Kitobni o'qish: «Скрытые территории. Том 1»

Серия «Скрытые территории»

Публикуется впервые

Книга создана при участии бюро «Литагенты существуют» и литературного агента Алёны Яицкой

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Звидрина М. А., текст, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Северные берега

Чёрная-пречёрная ночь разлилась по городу. По опустевшей улице шла в одиночестве женщина. Наряд её цветом сливался с темнотой вокруг, а глаза блестели по-кошачьи.

Женщина отстукивала шаги тонкой тростью. Тук-стук каблука, тук-стук трости, тук-тук-тук. Желая подыграть этой музыке, ветер хлопал в такт шлейфом её платья. Ветру было одиноко в ночи, и он так разыгрался, что чуть не сбил чёрный цилиндр с головы женщины. Ей это не понравилось, и она отмахнулась от ветра рукой, словно собиралась прогнать его. Ветер было рассмеялся такой наивности, но внезапно понял, что его уже несёт в совершенно противоположную сторону.

Это был молодой полуночный ветер, рождённый над ледниками. Он летел сюда, огибая вершины сопок и расстилаясь над широкими равнинами. Гнал к югу тугие облака и тревожил ветки редких заиндевелых кустарников.

Так было, пока ветер не затерялся среди тесных городских улиц. Теперь он метался то туда, то сюда, стучался в закрытые двери, грохотал кровлями, раскачивал мачты фонарей и никак не мог улететь из города.

В одном из домов, мимо которого метался туда-сюда ветер, девочка по имени Ула лежала на кровати с открытыми глазами и, несмотря на позднюю ночь, совершенно не собиралась спать. Сегодня у неё был совсем не простой день. И прежде чем заснуть, нужно было всё хорошенько обдумать – съесть яблоко до огрызка, как любил выражаться её отец. Он был очень образованным человеком. Всегда учил дочь думать головой, зрить в корень и разоблачать несостоятельные теории. Поэтому Ула лежала, смотрела на потолок и понимала, что ничего не понимала.

Она с родителями только переехала на этот остров и уже успела заметить, что здесь всё по-другому. Земля была пустынная, но не безжизненная, воздух холодный, но полный чего-то, что нельзя объяснить словами. Даже небо тут было не такое, как везде. Ула рассуждала, что, наверное, и жизнь здесь идёт по другим законам, с которыми она раньше просто не сталкивались. В туристическом справочнике, взятом в библиотеке перед переездом, к примеру, писали, что на острове живут феи, тролли и приведения. Это вовсе не означало, что справочнику нужно было верить, хотя отчасти могло объяснить её сегодняшнее приключение.

В школу Ула никогда не ходила. Лучше учиться дома, так считали родители. К тому же они так часто переезжали из страны в страну, что школы пришлось бы менять ежегодно. Благодаря то ли переездам, то ли усердным занятиям Ула в свои двенадцать лет свободно говорила на английском, французском, испанском и русском, а также знала около трёх тысяч китайских иероглифов и уже две недели как изучала исландский. Удивительно, но это никак не помогало ей в общении с людьми.

Тем утром, которое Ула вспоминала лёжа на кровати, она закончила уроки и отправилась на прогулку. Так как друзей у неё не было, гуляла Ула одна.

Рейкьявик казался маленьким, особенно в сравнении с Сингапуром, из которого они переехали. Она уже успела хорошо разведать и город, и его окрестности, поэтому уверенно прошла через центр и направилась к океану. Её тянуло куда-то подальше от жилья и людей.

Ула шла уже час, а может быть, два, а то и больше. Неожиданно она увидела какие-то постройки на берегу залива. Погода совсем не располагала к прогулкам, дул сильный ветер, могучие волны разбивались о круглые валуны на берегу. Разумно было бы повернуть домой, пока не стемнело, но что-то заставляло Улу идти дальше. Как будто нечто ждало её впереди, звало и мечтало о встрече. А временами даже казалось, что это что-то следует за нею, как тень или как приведение. Ула не могла сказать наверняка, было ли так на самом деле или только мерещилось. Возможно, ей просто хотелось иметь друга, которого можно было бы позвать с собой погулять.

Однако вместо прогулки в тёплой компании она настойчиво брела в одиночестве туда, где вдали у воды виднелись домики.

Ветер задул сильнее, и Ула решила: дойдёт до построек и повернёт обратно. Солёная морось, поднятая волнами и подхваченная ветром, пропитала одежду и волосы, выбивавшиеся из-под шапки. Кожу на лице немного пощипывало, Ула повыше натянула шарф.

Дорога вдруг пошла вниз и стала мокрой. Правая нога скользнула вперёд, Ула качнулась назад, попыталась поймать равновесие, но тщетно – сильный порыв ветра подтолкнул её, и она упала на обочину. Ула вздохнула, улыбнулась своей неловкости и осмотрела исцарапанные ладони. Как только она собралась подняться и идти дальше, в ближайшей из построек распахнулась дверь. Осторожно оглядываясь, из-за двери показалась женщина.

Волосы у неё были настолько длинные, что доставали до земли, а когда их отбросило ветром, Ула увидела, что та была совершенно голая. Не обращая внимания на холод и ветер, хлеставший по коже, незнакомка уверенно двинулась к океану.

Не то чтобы Ула не ожидала встретить на прогулке людей, она скорее не предполагала, что кто-то может в такую погоду разгуливать голышом, поэтому она, так и не поднявшись с земли, следила за женщиной, раскрыв рот от удивления.

Та ускорила шаг и с разбегу кинулась в ледяные бушующие волны. Ула вскочила на ноги. Волны с силой кидались на берег. Когда Ула добежала до воды, женщины нигде не было видно.

Сначала Ула просто глотала ртом воздух, его солёный плотный вкус обволакивал горло, не выпуская ни звука наружу. До того как у неё получилось закричать, казалось, прошла целая вечность. Ула бросилась в сторону домиков и стала колотить руками по закрытым дверям, звать на помощь на всех языках, которые знала, но никто не открывал. В постройках было пусто, она вдруг поняла, что это всего лишь сарайчики для лодок, в которых точно никому и в голову не пришло бы поселиться.

Ула почти сорвала голос и вернулась к морю ни с чем. Она решила, что, если волны выбросят тело женщины на берег, тогда, возможно, ей удастся оттащить его подальше от воды и найти-таки кого-то из взрослых.

Солнце почти скрылось за горизонт, низкие сизые облака с каждой минутой становились всё тяжелее. Сильно похолодало. Чтобы успокоиться и согреться, Ула начала ходить быстрым шагом вдоль берега.

Хоть Ула и была на берегу совершенно одна и совсем никто не отзывался на её крики о помощи, девочку не покидало чувство, что за ней следят.

Прошло уже много времени, и было глупо надеяться увидеть ту женщину живой. Однако внезапно Ула разглядела её в волнах. Та гребла в сторону утёса, что клином врезался в воду. Ула бросилась к ней на выручку, но, когда взобралась на утёс, увидела, что незнакомка чинно поднимается из воды и ни в какой помощи не нуждается. Её волосы развевались на ветру, как и прежде, будто вода их и не касалась. Высокая волна взметнулась у незнакомки за спиной, словно попрощалась, после чего улизнула по камням обратно.

Хоть это и было совсем неправдоподобно, но женщина не выглядела ни замёрзшей, ни уставшей. Она смотрела на Улу раздражённо, как будто та помешала важному делу. Ула подумала, что, наверное, вежливо было бы отвернуться, но вместо этого не могла отвести от незнакомки глаз.

– Я только хотела помочь. Я думала, что нужна помощь. Что вы утонули, – промямлила Ула, когда женщина подошла совсем близко.

Незнакомка глубоко втянула носом воздух, посмотрела куда-то Уле через плечо, после чего её взгляд изменился. Женщина заговорила, но Ула не поняла ни слова.

– Ég tala ekki íslensku¹, – пробормотала Ула в ответ.

У женщины округлились глаза от удивления, словно было такой дикостью не знать исландский. Она оглядела Улу с ног до головы и, не сказав больше ни слова, пошла прочь от берега. Потом остановилась у домика, поискала кого-то взглядом в темнеющих сопках, покачала головой и скрылась за дверью сарая.

«Странные нравы», – подумала Ула и тоже покачала головой. Сумерки давно спустились, облака почернели, горизонт растаял в тумане. Ей давным-давно пора было возвращаться домой, иначе родители могли поднять тревогу.

Теперь, посреди ночи, вместо того чтобы спать, Ула лежала в кровати с открытыми глазами и изучала потолок. Она так и не смогла придумать объяснения увиденному. Родителям девочка решила ничего не рассказывать. Вряд ли бы их обрадовали её далёкие прогулки по острову и общение с голыми людьми.

Мысли прервал порыв ветра; он распахнул неплотно закрытое окно и перелистал страницы тетрадки, лежавшей на подоконнике. Ула встала, закрыла окно, а заодно и свой дневник, ещё и на верёвочку завязала, чтобы надёжно сохранить содержимое от посторонних глаз. «Ветры, конечно, читать не умеют, – сказала Ула самой себе, – но осторожность не помешает».

Девочка посмотрела в окно. Жители всех окрестных домов, в отличие от неё, спали, свет нигде не горел. Разноцветные крыши в ночи стали серыми и сливались одна с другой. Только раздутая от гордости луна помогала фонарям освещать пустые улицы. Даже ветер, и тот теперь куда-то улетел.

За окном были тишина, покой и ровно никаких ответов на вопросы.

Слева, где улица поворачивала в горку и одинокое дерево отбрасывало скупую тень, что-то зашевелилось. Ула пригляделась и заметила собаку. Собака была лохматой и крупной, но, какой породы, издалека сказать было сложно.

Ула смотрела на собаку, и ей казалось, что та смотрела на неё. Такая же одинокая и бессонная. Немного поколебавшись, девочка решила выйти на улицу и попробовать подманить бедолагу. С животными Ула всегда ладила хорошо, они её слушались. «Скорее всего, – рассуждала девочка, – сбежала у кого-то из соседей». Откуда ей ещё тут взяться? Родители утром обязательно разберутся и вернут её владельцам, а пока она приютит четвероногого друга на ночь и чем-нибудь накормит.

Ула на цыпочках спустилась, прихватила из холодильника начатую упаковку ливерной колбасы, надела ботинки, куртку поверх пижамы и вышла на улицу. Она шла медленно, чтобы не спугнуть собаку, но та, увидев Улу, всё равно вильнула на соседнюю улицу и теперь наблюдала из-за угла.

«Ну это уж не дело – убегать от еды и ночлега посреди холодной ночи», – возмущалась про себя Ула, но продолжала идти за собакой. Когда она дошла до поворота, то увидела, как морда выглядывает уже с другого конца переулка.

– Иди ко мне! – поманила она собаку колбасой, но та не шевельнулась, только убедившись, что девочка следует за ней, снова скрылась за поворотом.

Ула прибавила шагу и укуталась в куртку. «Вот же выдались и день, и ночка!» – думала она, но продолжала идти за собакой, пока они не оказались в пустом городском парке.

Задаваясь вопросами, что такое нашло на неё сегодня, куда и зачем она отправилась днём и что делает здесь, в парке, ночью, Ула подошла к собаке довольно близко, чтобы разглядеть её и понять – это была никакая не собака.

Это был волк.

Белый, местами пепельный мех переливался под лунным светом. Зверь не сводил с девочки пронзительных глаз. Ула замерла в ужасе, и упаковка колбасы выскользнула у неё из рук. События коротких двенадцати лет жизни проносились перед глазами с бешеной скоростью. Растерянная и напуганная, Ула и шагу не могла ступить, чтобы двинуться с места. Голос от волнения снова пропал, и всё, на что Ула была способна, – это опять хватать ртом воздух. Словно по велению сердца, она подняла руки. Как будто хотела показать волку, что не собирается на него нападать. В следующее же мгновение зверь сделал один-единственный молниеносный бросок, всё, что Ула успела почувствовать в тот момент, – это как тёплые волчьи лапы коснулись её ледяных ладоней.

Побег

Свет редких ночных фонарей падал в комнату через высокое мутное окно. Он пятнами выдёргивал из темноты край кровати, тумбочку, кривой гвоздь в стене, ещё одну кровать, проход между ними и двоих шептавшихся в темноте.

– Говорю тебе, надо прямо сейчас! – шипела девочка, отколупывая ногтем краску с металлического набалдашника.

– Сейчас? У нас все вещи забрали! – возражал ей мальчик, мотая головой.

– А вдруг эта за нами утром вернётся?

– Там холодрыга. И что мы есть будем?

– Одежду чью-нибудь из раздевалки стащим. А еды в кухне полно! Альбина объедки до утра не выносит.

На соседних кроватях спали другие дети, к разговору никто не прислушивался, никому не было дела до того, что на этот раз задумали эти Афанасьевы.

Брат и сестра были первыми в числе нарушителей порядка, они постоянно попадали во всякие истории и получали за это самые разнообразные наказания. Их не выгоняли только потому, что из Изневедческого государственного особого интерната никого не выгоняли. Учащимся вообще строго-настрого запрещалось покидать территорию и разговаривать с посторонними.

Нина и Алек Афанасьевы, брат и сестра, что шептались под покровом ночи, жили в ИзГОИ, сколько себя помнили. Они, так же как все остальные воспитанники, никогда не выходили за забор и о жизни снаружи знали только со слов учителей и воспитателей. Возможно, именно поэтому Алек хотел основательно подготовиться к путешествию. Он был рассудительнее сестры, хотя и младше её на целых четыре минуты.

Ещё утром они не думали ни о каком побеге. Всё изменилось за обедом. Нина сидела за столом. Ей давно наскучило ковыряться в склизкой тушёной капусте. Она отставила тарелку в сторону и смотрела в окно в поисках хоть чего-нибудь интересного. День был серый, и пейзаж был знаком до зевоты. Деревья давно сбросили листву, выставив напоказ вместо пышных крон худые, скучные ветки. Смотреть особо было не на что, и Нина развлекалась тем, что угадывала узоры на грязном оконном стекле.

Так Нина и увидела женщину, которая возникла перед воротами интерната словно по волшебству. Ещё пару секунд назад за воротами был скучный голый лес, а теперь стояла гостья. Нина на всякий случай поморгала. Женщина никуда не исчезла.

Ворота, всегда запертые, оказались открыты. Незнакомка, не дожидаясь приглашения, прошагала по аллее к главному входу. Она шла по разбитой дорожке, шурша пышными юбками и отстукивая шаги тростью.

Нина мгновенно позабыла про обед. Она схватила брата за рукав и, приложив палец к губам, потянула его к выходу. Такая необычная гостья должна была стать отличным спасением от скуки. Нина решила непременно за ней проследить.

Гостья оказалась совершенно непохожей на тех, кто приходил в интернат с визитом. Нина никогда раньше не видела, чтобы так одевались – платье аж до самого пола и цилиндр на голове. Ни у кого прежде не видела она таких глаз, чёрных, словно вымазанных сажей, загадочных и даже пугающих. Ко всему прочему, Нина впервые слышала, чтобы кто-нибудь так холодно и высокомерно общался с заведующей интернатом Косолаповой.

Овтаву Косолапову не любили ни воспитанники, ни сотрудники. Заведующая чаще кричала, чем говорила, ругала больше, чем хвалила, и никогда не улыбалась. Однако в интернате все её слушались.

Шлёпая тапками и запахиваясь в серый рабочий халат, высокая, грузная, с маленькой головой на широких плечах, Косолапова плелась в сторону своего кабинета следом за таинственной незнакомкой.

Нина, не выпуская руку брата, протащила его мимо спящего завхоза под лестницу, к дверям кабинета заведующей. Двери были открыты, и Нина, ни секунды не думая, потянула Алека дальше. Мгновение спустя Алек, не успевший ничего возразить, сидел вместе с сестрой за шаткой ширмой и разлапистым фикусом в углу душного кабинета. За ширмой висело пальто Косолаповой, стояли сапоги и зонт. От сапог пахло старостью и прелой синтетикой. Алек посмотрел на сестру презрительно, покачал головой и прикрыл нос белоснежным платком. У него всегда при себе на любой случай жизни был чистый носовой платок, в отличие от Нины, которой пришлось натянуть на нос ворот свитера.

Незнакомка вошла в кабинет первой, она презрительно оглянулась по сторонам, отодвинула тростью просиженное кресло и, не дожидаясь приглашения, села. Косолапова старательно прикрыла за собой дверь и уселась напротив незнакомки.

– Может, кофейку предложу? – заискивающе спросила она.

– Лишнее, – холодно бросила гостья. – Вы знаете, зачем я здесь. Я не получила близнецов в указанные сроки.

От такого ответа Нина чуть не вывалилась из укрытия, хорошо, что она всё ещё держала за руку брата. Дети переглянулись – во всём интернате они были единственными близнецами.

– Так ведь время быстро идёт! – заведующая всплеснула руками и покачала головой.

– Мы заранее всё оговорили. Вам за них заплачено.

– Ну так не хол перейти – их доставить-то к вам! – вскричала было Косолапова, но тут же осеклась.

– Полноте, их никто не хватится.

Незнакомка в цилиндре говорила с акцентом, она была приезжей, но откуда ни сестра, ни брат понятия не имели.

– К концу этой недели всё сделаем, – тон заведующей сменился с заискивающего на виноватый.

– Дети должны быть готовы. Я вернусь за ними сама, – отрезала незнакомка, встала и, не прощаясь, ушла.

Заведующая сплюнула, бросила незнакомке вслед что-то неразборчивое и стала копаться в ящиках стола. Алек видел, как Нина сжала кулаки, и, зная, насколько вспыльчивой может быть его сестра, обнял её за плечи. Наконец Косолапова собрала в охапку бумаги, сунула их под мышку и тоже не мешкая куда-то сбежала.

– Как будем сматываться? – спросила Нина шёпотом.

– Через окно. Вдруг там кто за дверью.

– Я не про сейчас. Я про вообще!

В ответ Алек только отмахнулся платком, дав понять, что не хочет обсуждать ничего, сидя здесь. Из кабинета они выбрались без проблем. Прошмыгнули второй раз мимо завхоза и отправились прямиком в спальни, чтобы там поговорить обо всём без посторонних ушей. Каково же было их удивление, когда наверху в спальне девочек они обнаружили повариху, обычно не покидавшую кухни. Румяная и неповоротливая Альбина вытряхивала Нинины вещи из тумбочки и бросала их в сумку.

– Не трогайте, это моё! – закричала Нина.

– Твоего тут ничё нет, всё государственное! А будешь орать – щас как дам! – пригрозила Альбина круглым розовым кулаком.

– Куда вы это? – спросил Алек, стараясь отодвинуть сестру подальше за спину.

– Не твоего ума дело! Стало быть, новую одёжу дадут.

– Но когда? Сегодня?

– Не моего ума дело! А ну, пошли вон отсюда!

В спальне для мальчиков, куда они сбежали от Альбины, уже кто-то побывал – тумбочка Алека была пуста, куртки из раздевалки тоже пропали.

Время обеда закончилось, начались занятия. Поговорить обо всём случившемся Нина и Алек смогли только после отбоя. Нина дождалась, пока в коридоре утихнут шаги ночной нянечки, и змейкой юркнула в спальню для мальчиков. К счастью, ближайшей к выходу была кровать её брата.

Нина сидела и от волнения отколупывала краску с круглых металлических набалдашников, украшавших спинку кровати. Руки немножко дрожали, но голос был уверенным. Она настаивала на немедленном побеге, прямо сейчас и ни минутой позже, потому что шмыга в цилиндре, как она окрестила незнакомку, могла в любую минуту вернуться. Алек был согласен с сестрой.

Жизнь в интернате не была похожа на сказку. Нина иногда грозилась сбежать, но Алек всегда останавливал сестру. По его мнению, за забором всё могло быть ещё хуже. Теперь он принял сторону Нины. Может, побег и пугал его, но незнакомая злыдня пугала сильнее.

Поэтому бежать решили не мешкая. Условились встретиться у чёрного входа под лестницей, после того как Алек попробует добыть чью-нибудь тёплую одежду из раздевалки, а Нина – чего-нибудь съестного.

В пустой столовой пахло кислятиной, копотью и мылом, Нина уверенно прошла дальше в кухню. Темнота не мешала, здесь она смогла бы пройти даже с завязанными глазами – в наказание за проступки близнецов регулярно отправляли на кухню драить котлы и противни.

Нина стала обследовать немытые кастрюли и сковородки. В чане, куда на корм свиньям сбрасывали остатки ужина, Нина набрала хлебных корок. Можно было только надеяться, что они не испачкались об объедки. На стенках лотка возле мойки осталось немного масла. Не тратя времени на поиски ножа, Нина собирала масло на палец и размазывала его по коркам. Когда закончила, завернула всё в носовой платок брата и убрала в сумку, которая ещё час назад была наволочкой. Туда же отправились половина луковицы и вялый огурец, их Нина нашла в ящике с шелухой. Будь холодильник открыт, она раздобыла бы еды повкуснее, какой-нибудь сыр или яблоки. Но холодильник на ночь закрывали на ключ.

На дне кастрюли, стоявшей там же, у мойки, плескались остатки киселя. Нина огляделась в поисках подходящей тары. Бутылка нашлась на подоконнике. Нина вытащила из неё засохшую ветку клёна, перевернула, потрясла и подула. Оставалось найти, чем заткнуть горлышко. Нина заглянула в подсобку. Там хранили разную утварь. За дверью царил беспорядок: коробки, ящики, кастрюли вперемешку с вещами поменьше громоздились до самого потолка. На столе, застрявшем между кастрюльно-коробковыми горами, повариха Альбина оставила кружку с недопитым кофе. Кофе в интернате пили только сотрудники. Нина понюхала – пахло гадко. Она пошарила рукой по столу и нащупала холодную обёртку шоколадной плитки. Нужно было торопиться. Не раздумывая Нина сунула кусочек в рот, а оставшуюся шоколадку – в наволочку. Закрыла дверь и поспешила к брату. Алек с охапкой тёплых вещей уже сидел под лестницей.

– Там темень такая. Взял то, что с краю, – шепнул он, протягивая сестре шапку с помпоном, шарф и куртку, что, по его мнению, была теплее. – И вот ещё валенки прихватил.

– Валенки-то зачем? Дожди. Нам бы калоши.

– Возьмём. Вдруг пригодятся.

В наволочках, где лежал их небогатый скарб, Алек гвоздём проковырял дырки, чтобы их можно было носить на плечах, как рюкзаки.

Выбираться решили через раздевалку в спортзале: там под потолком было окно, которое никогда не закрывалось. Чтобы к нему подобраться, им потребовалось построить целую пирамиду из скамеек. Дети старались всё делать как можно тише. Скамейки были тяжёлыми, но то ли от волнения, то ли от разгоревшегося азарта дело спорилось, пирамида была готова в считаные минуты.

Первой наверх взобралась Нина, она была лёгкой, но Алек всё равно придерживал сооружение снизу.

– Порядок! В самый раз башня! – шепнула Нина.

Она открыла окно, бросила на землю рюкзаки-наволочки, после чего спрыгнула вниз сама. Алек ещё раз проверил прочность конструкции, закинул ногу повыше и в два счёта пробрался к раме. Конструкция подрагивала, но держалась.

– И правда, прочная! – хмыкнул Алек.

Он подмигнул сестре, чтобы подбодрить её, и стал перелезать наружу, но почему-то именно тогда, когда Алек перекидывал вторую ногу через раму, эта самая нога сдвинула верхнюю скамейку, и вся конструкция с грохотом повалилась. Алек сжался от страха. Время замерло. Нина, хватая вещи, бросилась к ближайшим кустам. Алек спрыгнул и кинулся к сестре. Окно захлопнулось. Они лежали, прижавшись к земле, не дыша, но интернат спал мертвецким сном, окна оставались тёмными, никто ничего не услышал.

До ограды Нина и Алек крались по кустам. Забор вырос перед ними довольно скоро. Прутья были скользкими и влажными, карабкаться вверх было ужасно неудобно. Пришлось сначала насухо вытереть всё варежками. Вещи протолкнули через ограду, а сами перелезли то подсаживая, то подтягивая друг друга. Алек не на шутку зацепился брючиной за острый шип наверху забора и, если бы не Нина, так и остался бы там висеть. Хорошо, что у сестры оказались острые зубы! Алек лишился заднего кармана, но зато обрёл свободу.

Наконец можно было одеться в тёплые вещи. Нине пришлось трижды подвернуть рукава – куртка предназначалась для кого-то намного выше неё ростом. Брат с сестрой взялись за руки и сквозь ночной лес стали осторожно пробираться туда, где, как им казалось, должен был начинаться город.

Небольшой город

Ночь была промозглой, зыбкой, ноги в темноте путались то в торчащих корнях, то в упавших ветках. Земля промёрзла неглубоко, тонкая ледяная корка всё время ломалась. Валенки как губка впитывали холодную земляную жижу, тяжелели, и идти становилось ещё труднее.

Ухали ночные птицы, и по кустам непрерывно что-то шуршало. Нина крепче взялась за руку брата, она не знала, что ему, так же как и ей, страшно.

Они брели по лесу уже очень долго, и вот наконец-то между стволами стал поблёскивать ржавый свет уличных фонарей – город был близко. Дети выбрались на дорогу. Нина потопала в надежде стряхнуть с валенок грязь, но та налипла толстым слоем и не отставала.

Вдоль дороги, на которую дети вышли из леса, стояли одноэтажные домики. Постройки были старые, с покосившимися наличниками на окнах, с заваленными кое-где заборами. Колом стоял сухой бурьян, свет нигде не горел. Тёмными окнами дома провожали детей в неизвестную дорогу.

Нина шла быстро, не глазея по сторонам, Алек же, напротив, старался запоминать, откуда и куда идёт. Периодически он останавливался и чертил на клочке бумаги одному ему понятные стрелки и закорючки.

Спустя несколько перекрёстков они вышли ровно к тому же дому, напротив которого совсем недавно выбрались из леса.

– Не может быть! – воскликнул Алек.

Он стал сверяться со своей картой, но Нина не желала оставаться на месте ни секунды. За ними в любую минуту могли отправить погоню. Нужно было бежать от леса как можно дальше.

– Идём! Просто не будем поворачивать туда, куда уже поворачивали! – рассудила Нина и снова пошла впереди.

Дорога петляла. Перекрёстков становилось больше. Появились фонари. А потом встретились путники и даже автомобили. Машины дети и прежде видели, когда те привозили в интернат кого-нибудь очень важного. Воспитанникам к транспортным средствам приближаться не разрешали, и дети глазели на них издалека. Сейчас подходить можно было к чему угодно, но близнецы старались держаться незаметнее и замолкали при виде редкого прохожего.

На домах и над дорогой начали появляться разные указатели. Алек записывал те из них, которые считал нужными. По мере продвижения вглубь города не только улицы разрастались в длину и ширину, но и дома росли ввысь. Нине приходилось запрокидывать голову, чтобы их разглядывать. Куда трёхэтажному интернату тягаться с этими каменными великанами!

Огней стало так много, что тёмных сторон улицы, которые выбирали Нина с Алеком поначалу, совсем не осталось. Приходилось идти у всех на виду, но, к счастью, люди и машины двигались каждый в свою сторону, и никто не обращал внимания на двух странно одетых подростков.

От такого количества света и звуков у детей кружилась голова. Они не знали, в правильном ли направлении идут, но рассудили, что двигаться нужно в ту сторону, где больше людей и света.

Здание вокзала выросло перед ними внезапно, словно волшебный дворец. Нина и Алек перешли площадь, с опаской поднялись по ступенькам и прошли сквозь открытые двери под надписью «Вход». Внутри было ещё светлее. У обоих детей захватывало дух оттого, что они зашли так далеко. Чей-то голос из-под потолка давал неясные указания сквозь шипение. Людей вокруг только прибавилось.

Алек кивнул Нине на окошко с табличкой «Кассы». Дети неуверенной походкой прошли через большой светлый зал и остановились. За толстым стеклом одного из окошек сидела женщина. Алек был почти на голову выше Нины и без труда доставал до отверстия в стекле, через которое можно было обратиться к кассирше. Он громко, чтобы женщина услышала, поздоровался:

– Добрый вечер!

Кассирша только зевнула в ответ и бросила на Алека презрительный взгляд.

– Скажите, пожалуйста, как нам добраться до самого большого города?

– До Москвы, что ль? – хохотнула кассирша. Её голос словно проходил через стекло, ей совсем не нужно было наклоняться к отверстию, как это делал Алек. – Купить билеты за большие деньги!

– Простите, – невозмутимо продолжил Алек, – а можно как-то получить билет, не имея денег?

– Ты мне голову вздумал морочить посреди ночи?! – рявкнула кассирша на Алека, растягивая в разные стороны губы ядовитого цвета. – Кежаев! – заорала она что есть мочи, и голос вырвался из-за стекла и раскатился, как гром. – Твои беспризорники совсем оборзели! А ну, гони их отсюда обратно на площадь!

Алек хотел объяснить женщине за кассой, что она их с кем-то перепутала, но Нина успела крикнуть брату «Бежим!» как раз перед тем, как неповоротливый пузатый дядька в синей форме занёс руку, чтобы схватить Алека за шиворот.

Дети бежали куда глаза глядят. Лавируя между пассажирами, они спрыгнули на лестницу, пронеслись по длинным каменным языкам, вдоль которых стояли вереницы вагонов, куда-то заскакивали, под чем-то проползали, пробирались сквозь дырку в заборе, пока не оказались далеко за пределами вокзала. У обоих под шапками взмокли волосы. Не в силах бежать дальше, они присели на лавочку в полутёмном сквере.

– Пить хочется, – пытаясь отдышаться, прошептал Алек.

Нина порылась в наволочке и извлекла оттуда бутылку киселя, заткнутую фольгой от шоколадки.

– Почти не пролился, – заметила она и добавила: – Я шоколадку стащила у Альбины. Хочешь?

– Тебе не стыдно?

– Вот ещё! Ей наше можно, а мне нет? Пусть носки мои теперь носит! Не жалко! На них всего по две дырки.

– Если она их на себя натянет, дырок прибавится, – сказал Алек, и Нина в ответ расхохоталась.

Они смеялись первый раз за день. Оба знали, что впереди ждут новые испытания, но сейчас им стало весело, как бывало всегда после удавшейся шалости. Посидев в сквере ещё немного, они решили отправиться на поиски укромного места для ночлега, а утром как-нибудь раздобыть больших денег на билет в большой город.

Тайное путешествие учителя

День Джима Сорланда, который ничем не должен был отличаться от обычного дня учителя истории школы Корнуфлёр, не задался с самого начала. Утренней почтой ему доставили извещение из анклава Норзурстрёнд с маркировкой «скауту Сорланду». Он знал, что это означает, и не стал открывать конверт.

Прежде всего это извещение одним только своим существованием меняло все планы на выходные. Была пятница, рабочий день заканчивался около двух, после чего Джим Сорланд собирался пообедать, а потом зайти домой за тёплым пальто и направиться прямиком в берлинский аэропорт, откуда у него был билет на самолёт в Россию.

Он понимал, что, если вскроет конверт, то как минимум обед ему придётся отменить, а возможно, и поездку, которую он планировал довольно давно, но по самым разным причинам постоянно откладывал.

Так уж сложилось, что Джим Сорланд был не просто учителем истории – он был искателем, коллекционером, охотником за реликвиями. Годами он собирал сведения об артефактах, считавшихся утерянными навсегда, скупал у старьёвщиков редкие справочники, вёл картотеку слухов и имел знакомства на чёрном рынке по всему миру. Джим Сорланд жил определённо двойной жизнью. Только очень узкому кругу людей было известно о его тайной страсти.

Учитель стоял возле письменного стола и постукивал по ладони деревянным ножом для вскрытия писем. Он задумчиво уставился в окно. Сорланд больше всего любил свой кабинет именно за скучный вид. Почти все окна школы выходили на город, озеро или во внутренний двор, словом, туда, где кипела жизнь. Окно Сорланда смотрело на бурьян. Никому не пришло бы в голову забраться в заросли, чтобы заглянуть в кабинет учителя. Даже солнце обходило его стороной – утром тень падала от здания школы, а после полудня – от высокого леса, начинавшегося сразу за бурьяном.

После некоторых раздумий Джим Сорланд убрал извещение в карман, небрежно набросил на шею шарф, перекинул через руку лёгкое пальто и направился к выходу.

Бодрым шагом учитель истории прошёл от школы до дома, стараясь ни с кем не вступать в разговоры. Дабы сэкономить время, перекусил чем-то малосъедобным на углу в «Крови насущной». Поднялся домой за тёплым пальто и саквояжем, в который сложил две книги с яркими картинками, один учебник, подшивку с картами и несколько рекламных проспектов. Застегнул саквояж и направился к транспортной станции.

Транспортная станция, или хол-станция, как её чаще всего называли, находилась всего в паре улиц от его дома. Это был красивый, вытянутый вдоль всей южной стороны площади деревянный павильон с резной крышей, опиравшейся на тонкие колонны. Павильон словно висел в воздухе, парил над мостовой.

Джим Сорланд наклонился к окошку кассы.

– Анклав Норзурстрёнд, Исландия. В один конец.

– Две ветлы, десять жуков, пожалуйста.

Полная пожилая женщина в шляпке, расшитой разной чепухой, как то: скрепки, монеты, пожелтевшие чеки, буквы от печатной машинки и даже красная игрушечная лошадка, – вышла из своей круглой будки и направилась к учителю. Закутанная в тёмно-синюю клетчатую шаль, двигалась она медленно и чинно. Женщина остановилась перед табличкой «Только для сотрудников хол-станций». Морщинистыми руками, облачёнными в кружевные митенки, она взяла лежавшую под табличкой книгу и открыла на разделе «Объединённые территории». Пролистала до буквы Н, посмотрела на одной только ей понятные знаки и закорючки, закрыла книгу, сняла с пояса небольшой клинок, присела, словно хотела поднять что-то с земли, воткнула клинок в воздух и очертила круг, настолько большой, насколько позволял ей рост. Круг заискрился тонкой линией, воздух внутри него поменял цвет и стал размытым, Джим Сорланд, пригнувшись, шагнул в круг и исчез вместе со свечением.

– Добро пожаловать в Норзурстрёнд! – теперь перед Сорландом стоял небольшого роста приветливый старичок с седой щетиной на щеках.

Помещение, в которое Джим Сорланд попал, было небольшим деревянным домом со светлыми стенами, из мебели там стояло только несколько красных стульев и такого же цвета стойка с толстым справочником. Над стойкой висела табличка «Только для сотрудников хол-станций».

– Здравствуйте! Моя фамилия Сорланд, мне этим утром пришло извещение от вас.

Учитель вытащил из кармана бумагу и протянул старичку. Тот развернул её и быстро пробежался глазами по тексту.

– Очень приятно, я Хадльгримур, местный хранитель границ и холов, – он вернул бумагу и показал жестом на дверь. – Наша хол-станция в нескольких километрах от ближайшего поселения сайнов, – Хадльгримур смотрел на высокого Джима снизу вверх. – Желаете открыть следующий хол?

Джим Сорланд желал. Правда, пробыл в Исландии совсем недолго. Спустя некоторое время Хадльгримур открыл ему проход до Берлина. Сорланд закончил работу скаута и мог наконец заняться своими делами. Он ненавидел путешествовать транспортом сайнов, но ничего другого не оставалось, так как его поездка в Россию была тайной, очень личной и немножечко вне закона. Для этого ему пришлось оформить документы по всем правилам, купить билет на самолёт и провести несколько часов в обществе сайнов. Сорланд был бы рад полететь прямым рейсом до нужного ему города, но таких билетов, к сожалению, не существовало.

Из аэропорта путешественник немедля отправился на вокзал. Джима Сорланда раздражало, что он не знает русский и ему приходится объясняться на пальцах. Он знал множество других языков, славянских в том числе, но русского не знал. Этот язык не очень-то был похож на своих собратьев. Джим понимал половину того, что ему говорили, но люди отказывались понимать его в ответ, что было самым досадным. Сорланд жалел, что не мог ни с кем обменяться знаниями. Однажды он так обменял свой английский на греческий со всей его многовековой историей у одного старика из Фракии, что отправлялся в Висконсин знакомиться с правнуками. Что за выгодный был обмен! Но то было много лет назад, а здесь и сейчас ему приходилось притворяться обычным человеком.

Его утомительно долгое путешествие поездом состояло из сна, безвкусной еды, чтения, прогулок по вагону, снова чтения, игнорирования попутчиков и опять сна.

Когда поезд прибыл на нужную станцию, за окном стоял прозрачный от холода осенний вечер. Джим Сорланд покинул вагон одним из первых и вышел в незнакомый город. В кармане его пальто лежала бумага с нужным маршрутом: свернуть с широкой улицы влево и, обогнув вокзал, спуститься в переулки. На втором перекрёстке повернуть направо и ещё раз направо, пройти до тупика, а там остановиться и ждать провожатого. Опознавательными знаками, согласно уговору, были саквояж у Сорланда в правой руке и газета «Изневедческий вестник» у того, кто должен был его встретить.

Учитель истории топтался на месте довольно долго, прежде чем по ту сторону дороги появился провожатый. Невысокий мужичок, чьё лицо закрывали высоко поднятый ворот пальто и кепка, надвинутая на глаза, продемонстрировал газету и быстро зашагал вниз по улице.

Сорланд поспешил догнать провожатого. На втором перекрёстке они поравнялись, и провожатый кивнул на старушку, что семенила по противоположной стороне улицы. Сорланд понял, что теперь нужно идти за ней. Он послушно шёл ещё пару кварталов за новой провожатой, пока она не шмыгнула за калитку и не оставила его посреди улицы одного. «Ну и конспирация, хуже, чем у торговцев туарегскими клыками», – подумал учитель. Он огляделся, не было ли кого-то ещё поблизости, и заметил, что человек в кепке машет ему из окна дома напротив.

Сорланд вошёл в тот дом и вышел спустя пару часов с весьма потяжелевшим саквояжем. Обратно он брёл один. Петлял по тем же переулкам и старался изо всех сил не сбиться с дороги.

Скаут

Становилось всё холоднее. Улицы были тёмные и пустые. Давно перевалило за полночь. Возможно, поэтому Джим Сорланд, учитель истории, который направлялся к железнодорожному вокзалу, очень удивился двум подросткам, что шли ему навстречу совершенно одни.

Одеты дети были чересчур странно: на мальчике – короткая женская куртка, на девочке – стёганый пуховик на несколько размеров больше, чем следовало. Сорланд удивился ещё сильнее, когда, проводив детей взглядом, увидел наволочки, болтавшиеся у них за спиной под видом рюкзаков. Учитель отметил про себя, что ничего не смыслит в моде сайнов.

Вдруг мальчишка резко вскрикнул. Сорланд оглянулся – парень молотил руками воздух, пытаясь избавиться от чего-то невидимого.

– Алек, ты чего? – вскрикнула девочка.

Окажись в тот момент на улице вместо Сорланда обычный прохожий, он прошёл бы мимо, мало ли сумасшедших беспризорников разгуливает по ночам. Всем остальным людям показался бы ненормальным тот, кто корчит рожи и машет руками почём зря. Но Сорланд за многие годы работы скаутом видел ещё и не такое.

Тем временем мальчик, не заметив бордюра, оступился и чуть не угодил под проезжавшую мимо машину. Водитель нервно просигналил, крикнул что-то в окно и уехал. Девочка расплакалась, мальчик замер, раскрыл рот и больше не двигался.

Сорланд медлил. Он и правда не знал, что делать. С одной стороны, клятва скаута обязывала его вмешаться. С другой, он сейчас изображал из себя обычного человека, а если этих детей придётся куда-то вести, то вся его конспирация рассыпется как карточный домик. С третьей, у него в саквояже лежал слишком ценный груз. И если собой и, возможно даже, собственной свободой он мог бы рискнуть, то содержимым саквояжа – не мог никак.

– Молодому человеку нужна помощь? – спросил Сорланд на общем языке.

Он рассудил, если дети не поймут, о чём он спрашивает, то он продолжит притворяться тем, кем он на самом деле и является, – иностранцем.

– Нет. Ничего нам не надо! – ответила девочка на чистом омни.

– Я так не думаю. Вас нужно проводить домой. Видения скоро вернутся. Вы далеко отсюда живёте?

– Вот пристал! Алек, тебе лучше? Идём отсюда.

Парень потряс головой и протёр глаза. Он посмотрел на девочку, потом на незнакомца, ничего не понял и дал девочке отвести себя за руку в сторону.

– Кто это?

– Не знаю, привязался какой-то долговязый. Что с тобой?

Дети шептались, и Сорланд их слышал только отчасти. Ему было совершенно ясно – это дети-омни, но, зная в совершенстве язык, они по каким-то причинам не понимали, что с ними происходит. Учителю, обожавшему загадки, стало ужасно интересно.

– Постойте! Я могу объяснить, что случилось, – окликнул он их. – Могу рассказать про свет, который ты только что видел, – обратился он к мальчику.

Долгие годы работы в школе научили Сорланда одной очень важной вещи – прежде всего детей нужно было заинтересовать, иначе они и слушать не станут. Девочка всё ещё тянула мальчика за рукав, но тот уже стоял вполоборота. В его глазах Джим Сорланд прочёл интерес и надежду – этого было более чем достаточно.

– Простите, кто вы и что вам нужно? – вежливо спросил парень.

– Меня зовут Джим Сорланд. Я учитель истории. Приехал в ваш город несколько часов назад по личным делам. Сейчас направляюсь обратно на вокзал. Всё, что мне нужно, – это чтобы вы не попали в неприятности от незнания.

При слове «вокзал» девочка слегка передёрнула плечами.

– Откуда тогда вам о нас что-то известно, если вы всего несколько часов здесь?

– Конкретно о вас мне не известно ничего. Но мне многое известно о том, что ты только что видел. И о том, что это совершенно нормально и время от времени случается с некоторыми людьми.

– С сумасшедшими?

– Я бы сказал, наоборот, с излишне здоровыми.

– Валяйте, рассказывайте! – бросила девочка, сделав шаг вперёд и заслонив плечом мальчика.

C неба начинал капать дождь со снегом. Сорланд огляделся и предложил без особой надежды, что они согласятся:

– Ночная улица – это не лучшее место для разговоров. К тому же здесь холодно и сыро. Я ничего не ел с самого утра. Вы не против продолжить беседу где-нибудь под крышей? Где-нибудь, где кормят?

Мальчик и девочка обменялись взглядами.

– Тут всё за деньги, а у нас их нет.

– Ну тогда всё просто: у меня деньги есть, и я никогда не позволяю платить тем, кого приглашаю на ужин.

Кафе нашли недалеко от вокзала. В меню Сорланд разобраться не смог, поэтому велел детям выбрать всё, что те пожелают. Тут выяснилось, что детям такие блюда знакомы не больше, что ещё сильнее озадачило Джима Сорланда.

Тогда учитель заказал всего понемногу. На удивление, еда выглядела и пахла довольно вкусно. Им принесли какие-то дымящиеся горшочки, румяные булочки с начинкой, пышные блинчики, перетёртые с сахаром ягоды и котлеты, похожие на лапы какого-то животного.

– Мы как в сказке «Гензель и Гретель». Он сейчас накормит нас до отвала, а потом и убьёт! – заедая пельмени булочкой с овощной начинкой, прочавкала девочка.

– Тише ты, он же всё слышит.

Не дожевав, Нина взяла стакан с газировкой и с жадностью отхлебнула. Пузырьки защекотали нос, девочка поморщилась и продолжила жевать. Джим Сорланд с интересом наблюдал за детьми: искатель кладов в нём шептал, что он нащупал кое-что стоящее. Дети были совсем неразговорчивыми, по дороге в кафе он попробовал разузнать о них хоть что-нибудь, но вытянуть ему удалось только имена и возраст. Им было по двенадцать лет, как Сорланд и предполагал, и они были близнецами. Теперь дети были слишком заняты едой, чтобы болтать. Джим Сорланд терпеливо ждал и молча наблюдал. Алек ел гораздо сдержаннее, сидел с прямой спиной, на колени положил салфетку, не вымазался по локти в соусе, в отличие от Нины, которой хотелось попробовать всё, пока сон не кончится и волшебные тарелки с вкуснятиной не растают в воздухе, поэтому она ела быстро и, откусив что-то новое, тут же тянулась к следующему блюду.

Когда в кафе дети сняли куртки, Сорланд отметил, что оба были такими тощими, словно их морили голодом. Теперь он понимал, что не ошибся.

– Вы обещали объяснить нам, что случилось, – промокнув рот салфеткой, напомнил мальчик.

– И рассказать, что такое Алек там видел, – с набитым ртом добавила девочка.

Облизав пальцы, она заправила под съехавшую шапку непослушные рыжие волосы и продолжила жевать. Учитель истории отставил свой кофе в сторону и улыбнулся.

– Ну что же, вижу, вы согрелись и готовы слушать. Большинство людей способно видеть эту комнату и нас в ней. Бывают и те, кто по разным причинам лишён органа зрения. Но природа никогда не бывает однобока, для равновесия она создала людей, способных видеть больше, чем остальные. Всё, что вы знали до прошлой минуты, – это то, что мир населяет homo sapiens – человек разумный, теперь можете добавить к этому homo omniscient – человека всевидящего.

Нина отложила булочку и перевела взгляд с учителя на брата.

– Я ничего такого не вижу.

– Просто твоё время ещё не пришло. Придётся немного подождать.

– Сколько?

– Не думаю, что долго. Всё зависит от вас самих. И немного от тех, кто вас направляет, то есть от учителей. Я как раз преподаю в школе для таких детей, как вы.

– В школе? – недоверчиво спросил Алек.

– В школе, – подтвердил свои слова Сорланд.

– Чему же там учат? Глазеть по сторонам и видеть то, чего нет? – хмыкнула Нина.

– Много чему, – серьёзно ответил учитель. – Например, пользоваться даром, которым наградила природа. Умению проявить его в нужный момент. Умению жить рядом с теми, у кого другой дар, не похожий на твой.

– А контрольные какие? Вдруг я так и не увижу ничего! – не унималась Нина.

– В той школе, где я работаю, нет контрольных. Нет экзаменов. Нет оценок. Боюсь, что ничего, к чему вы привыкли, там нет.

– Скажите, неужели таких одарённых так много, что набралось на целую школу? – недоверчиво спросил Алек.

– Нас так много, что набралось на целые города и страны! – рассмеялся учитель. – Наше сообщество живёт в так называемых анклавах, это территории, закрытые от обычных людей. Там мы пользуемся талантами без страха быть причисленными к еретикам или сумасшедшим.

– Мы не оттуда, – протягивая руку за очередным лакомством, ответила Нина.

– Не оттуда, так не оттуда, – пожал плечами учитель. Он не стал заострять внимание на том, что в той стране, где они сейчас находились, анклавов не было. Ну или как минимум так утверждали местные власти.

Сорланд решил послушать, что скажут дети. Но они, как назло, продолжали самозабвенно жевать.

– Могу я поинтересоваться, где вы выучили общий язык? – он наконец выбрал время и задал долгожданный вопрос, но дети его совершенно не поняли.

– Какой язык?

– Вы говорите на двух языках, – пояснил он. – Один – русский и второй – общий.

– Здесь все на них говорят.

– Спешу вас разуверить – не все. На общем языке говорят только омни. Есть множество его диалектов, но сайны ни одного из них не знают.

– Что ещё за сайны?

– Средневековая традиция, не берите в голову. Люди осеняли себя крестом, когда видели то, что не могли объяснить. Кто-то из наших предков-англичан дал им за это прозвище². Оно прижилось.

Он решил сменить тему и расспросить их о семье в надежде, что это сможет пролить хоть какой-нибудь свет на их историю.

– Мы сироты.

– Мы жили с бабушкой, – добавил Алек.

– Но она умерла, – продолжила Нина.

– И мы оказались на улице.

– И тут вы к нам пристали.

Брат укоризненно посмотрел на сестру, взглядом дав понять, что стоило быть повежливее.

– Ваша бабушка, она тоже говорила на двух языках?

– А мы не помним.

– А ваши соседи?

– А соседей у нас не было.

– Как же дом, в котором вы жили? Пустует теперь?

– Нет! Но мы туда ни за что не вернёмся! – Нина стукнула по столу стаканом от газировки так, что пузырьки поднялись со дна и полопались.

Джиму Сорланду было понятно, что дети откуда-то сбежали, и ещё было ясно, что оба мастерски врут. В очередной раз за сегодняшний вечер он взвесил все за и против и рискнул предложить детям то, что должен был предложить любой скаут на его месте, – поехать в школу вместе с ним.

Пока Сорланд расплачивался на кассе, Нина и Алек обсуждали его предложение.

– Поехали с ним, а? Вроде он похож на нормального. И с ним нас уж точно ниоткуда не прогонят.

– И кормит вкусно, – согласилась Нина.

– Если нам что-то не понравится, – рассуждал Алек, помогая Нине застегнуть куртку и убрать под шапку вновь выбившиеся волосы, – мы всегда сможем снова сбежать.

Подарок

Ула была очень благодарна врачам за то, что те оставили её на выходные в больнице, меньше всего на свете она хотела бы сейчас оказаться дома. Девочка знала, что родители попытаются обо всём расспросить её, а она пока не очень понимала, о чём им рассказывать. Она даже себе с трудом могла объяснить, каким образом оказалась на берегу Клейфарватна в тридцати километрах от города.

Никто из взрослых: ни родители, ни врачи, ни усатый офицер из полицейского участка – не поверил в то, что минувшей ночью Ула видела в парке волка. Все в один голос твердили, что волки в Исландии не водятся, что если там и был какой-то зверь, то это могла быть собака или полярная лисица, единственный хищник на острове.

Но Ула была уже достаточно взрослой, чтобы суметь отличить одно животное от другого, и стояла на своём: всё, что она видела, происходило на самом деле.

Ула помнила ночь, когда встретилась в парке с волком, и что было после того, как зверь коснулся лапами её ладоней. За тем прикосновением последовала вспышка света, яркие пятна окружили Улу, она больше не различала ничего вокруг. Ни деревьев, ни травы, ни луны. Только пятна света повсюду. Потом она поняла, что бежит куда-то, бежать было легко, свет вокруг двигался вместе с ней, пока вдруг что-то не врезалось в неё, и краски резко поменялись на звуки. Теперь всё вокруг было лишь звуками. Ула различала их природу, чувствовала прикосновение. Каждый звук был чем-то целым. Все они двигались вместе, пока что-то снова не отбросило её туда, где был холод. Не морозный воздух, не холодный ветер – это был холод пустоты и отсутствия времени. Здесь она больше не чувствовала ничьего присутствия, только желание бежать и бежать по возможности оттуда.

Потом она метнулась в сторону, и вспышки то света, то звука последовали одна за другой, сменяясь в бешеном темпе. Глаза перестали видеть, уши захотелось закрыть руками, но рук вдруг не оказалось. Ула поняла, что падает, и потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, то почувствовала, как болит тело и ломит кости. Её разбудили голоса, но было невыносимо больно поднять веки, чтобы посмотреть, где она.

Люди вокруг говорили на знакомом английском, кто-то вызывал полицию и скорую к берегу Клейфарватна. Ула припоминала название, вроде бы они ездили на такое озеро с родителями.

Вокруг прибавилось голосов, кто-то осторожно трогал её и проверял пульс, перекладывал на что-то мягкое. По звукам сирены Ула догадалась – её везут в больницу. Потом её укачало, и она провалилась в сон. Проснулась уже в палате, от голоса матери, которая разговаривала с врачом. Врач удивлялась, что Ула чудом не получила переохлаждения после стольких часов на улице ночью, одетая лишь в пижаму и куртку. Мол, им невероятно повезло, что Улу нашли туристы. Врачи не обнаружили на теле никаких повреждений, кроме ссадин на ладонях, которые, скорее всего, появились днём раньше. В конце разговора врач добавила, что физически Ула здорова, а вот её психическое состояние придётся проверить.

«Я не сумасшедшая, – думала Ула, лёжа на больничной кровати и глядя на океан за окном, – хотя сумасшедшие, наверное, тоже считают, что они не сумасшедшие».

В дверь палаты постучали, это пришла медсестра с красивым именем Арсоль. Она единственная не смотрела на Улу с сочувствием, а загадочно и даже ободряюще улыбалась. Когда врач настаивала на том, что ночные приключения Улы – это галлюцинации, вызванные бессонницей и переутомлением, медсестра театрально закатывала глаза и украдкой подмигивала.

Арсоль вошла в палату с большим бумажным пакетом, в каких обычно дарят подарки, и, улыбаясь, протянула Уле.

– Это тебе! Кто-то оставил внизу на стойке регистрации. Подарок! – Арсоль закивала, как бы подтверждая свою догадку.

Ула взяла пакет, внутри лежали какие-то книги. «Кто же это принёс? Неужели родители решили передать книги и не приходить больше?» – задумалась она, но это не было похоже на родителей, они никогда от неё не отвернутся – ни от здоровой, ни от сумасшедшей.

– Это не родители принесли, – словно прочитав её мысли, добавила Арсоль.

Уле оставалось только гадать, кто ещё мог принести подарок в больницу в городе, где у неё не было друзей.

– Почитай! – велела медсестра и куда-то ушла.

Ула высыпала пакет на кровать. Там было несколько книг и буклетов на неизвестном Уле языке, самая объёмная – с рисунками и фотографиями. Снимки с разных сторон показывали старинное кирпичное здание. Оно напоминало то ли пряничный замок, то ли кондитерскую фабрику – с замысловатой зубчатой крышей, двумя высокими, ажурными, не похожими одна на другую башнями, украшенными мозаикой. На левой красовалась надпись Cornufleur, на правой – цветущее дерево. Дальше шли фотографии озера, леса, гор и причудливо одетых людей. Вторая книга была сборником старых карт с удивительными топографическими знаками, которых Ула никогда раньше не встречала.

Только в книге с названием «Учебник по ускоренному погружению в общий язык для выросших среди сайнов» часть подписей была на английском.

Ула пожала плечами и открыла учебник. На пустом развороте ровным, красивым почерком карандашом было написано:

Добрый вечер, Ула!

Меня зовут Джим Сорланд. Я позволил себе передать тебе кое-какие из моих книг, надеюсь, они помогут скрасить пребывание в больнице. К сожалению, у меня нет сейчас возможности познакомиться с тобой лично. Я очень хотел бы объяснить всё, что с тобой вчера приключилось, что за женщину ты встретила и почему она не утонула, что хотел от тебя волк и как ты оказалась на берегу озера Клейфарватн.

К сожалению, сейчас мне нужно быть в совершенно другом месте, но через пару дней я вернусь и надеюсь познакомиться с тобой и твоими родителями.

С уважением,

Дж. Сорланд

Ула перечитала послание ещё раз. Глаза её не обманули: этот Джим Сорланд действительно писал про женщину на берегу, и про волка, и про озеро. Это было невероятно, так же как и всё, что приключилось с ней днём раньше. Незнакомый человек писал о том, о чём она никому не рассказывала, о том, чем решила не делиться даже с дневником. Больше того, он знал обо всём сразу.

Погружённая в свои мысли, Ула сидела на больничной кровати в обнимку с подушкой. Перед ней лежал открытый учебник по изучению общего языка, или, как ещё говорилось в пояснительном тексте, языка омни. Она уже несколько раз пролистала его от начала до конца и теперь пыталась разобраться в содержании. Эти омни использовали латинский алфавит. Буквы отличались лишь немного, например над заглавными «дабл ю» висели две точки, а к «уай» цеплялся второй хвост. Ещё Ула нашла сдвоенную «эс», «эф» без поперечины и «о» с длиннющей загогулиной.

Вначале были задания, какие есть в любом учебнике иностранного языка, – счёт до десяти, дни недели, названия животных. В одном из заданий нужно было подставить названия профессий, как рассудила Ула. Правда, она не поняла, почему возле продавца булочек, художника и учительницы нарисовали хорька, жабу и белку. Наверное, эта книга про тех, кто очень любит животных, решила девочка и продолжила чтение.

В палату вернулась Арсоль. Уле очень нравилась медсестра, таких красивых и необычных людей она раньше не встречала. В волосы Арсоль вплетала ракушки, говорила мелодично, а ходила так, словно плыла над полом. Ула стеснялась спросить, можно ли научиться такой походке или это даётся только от рождения.

Арсоль села рядом. От медсестры пахло чем-то душистыми и свежим.

– Как подарок? Понравился?

– Угу, – промычала Ула, странные книжки ей, конечно же, понравились.

– Покажешь?

Ула пожала плечами и потянулась к пакету. «Наверное, ничего страшного не произойдёт, если Арсоль их полистает, там всё равно ни слова не понять», – решила она и протянула медсестре самую большую книгу.

Арсоль провела рукой по обложке, улыбнулась чему-то и стала перелистывать страницы так аккуратно, словно это была не просто книжка, а музейный манускрипт. Она добралась до фотографии с кирпичным замком и легонько провела изящными пальцами по одной из башен.

– Корнуфлёр, – с нежностью произнесла Арсоль.

– Ты знаешь, что это за место? – удивилась Ула.

– Это школа. И я когда-то училась в ней.

Цветы кизила

– Cornus – кизиловое дерево, – пояснила Арсоль. – Или древо познания, так его тоже называют. Fleur – цветок – цветок кизила, – она перевернула страницу и пролистала книгу до первых рисунков. – Четыре лепестка, – медсестра обвела пальцем рисунок, – символы четырёх ветвей. Древо – начало начал, оно дало жизнь ветвям, – Арсоль вела пальцем по толстым веткам, тянувшимся от ствола. – Ветви разрослись, и дали много плодов, и продолжают давать, и продолжают цвести. Цветок, – медсестра снова обвела четырёхлистное соцветие, – символ того, что все дети всех ветвей едины.

Ула на всякий случай кивала, она ничего не поняла про детей из ветвей, но решила, что перебивать неприлично.

– Вот это тоже символы каждой ветви, – продолжала Арсоль, поочерёдно ткнув пальчиком в нарисованные круг, коготь, глаз и травяную веточку. – Та женщина, что ты встретила на берегу, из тех, чей символ – ветка полыни.

– Но откуда ты?.. – девочка выпучила глаза от удивления.

«Откуда все знают про женщину? Или я говорю во сне, или они знакомые этой особы, и она просто насплетничала», – пронеслось в голове у Улы.

– Эта ветвь ближе остальных к природе. Те, кто принадлежит к ней, чтят духов леса, полей, морей и рек, селятся возле водоёмов. Для них вода что воздух – своя стихия, не холодит кожу, а согревает. И плавать под водой для них что для тебя пойти прогуляться. Некоторые днями напролёт не выходят на поверхность.

– Ты хочешь сказать, что там, на берегу, я видела русалку? – засмеялась Ула. Вот уж книжки книжками, а ей не три года, чтоб верить в сказки.

– Мы предпочитаем называть себя прибрежными людьми! И далеко не у всех из нас есть хвосты! – фыркнула Арсоль и с шумом захлопнула книгу. – Думаю, ты сама без труда разберёшься, которая ветвь тут твоя, а мне пора, – медсестра встала и одёрнула халат.

– Моя ветвь? – переспросила Ула.

– Всё, что с тобой случилось, и подарок тоже – это не случайность, Ула. Джим Сорланд приехал для того, чтобы пригласить тебя в Корнуфлёр.

У Улы голова пошла кругом. Все эти прибрежные женщины, волки, книжки, таинственный Джим Сорланд, который собирается пригласить её в какую-то там школу, – почему всё произошло с ней и почему всё произошло разом? Ула решила дослушать Арсоль до конца. Вдруг это всё же розыгрыш, и они в конце концов вместе вдоволь посмеются.

– Расскажи про остальные ветви!

Арсоль, казалось, только того и ждала, она села обратно на кровать.

– Сорланд будет очень зол, – хмыкнула медсестра, и в её глазах заиграли весёлые искорки. – Но он давным-давно должен был рассказать тебе всё сам, а вместо этого пропадает не пойми где. Поэтому, будем считать, я делаю ему одолжение!

Медсестра устроилась поудобнее и продолжила:

– Символ твоей ветви – глаз. Видеть то, чего не видят другие, заходить туда, куда остальным не дано, перемещаться между слоями, из которых состоит этот мир, – вот что могут люди из твоей ветви благодаря своим тотемам. Но не у всех оборотней тотемы – волки, как у тебя.

– Оборотней?! – Ула прямо-таки выкашлянула это слово.

– Подумаешь, такое же бестолковое прозвище, как и русалка! Только вот вы сами себя так называете, – пожала плечами Арсоль. – Не бери в голову, ты гораздо больше, чем придуманные кем-то слова. К тому же это вовсе не означает, что ты в полнолуние обрастаешь шерстью и кидаешься на людей. Я вот, к слову, тоже никого не утаскиваю за собой на дно и не топлю корабли. Вот круг, – показала Арсоль на следующий рисунок. – Символ ветви ведьм. Ведьмы, в отличие от оборотней, видят все слои постоянно. Могут, конечно, и не видеть, если не хотят, но чем опытнее ведьмы, тем лучше они знают, куда и как смотреть. Вас на уроках будут учить, как перемещаться по слоям, а их будут учить, как больше видеть. Ведьмы не могут ни в один из слоёв попасть, они привязаны человеческим телом, как якорем. А вот оборотни, благодаря своим возможностям, на протяжении многих веков путешествовали куда хотели, и жилось им, надо сказать, неплохо. Ведьмам же, впрочем, как и всем остальным, оставалось только ходить пешком или скакать на лошадях. Довольно долгое время это ведьм раздражало. Между нами, их всегда раздражают способности других ветвей, и они из шкуры вон лезут, чтобы заполучить то же самое при помощи заклинаний. В общем, когда ведьмам надоело тратить драгоценное время на хождение пешком, кто-то из них, я, честно, уже не вспомню кто, придумал резать дыры и проходить насквозь туда, куда им больше всего было нужно. Ну и шуму тогда наделало это открытие! Назвали его Дырявой революцией. Ведьмы стали путешествовать куда вздумается, а заодно за символическую плату открывать такие проходы всем подряд. Сайны, конечно, заметили что-то неладное. Представь себе, был человек, раз – и исчез. Им это, надо думать, не понравилось, а нам, вместо того чтобы жить припеваючи, пришлось долго скрываться. Потом, когда ведьм и это достало, они придумали, как расширить эти дыры до невероятных размеров, чтобы в промежуток между здесь и там поместились целые города! Круг символизирует самое главное достижение ведьм, весьма тщеславно, я тебе скажу, но без этого мы были бы разобщены и бездомны.

– К какой из ветвей принадлежит Джим Сорланд? – спросила Ула, разглядывая рисунок.

– Вот к этой, последней, – Арсоль ткнула пальцем в нарисованный клык. – Они называют себя ветвью истинного познания. Хотя чего ещё ожидать от высокомерных вампиров!

– Вампиров?!

– Тише ты! – рассмеялась медсестра. – После того как мы выяснили, что ты оборотень, а я русалка, – на слове «русалка» Арсоль театрально закатила глаза, – тебя ещё что-то удивляет? Да, твой будущий учитель истории – вампир.

– То есть он пьёт кровь?

– Вампиры пьют кровь, – Арсоль пожала плечами как ни в чём не бывало. – Совсем другой вопрос – зачем они это делают.

– Сколько же ему лет?

– Сорланду? Лет сорок пять, а может, и побольше. Он хорошо сохранился.

– То есть он стал вампиром недавно?

– Омни нельзя стать! Сорланд родился вампиром, так же как его родители, рос, взрослел, потом стал стареть, потом, наверное, когда-нибудь умрёт. Лет эдак в сто пятьдесят. Мы дольше, чем сайны, живём. Наверное, оттого, что не болеем.

Ула не знала, чего ещё ждать, сюрпризы всё не заканчивались и не заканчивались.

– Вампиры пьют кровь не от голода, а от жажды знаний, – продолжила рассказ медсестра. – Каждая капля твоей крови – это твои мысли, твоя память, всё, что ты когда-то видела, слышала и переживала. Вампиры могут читать кровь как открытую книгу. Разумеется, если не прогуливали занятий! Не так-то просто выпить чью-то кровь и не сойти с ума. У них целый свод правил, всякие тонкости, ограничения. Кровь сайнов вообще пить нельзя, – подытожила Арсоль и захлопнула книгу.

В палату как раз зашла дежурная врач. Ула поняла, что расспросы пока придётся отложить.

Путешественники

Ветер, морской, холодный и хлёсткий, трепал и путал волосы. Дети стояли на палубе парома, который переплывал Финский залив, никакой холод не мог загнать их в каюту, они впервые видели море.

Алек держался за борт и перебирал в голове всё то, что за последние дни узнал от их нового знакомого.

«Этот Джим Сорланд, кажется, хороший человек. Путешествуем уже который день, а он на нас ни разу не накричал и не лишал сладкого. Отвечает на все вопросы, сколько бы мы их ни задавали.

Вчера за завтраком рассказывал про место, куда мы направляемся. Говорит, что все люди там делятся на четыре омни-ветви. Говорит, мы с Ниной принадлежим к разным. Моя ветвь – ведьмы, но в это я, конечно, не сразу поверил. Позже, когда эти светляки вернулись. На этот раз Сорланд был рядом и было не так страшно. Он велел не махать руками, сказал, от этого светляки будут прыгать только быстрее. Я стоял спокойно, они и правда покружили какое-то время, а потом исчезли. Сорланд объяснил, что так светляки узнают ведьм, что они всегда тянутся к магии. Ещё он говорит, что со временем я стану видеть всё больше и больше и что, когда я разовью все свои таланты, мне не придётся никуда ехать так долго. Говорит, я смогу в одно мгновение перешагнуть из Лондона в Ушуайю. Про Лондон я читал, а Ушуайя – даже не знаю, где это. По правде сказать, я не знаю, где мы сами сейчас. Где-то посреди моря».

Привычные для всех омни способы перемещения были Сорланду недоступны. Он совершенно незаконно вывозил детей из одной страны и собирался ввезти в другую. И конечно, беспокоился о сохранении своего инкогнито. Всё это вместе можно было сделать, только продолжив притворяться сайнами.

Хранители холов и границ регистрировали всех входящих и выходящих, а записать детей он мог лишь единожды, и, чтобы избежать лишних вопросов, это нужно было сделать там, где значился его последний выход. Согласно записи в книге всеобщих перемещений, Джим Сорланд находился сейчас в Берлине, куда шагнул из анклава Норзурстрёнд субботним утром и откуда собирался переправить в Вильверлор Нину и Алека, как только они доберутся до города этим невозможно медленным транспортом.

Нина смотрела на волны за бортом. В отличие от их нового спутника, она была в восторге от путешествия и от того, что оно оказалось таким долгим. Она стояла плечом к плечу с Алеком и так же, как брат, обдумывала всё, что узнала о себе за последние дни.

«Вот ещё выдумал! Сам он вампир! Я люблю ириски, и горбушки от хлеба, и зелёные яблоки, и макароны с сыром из столовой, и теперь ещё гамбургеры люблю!

Вот ещё.

Ну, может быть, я попробую разочек, но только из любопытства. Я ему сказала, что у меня все зубы ровные, а он ответил, что клыков ни у кого и нет. Алек говорит: “Не груби”, а я не грублю, я спрашиваю! Этот Джим Сорланд мне нравится, пусть только не пугает так больше.

Однажды я укусила воспитательницу, она хотела ударить Алека, и я вцепилась ей прямо в руку. Вот тогда у меня зубы были острые! Нам было лет по шесть, внизу четыре зуба выпало, а один остался, им я ей руку и проткнула. Таких я дырок ей понаделала, что на всю жизнь запомнит! Кровь её была солёной и горькой. Фу!

Старуха тогда страшно перепугалась и сбежала куда-то. Я плохо помню. Алек говорит, я плакала и держалась за голову. Иногда мне снится сон: там молодая женщина, за ней кто-то гонится, а она убегает. Джим Сорланд сказал, что это не сон, это я помню то, что увидела в крови. Хорошо всё-таки, что мы его встретили».

Паром, автобаны, придорожные закусочные и, наконец, на третий день их дальнего путешествия большой город. Нина прижала нос и ладони к стеклу вагонной двери. Алек стоял рядом и тоже разглядывал пейзаж за окном. Берлинское метро несло их через тоннели и жилые кварталы, за окнами редкими красными крышами мелькал вечерний город.

Алек вёл себя довольно сдержанно по сравнению с Ниной, которая выражала восторг без стеснения. Она жадно впитывала каждую каплю новых знаний, всё время хотела до чего-нибудь дотронуться, везде сунуть любопытный нос и остановиться поглазеть подольше, что, к сожалению, противоречило планам Сорланда как можно скорее вернуться домой. Его ждали заброшенные школьные дела, а детей – их будущие занятия. Задерживаться в мире сайнов хотя бы на минуту не входило в планы учителя.

Из метро путешественники вышли на центральный вокзал, где поезда бесконечным потоком мчались по разным этажам. Одни проскакивали где-то под ногами, другие свистели над головой. Лифты без устали поднимали и опускали пассажиров, соединяя линии метро и пригородные поезда.

Этот вокзал заворожил обоих детей, он ни в какое сравнение не шёл с тем, от которого началось их путешествие. Нина с Алеком перевесились через перила и провожали взглядом железных змеев, мчавшихся точно по расписанию и в строго указанном направлении.

– Нам нужно двигаться дальше, – поторопил Сорланд.

Троица шла по улицам Берлина, словно семья, спешащая домой к ужину. С широких проспектов, где ветер гулял как ему вздумается, а человек чувствовал себя ничтожной букашкой в окружении каменных великанов, путники свернули на узкие улочки. Дома стали меньше, крыши – покатыми, а мостовая – булыжной. Они прогулялись ещё немного вдоль трамвайных путей. На перекрёстке повернули направо и остановились возле отеля с перегоревшей вывеской.

В фойе было пусто, только мужчина в лиловой форме зевал за стойкой. Он бросил усталый взгляд на будущих постояльцев, ещё раз зевнул от души и кивком дал понять Сорланду, что весь внимание. Он и так-то не выглядел приветливым, а потом и вовсе раскричался, что не примет постояльцев без документов. Нина с Алеком, конечно, ни слова не поняли из того, что мужчина выговаривал Сорланду, но он попеременно тыкал то в детей, то в какие-то бумаги – тут и без слов было всё ясно. Брат с сестрой даже расстроились на минуту-другую, что придётся-таки ночевать на улице.

Но Сорланд не сдавался и, по-видимому, обладал даром убеждения, вскоре мужчина вдруг стал сговорчивым. Он выдал им ключи, раскланялся и напоследок даже сбегал Нине с Алеком за мороженым. То, что Сорланд после такого разговора неважно себя чувствовал, дети списали на усталость.

Брату с сестрой досталась целая отдельная комната, со своей ванной и двумя огромными кроватями. Такой роскоши в их жизни прежде никогда не бывало. Они доели мороженое и отправились спать, дав Сорланду честное-пречестное слово никуда не сбегать поутру.