Kitobni o'qish: «Жестокий муж. Ты продал мою карьеру, но я разрушила твою империю!»

Глава 1

Воздух в подсобке пах дезинфекцией и остывшим кофе. На языке стоял вкус железа; за двенадцать часов смены я так и не нашла минуты поесть. Руки дрожали от усталости, когда я раскладывала инструменты для экстренной анестезии. Третий этаж, реанимация, пациент с разрывом аорты. Просто работа. Просто выжить до утра и поехать к Тимуру, проверить его лекарства, сварить ему кашу, которую он любит с изюмом.

— Подпиши, Алиса. Прямо сейчас.

Голос Григория был тихим, но в этом гуле вентиляции он прозвучал как приговор. Он стоял в дверном проеме, заслоняя собой свет коридора. Его костюм был идеален, ни складочки, ни пятна крови на манжете. Я смотрела на чистую манжету и не могла сразу оторваться от этой мелочи. Он явился в реанимацию нарядным, как на встречу с инвестором, и требовал моей подписи.

Я не подняла глаз от шприца.

— У меня пациент, Гриша. Выйди. Ты знаешь правила.

— Правила изменились. — Он сделал шаг внутрь и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно. — Или ты думаешь, что сможешь спасти того парня без подписи? Без твоего «добровольного ухода»?

Мои пальцы замерли над ампулой. Ледяное стекло впилось в кожу. Я медленно выпрямилась; от долгой смены ныла поясница.

— Что ты несешь? Какой уход? Я главный анестезиолог этого отделения.

Григорий усмехнулся той улыбкой, которую я видела на банкетах, когда он представлял меня коллегам как свою «музу». Теперь она искривилась, превратившись в гримасу отвращения.

— Моя муза стоит дорого, детка. Но долги стоят дороже. Я продал твои права на диссертацию. И твою репутацию. За списание моих личных обязательств перед... интересными людьми.

Я рассмеялась. Коротко, истерично, почти задыхаясь.

— Ты сошел с ума. От усталости. Дай мне телефон, я вызову охрану.

— Не надо звонить. — Григорий достал телефон, но не свой. Он развернул экран ко мне. На фото был Тимур. Мой племянник. Спал на заднем сиденье машины, свернувшись клубком, обхватив руками костыль. Его лицо было спокойным, ангельским. А на стекле автомобиля отражался силуэт Григория, который курил, глядя на ребенка. — Если ты не подпишешь эти бумаги прямо сейчас, Тимур проснется не в больнице. А там, где его никто не сможет найти.

Кровь отхлынула от лица так резко, что зрение сузилось до тонкого туннеля. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Колени подогнулись. Воздуха стало мало. Этот запах — дешевый табак и страх — ударил в нос сильнее любого наркотика.

— Ты... угрожаешь ребенку? — прошептала я. Голос сорвался на хрип.

— Я требую сделки. Формальность. Ты уходишь по собственному желанию, передавая все наработки новому руководству. Взамен Тимур жив. Подписывай.

Рука сама потянулась к ручке. Мысли путались, превращаясь в белый шум. Подписать. Сохранить Тимура. Это просто бумага. Это ничего не значит.

— Завтра утром, — выдавила я, водя дрожащей рукой по листу. Чернила казались черными полосами грязи. — Я должна увидеть его завтра утром. Живым. Здоровым.

Григорий забрал документ, едва я закончила подпись. Он аккуратно сложил бумагу и положил во внутренний карман пиджака.

— Условия диктую я, Алиса. А теперь убирайся из операционной. Ты мешаешь работать тем, кто платит.

Он вышел, оставив меня одну в темноте подсобки. Меня тошнило. На столе осталась ручка, которой я подписала уход. Ещё минуту назад я могла назвать его угрозу безумием, а теперь под ней стояла моя подпись. Хотелось выбежать за ним и вырвать лист из кармана. Но на его телефоне был Тимур.

Но времени на жалость к себе не было. Из-за двери донесся сигнал тревоги. Монитор жизненных показателей в основной операционной начал пищать пронзительно, монотонно. Пациент уходил.

Я вылетела из подсобки, будто за мной гнался сам дьявол. Коридор расплывался перед глазами. Я ворвалась в операционную, где медсестры уже начинали паниковать.

— Давление падает! Аритмия! — крикнула дежурная.

Доза, интервал, контроль дыхания. Я заставляла себя смотреть на показатели, повторяла назначения вслух, чтобы не пропустить ответ ассистента. Руки выполняли привычную работу. Но стоило на секунду отвести глаза от монитора, передо мной снова появлялся Тимур на заднем сиденье. И я возвращалась к цифрам.

— Доступ держи, — бросила я ассистенту, придерживавшему венозный катетер. — Препарат для поддержки давления. Срочно.

Ассистент протянул мне флакон. Я взяла его, и пальцы скользнули по этикетке. Этикетка была знакомой; срок годности и название совпадали. Я проверила флакон, набрала препарат и ввела его через катетер. Монитор продолжал подавать тревожный сигнал: давление не поднималось.

Сердце пропустило удар.

Лекарство не действовало. Я отложила пустой флакон отдельно — его нельзя было выбрасывать. Подмена? Просроченный раствор под новой этикеткой? Пока я не знала. Но этот флакон должен был остаться для проверки. Клиника была куплена не сегодня ночью. План был давно готов. Григорий не просто должник. Он крыса, которая уже начала грызть нас всех изнутри.

Пациент умер через двадцать минут, несмотря на реанимацию. Я не спасла его. Я наблюдала, как угасает жизнь, и всё пыталась понять, где мы потеряли время и почему не сработал препарат. Предательство мужа не давало права списать на него мою ошибку — если она была. Я попросила дежурную опечатать отложенный флакон, записала название и номер партии в журнале. Пусть проверят, что мы вводили. Даже если завтра меня здесь не будет.

Когда мы наконец выдохнули и начали подготовку тела, я побежала в ординаторскую. Нужно было собрать вещи. Хотя бы ключи от дома. Чтобы забрать Тимура. Бежать. Куда угодно.

Мой личный сейф был вскрыт. Дверца висела на одной петле. Внутри пусто. Ни документов, ни флешек с исследованиями, ни денег на черный день. Ключи от квартиры нашлись на столе, рядом с пустой чашкой, будто их специально выложили для демонстрации.

Я схватила телефон. Палец завис над номером Григория. Позвонить? Орать? Требовать объяснений? Нет. Объяснений нет. Есть только последствия.

Я набрала соседку, Нину Петровну.

— Алло? — ее голос звучал удивленно.

— Нина, это Алиса. Вы видите грузчиков у моей двери?

Пауза была слишком долгой.

— Алиса, они тут третий час. Все выносят. Мебель, книги... Твой муж сказал, что квартира продана. Он... он показал какие-то документы. Я не поняла, но он выглядел очень убедительно. Прости, девочка.

Телефон выпал из рук. Продана. Дом, где Тимур учился ходить, держась за диван, где была моя крепость — стал товаром на аукционе молчания.

Я подняла телефон и убрала в карман. Нужно было место. Любое. Я вспомнила Киру. Мы вместе учились, вместе пережили первый клинический случай. Она всегда была мягче меня, человечнее. Может быть, она поймет? Может, поможет переночевать, пока я решу, что делать дальше?

Кабинет главного врача на третьем этаже светился теплым желтым светом. Я постучала.

— Войдите, Алиса.

Кира Лаврова сидела за столом, перелистывая журнал. На ее шее блеснули новые бриллианты — крупные, вульгарные, явно свежие. Она подняла на меня глаза, не закрывая журнал. В глазах не было тепла. Только холодный расчет и легкое презрение.

— Мне нужна помощь, Кира. Немного. Пара дней. Я потеряла дом, работу...

Она вздохнула, откладывая журнал.

— Алиса, ты же знаешь, как сейчас в клинике. Григорий все объяснил. Ты... перегорела. Тебе нужен отдых. Настоящий отдых. В санатории, за городом. Я не могу тебя впустить. Это будет выглядеть подозрительно. Для инвесторов.

— Инвесторов? — Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. — Ты знаешь о сделке?

Кира пожала плечами, поправляя прядь волос.

— Григорий мой друг, Алиса. Он защищает клинику. А ты — риск. Не обижайся. Но лучше тебе уйти по-тихому. Пока не поздно.

Я всё ещё ждала, что Кира встанет, подойдёт ко мне, скажет тихо: «Не здесь, потом поговорим». Но она уже вернулась к журналу. Григорий и Кира знали. Соседка поверила ему. А кто ещё? Кому я могла позвонить, не услышав в ответ про нервный срыв?

Оставался один вариант. Закон. Полиция. Пусть они разбираются с угрозами жизни ребенка. Пусть проверяют документы на продажу квартиры.

Здание районного отдела полиции было серым, промозглым, пахло мокрыми куртками и табаком. Дежурный, старший лейтенант Волков, которого я знала еще со времен работы в травмпункте, посмотрел на меня поверх очков.

— Верещагина? Что случилось?

Я положила на стол заявление. Руки уже не дрожали. Они онемели.

— Муж угрожает моему племяннику. Продает мою квартиру незаконно. Подделывает медицинские документы. Я прошу защиты.

Волков прочитал бумагу. Медленно. Потом поднял глаза. В них была жалость. Тяжелая, давящая жалость.

— Алиса, я знаю Гришу. Он звонил главврачу полчаса назад. Сказал, что у тебя нервный срыв. После ночного дежурства. Ты невменяема, детка. Заявление я принимать не буду. Тебя могут госпитализировать по решению суда. По ходатайству семьи.

— Семьи? — выдохнула я. — Какой семьи? У меня никого нет!

— У тебя есть муж. И есть опекаемый родственник. Система работает так, Алиса. Не борись с ветряными мельницами. Иди домой. То есть, иди куда-нибудь, где тихо.

Я вышла из здания полиции в предрассветную серость. Город спал. Капли дождя падали на лицо, смешиваясь со слезами, которые я не позволяла себе пролить. Я перебирала в уме тех, к кому уже пришла: Кира, Волков, соседка. Ни у кого нельзя было остаться хотя бы до утра. Заявление мне вернули, вещи выносили из квартиры. Григорий заранее рассказал всем, почему моим словам не нужно верить. И никто даже не спросил, где Тимур.

Телефон в кармане вибрировал. Раз. Два. Три раза.

Неизвестный номер.

Я ответила, ожидая снова услышать смех Григория или голос Киры.

— Твои руки дрожали в операционной, доктор Верещагина.

Голос был низким, хриплым. Незнакомец говорил так, словно стоял рядом в операционной и видел то, что я пыталась скрыть даже от себя.

— Мне нужны такие руки. Или мне нужны твои глаза? Приходи в холл главного корпуса. У тебя мало времени, прежде чем они придут за тобой.

Глава 2

После звонка я вернулась в главный корпус. До холла не дошла: Григорий перехватил меня и повёл в свой кабинет. Запах хлоргексидина и дешевого табака въелся в ноздри, став частью моего воздуха. Я стояла посреди кабинета директора клиники, сжимая в руках ручку без колпачка, которая казалась сейчас тяжелее пистолета. Григорий сидел за своим дубовым столом, поправляя манжету рубашки с движением человека, который готовит кофе, а не продает жену мафии.

— Ты думаешь, я боюсь твоего взгляда? — его голос был бархатным, почти ласковым, но от этой мягкости меня бросило в озноб. Он поднял глаза, и в них не было ни тени стыда, только холодный расчет бухгалтера, сводящего дебит с кредитом. — Я боюсь только того, что ты можешь сделать со своими руками. Подпиши передачу исследований, Алиса. Или я скажу им, что ты знаешь про их деньги. Что ты участвуешь в схеме.

Я смотрела на него так, будто видела впервые. Три года брака. Три года, когда он называл меня «сердцем клиники», «незаменимым анестезиологом». А теперь он протягивал мне ещё один лист, даже не спрашивая, что стало с пациентом. Мой отказ для него был только задержкой перед приездом кредиторов. Ногти впивались в ладони; я разжала пальцы, пока ручка не сломалась. Пусть сам объясняет, кому и что уже пообещал.

Григорий вздохнул, как будто ему надоедало объяснять элементарные вещи ребенку. Он достал телефон. Экран засветился, показывая видео из палаты Тимура. Моего племянника. Тихого мальчика, который спал под капельницей. На кадре медсестра, которую Кира Лаврова наняла месяц назад, проверяла регулятор скорости введения препарата. Её пальцы скользнули по шлангу, и секундная стрелка часов на экране медленно ползла вперед. Обычная проверка капельницы. Но после фотографии в машине я видела угрозу даже в этом движении: кто сейчас был рядом с Тимуром и что ему вводили?

Земля ушла из-под ног. Колени предательски подогнулись, и я схватилась за край стола, чтобы не рухнуть на пол.

— Полиция? — Григорий усмехнулся, убирая телефон. — У них нет доказательств против меня, зато у меня есть доказательства твоей «невменяемости». Подпиши, Алиса. Ради Тимура.

Мой голос сорвался на шепот, чужой и жалкий:

— Дай мне время. До утра.

— Времени нет! — рык вырвался из его груди, разрывая иллюзию спокойствия. Он рванул на себя, схватив меня за подбородок. Его пальцы были ледяными, жесткими, оставляя синие следы на коже. Боль пронзила челюсть, заставляя поднять голову. — Кредиторы приедут утром. Если они увидят тебя здесь, они решат, что ты знаешь слишком много. Ты умрешь первой, Верещагина. Быстро и без шума.

Он оттолкнул меня. Я упала на стул, задыхаясь, чувствуя вкус крови на губе, которую сама же прикусила от страха.

— Сумка, — прошептала я, пытаясь собраться. — Ключи от квартиры. Мне нужно пережить эту ночь.

Григорий даже не посмотрел на мою сумку, валявшуюся в углу. Он лишь мотнул головой в сторону двери, блокируя путь своим телом.

— Квартира теперь принадлежит фонду клиники. Как залог по моим личным долгам. Замки меняет служба безопасности. Они уже в пути.

В коридоре послышались шаги. Тяжелые, размеренные, гулко отдающиеся в тишине. Охранники — те, что обычно улыбались мне, когда я выходила с ночной смены. Теперь они шли за мной, как псы за добычей.

За дверью говорили вполголоса, но я различила свою фамилию. Схватив куртку со спинки стула, метнулась к пожарному выходу. Запах гари и сырости ударил в лицо, когда я толкнула дверь. Шаги за спиной участились, кто-то крикнул: «Стоять!» Но я уже бежала вниз по лестнице, чувствуя, как дрожат колени, и понимая: меня вышвырнули на улицу прямо сейчас. В куртке поверх больничного халата. У меня не осталось ни дома, ни работы; даже имя перестало быть моим.

Улица встретила меня ноябрьским ветром, который пробирал до костей, проникая сквозь тонкую ткань халата. Я дрожала так сильно, что зубы стучали громче, чем ветер. Достала телефон. Пальцы, окоченевшие и неуклюжие, пытались набрать номер подруги. Экран завис. Красная точка сети так и не сменилась значком соединения. Я нажала еще раз. И еще, стирая влагу с экрана рукавом. Бесполезно.

Сзади тихо, почти бесшумно затормозила машина. Черный внедорожник Григория. Стекло чуть приспустилось, и я увидела его профиль. Он не вышел. Не стал орать. Просто показал, что контролирует каждый мой шаг, каждую попытку связаться с внешним миром. Он ждал, пока я сломаюсь окончательно.

Я выключила телефон. Его экран погас, отражая темноту переулка, где рядом с контейнером для мусора пахло гнилью и старыми костями. Я спряталась за баком, обхватив себя руками, пытаясь сохранить хоть какое-то тепло. Изоляция была полной. Мир сузился до этого зловонного угла и холода, который сковывал мышцы.

Но мысли о Тимуре не давали замереть. Я должна была увидеть его. Должна была убедиться, что с ним всё хорошо. Надежда увидеть его толкнула меня обратно к клинике. Я обошла здание, прячась в тенях, и добралась до детского крыла.

На входе стоял охранник, молодой парень, который всегда пропускал меня после ночных дежурств. Сейчас он выглядел растерянно, но твердо держал позицию.

— Доступ посторонних запрещен, — сказал он, глядя куда-то мимо меня. — По распоряжению главврача.

— Я его тётя, — мой голос звучал хрипло, чуждо. — Я опекун Тимура Верещагина. Мне нужно посмотреть на него. Хотя бы пять минут.

Охранник отвел взгляд. Он поморщился, словно я попросила о чём-то неприличном. Посмотрел на дверь за своей спиной, потом снова мимо меня.

— Простите. Инструкция игнорировать любые просьбы.

Я не стала спорить. Спорить было бесполезно. Я подошла к огромному панорамному окну, ведущему в палату интенсивной терапии. Сквозь стекло, искаженное бликами и расстоянием, я видела маленькую кроватку. Тимур спал. Ровно. Спокойно. Капельница капала. Медсестры рядом не было.

Я стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, и пыталась разглядеть, как поднимается одеяло у Тимура на груди. Он мог проснуться, позвать меня — а я даже не услышала бы. Хотелось постучать, но будить его было страшно. Григорий оставил мне окно вместо входа в палату; даже проверить капельницу я теперь не могла.

Я развернулась и побежала к своей старой «Ниве», оставленной на парковке клиники. Машина была моим последним убежищем. Грязная, скрипучая, но моя. Я нырнула внутрь, захлопнув дверь, и попыталась завести двигатель. Стартер закашлялся, издал агонизирующий скрежет и умер. Тишина в салоне стала оглушающей. Аккумулятор сел.

И тут щелкнула пассажирская дверь.

В машину сел мужчина. Он курил сигарету, выпуская дым в приоткрытое окно. Свет фар соседней машины падал на его лицо, высвечивая грубый шрам, пересекающий скулу. Максим Орлов. Инвестор. Человек, которого боялись все администраторы города.

Я застыла, забыв дышать. Рука автоматически потянулась к дверной ручке, но он не двинулся с места. Только повернул голову, и его глаза, черные и внимательные, как у хищника, встретились с моими.

— Он слишком мелкий для таких игр, — произнес Максим низким, хрипловатым голосом. Дым клубился вокруг его лица, создавая ореол опасности. — Кто-то должен был купить клинику, чтобы получить твои данные. Твои исследования. Твою лицензию.

Я не могла говорить. Горло перехватило.

Максим затушил сигарету в своей карманной пепельнице, и запах табака смешался с запахом кожи салона. Он протянул мне визитку. Белую, плотную, с одним номером телефона.

— Я купил долги Григория час назад, — сказал он, и в этих словах была такая власть, что у меня закружилась голова. — Теперь ты моя проблема, Верещагина. Или мой актив. Выбирай быстро. Потому что Григорий уже едет сюда. Не за документами. За свидетелями.

Он откинулся на спинку сиденья, скрестив руки на груди, и посмотрел на меня так, словно оценивал товар на аукционе. Но в этом взгляде не было презрения Григория. Там было ожидание. И холодная, расчетливая заинтересованность.

— У тебя есть три часа, — добавил он, и его тон стал жестче, почти приказным. — Три часа, чтобы решить, кто будет держать тебя за руку, когда Григорий вернется с ножом. А лучше — с пистолетом.

Максим вышел и закрыл дверь. У входа в клинику, в свете фонарей, уже появлялся Григорий. Я осталась одна на парковке, с визиткой в дрожащей руке и смотрела, как Григорий приближается. Прятать визитку я не стала. Теперь у меня был номер человека, которого боялся он сам.

Глава 3

На рассвете я ещё раз вернулась за вещами. Ординаторская пахла остывшим кофе и страхом. Я зашла, чтобы забрать халат, но воздух стал густым, как кисель. Коллеги — те, с кем я делила ночные смены и чей запах пота был мне роднее духов, — отвели глаза. Никто не сказал ни слова. Я слышала, как шуршит ткань халата и щёлкает о стол чужая кружка. Обычно в этот час мы перебивали друг друга, обсуждая смену. Снимая халат, я никак не могла справиться с последней пуговицей. В конце концов стянула его через голову и сложила в сумку. Я ждала хотя бы вопроса. Медсестра придвинула к себе кружку, освобождая мне край стола, и снова уткнулась в телефон.

В дверях возникла Кира Лаврова. Новая главврач по назначению Григория. Она положила на стол папку с актом передачи дел.

— Подпиши, Алиса. Формулировка: «в связи с неспособностью к стрессовым нагрузкам».

Её улыбка была стерильной, как скальпель. Я не взяла ручку.

— Я буду передавать дела только лично преемнику. А не через твою бюрократию.

Кира вздохнула и подвинула ручку к самой моей руке. При коллегах ей хотелось закончить передачу без спора.

Тогда вошёл он. Григорий не повысил голоса, но плотность воздуха изменилась мгновенно. За его спиной выросли охранники, закрытые двери щёлкнули замками.

— Ты отстранена по медицинским показаниям до выяснения обстоятельств, — сказал муж холодно.

— Это незаконно! У меня есть трудовой договор, — начала я, пытаясь найти опору в юридических терминах, которые раньше были моим оружием.

Григорий перебил меня одной фразой:

— Тебя отстранили от работы по заключению комиссии. Документы подготовлены ещё до нашего разговора в подсобке.

Пока я дежурила, они уже собирали бумаги против меня. Сейчас он говорил об этом при коллегах, и никто не спросил, когда меня успела осмотреть комиссия.

Он повёл меня через коридор главного корпуса. «Инвентаризация имущества», — так это называлось официально. Медсестры и интерны стояли вдоль стен, словно зрители в театре абсурда. Шепот летел за мной, как рой ос. Одна из молодых медсестёр, которую я учила ставить катетеры, отвернулась первой. Я задержала на ней взгляд, но она так и не повернулась. Пришлось смотреть прямо перед собой: до выхода оставалось ещё несколько дверей. От привычного запаха антисептика теперь мутило.

У выхода меня ждал участковый. Григорий вызвал его «для безопасности персонала».

— Документики? Вы трезвы? — спросил полицейский, глядя сквозь меня. Намёк на слухи об алкоголизме висел в воздухе, тяжелый и тошнотворный.

Я протянула паспорт. Голос сорвался на шёпот. Григорий уже говорил по телефону в стороне, решая вопрос. Участковый смотрел на меня с жалостью, но ничего не предпринял. Я была виновата по умолчанию.

На улице нас ждала машина Григория. Он предложил отвезти домой, но по пути остановился у аптеки. Вернулся с упаковкой успокоительного и бросил её на заднее сиденье.

— Выпей. Тебе нужно быть тихой, пока я решаю твою проблему.

Он считал меня пациенткой. Больной вещью.

Я открыла окно и выбросила коробку на мокрый асфальт. Я смотрела, как коробка остаётся на дороге. Пусть хотя бы это он решит без меня.

Григорий усмехнулся, отметив мою «истеричность», и повернул руль. Не к дому. К заброшенной даче.

«Карантин», — объяснил он, запирая меня в гостевом доме. Забрал телефон. Полная изоляция. Ни связи с миром, ни возможности узнать, жив ли Тима. Я стучала в дверь, кричала, но лес поглощал звук. Села на пол, обхватив колени руками, и впервые заплакала навзрыд, без стыда, выплёскивая месяцы унижения.

Сквозь щель в ставне я видела, как Григорий курит на крыльце, прижимая трубку к уху. Его голос долетел глухим эхом:

— Она сломалась. Можно начинать аукцион.

Он дождался моего плача и теперь докладывал об этом в трубку. Вот зачем привёз сюда. Я прижала ладонь ко рту, чтобы он больше не слышал ни одного всхлипа. Слова «можно начинать» я запомнила.

Шаги на крыльце. Но это был не Григорий. Дверь распахнулась. В проёме стоял Максим Орлов. В руке он держал мой телефон. Смотрел сверху вниз, как на найденную монету в грязи.

— Вставай, — произнёс он тихо, но каждое слово било наотмашь. — Ты стоишь дороже, чем он думает.

После дачи я всё ещё надеялась обойтись без условий Орлова. В юридическом отделе клиники «Меридиан» ещё пахло свежей краской. Я стояла перед столом Игоря и ждала, когда он оторвётся от монитора. Я прижала к груди папку с документами так сильно, что картон впивался в рёбра, оставляя на пальцах белые полосы. Внутри лежали копии моего трудового договора, выписки из медкарты племянника и черновики исследования, которое Григорий пытался присвоить. Это было моё оружие. Или то, что я считала оружием.

Игорь, младший юрист с вечно потным лбом и бегающими глазами, не поднял головы от монитора. Его пальцы замерли над клавиатурой, будто он ждал команды стрелять.

— Объясните мне приказ, Игорь, — мой голос прозвучал хрипло, чужеродно в этой стерильной тишине. — Где основание? Я подписала заявление под угрозой жизни ребёнка. Где основание считать мой уход добровольным?

Он медленно повернул кресло. В его взгляде читалась жалость, смешанная со страхом перед кем-то, кто стоял за моей спиной.

— Все процедуры соблюдены, Алиса Сергеевна, — произнёс он механически, как заученный урок. — Ваша подпись под согласием уже отсканирована и отправлена в архив сервера. Она есть. Значит, она была.

Я шагнула ближе, чувствуя запах его дешёвого одеколона и страха.

— Покажите скан целиком. Сейчас. На экране.

Игорь вздрогнул и физически перекрыл собой доступ к системному блоку, пряча руки за спину, словно там был спрятанный пистолет.

— Григорий Аркадьевич сегодня не принимает посетителей. У него кризис репутации. Вы должны уйти.

Кризис репутации. Он продавал меня мафии, а у него «кризис». Смех сквозь слёзы застрял в горле комком. Я развернулась, ударившись плечом о дверную раму. Плечо заныло; я потёрла его через куртку. Игорь уже повернулся к монитору, будто наш разговор закончился сам собой.

Улица встретила холодным ветром, который мгновенно пробрал до костей, сквозь куртку. Телефон в руке дрожал от холода и гнева. Я набрала номер дежурной части полиции, надеясь на формальность закона, на ту самую систему, которая должна защищать слабых.

Гудки тянулись бесконечно долго. Когда диспетчер ответил, его голос был сухим и канцелярским.

— Заявление о шантаже и угрозах жизни ребёнка. Мне нужны доказательства прямой угрозы. Аудио, видео. Без них дело не возбудят. Это семейные споры, компетенция участкового.

— Участковый! — я почти кричала в трубку, игнорируя любопытные взгляды прохожих. — Он угрожал убить Тимура! У меня есть показания соседей, они слышали крики!

Тишина на линии нарушалась только щелчками мыши. Казалось, он даже не слушал.

— Вы уже обращались к дежурному. Повторный звонок ничего не изменит. Если хотите спорить с его решением, жалуйтесь начальнику отдела. Сейчас я ничем помочь не могу.

Связь оборвалась. Гудки сменились тишиной. Я смотрела на экран телефона, где отражалось моё бледное лицо с темными кругами под глазами. Я назвала имя ребёнка, рассказала об угрозе — и всё равно услышала про семейный спор. Волков отказался принять заявление, этот отправлял жаловаться на Волкова. Сколько ещё звонков понадобится, чтобы кто-нибудь спросил, где сейчас Тимур? Я стиснула телефон, удержавшись от нового набора.

Ноги сами понесли меня обратно в клинику. Кабинет главного бухгалтера находился на втором этаже, в крыле администрации. Там могла быть справка о доходах, которую требовали для суда по опеке. Это был последний шанс сохранить хоть какую-то юридическую силу.

Охранник встретил меня у лифта. Крупный мужчина в форме, с лицом, высеченным из гранита.

— Стоять. Сюда нельзя.

Я рванулась мимо него, хватаясь за поручень лифта. Его рука перехватила мой локоть с неожиданной жесткостью. Пальцы впились в ткань куртки, обездвиживая.