столкновении на ферме Спиотта и о вероятных смертях. Кажется, была убита совсем молодая девушка. Я не понимал, что могло произойти. Я исключил перестрелку с полицией, потому что мы все предусмотрели, чтобы ее избежать. Я думал о каком-то несчастном случае. Совсем молодая девушка? Возможно, дочь фермера с соседней фермы подошла спросить, не нужны ли им яйца. И кто знает, какие осложнения возникли.

Вместе с Казалетти я отправился прямо домой, чтобы послушать новости по радио. Новости продолжали путаться. Говорили о тяжело раненном карабинере, о девушке, возможно, мертвой. Возможно, это я не хотел понимать: я отказывался признать, что Маргерита была убита. Однако надо было что-то делать. Поздно вечером я собрал несколько товарищей из своей колонны, и мы решили послать группы поддержки в район Акуи с задачей выяснить, что произошло, и помочь возможному беглецу. На самом деле все говорили о мертвой девушке, а о мужчине-бригадире не упоминалось. По крайней мере, он должен был сбежать, подумали мы.

На следующий день мы подобрали этого товарища за много километров от Акки, в одном из пунктов встречи, предусмотренных для экстренных случаев.

Сначала я не хотел его видеть. Я сразу же попросил у него очень подробный письменный отчет, но встретился с ним только через два месяца в горах, в Фопполо. Он рассказал мне всю историю устно, добавив несколько деталей, и его реконструкция показалась мне убедительной, хотя и ужасной с точки зрения безответственности, проявленной при оценке опасности.

Это событие изменило многое: не только для меня, но и для «Красных бригад». Мы впервые по-настоящему близко столкнулись со смертью и ее смысловым багажом.

Смерть Маргериты, моей жены, одного из наших товарищей, руководителя колонны, а также смерть карабинера, семейного человека: это был драматический эпилог операции, которую мы планировали, чтобы избежать перестрелки. Серьезная неудача привела нас к суровой самокритике, но также и к осознанию того, что продолжение нашего пути означает принятие в конкретных терминах – а не только в качестве абстрактной гипотезы – веса смерти, как в нашем лагере, так и в лагере противника.

Наконец, в ту ночь с 5 на 6 июня мне пришлось заставить себя признать, что эта мертвая «девушка» могла быть только Маргарет. Я попросил оставить меня одного в доме, и меня охватил непреодолимый, нескончаемый приступ рыданий. Несколько освобождающий плач, во время которого я осознал реальность нелитературной или философской встречи со смертью. И как близко эта возможность нависла над нами во время нашего приключения.

Я бы с удовольствием поехал на похороны в Тренто, но город был укомплектован полицией, и это не сошло бы мне с рук. Друг помог мне положить на гроб анонимный букет цветов.

Отца её я больше не видел. Он умер через несколько дней после дочери. Он был болен раком, но эта новость, вероятно, помогла ему угаснуть. Эльза, мать, навещала меня в тюрьме. Хотя она уже очень стара, мы продолжаем писать друг другу. Это женщина, с которой меня связывают глубокие отношения, подпитываемые любовью, которую и она, и я испытывали к Маргерите.

Я бы сказал, что моя боль и личная драма не исчерпаны и сегодня. С Маргеритой я пережил отношения глубокой любви, которые предшествовали нашему политическому роману и вышли за его рамки. Любовь, которая существует до сих пор.

Для меня она означала нахождение жизненного баланса: интеллектуальной, аффективной, глобальной организации моего пространства-времени. Когда ее не стало, я почувствовал, что все вокруг меня рушится, как в детстве, когда меня забрали из Торре Пелличе и закрыли в интернате в Ченточелле.

Однако это неправда, что я была парализована. Я не утратил ясности ума и способности действовать, я не отступил в организационной и политической работе. В том числе и потому, что после катастрофы на ферме Спиотта перед Красными бригадами встало немало проблем.

«…Маргерита Кагол, «Мара», коммунистический лидер и член исполнительного комитета Красных бригад, пала в бою. Ее жизнь и смерть – пример, который никогда не забудет ни один борец за свободу….. Мы не можем позволить себе проливать слезы по нашим павшим, но мы должны усвоить уроки верности, последовательности, мужества и героизма… Пусть все искренние революционеры чтят память «Мары», размышляя над политическим уроком, который она смогла дать своим выбором, своей жизнью. Пусть тысячи рук протянутся, чтобы поднять ее винтовку! Мы, на прощание, говорим тебе: «Мара», расцвел цветок, и этот цветок свободы Красные бригады будут продолжать выращивать до победы». Это несколько отрывков из знаменитой листовки, которую «Красные бригады» распространили на следующий день после смерти моей жены.

Я написал эти слова под влиянием момента после моего личного кризиса. С некоторыми товарищами из миланской колонны мы решили, что наш долг – не только почтить память Мары, но и прояснить факты, в отношении которых до сих пор существует много неясностей. И было ясно, что написать этот документ должен я.

Язык, который мне пришло в голову использовать, выражает два разных и противоречивых отношения к событию: с одной стороны, эмоции и личное напряжение, а с другой – необходимость вписать событие в политическую сферу вооруженной борьбы. Правда, это, пожалуй, единственный документ БР, в котором холодность политико-идеологической лексики накладывается на выражение личных эмоций. Но я не считаю это ненормальным. Я прожил свое повседневное существование в вооруженной борьбе без какого-либо разрыва между «политическим» и моим личным эмоциональным миром, моим пребыванием вместе с людьми, которые были мне близки и дороги.

Эту листовку можно читать как циничный и, возможно, гротескный документ. Или как текст, полностью выражающий противоречивую природу человеческих событий, в которых политика и борьба становятся также жизнью и смертью. Я воспринял его как искреннее выражение напряжения, которое жило во мне в то время.

Я хочу быть очень откровенным: я никогда не думал, что победоносный исход вооруженной борьбы должен означать материальное завоевание власти. Такая точка зрения не вписывалась в мой ментальный сценарий и убеждения.

С другой стороны, нельзя сражаться, как это делали мы, думая, что обязательно потерпишь поражение. Сегодня я бы сказал, что для меня существовала золотая середина. Обобщая все в элементарной формуле, я могу сказать, что общество, в котором мы жили, было для меня абсолютно неправильным, я не хотел принимать его любой ценой, я боролся за то, чтобы изменить его. А слово «победа» означало надежду на успех в изменении, хотя бы частичном, положения вещей.

В любом случае, мы хотели подрыва политического режима, который руководил Италией после войны. Это была моя главная цель, и в то время я еще верил, что ее можно достичь. Я верил, что в нашей стране не было полной демократии и что разрушение властных союзов, которые держали ее в тупике, каким бы путем это ни произошло, было бы хорошим результатом.

По сути, мы верили в своего рода вооруженный реформизм. В этом было своё противоречие.

Несомненно, отправной точкой анализа, который я проводил в момент основания «Красных бригад», было осознание невозможности начать процесс существенных реформ в Италии 1960-х годов. В моих глазах, по сути, левоцентристская партия родилась на признании этой невозможности и не могла представлять собой ничего большего, чем видимость реформизма: между социалистами, христианскими демократами и государственным аппаратом существовало соглашение о блокировании процесса реальных преобразований, к которым призывала большая часть общества.