Kitobni o'qish: «Предательство мужа. Ты продал меня за долги, но хозяин гор заставил тебя ответить!»

Глава 1

Я открыла глаза и не увидела даже собственных коленей. Зажмурилась, открыла снова. Та же чернота. Больше всего пугало, что я не могла понять, смотрю на стену или в пустоту. Я проснулась от холода, который пробирал до костей, словно меня окунули в ледяную реку и забыли вынуть. Голова раскалывалась с такой яростью, что каждый удар сердца отдавался звонким эхом в висках.

Попытка пошевелить пальцами обернулась провалом. Тело отказывалось слушаться, став чужим, ватным грузом. Я хватала воздух ртом и всё равно задыхалась. Пришлось считать: вдох, выдох, ещё раз. Не торопиться, даже если кажется, что следующий вдох не получится. Понемногу онемение отступило. Я с трудом подняла руки и потянулась к стенам. Камень был шершавым, влажным, покрытым какой-то липкой плесенью. Он пах сырой землей и древней пылью. Я ощупывала его, превращая ужас в механическое действие, пока кончики пальцев не наткнулись на грубо высеченный край дверного проема.

В голове вспыхнул кадр: вечерний ресторан, запах дорогого парфюма Артёма, блеск его часов. Его рука легкая, почти нежная, скользнула по моему запястью. «Успокойся, Лена», — шептал он тогда. А потом — темнота. Не сонная, а химическая. Я вспомнила горечь напитка и движение его руки над моим бокалом перед выходом. Это было не случайное опьянение. Артём придерживал мой бокал, пока я пила. Улыбался. Мне понадобилось вспомнить эту улыбку, чтобы перестать искать для него оправдание. Ненависть свернулась в животе тугой пружиной, но я отогнала образы. Хотелось найти его лицо в темноте и ударить. Но передо мной был только камень; надо сначала найти выход.

Тишина вокруг стала невыносимой. Никакого гула машин, никакого шелеста шин по мокрому асфальту, никакого привычного шума города. Только вода. Где-то далеко капало. «Кап. Кап. Кап.» Монотонный ритм, отсчитывающий секунды моего заточения. Я начала считать капли, создавая собственный метроном, чтобы не сойти с ума от пустоты. Один, два, три... Десять. Двадцать. На сотой капле мой разум немного прояснился, и я услышала голоса.

Они доносились откуда-то сверху, через толстую дубовую дверь, которая едва ли пропускала звуки. Но я прижалась ухом к щели в камне, игнорируя страх быть услышанной. Голос Артёма. Такой знакомый, бархатный, деловой. И рядом — хриплый старческий бас, говоривший на ломаном русском, с гортанными звуками, которые резали слух.

— Она тихая, не будет проблем, — слышался голос мужа, полный самодовольства. — Девушка как вещь, гарантия долга. Ты же знаешь, я не подведу.

Я вжала ладонь в рот. Он говорил обо мне тем голосом, которым по телефону обсуждал доставку машины. Он не просто потерял деньги в казино внизу долины. Он продал меня. Как товар. Как скотину. Чтобы закрыть свой долг и укрепить связи с местными авторитетами. Внутри всё кричало, требовало завыть, разбить голову о камень, но снаружи я кусала губы до металлического привкуса крови. Тишина. Я должна молчать. Если они узнают, что я слышу, мне конец.

Дверь скрипнула. Свет ударил в глаза, как физический удар, заставив зажмуриться. Сквозь пелену боли я увидела силуэт охранника. Крупный мужчина в куртке с пятнами грязи держал в руке нож. Лицо его было абсолютно равнодушным, словно перед ним стоял мешок картошки, а не живая женщина. Он не сделал ни шага навстречу. Просто бросил внутрь миску с остывшей кашей и флягу воды.

— Жива будешь — пригодится хозяину, — хрипло сказал он и захлопнул дверь обратно, оставив меня в темноте.

Я сидела на холодном полу, глядя на свои дрожащие руки. Он сказал «пригодится». Значит, убивать меня пока не собирались. Я ухватилась за это слово, хотя ещё минуту назад меня тошнило от всего, что говорил охранник. Я растерла ладонью мокрые щеки. Надо было пить воду и беречь голос. Если эта дверь откроется снова, я хочу встретить их на ногах, а не лицом в миске.

Пока я считала удары собственного сердца, за дверью раздался новый голос. Низкий, бархатный, властный. Он произнес всего одно слово, от которого у Артёма, судя по тишине, перехватило дыхание:

«Смотреть».

Я задерживала дыхание, чтобы расслышать, куда уходят шаги. Без собственного сопения за стеной проступали чужие голоса. Каменная келья пахла сыростью, плесенью и чем-то еще — сладковатым гнилостным запахом старого дерева. Я сидела на полу, поджав ноги, чтобы сохранить хоть каплю тепла. Холодный камень прокусывал ткань платья до костей.

Мне нужно было понять, где я. Где дочь. Жива ли она вообще.

Я подняла руку и ударила кулаком по стене. Глухо. Тупой звук, будто била в мешок с песком. Ни эха, ни отклика. Снаружи только шорох шагов. Кто-то подошел вплотную к двери, остановился, но не открыл. Просто слушал меня, как слушают зверя в клетке.

Голос Артёма прорвался сквозь толстую кладку. Дрожащий, жалкий, чужой.

— Отец, ну пожалуйста... Мне нужно время. Три дня! Я переведу деньги из банка. Вы же знаете, я не могу просто так оставить все дела.

Старик ответил рычанием. Ломаный русский, в котором каждый слог звучал как удар молотка.

— Товар оплачен авансом. Цена зависит от качества услуги. Ты привел ее живой? Она целая? Не сломана?

«Услуга». Слово повисло в воздухе, тяжелое и грязное. Они говорили обо мне. Как о вещи. О инструменте. В животе скрутило узел тошноты.

Артём засуетился, звеня стеклом или металлом.

— Часы! Возьмите часы! Телефон дорогой, айфон пятнадцатый. Отпустите меня одного, я принесу больше. Я знаю людей в городе, они заплатят выкуп...

Старик рассмеялся. Коротко, сухо.

— Вещи бесполезны в горах. Еда и кровь имеют цену. Бумага имеет цену. Ты сам подписал бумагу. Жена является залогом до полного расчета. Ты прочитал условия? Или ты, городской баран, умеешь только считать чужие деньги?

Я хотела закричать. Хотела вырвать это «залог» у него изо рта, впиться ногтями в его лживую щеку. Я набрала воздуха, чтобы крикнуть: «Артём!» Но горло свело спазмом. Голос сорвался на хрип, слабый писк мыши.

За стеной разговор резко оборвался. Раздался звон разбитого стекла. Артём швырнул стакан от нервов. Звук осколков, падающих на пол, вызвал у меня приступ физического отвращения. Дома после такого звона я обычно бежала убирать осколки, а он кричал, что я сама его довела. Здесь перед ним был старик, которому так не скажешь. Стакану досталось вместо него.

В наступившей тишине появился другой голос. Низкий, спокойный, почти ледяной. Он не повышал тона. Я отодвинулась от щели, хотя он ещё не обращался ко мне.

— Почему шумят?

Артём запыхтел, оправдываясь:

— Это эта дура... она пытается...

— Замолчи.

Артём оборвал оправдание на середине слова. Я знала, как он ненавидит, когда его перебивают; сейчас даже не огрызнулся.

Я перестала стискивать зубы. До чего же хотелось, чтобы Артём хоть раз послушался этого «замолчи». Я отняла ладонь от рта. Впервые за этот разговор смогла вдохнуть глубоко: хоть кто-то заткнул его прежде, чем он успел назвать меня дурой второй раз.

Голос продолжил говорить с моим мужем, игнорируя мое существование за дверью.

— Условия сделки остаются прежними. Если твоя жена полезна как переводчик с турецкого и арабского, долг уменьшается. Каждый день полезного труда снижает сумму процентов. Если нет...

Пауза была долгой. Я слышала, как скрипит зубами Артём.

— ...она останется здесь навсегда. Как часть интерьера. Или корм для собак внизу. Тебе выбирать, Артем. Быть человеком или быть должником.

— Да! Да, она знает языки! Она училась! Только отпустите меня! Я уеду сейчас же!

Я повторила про себя его «отпустите меня». Не нас. Меня. Такую оговорку я бы поправила в переводе; здесь поправлять было нечего. Он согласился на всё, лишь бы уйти. Я ждала, что он хотя бы спросит, что будет со мной. Он торопил их, повторяя, что уедет сейчас же.

Дверь скрипнула и открылась на секунду.

Свет бросил в глаза луч, ослепительный и резкий после темноты. Я зажмурилась, инстинктивно закрывая лицо руками. Сквозь пальцы видела темный силуэт. Широкие плечи, запах кожи и холодного горного воздуха.

— Ислам, она целая, — заторопился Артём.

Мужчина смотрел на меня. Не с презрением. Не с садистским удовольствием. Он оценивал. Холодно, расчетливо, как механик осматривает двигатель, который должен тянуть воз.

— Она жива? — спросил он, не глядя на Артёма.

— Да, да, конечно, жива! — заголосил муж.

Ислам сделал шаг внутрь. Я видела его руки. Большие, со шрамами на костяшках. Он не коснулся меня. Только посмотрел в мои покрасневшие глаза.

— Завтра я решу, нужна ли мне ты живой или мертвой, — сказал он ровно.

Дверь захлопнулась. Темнота вернулась, став плотнее прежней.

Он спросил, жива ли я, как спрашивают, работает ли дорогая техника. Мольбы его не заинтересуют. А языки заинтересовали — иначе он не стал бы перечислять их Артёму. Нужно было удержаться за это: я умею то, за что он готов уменьшить долг.

Я сидела в углу, чувствуя, как тело начинает дрожать мелкой дрожью. Я всё ещё боялась щелчка замка. Но за этим страхом уже собирались слова для разговора, если мне позволят его начать: языки, документы, работа. Они сами сказали, что им от меня нужно.

В темноте кельи по щеке потекла слеза. Я провела пальцем по разбитой губе; на коже осталась липкая полоса крови. Я прикусила губу до боли, пока слушала удаляющиеся шаги Артёма. Он уходил. Шаги не остановились у моей двери.

Глава 2

Тридцатая зарубка на стене. Я выцарапываю её после утренней миски: другого календаря здесь нет. Темнота здесь не просто отсутствие света. Она плотная, как ватное одеяло, пропитанное запахом плесени и старого камня. Я лежу на спине, чувствуя, как каждый шов между плитами впивается мне в спину. Камень холодит так, что сквозь тонкую ткань платья я ощущаю его ледяную хватку, проникающую прямо в кости.

Желудок скручивает судорогой. Подтягиваю колени к животу: на миг боль отпускает, но стоит распрямиться, и снова колет под рёбрами. Зубы сами собой смыкаются до скрипа. Я пытаюсь уснуть, чтобы обмануть тело, но сознание отказывается отключаться. Оно бьется в висках, требуя еды. В горле стоит ком сухой глины.

Я подношу запястье к лицу. Кожа бледная, почти синеватая в этой вечной ночи. Не думая ни секунды, я кусаю себя. Резко. До боли. До крови. Металлический вкус наполняет рот, перебивая привкус тошноты. Боль отвлекает мозг от голода, заземляет меня, возвращает контроль. Я дышу часто, коротко, слушая стук своего сердца. «Жива», — говорю я себе. «Еще жива». На коже остаются отметины зубов. Я отнимаю руку от рта. Нельзя калечить себя дальше: эти пальцы ещё понадобятся мне, когда откроется дверь.

И тут появляется он.

Сначала я слышу смех. Тихий, насмешливый — я слишком хорошо его знала: таким он звучал на вечеринках, когда Артём чувствовал себя хозяином положения. Я вскидываю голову. В углу камеры, где тень должна быть самой густой, стоит фигура. Высокая, в идеально сидящем костюме, которого здесь нет и быть не может. Артём. Он держит в руке бутылку воды. Капельки влаги стекают по стеклу, сверкая в воображаемом свете.

— Скучаешь, Лена? — его голос сочится сладкой ложью. — Скажи «да», скажи, что ты моя послушная овечка, и я дам тебе выпить. А потом мы вернемся домой. Ну же, детка. У тебя такой жалкий вид.

Мое горло пересохло настолько, что язык прилип к нёбу. Жажда становится невыносимой пыткой. Образ передо мной реалистичен: я вижу даже грязь на его лакированных туфлях, которую он всегда счищал с брезгливой гримасой. Но внутри меня что-то щелкает. Холодно. Отстраненно.

Бутылка не отбрасывает тени. Я смотрю на неё, пока не понимаю: настоящая фляга стоит у стены. И она пустая. Этот Артём ничего мне не даст.

— Иди к черту, — шепчу я. Голос срывается в хрип, сухие губы трескаются.

Артём-фантом усмехается, делает шаг ближе. Я зажмуриваюсь изо всех сил, пока веки не начинают дергаться. Когда открываю глаза — никого нет. Только пустой каменный пол и темнота. Я трогаю пол там, где были его туфли. Пусто. Ни воды, ни мужа. Слава богу, хоть второе правда.

Фляга давно пуста. Жажда не уходит; я снова встряхиваю её, но не слышу даже плеска. Я встаю на четвереньки, колени ударяются о холодный камень. Подползаю к стене. Пальцы скользят по шершавой поверхности, ища хоть какую-то влагу. Конденсат. Надежда на каплю. Прикладываю язык к камню.

Вкус мерзости. Плесень, гниль, пыль. Я отшатываюсь, давясь рвотным позывом. Сухость во рту только усиливается. Тишина вокруг становится оглушающей. Я хочу кричать, разорвать этот вакуум звуком, но связки сводит спазмом. Бессилие перед стихией внутри этой каменной коробки парализует конечности. Я падаю обратно на пол, лицом в холод.

Резкий скрежет металла по камню вырывает меня из оцепенения. Дверь открывается. Свет коридора бьет в глаза, режет сетчатку. На пороге стоит охранник. Крупный, сутулый, с ножом за поясом. Он не смотрит на меня как на человека. Он смотрит на мусор, который нужно выбросить.

Он входит внутрь, толкнув ногой миску с остывшей кашей и кружку с водой. Посуда звякает о камень. Вода расплескивается по полу, образуя темное пятно рядом с моими пальцами. Охранник фыркает, ожидая благодарности или страха. Он хочет видеть, как я ползу к еде, как собака.

Я не двигаюсь.

Лежу неподвижно, закрыв глаза, отвернувшись от него. Он ждёт, что я попрошу подвинуть кружку или добавить воды. Я стискиваю зубы, сдерживая даже стон. Пусть уйдет. К еде я подползу, когда он перестанет смотреть.

Охранник сплевывает на пол, рядом с моей головой.

— Ешь, сука, пока дают, — цедит он сквозь зубы.

Прежде чем уйти, охранник швыряет к стене старую куртку и одеяло. Из кармана куртки торчат мятые квитанции. На табурете он оставляет свечу и коробок спичек. Я смотрю на них, пока дверь не захлопывается: теперь хотя бы можно увидеть, что я ем. Темнота возвращается, но теперь она пахнет рисовой кашей и мокрой землей.

Голод диктует свои условия: «Ешь быстро. Пока не отобрали. Пока не стало слишком поздно.» Рука сама тянется к миске. Но другой голос, тихий и рациональный, останавливает её. «А если там сонное средство? А если это приманка?» После горечи в ресторанном бокале мне страшно брать в рот что угодно, даже рис. Я медленно поднимаюсь, опираясь о стену. Голова кружится, перед глазами плавают черные точки.

Подхожу к посуде. Наклоняюсь, втягиваю носом воздух. Пахнет прело, но знакомо. Рис. Немного масла. Я макаю палец в воду, пробую кончиком языка. Горьковатый привкус металла, но той горечи, что была в бокале, я не чувствую. Кашу пробую понемногу. Холодная, вязкая, без странного послевкусия.

Жду, прислушиваясь к себе. Пять минут ничего не доказывают, но другого выбора у меня нет. Я начинаю есть. Жадно, глотая кусками, давясь, но стараясь контролировать ритм. Оставляю половину про запас. Доедая свою половину, уже могу подумать о следующем разе: придёт ли он с едой, надолго ли хватит оставленного. Пододвигаю миску к стене, чтобы не опрокинуть во сне. Даже эту мерзкую кашу жалко терять.

После еды приходит слабость. Сытость клонит в сон, но тело дрожит от холода камня. Страх заснуть и больше не проснуться парализует конечности. Темнота снова становится врагом. Чтобы не потерять рассудок, я вспоминаю лицо дочери. Алина. Ей четыре года. Я помню, как она задувала свечи, надув щеки и крепко зажмурившись. Где она? Артём сказал, что она в безопасности у мамы. Но после того, как он забрал документы...

Мысль о ребенке действует как кофеин. Я заставляю себя считать вслух дни недели.

— Понедельник. Вторник. Среда. Четверг...

Затем имена цветов. Роза, лилия, хризантема, орхидея.

Правила грамматики арабского языка, который я учила двадцать лет назад. Глагольные формы. Имена существительные.

На третьей глагольной форме сбиваюсь и начинаю сначала. Пока могу вспомнить следующую, надо вспоминать.

Тишина вокруг меняется. Она становится напряженной. Слышны шаги, и вместе с их звуком на меня давит тяжесть чужого присутствия. Кто-то стоит за дверью долго. Слишком долго для охранника.

Замок поворачивается мягко, почти бесшумно. Дверь открывается. На пороге не охранник.

Ислам.

Он выше, чем мне казалось в тех редких мгновениях, когда я видела его в дверях кельи. Широкие плечи заполняют весь проем, блокируя свет из коридора. Его лицо скрыто в тени, но я чувствую взгляд. Холодный, оценивающий, тяжелый. Он не говорит ни слова. Просто делает шаг внутрь и бросает на пол предмет.

Мой старый телефон. Тот самый, с разбитым экраном, который Артём забрал вместе с документами.

Экран вспыхивает в темноте, освещая каменные плиты. Там открыта переписка. Последняя строка, написанная три дня назад. Я узнаю его манеру: короткие фразы, ни одной запятой, человека он называет «бабой».

«Баба в горах сдохнет, никто не хватится. Главное, долг закрыт. Дочь заберу позже, если повезет».

Боль от предательства, которая была тупой ноющей раной, вдруг превращается в ледяное спокойствие. Мир вокруг замер. Я смотрю на экран, и каждая буква врезается в сознание, как гвоздь. Я перечитываю «никто не хватится». Он ведь не писал: помогите, угрожают, спасите жену. Он хвастался, что избавился от меня. И дочь оставлял на потом — если повезёт, если не помешает новой жизни. Кому он писал — старейшине или очередному приятелю, — я пока не знала.

Он стоит рядом, пока я перечитываю. Дал мне время найти оправдание Артёму — или убедиться, что его нет. Восемь лет я умела объяснить себе любую его подлость. Сейчас смотрю в экран и не нахожу слов.

Я поднимаю глаза на Ислама. В его взгляде нет жалости. Есть расчет. И что-то еще. Опасное, хищное напряжение, которое заставляет мою кожу покрыться мурашками. Я жду, что он потребует благодарности за телефон. Он молчит. За что благодарить? За сообщение, после которого я не знаю, плакать о дочери или рвать мужа зубами?

Ислам делает шаг назад, растворяясь в коридоре, и произносит единственную фразу, которая меняет всё:

— Ты свободна от него. Теперь ты моя проблема.

Глава 3

Ветер не выл — он ревел, как раненый зверь, застрявший в горном ущелье. Этот звук проникал сквозь каменные стены, вибрировал в моих костях, превращая ночь в бесконечную пытку. Ставни, которые я пыталась закрепить еще вчера, сорвало с петель одним рывком. В келью хлынул ледяной поток воздуха, смешанный со снегом. Снег таял у меня на ресницах. Я моргала, а на лицо летели новые хлопья — прямо туда, где должно было быть закрытое окно.

Я бросилась к проему, прижимая к себе тонкое одеяло. Ткань мгновенно пропиталась влагой и замерзла, превратившись в жесткую, колючую корку. Кисти онемели. Я пыталась прижать одеяло к груди, но ткань выскальзывала из ослабевших рук. Я понимала: если не найду тепло сейчас, до рассвета меня найдут уже мертвой. И Артёму будет всё равно. Он даже не посмотрит на часы, чтобы проверить, жива ли его «товарная позиция».

В отчаянии я схватила обрывки бумаг из кармана куртки — мусора, который оставил мне этот предатель. Рядом догорала свеча. Я поднесла к фитилю край бумаги, и она вспыхнула тусклым, жалким огоньком. Я грела над ним руки, чувствуя, как кожа трескается от мороза, а внутри растет черная, звенящая злоба. Я выживу. Не ради него. Ради неё. Ради дочки, чье лицо я помнила только по фотографиям, сделанным до того, как её у меня забрали.

Грохот снаружи изменился. Теперь это был не свист ветра, а глухой, утробный рык земли. Снежная лавина? Камнепад? Что-то огромное и тяжелое обрушилось на дом, сотрясая стены. Дверь, которая раньше лишь шаталась, вдруг перестала поддаваться моим рывкам. Ручка болталась; с этой стороны я не могла ни отпереть замок, ни понять, завалило ли коридор.

— Помогите! — крикнула я, колотя кулаками в дерево. Крик сорвался на визг, глотая снег. — Вы слышите меня?! Откройте!

Тишина была ответом. Только гул гор, давящий на уши, и стук моего собственного сердца, выбивающего ритм паники. Осознание накрыло меня волной тошноты: меня не просто держали здесь. Меня погребли заживо. Если буря продолжится, этот каменный мешок станет моей могилой, и никто никогда не узнает, где я лежу. Артём скажет, что я сбежала. Старик скажет, что я умерла своей смертью. А правда останется под слоем льда и снега.

Холод пробрался под кожу, добрался до мозга. Меня начало трясти так сильно, что челюсть болела. Сознание плыло, картинки перед глазами становились размытыми, серыми. Страх смерти затмил страх предательства. Перед внутренним взором замаячило лицо дочери — маленькое, смуглое, с большими темными глазами.

— Алина... — прошептала я, сворачиваясь в клубок, обхватывая колени руками. — Алина, мама здесь. Мама держится.

Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Я начала засыпать, и это было самое страшное, что могло случиться. В этот момент, когда веки уже смыкались, раздался скрежет у двери. Кто-то снаружи навалился на неё плечом, затем в замке повернулся ключ. Дверь приоткрылась, впуская порцию свежего, морозного воздуха. Но за ней стоял не охранник с ножом.

На пороге возник Ислам. Высокий, закутанный в черное пальто, которое сливалось с тенями ночи. Его лицо было спокойным, почти скучающим, будто он вышел не спасать пленницу, а проверить, не остыл ли чай. Он смотрел на меня, свернувшуюся на полу, как на сломанную игрушку, которую можно либо починить, либо выбросить. В его руках был термос. Пар от крышки слегка касался его лица.

Я не двинулась с места. Смотрела на пар над термосом и ждала, что он потребует за один глоток. Я подняла голову, встречая его холодный взгляд. Голос дрожал, но слова были четкими.

— Что ты хочешь взамен?

Ислам проигнорировал вопрос. Он шагнул внутрь, оставляя дверь открытой для ветра, и сел на грубо сколоченный табурет у дальней стены. Занял пространство так естественно, словно это был его кабинет, а не тюрьма.

— Буря продлится три дня, — произнес он низким, бархатным голосом. Акцент был мягким, певучим. — Дороги закрыты. Телефонная связь оборвана. Даже если бы ты хотела бежать, тебе некуда идти.

Он молчал, изучая меня. Это была проверка. На прочность. На то, буду ли я ныть, умолять или просто слушать. Я медленно протянула руку и взяла протянутый термос. Пальцы все еще были деревянными, но хватка стала тверже. Я сделала глоток. Горячий чай обжег горло, разливаясь по телу блаженным теплом. Голова прояснялась. Я заметила деталь, которая ранее ускользнула: на нем не было оружия. Ни пистолета в кобуре, ни ножа на поясе. Но его руки лежали на коленях спокойно, расслабленно. Человек, которому не нужно оружие, потому что он сам является угрозой. Или тот, кто контролирует тех, кто носит оружие.

Я решила играть в его игру. Ждать. Молчать.

Ислам достал из внутреннего кармана телефон. Экран вспыхнул в полумраке кельи. Он повернул устройство ко мне. На фотографии Артём сидел в ресторане внизу долины. Он смеялся, запрокинув голову назад, с бокалом в руке. Рядом с ним сидела женщина — молодая, красивая, дочь старейшины. Та самая, ради которой мой муж продал меня за долги.

— Он уже забыл тебя, — констатировал Ислам. Он убрал экран раньше, чем я успела рассмотреть её лицо. Зато Артёмов бокал я увидела отлично. Ему наливали вино, пока я грела пальцы над клочком бумаги. — Для него ты — списанный расход. Статья убытков.

Укол боли был резким, острым, как заноза под ногтем. Я сжала кулаки, пока ногти не впились в ладони. Ногти оставили на ладонях четыре полумесяца. Я разжала кулаки: если начну плакать сейчас, он будет говорить с моими слезами, а не со мной. Я посмотрела прямо в глаза хозяина гор.

— Он трус, — сказала я. Голос звучал хрипло, но твердо. — А ты? Ты тоже продаешь людей?

Я ждала, что он разозлится на слово «продаешь». Артём обычно начинал кричать, когда ему называли цену его поступка. Этот мог ударить. Но если я не спрошу сейчас, мы так и будем делать вид, что он оказывает мне услугу.

Ислам усмехнулся. Коротко, сухо. Уголок его рта дернулся вверх.

— Я торгую услугами, а не людьми. Как и твой муж. Разница лишь в качестве товара, — он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — Мой бизнес задыхается без грамотных документов, без связей с внешним миром. Мне нужен переводчик. Советник. Тот, кто знает языки, законы и правила игры этого города.

Он назвал цену. Безопасность. Крыша над головой. Еда. И главное — доступ к информации.

— Ты станешь частью системы, — добавил он, глядя на меня внимательно. — Не пленницей. Сотрудником.

Я поняла, что это ловушка другого рода. Золотая клетка вместо каменной. Но выбор между смертью в снегу и жизнью в доме человека, который знал, как пережить эту стихию, был очевиден. Ислам не был врагом Артёма в прямом смысле. Он был конкурентом. Артём продал жену за долги. Ислам покупал её услуги за статус. Слово «переводчик» я услышала яснее всех остальных. До Артёма у меня были заказы, сложные переговоры, люди, которые ждали моего ответа. Он умудрился убедить меня, что всё это мелочи. А этот сидел передо мной с термосом и ждал ответа о работе. Ему нужен был мой перевод. Значит, хотя бы об этом можно спорить.

— Условия, — произнесла я.

Ислам кивнул.

— Перевод переговоров. Подготовка контрактов. Полный доступ к архивам рода, если заслужишь доверие. Взамен — защита, жилье, питание. И право видеться с дочерью. Один раз в неделю. Под присмотром.

Сердце пропустило удар. Дочь. Он знал о ней. Он использовал её как рычаг давления, как приманку. Он дождался, пока я согреюсь чаем, и назвал дочь. Я сжала термос так, что крышка скрипнула. Теперь он знал, чем заставить меня слушать.

— Почему я должна тебе верить? — спросила я, хотя ответ уже читался в его спокойствии.

— Потому что у тебя нет выбора, — сказал он просто. — И потому что Артём уже попытался тебя убить своим равнодушием. Я же предлагаю жизнь.

Я встала. Ноги подкашивались от холода и слабости, но я выпрямила спину. Посмотрела вниз, в долину, где в окнах ресторана мерцал свет жизни, которой меня лишили.

— Хорошо, — сказала я.

Ислам протянул руку, чтобы помочь мне опереться. Его пальцы были холодными, но хватка железной. Он удержал меня, когда ноги снова подогнулись, и я почувствовала силу, скрытую в этом простом жесте. Он не отпускал мою руку, пока я не утвердилась на ногах.

— Дочь спит в соседней комнате, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. В этих словах было больше ужаса, чем в любом крике бури за окном. — Она в безопасности. Я знал о ней всё время. Ещё до того, как ты сюда попала.

Мир качнулся. Он организовал защиту матери и дочки ещё до предательства Артёма? Он видел во мне не жертву, а достойную женщину? Или он просто планировал эту сделку заранее, расставляя фигуры на доске?

Я выдернула руку из его захвата, но не отступила. Тепло тела Ислама осталось на моей коже, противное и притягательное одновременно.

— Зачем? — спросила я одними губами.

Он не ответил. Просто развернулся и вышел в коридор, оставив дверь открытой. Снег летел внутрь. Я прижимала термос к груди и не могла заставить себя двинуться к открытой двери. Дочь так близко — а он всё это время позволял мне думать, что она могла погибнуть. Я уже сказала «хорошо». Теперь хотелось догнать его и заставить открыть соседнюю комнату. Увидеть дочь — прежде чем переводить хоть одно его слово.