Kitobni o'qish: «Развод с предателем. Теперь я выбираю себя»

Глава 1

На шоссе Москва–Тверь грузовики один за другим закрывали мне указатели. Я сжимала руль «Киа» и вытирала ладонь о колено: до сюрприза Петру оставалось двадцать минут. На пассажирском сиденье подрагивала коробка с навигатором для его фуры. За неё я отдала всю квартальную премию и ещё в магазине велела завернуть поаккуратнее. Пётр месяц жаловался на старые карты: то низкий мост, то дорога заканчивается в болоте. С этим прибором ему не пришлось бы звонить мне и ругаться на маршрут. А может, он позвонил бы просто так. Спросил, что у нас с Матвеем на ужин. Я глянула на коробку и поправила её на сиденье. До чего же дошла: покупаю повод поговорить с собственным мужем.

В пригороде Твери я убавила радио, чтобы не пропустить нужный поворот. Дома стояли тесно; номер на заборе пришлось искать, почти прижавшись к нему бампером. Адрес ремонтного бокса Пётр прислал мне сам — просил переслать туда забытую накладную. Вместо конверта я привезла подарок. Я свернула в узкий проезд, где асфальт был изъеден ямами, и остановилась у частного дома с высоким металлическим забором. Гараж был открыт. Изнутри пахло маслом, резиной и чем-то сладким, детским.

Возле машины пришлось поправить куртку: воротник прилип к шее. В гараже никого не было, хотя я уже приготовилась махнуть коробкой и крикнуть: «Смотри, что привезла!» Наверное, надо сначала позвонить. Пётр терпеть не мог, когда ему мешали с машиной. И тут меня разозлила собственная осторожность. Три дня от него только «некогда» и «потом», а я ещё выясняю, можно ли подойти. Прижала подарок к груди и прошла во двор.

И услышала смех.

Смеялись дети, сразу несколько. Я остановилась у угла гаража и прислушалась: сейчас Пётр тоже засмеётся, и я его узнаю. Соседские, наверное. Или кто-то из родни приехал? Уже перебирала в голове его родственников, пока обходила угол. Очень хотелось увидеть там кого-нибудь знакомого, чтобы самой себе сказать: вот, дура, чего напридумывала.

Пётр сидел на корточках перед мальчиком лет шести и возился с его шнурками. Свитер на нём я узнала по фотографиям с подписью «уютные вечера». Дома такого не видела: у нас он ходил в майке или рабочей рубашке. Девочка лет четырёх подпрыгивала рядом, цепляясь за его руку. Он придержал её, улыбнулся и снова взялся за шнурок. Я смотрела на эту петлю в его пальцах. Матвею он в шесть лет говорил: «Сам справишься, будь мужчиной». А здесь присел, завязал, погладил коленку — спокойно, без раздражения.

Девочка подпрыгнула и обняла Петра за шею. — Пап, мы ждем маму Галю? — спросила она, чмокнув его в щеку.

Коробка сползла у меня по куртке. Я перехватила её снизу и прижала покрепче, потому что пальцы вдруг перестали слушаться. «Пап». Она сказала это моему Петру. Можно было ещё придумать про чужих детей, про шнурки, про свитер. Про это короткое «пап» я придумать ничего не смогла.

Я вышла на гравий. Под подошвой хрустнул камешек, и Пётр обернулся. Первое, что он сделал, — посмотрел за мою спину, на машину. Потом на коробку. Брови сошлись, как по утрам, когда я будила его перед рейсом. Даже сейчас я помешала ему. Он вытянул рукав из детских пальцев и кивнул на дом: — Идите в дом, папа сейчас разберется.

Девочка потянула мальчика за собой, и дверь закрылась. Пётр поднялся, сунул руки в карманы. Я стояла перед ним с подарком и не знала, куда его деть. Он мог бы хотя бы спросить, зачем я приехала. Но ждал, когда заговорю первой.

— Где ты был три дня? — спросила я слишком громко и сглотнула. На следующую фразу воздуха уже хватило. — Ты сказал, что в рейсе.

Пётр повёл уголком рта. Раньше я за такую улыбку прощала ему всё, даже опоздания к сыну на день рождения. Сейчас смотрела на неё и ждала хоть одного объяснения. — Я здесь, Оля. Живу. Галя — моя женщина, дети — мои.

Я открыла рот. Он не дал спросить — достал телефон и сам поднёс мне к лицу. Листал фотографии большим пальцем: стол со свечами, Галя в парке, торт для младшей девочки. Не случайные снимки с дороги, которыми он делился со мной. Праздники. На одном я узнала выходной, когда мы с Матвеем ждали его к ужину и так и не дождались. Пётр перелистнул дальше, словно показывал новую машину коллеге.

— Ты... ты ведешь двойную бухгалтерию? — прошептала я.

— А почему нет? — он пожал плечами. — Ты успешна, независима, тебе хватает твоей работы. Мне нужна семья. Настоящая. Тихая. Без твоих амбиций и вечного контроля.

Меня бросило в жар. Поставила коробку прямо на гравий и ухватила его за ворот свитера. Оттуда пахнуло одеколоном, а из дома тянуло жареным мясом. Они собирались ужинать. Я бы могла приехать на час позже и застать его за столом, довольного, с салфеткой на коленях. — Я подам на развод! Я заберу всё! Квартиру, машину! Тебя выставят из твоей конторы!

Он взял меня за запястья и отвёл руки вниз. Я дёрнулась; он удержал, дождался, пока перестану, и только тогда отпустил. Будто я была не женой, а человеком, которого следовало обезвредить и отправить за ворота. — Ты всё равно не докажешь ничего, Оля. У нас общий бюджет, общая квартира, оформленная на тебя, да, но ипотеку платили с моих премий. А у меня есть алиментные обязательства перед этими детьми. Если ты начнешь войну, суд разделит имущество пополам, но ты потеряешь нервы, репутацию и время. Ты останешься ни с чем. Не устраивай цирк. Просто уходи.

Я ждала, что он повысит голос. Тогда могла бы крикнуть в ответ. Но он говорил негромко и смотрел на ворота — туда, куда мне полагалось уйти. Особенно отчётливо прозвучало «пополам». Он уже подсчитал, что оставит мне, и теперь уверял, что это значит «ни с чем».

Дверь дома открылась. Галя вышла без куртки, в тонком домашнем платье; я отметила это раньше, чем лицо. Красивое, молодое лицо. Она оглядела нас, подошла к Петру и просунула ладонь под его локоть. Так я когда-то встречала его после рейсов — ещё до того, как начала сначала проверять, в каком он настроении. — Кто это, Петя? — спросила она тихо.

— Бывшая, — ответил Пётр, даже не взглянув на меня.

Галя посмотрела на мой воротник, потом на руки. Я сунула их за спину, но она уже заметила дрожь. Чуть наклонила голову, заговорила ласковее. От этой ласки мне захотелось отступить так же сильно, как минуту назад хотелось ударить Петра. — Может, отвезешь ее домой? — сказала она, обращаясь к Петру, хотя говорила для меня. — Она бледная. Выглядит так, будто сейчас упадет.

Она обсуждала, как меня отвезти, словно я уже не могла сама решить. Пётр не отнял у неё руку. Стоял, давал ей говорить обо мне и со мной, будто это она его жена, а я приехала некстати. Захотелось спросить, давно ли они так привыкли. Но ответ был прямо передо мной.

Подхватила коробку и пошла к воротам. Под ногами гравий сменился асфальтом; я не заметила ледяную крошку у самого порога. Подошва поехала, и я ударилась коленями, не успев выставить руки. Коробка отлетела вперёд, крышка отскочила. Навигатор стукнулся об асфальт экраном. Пока я пыталась вдохнуть, из раскрытого корпуса высыпались детали.

На секунду стало слышно только, как я втягиваю воздух сквозь зубы. Пётр подошёл на шаг, остановился возле коробки. Поднимет, подумала я. Меня или хотя бы подарок. Он вздохнул: — Зачем было покупать дорогую игрушку? Теперь и починить нельзя.

Я лежала на холодном асфальте, а Пётр оценивал ущерб навигатору. Даже сейчас. Не спросил, могу ли я встать, не протянул руки. Значит, со мной уже всё решил. Оставалось решить мне — и не на его условиях.

Я упёрлась ладонью в асфальт. Колени жгло, но лучше так: от боли можно подняться и отойти. С его голосом было хуже. «Дорогая игрушка». Все деньги, ради которых я закрывала чужие смены, теперь лежали у него под ногами, и только это его волновало.

Я медленно поднялась. Смахнула мокрую крошку с коленей. Проверила, не порван ли чулок. Прикусила щёку, чтобы не всхлипнуть. Колени горели. Хотелось сесть прямо здесь и разреветься, но Пётр смотрел. До машины. Сначала добраться до машины, потом решить, что делать дальше.

В машине я заперла двери и завела мотор. Через зеркало было видно крыльцо. Дети опять вышли, Пётр присел к мальчику, Галя стояла над ними и улыбалась. Ни один не посмотрел в мою сторону. Я отвернула зеркало: хватит, ещё увижу.

Открыла бардачок и достала блокнот с клиентскими номерами. Где-то тут было имя юриста, о котором говорила коллега, когда я пожаловалась на странные Петины расходы. Арсен Вельд. Нашла, обвела два раза. Коллега уверяла: этот не будет разводить сочувственные разговоры, он умеет вытаскивать спрятанное имущество. Вот это мне и нужно. Вписала имя на чистую страницу; к ручке прилипла грязь с ладони.

Под его именем написала ещё одно слово. Подчеркнула, убрала блокнот и выехала со двора. Навигатор остался на асфальте. Пусть теперь сам выбирает, что с ним делать.

«Уничтожить».

Глава 2

На кухне пахло тушёной капустой. Я приготовила её как обычно, с томатом, который Матвей любил вымакивать хлебом. Поставила тарелку, подвинула вилку. Он не взял ни того ни другого, только упёрся локтями в стол и смотрел на меня. Мне бы сейчас привычное «а мясо есть?» или «я это вчера ел». Сын молчал, и приходилось смотреть ему в лицо.

— Ты всё разрушила, — сказал он и сглотнул, прежде чем договорить. — Из-за этих чужих детей из другого города. Теперь у нас нет семьи. Есть только ты и твоя обида.

Сразу захотелось рассказать ему всё. Как папа завязывает шнурки тому мальчику. Как меня назвали бывшей. Уже набрала воздуха и замолчала: двенадцатилетнему сыну это зачем? Он и так узнал слишком много. Матвей ждал ответа, я смотрела на вилку возле его руки. Тошнило, будто опять стояла во дворе рядом с разбитым навигатором.

Медленно, стараясь не выдать дрожь рук, я подвинула полную тарелку к краю стола. Соус плеснул на скатерть. — Хорошо, — сказала я, хотя ничего хорошего в этом не было. — Ешь, когда захочешь. Или не ешь. Это твой выбор.

Я оставила дверь кухни приоткрытой и отошла в коридор. Матвей шмыгнул носом. Вернуться бы, обнять, но он сейчас оттолкнёт — я знала. Постояла у стены, прижимая холодные пальцы к щекам. Его «есть только ты и твоя обида» было так похоже на Петра, что я едва не позвала сына обратно: пусть хоть объяснит, откуда взял эту фразу.

Телефон зазвонил, пока я стояла у стены. «Петя». Отвечать не хотелось, но я всё-таки нажала кнопку. Он помолчал, ожидая моего голоса. Ну уж нет. Сегодня пусть сам объясняет, зачем звонит.

— Оля? — спросил он ласково. С таким голосом обычно просил денег или обещал привезти подарок. — Сыну передай привет. Скажи, что папа очень занят рейсами, но думает о вас. Понимаешь, времена сложные... У меня сейчас такая нагрузка, что голова кругом. Не дави на него, пожалуйста. Ему нужна поддержка, а не твои истерики по поводу каких-то слухов.

«Какие-то слухи». Значит, я ему всё выдумала, а он по-прежнему в рейсе. Почему-то хотелось спросить, удобно ли ему разговаривать при Гале, или он ради этого вышел на крыльцо. Но Матвей был за дверью, и упоминать её при нём я больше не собиралась.

Вернулась на кухню и молча включила громкую связь. Петя продолжал бубнить про «тяжелый график» и «непонимание со стороны руководства», не замечая, что я слушаю не одна. Матвей замер у плиты, где грел воду для чая. Он смотрел на телефон с любопытством.

— ...и вообще, Оль, будь мудрее. Мы же семья, — закончил он фразу, ожидая привычного «да, конечно, любимый».

— О рейсах поговоришь с диспетчером, — сказала я. — Матвею не ври. Завершила звонок и положила телефон экраном вниз на столешницу. Матвей хмыкнул. Я взглянула на него, но он уже отвернулся к чайнику. Что он услышал — мою злость или отцовское «мы же семья»?

Ночью я то ложилась на бок, то снова переворачивалась на спину. Подушка смялась и стала горячей с обеих сторон. Матвей спал; я прислушивалась к нему, вспоминая разговор за ужином. Если завтра он скажет то же самое? Если через неделю? В три часа взяла телефон и начала сообщение: «Петь, давай встретимся. Давай поговорим спокойно. Я готова простить...»

До кнопки «Отправить» оставалось одно движение. Прости я его сейчас — он бы приехал, назвал Оленькой и обнял, если потребуется. Матвей обрадовался бы. А мне пришлось бы ложиться с ним в постель и слушать, как через неделю опять понадобился срочный рейс в Тверь. Я посмотрела на слово «простить». Но отправить так и не смогла.

Отбросила телефон в сторону. Телефон упал на пол, и на секунду я оставила его там. Села в кровати, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Черновик остался неотправленным. Подняла телефон и удалила его, пока опять не передумала.

Включила ноутбук. Синий свет экрана резал глаза. Я открыла семейное облачное хранилище, куда Пётр складывал дорожные документы. Среди накладных лежала выгрузка его переписки. Там были сообщения с номером, который я раньше не знала. Галя. Фотографии детей. Чеки на игрушки. Расписание визитов.

Сначала открывала каждый файл, потом перестала увеличивать фотографии. Даты и номера — этого хватит. Создала папку «Доказательства» и складывала всё туда. Когда очередная картинка не сохранилась, повторила загрузку. Простое дело: нажать, проверить, переименовать. Пока занималась им, не надо было решать, как завтра смотреть на сына.

К утру болели виски. Выпила кофе, потом ещё полчашки; от него хотелось работать, а руки подрагивали над клавиатурой. В офисе говорили сразу со всех сторон: где контейнер, кто принял накладную, почему водитель не отвечает. Обычно я включалась ещё у двери. Сегодня пришлось попросить коллегу повторить вопрос.

К полудню выяснилось, что я пропустила стыковку в маршруте крупного клиента. Контейнер задерживался на сутки. На экране рядом со сроком доставки уже краснела сумма штрафа, и хотелось отвернуться от неё, как ночью от переписки. Только здесь отвернуться было нельзя.

— Ольга Викторовна, объяснитесь, — начальник отдела, Аркадий Семенович, стоял над моим столом, положив руки на спинку стула. Его лицо было красным от раздражения. — Вы обычно внимательны. Что произошло? Недосып? Проблемы дома?

За соседним столом замолчали. Аркадий Семёнович всё ещё держался за спинку моего стула, так что отодвинуться я не могла. Сказать: «Проблемы дома»? Тогда придётся объяснять, а он уже смотрит на экран со штрафом. Я положила ладонь на распечатку, которую успела приготовить.

Подняла голову. Он ждал ответа, и я подвинула к нему распечатку.

— Техническая ошибка в маршруте, — сказала я ровным, деловым тоном. — Приношу извинения. Проблема решена следующим рейсом. Потери будут компенсированы за счет оптимизации смежных заказов. Вот план действий и цифры.

Сначала он прочитал сумму, потом провёл пальцем по строке с новым рейсом. Я проследила, на каком месте он остановился. Если начнёт спорить про сроки, у меня открыто подтверждение перевозчика. Если про деньги — рядом расчёт смежных заказов. Аркадий Семенович прочитал бумагу, хмыкнул и развернулся. — Работайте дальше.

Я дождалась, пока начальник отойдёт, и проверила цифры ещё раз. Эту работу нельзя потерять. Пётр пугал, что оставит меня ни с чем, и раньше я пропустила бы угрозу мимо ушей. Теперь перед глазами стоял Матвей с полной тарелкой. За квартиру, школу, наш ужин отвечать мне. Значит, следующий маршрут нужно проверить особенно внимательно.

Вечером того же дня раздался сигнал клаксона во дворе. Знакомый, наглый звук. Я подошла к окну. Пётр стоял рядом со своей старой «Нивой», пинал колесо. Лицо его было искажено яростью. Он кричал, глядя вверх, на мои окна.

— Ольга! Ты лишила меня права быть отцом! Ты ещё юристами мне угрожаешь! Ты хочешь уничтожить меня!

В окне напротив отодвинули занавеску. Потом высунулась соседка снизу. Я уже потянулась за курткой: надо спуститься, пока он не наговорил ещё чего-нибудь. И остановилась. Это он приехал под наши окна и орёт. Пусть соседи увидят, кто устраивает скандал. Вернулась к стеклу. Пётр махал мне, требуя выйти.

Он снова пнул колесо. Я смотрела сверху и вдруг вспомнила, как он завязывал шнурки чужому мальчику. Там терпеливый папа, здесь — крик на весь двор. Разным людям показывал разного Петра. А я слишком долго смотрела только на того, которого он выбирал для меня.

Я достала телефон. Щелчок камеры. Фотография: Пётр в позе оскорбленного величия, с перекошенным лицом, на фоне ржавого колеса. Потом включила видео, чтобы записать его угрозы вместе с голосом. С одной фотографией он скажет: «Просто стоял у машины». Пусть попробует объяснить крик.

Пётр сел в машину и хлопнул дверцей. Когда «Нива» выехала со двора, я отошла от окна. На столе, среди стопки документов, лежала папка с распечатками. Открытая.

Матвей сидел на полу у стола с одним из листов. Я машинально посмотрела на открытую папку: не убрала. Он поднял голову; нижняя губа дрожала. — «Любимая моя, жду тебя в пятницу. Дети спят», — прочитал он вслух. Голос сорвался. — Это... это она? Та женщина?

Я опустилась рядом. Сквозь брюки сразу потянуло холодом, но вставать было поздно. Матвей держал лист за оба края, будто я собиралась отнять. Я положила руки на колени и дождалась, пока он закончит читать.

— Он лгал нам обоим, Матвей, — сказала я. — Это его переписка, не твоя. Тебе не надо разбираться в ней или выбирать между нами. Сын сжал лист так, что тот захрустел. — А почему он сказал, что ты виновата? — Потому что ему легче обвинить меня. Я сама ещё злюсь. Но на тебя — нет. Подставила ладонь под листок и дождалась, пока Матвей сам его отдаст.

Он отдал распечатку, но смотрел на неё у меня в руке. Я перевернула её чистой стороной вверх. Посидели рядом ещё немного. Матвей не обнял меня, не сказал, что понял. Только спросил, где его тарелка с капустой. Я пошла разогревать.